Мурат Куриев

Уильям Питт. Вечно Младший

© Куриев М. М., текст, 2025

© Темников А. В., иллюстрации, 2025

© Издательство «У Никитских ворот», оформление, 2025

* * *

Есть один великий ресурс, который, я в это верю, никогда не покинет нас. Он проявляется в английском характере, благодаря которому мы сохраняемся как славная нация.

Уильям Питт Младший

Особая благодарность моему другу Михаилу Годину.

Человеку, который всегда поддерживает мои начинания.

Я глубоко признателен Алексею Орлову за помощь в подготовке материалов.

Предисловие

Как-то на острове Святой Елены Наполеон заговорил с доктором О’Мирой об англичанах. У находившегося в плену у англичан императора это, по понятным причинам, излюбленная тема.

«Во Франции если дом горит дотла, то это приписывается простонародьем проделкам англичан. Все кричат вокруг: это сделал Питт, Питт. Ничто не может убедить французских каналий, что пожарище в Лионе не было подстроено англичанами».

Правду сказал Наполеон. И спустя годы после смерти британского премьера французские крестьяне по-прежнему винили в своих бедах Питта. Он – не он, сделал – не сделал, не важно. Во всем виноват Питт! Персонифицированное зло…

Уильям Питт Младший до сих пор самый молодой из премьеров Англии. Он оставался на посту главы правительства без перерыва дольше, чем любой из его преемников. Он был сыном знаменитого премьера Уильяма Питта Старшего и сумел заслужить славу большую, чем у его отца. Он стал первым премьером в истории Англии, кто доминировал и в кабинете министров, и в палате общин.

Он многое сделал и, наверное, еще больше, из-за ранней смерти, не успел. Спустя два столетия Питт Младший не дает покоя историкам и политологам так же, как «французским канальям» в конце XVIII – начале XIX века. Питт оставил запутанное наследие, которое вдохновляет и жестких консерваторов, и приверженцев либеральных реформ. Его учениками считают себя и те, и другие. Питт Младший позволяет. Оттого в нем охотно видят пророка того или иного движения уже XX века.

Не нужно «актуализировать» Питта. Он, разумеется, продукт эпохи, в которой родился и вырос. Однако же он первый из премьеров, кто, оставаясь настоящим аристократом, стал национальным лидером. Без оговорок. Он им был, Уильям Питт Младший.

Пролог

Конечной целью его путешествия был Лондон. В 17891790 годах Николай Михайлович Карамзин проехал практически через всю Европу. Итог – появление знаменитых «Писем русского путешественника», первого крупного произведения великого писателя и историка.

В Европу Карамзин отправился совсем молодым, в двадцать с небольшим. И сделал нечто поразительное – «открыл» для россиян Запад. Ведь его «Письма» не зря часто называют своего рода энциклопедией.

Почему нет? Карамзин познакомил русского читателя с той Европой, которую они знали плохо, если вообще знали. Культура, традиции, политические институты, люди… Метко, умно, от души. Сентиментально? Это кому как нравится.

«Я не видал еще никого в Лондоне, не успел взять денег у банкира, но успел слышать в Вестминстерском аббатстве Генделеву ораторию “Мессию”, отдав за вход последнюю гинею свою.

…Тут видел я всю лучшую лондонскую публику. Но всех более занимал меня молодой человек в сереньком фраке, видом весьма обыкновенный, но умом своим редкий; человек, который в летах цветущей молодости живет единственно честолюбием, имея целию пользу своего отечества; родителя славного сын достойный, уважаемый всеми истинными патриотами – одним словом, Вильгельм (так у Карамзина. – М. К.) Питт! У него самое английское, покойное и даже немного флегматическое лицо, на котором, однако ж, изображается благородная важность и глубокомыслие. Он с великим вниманием слушал музыку – говорил с теми, которые сидели подле него, – но казался более задумчивым. В наружности его нет ничего особенного, приятного. – Слышав Генделя и видев Питта, не жалею своей гинеи».

Весна 1790 года. Никто еще даже не слышал о Наполеоне Бонапарте, а русскому путешественнику не жаль и последнюю гинею отдать за то, чтобы увидеть Уильяма Питта. Человека, которого знали все, от Нью-Йорка до Петербурга.

Часть первая. Англия во времена Питтов

Введение

Уильям Питт Старший родился в 1708-м, за шесть лет до смерти королевы Анны, последней представительницы династии Стюартов на английском престоле. Уильям Питт Младший умер в 1806-м, когда страной уже почти сто лет правили короли из Ганноверской династии. Менялись порядковые номера, но сохранялись имена. Георг I, Георг II, Георг III…

Эпоху назовут Георгианской, она одна из самых важных в истории страны. Как раз к концу ее и появится Англия, которую историки называют современной. Что же касается королей…

Первый из Георгов плохо говорил по-английски и при первой же возможности уезжал домой, в Ганновер. Граф Честерфилд сказал о нем так: «Георг I был добропорядочным тупым немцем; он и не хотел и не мог играть роль короля, которая заключается в том, чтобы блистать и угнетать… Его взгляды и пристрастия ограничивались узким кругом курфюршества. Англия была для него чересчур велика».

Язвительный лорд слегка преувеличил. Георг I действительно «не мог», однако он все же пытался. Даже посещал заседания Тайного совета. И влияние на политику оказывал. В Ганновере ему нравилось больше, но он – король Англии.

Второй из Георгов изъяснялся в любви ко всему английскому с сильным немецким акцентом. Особенно комично выглядели его «выходы к народу», плохо понимавшему своего монарха. Но привычкам, которые называются популистскими, Георг II не изменял. Англичане знали его лучше, но был ли он для них лучшим королем, чем Георг I? Снова предоставим слово острослову Честерфилду.

Он считает Георга II «натурой мелкой, с такими же слабостями». «…Ни одной добродетели, и даже ни одного порока человека незаурядного. В короля он играть любил, но роль свою понимал плохо, а место королевского достоинства в этой игре занимала курфюршеская спесь. Так он был воспитан, и расширение сферы его влияний отнюдь не приводило к расширению кругозора».

Широким кругозором второй из Георгов не отличался, насчет «мелкости» Честерфилд прав. Слабый человек, находившийся под сильным влиянием жены. Однако как король он сделал для Англии больше, чем его предшественник.

Георг III. Он уже родился в Англии и был англичанином. Обойдемся без характеристик Честерфилда, хотя он, разумеется, и о третьем из Георгов говорил. О нем вы сможете составить и свое собственное мнение, ведь этот Георг будет одним из главных героев книги.

Георг III правил страной почти шестьдесят лет! Это при нем оба Питта, Старший и Младший, станут великими премьерами. Это было и их время, время Питтов. Они наблюдали за событиями, изменявшими страну, и со стороны, и принимали в них активное участие. Питт Старший в современной Англии пожил совсем немного, Младший – практически всю жизнь.

Короли и войны, блеск и нищета, привычки и традиции… Питты, Старший и Младший, отвечали на вызов времени, но и время делало их такими, какими мы их запомнили. Потому и начнем мы не с личностей, а с эпохи. Георгианской.

Глава первая. Общая картина

«Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, – век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, – словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем – будь то в хорошем или в дурном смысле – говорили не иначе, как в превосходной степени».

Так Чарльз Диккенс начинает знаменитую «Повесть о двух городах», свой самый популярный исторический роман. Диккенс в основном писал об эпохе Викторианской, но «Повесть о двух городах» о времени георгианском. Писатель не был современником событий, о которых он рассказывает, но дух времени он передал изумительно точно.

Для кого-то время было «прекрасным», для кого-то «злосчастным», но и тех, и других – все больше и больше. За столетие население Англии увеличилось почти вдвое, и в 1801 году его численность – 10 миллионов человек. Рождаемость росла, смертность снижалась. Сыграли свою роль успехи медицины, однако главное, конечно, самая важная из перемен. Промышленная революция. К ней мы вернемся еще не раз, пока отметим то, что не сразу оценили и современники событий.

Переворот в промышленности и сельском хозяйстве не гарантирует немедленного достижения «счастья», более того, значительная часть населения сталкивается с огромными трудностями, терпит лишения, но появляется и устойчивая тенденция. Всего – больше! Все – более разнообразное! Продукты, одежда, то, в чем человек нуждается постоянно. С распределением благ проблемы, однако качество жизни, бесспорно, улучшается, что имеет прямое отношение к увеличению численности населения.

«В этом городе легко подолгу не видеть друзей и близких», – писал известный политик Джордж Каннинг в начале XIX века. Очень легко, ведь Лондон – самый большой город Европы. Огромный! Население – почти миллион человек. В Париже чуть больше 500 тысяч, в Санкт-Петербурге примерно 220 тысяч.

И Лондон все время расширяется, тысячи людей стремятся попасть в столицу. В 1786 году некий Джон Траслер пишет очень полезную книгу. Практические советы для тех, кто хочет приобрести или снять жилье в Лондоне. Как сэкономить, не стать жертвой мошенников и т. д. Книгу! В конце XVIII века! Такое было возможно только в Англии.

К началу XIX столетия каждый седьмой житель Британии проживал в крупных городах. Для Европы – показатель невероятный. То есть большинство населения все равно обитало в сельской местности, но такого активного перемещения в мегаполисы не было еще нигде. И Лондон первым из европейских городов пережил неизбежное – его центр превращался в своего рода контору, средоточие государственных учреждений и торговых представительств.

Жить аристократы предпочитали в окрестностях города, ближе к природе. Неслучайно Уильям Питт Старший так радовался приобретению Хейс-Плейс в 1754 году, дома с большой прилегающей территорией, садом, лесом. Здесь появится на свет Уильям Питт Младший, и ему, по крайней мере, было где обучаться верховой езде. Рядом с обнесенными оградой поместьями селились те, кто был победнее. И беднее. И еще беднее.

Пропасть между бедными и богатыми – главная социальная проблема в эпоху перемен. Вдаваться в подробности особого смысла нет, проблема была, как были и есть историки, которых можно разделить на «пессимистов» и «оптимистов». Первые считают, что положение народа во время промышленной революции ухудшилось, вторые – думают ровно наоборот. Правы по-своему и те и другие.

Качество жизни – одно, а вот сама жизнь… Перемены означают и потерю чего-то привычного, и столкновение с новым, выглядевшим не очень-то привлекательно. Промышленная революция многим дала работу, но вместе с тем познакомила народ с тем, что справедливо называют «ужасами раннего капитализма». Чудовищной эксплуатацией во всех видах, низкой заработной платой, незащищенностью от произвола «новых хозяев жизни» и т. д.

Эпоха перемен – это и эпоха вопиющего неравенства, а значит – недовольства. Недовольство находило выход в самых разных формах протеста, от голодных бунтов до движения разрушителей машин (луддитов) и восстаний на флоте. Многие полагают, что в конце XVIII – начале XIX века Англия была «беременна революцией», но до родов дело так и не дошло. В чем немалая заслуга правящих классов и их умения использовать «палочку-выручалочку» английской истории, компромисс.

Нам же следует отметить очень важную вещь. Питту Старшему в меньшей степени, а Младшему – в полной мере приходилось считаться с фактором недовольства. Любой политик того времени обязан помнить, что за стенами парламента – довольно агрессивное большинство. Люди, которые примут Великую французскую революцию с восторгом. Могли повторить? Могли, но не сделали. Что сделал Питт Младший, мы узнаем.

Еще одна проблема, как оказалось – на века, национальный вопрос. В 1535–1542 годах Уэльс был фактически присоединен к Англии. В 1707-м, с заключением англо-шотландской унии, появилось единое союзное государство, Королевство Великобритания. Почувствовали себя валлийцы и шотландцы англичанами?

Непростой вопрос. По идее, назвать шотландца англичанином – значит смертельно оскорбить его. С другой стороны, знаменитый поэт и литературный критик Сэмюэл Джонсон писал, что «главная перспектива, которую видит шотландец, – это дорога в Англию». У самого Джонсона были довольно сложные отношения с шотландцами, но здесь он во многом прав. Где перспективы лучше, шотландцы понимали.

Но британские политики тоже прекрасно понимали, что шотландцы – особенные, а значит – к ним требуется свой подход. Не только в политике. Герцог Веллингтон, например, хорошо разбиравшийся в тонкостях британского национального вопроса, всегда учитывал особенности шотландцев даже в тактических построениях.

Впрочем, большой проблемой шотландцы, а тем более валлийцы, не являлись. В отличие от ирландцев. «Зеленый остров» – непрекращающаяся мигрень в головах английских политиков на протяжении многих веков. Самые сильные боли – уже в XIX-XX веках, но и в эпоху перемен они были довольно мучительными. Ирландия – постоянная угроза бунта, а то и чего похуже. Питту Младшему придется очень плотно заниматься «ирландским вопросом».

Наиважнейшая составляющая эпохи. С середины XVIII века Англия практически перманентно воевала. На ее территории боевых действий не было, но самих войн – более чем в избытке. Войны разные, и по масштабам, и по значимости, но это то, что оказывало огромное влияние на историю страны.

Авторитет Питта Старшего, например, вознесся почти до небес благодаря его действиям во время Семилетней войны (1756–1763). Один из самых серьезных политических кризисов в Англии того времени связан с неудачей в Войне за независимость в Северной Америке (1775–1783), войны с революционной Францией и Наполеоном в конце XVIII и начале XIX века – огромное испытание для страны. Эти войны как раз связаны с именем Питта Младшего, и, забегая вперед, скажем, что он далеко не сразу превратился в национального лидера. К войне непросто подготовиться, еще сложнее – предугадать развитие событий. Наконец, крайне трудно воевать, не будучи военной нацией.

Да, это обстоятельство нужно выделить особо и сразу. «Мы не военная нация» – так говорил самый известный британский полководец того времени, герцог Веллингтон. Так считал и Уильям Питт Младший. А что это значит – «не военная нация»? Как же им удавалось при этом воевать?

Во-первых, англичане практически всегда были уверены в том, что воевать на своей территории им не придется. В том числе и благодаря мощному флоту, который и обеспечивал существование мифа «голубой» или «чистой воды». Британия состоит из островов, водные преграды и корабли защитят ее. Наполеон попытается миф развенчать, не преуспеет, но заставит англичан понервничать.

Во-вторых, перестав формировать и содержать большие армии, Англия, что было неизбежно, потеряла в качестве. Речь идет не столько о потере боеспособности, сколько об отношении к армии со стороны власти и общества. Во второй половине XVIII века, по словам историка К. Барнетта, армию «…и не любили, и презирали». Армию практически исключили из системы традиций, а ведь традиционализм – одна из главных черт английского национального характера.

Победы Веллингтона на Пиренеях и, конечно, Ватерлоо, вернут армии популярность, но большую часть эпохи перемен отношение к армии оставляло желать лучшего. «Верхи» на ней экономили, «низы» в нее не стремились. Уильям Питт Младший окажется в непростой ситуации. От идеи насчет «невоенной нации» он не откажется, но войны вести придется. У него будет свое представление о том, как именно это делать. А британцы будут жить в странное время.

Их страна вроде воевала, но прочувствовать войну так, как жители континентальной Европы, они не могли. Недовольство вызывает неравенство, а так называемый налог кровью был распределен примерно поровну между всеми классами. В самой кровопролитной из всех войн, которые в те годы вела Англия, Пиренейской, она потеряла примерно 40 тысяч человек. С континентальной Европой даже не стоит сравнивать.

Увеличение налогов? Да, это ощутили на себе все. И, между прочим, это были как раз налоги Питта. Бедняки страдали больше других, но все же нация сохранила во время войны то, что поэт-романтик Уильям Вордсворт назвал «спокойствием души». Заслуга Питта Младшего в обеспечении этого «спокойствия» весьма немалая.

Нация – не военная. А какие они, жители георгианской Англии? Вполне оптимистичные и склонные к риску. Рисков много: потерять жизнь на тяжелой работе или от опасной болезни в колониях, работу, деньги… Им все время приходилось рисковать, они привыкли, они – не нация слабонервных. Так что если надо воевать – будут.

Были ли они религиозны? Очень по-своему. Как написал Вольтер: «Если бы в Англии была только одна религия, следовало бы опасаться ее деспотизма; если бы их было две, представители каждой перерезали бы друг другу горло; но их там тридцать, а потому они живут в благодатном мире». Наличие «тридцати» религий и позволяло им критически относиться к официальной церкви, и способствовало развитию рационализма.

Во Франции идеи Просвещения проникали в умы лишь незначительной части населения, в Англии даже бедные умели думать рационально. Здесь мысль и опыт уже одержали победу над суевериями, в этом смысле жители георгианской Англии – современные люди. Они «современнее» многих других и потому, что у них есть представление о демократической власти. Они при ней и живут, о недостатках мы сейчас не говорим.

Мужчины (и женщины) в Англии XVIII века очень ценят мысль. Они с большим интересом относятся ко всему новому и с удовольствием его принимают. У так называемых «низших классов» тоже есть своя философия. Неграмотных по-прежнему много, избирательные права не у многих, но про свободу они знают. А «почтительность» по отношению к правящим классам – совсем не про них.

В Англии XVIII века есть нечто удивительное. Карикатура! Важнейшая часть общественной жизни, для всех и для каждого. Самым «большим людям» приходилось остерегаться насмешек. Знаменитый Джеймс Гилрей не щадит никого, включая членов королевской семьи. Авторитет ставился под сомнение, смех уравнивал, и пусть равенства не было, но свободой жители георгианской Англии дышали глубоко.

Еще они понимали, что живут в стране возможностей. Эти возможности давал им постоянный прогресс. Пусть и не всем, но думать-то могли все. В общем, люди георгианского времени очень похожи на современных. И они любили и умели веселиться, чем отличались от более поздней Викторианской эпохи.

С таким народом приходилось иметь дело политикам. Они должны были не просто учитывать характер нации, они были обязаны соответствовать.

Глава вторая. Внешний вид

Перед поездкой в Англию в 1790 году Николай Михайлович Карамзин общался в Париже с одним французским эмигрантом. Тот сказал об англичанах: «Это вулкан, покрытый льдом». Уже в Лондоне Карамзин вспомнит эти слова. «Но я стою, гляжу, пламени не вижу, а между тем зябну. Русское мое сердце любит изливаться в искренних, живых разговорах, любит игру глаз, скорые перемены лица, выразительное движение руки. Англичанин молчалив, равнодушен, говорит, как читает, не обнаруживая никогда быстрых душевных стремлений, которые потрясают электрически всю нашу физическую систему. Говорят, что он глубокомысленнее других; не для того ли, что кажется глубокомысленным? Не потому ли, что густая кровь движется в нем медленнее и дает ему вид задумчивого, часто без всяких мыслей?»

Холодные… Так думали многие, включая Карамзина. Стереотип, до сегодняшнего дня дожил. Да никакие они не «холодные»! Сдержанные, чувства свои не демонстрируют, особенно перед незнакомцами. При этом повеселиться обожают, невероятно азартны. Меланхоличны, но способны на сумасбродство. Они необычны, и в «холодности» их обвинить можно, только суждение это поверхностное. Жизнь они любят во всех проявлениях, и ничто человеческое им не чуждо. Потому и начнем мы главу, для наглядности, с темы не очень обычной. А именно – с представлений жителей георгианской Англии о… красоте.

Ради красоты нужно страдать. Страдают сейчас, страдали и в XVIII веке. Английский историк Моника Холл отмечает, что «жители георгианской Англии, учитывая их склонность к риску и огромные траты в стремлении к привлекательности, стояли бы в очереди за ботоксом, услугами пластического хирурга… и абонементами в спортзал, если бы у них была такая возможность».

Образно, точно. Во времена Георгов люди проводили немало времени в погоне за модой и красотой, ведь выглядеть подобающим образом было крайне важно. Тогда не только встречали по внешнему виду, но и выводы делали незамедлительно. Сразу отметим – радикально менять несовершенства, скажем, фигуры в те времена было невозможно, а потому – не принято. Однако хорошо одеться и приукраситься – обязательно.

Для начала – ударимся в крайность. Макарони! Так называли модников второй половины XVIII века в Англии. Молодые люди из состоятельных семей совершали длительный вояж в Европу (Гран-тур), где приобретали разнообразный опыт. Согласно распространенной версии, им очень понравилась итальянская паста, появился Macaroni Club, а с ним и прозвище.

Макарони – ультрамодники. Предшественники денди XIX века, которым, пожалуй, немного не хватало меры. Слишком много вычурности. Однако свое дело макарони сделали: заметно повысили интерес общества к одежде, прическам, манерам. Они, как принято говорить сегодня, создали некий тренд.

Потом появился Красавчик Браммелл. Джордж Браммелл родился в 1778-м и приобрел известность, когда ему еще не было и двадцати. Оставим в стороне его дружбу с принцем-регентом, благодаря которой он сильно поднялся, и просто признаем, что мало кто сделал для мужской моды столько, сколько Красавчик Браммелл. Дальше мы узнаем, что именно. Пока же скажем, что с Браммеллом не раз встречался Уильям Питт Младший, человек, почти равнодушный к моде, но ценивший общество умных людей с тонким чувством юмора. Браммелл был как раз таким.

Итак, мода – это то, что сильно волновало людей Георгианской эпохи. Женщинам, как обычно, приходилось нелегко. При любой меняющейся моде их одежда оставалась многослойной. Корсеты, нижние юбки и т. д. Чем выше по социальной лестнице, тем меньше свободы в передвижениях. Сложность наряда – путь к общественному признанию.

Приведем лишь один пример. Разумеется, дамы Британии заимствовали французскую моду. Проще говоря, брали пример с Марии-Антуанетты и ее окружения. Так появилось «версальское скольжение». Дамы будто катились на колесиках. Сложно по исполнению, работу ног необходимо прикрыть. Огромной юбкой со специальным каркасом. Все эти ухищрения – для женщин из высшего общества. Социальное положение безошибочно определялось по простоте наряда. Отсутствие корсета сразу приводило к обвинению в «распущенности».

На моде мужской остановимся подробнее, просто потому, что она гораздо реже привлекает внимание историков. Большую часть XVIII века мужчинам одеваться было почти так же сложно, как женщинам. И да, многие из них тоже носили корсеты! Физическое несовершенство можно спрятать. Примерно до конца столетия мужская одежда была облегающей, хотя движение в сторону практичности усиливалось.

Здесь как раз нужно отметить особую роль Красавчика Браммелла. Считается, что именно он нанес решающий удар по прежней нелепой роскоши. Парикам, обилию украшений, да и по мужским корсетам тоже. Браммелл ввел моду на хорошо сшитую, удобную одежду из дорогой и практичной ткани. Минимум аксессуаров, но все – превосходного качества.

Уильям Питт Младший совсем не модник и одевался довольно скромно, но не выглядел белой вороной. Так уже можно было. А в качестве премьера он тоже внес вклад в борьбу со старыми привычками. Именно Питт ввел в 1795 году налог на пудру для париков. Отказались еще не все, но пример Браммелла – перед глазами. Он парики не носит. Стрижка, только стрижка.

Плавно переходим от одежды к уходу за внешностью.

«Одна пинта топленого масла, четверть фунта свиного сала, одна унция спермацета, немного воска первого отжима. Разогреть с небольшим количеством розовой воды и взбить венчиком». Рецепт приготовления крема для лица в домашних условиях. Из книги Ханны Гласс, которая в XVIII веке переиздавалась несколько раз. Книга, вообще-то, кулинарная, но Гласс включила в нее рекомендации и по приготовлению вот таких снадобий.

Макияж в среде богатых и успешных обязателен и для женщин, и для мужчин. Молодость и естественная красота понятия временные, дальше нужно прибегать к ухищрениям. Возрастающее употребление сахара наносит ущерб зубам, отметки от перенесенной оспы вещь распространенная, иногда нужно и прикрывать последствия венерических болезней.

Предпочтение и женщины, и мужчины отдавали белизне лица, активно используя пудру. Немного карминовых румян для обоих полов, для контраста. Злоупотребление косметикой не приветствовалось. В середине XVIII века был даже принят специальный закон, который разрешал мужчинам, попавшимся в ловушку «женских хитростей» в виде обильной косметики, накладных волос и тому подобного, расторгать брак. Неприятно, должно быть, проснуться после брачной ночи и обнаружить рядом с собой что-то… совсем другое.

Деликатная тема. Гигиена. Только в Викторианскую эпоху будет более-менее решена проблема с туалетами и системой канализации. А в Георгианскую… Делали, что могли, а могли пока немного. Дамы из высшего общества могли позволить себе служанку на случай продолжительных мероприятий. Бал или даже богослужение. Служанки имели при себе бурдалю, нечто напоминающее соусник, но использующееся для естественных нужд. Мужчины… Скажем так, особой стеснительностью не отличались. Специально оборудованные туалеты на открытом воздухе – относительная роскошь даже для состоятельных семей.

Мыться, снова в первую очередь знатные и богатые, стали в то время чаще. Уже упоминавшийся Браммелл принимал ванну ежедневно и одежду менял несколько раз в день. Но этому образцу следовали далеко не все из его адептов.

Плохое санитарно-гигиеническое состояние сказывалось и на внешности, и на здоровье. Здоровье нации – последняя тема, на которой мы остановимся в этой главе.

Снижение уровня смертности, увеличение продолжительности жизни – это общая тенденция. Однако, углубляясь в детали, мы понимаем, что человек XVIII века слабо защищен от болезней, а медицина ему помогала еще не сильно. Бедным так вообще больше приходилось рассчитывать на молитвы и деревенских шарлатанов. В домах представителей среднего класса уже имелось что-то вроде аптечки, правда, большая часть содержащихся в ней «лекарств» весьма сомнительны. Единственное, что имело несомненный эффект в качестве обезболивающего, – опиаты. Они были вполне доступны и использовались и при ранениях, и при родах. Алкоголь тоже считался действенным лечебным средством, и об этом мы поговорим применительно уже к самому Питту Младшему.

Доступную медицинскую помощь бедняки могли получить от парикмахера, хирурга по совместительству. Широко распространенная практика, хотя эффективность самого популярного метода лечения, кровопускания, вызывает большие сомнения. Многие предпочитали использовать пиявок, в аптеках они продавались в огромных количествах.

Чтобы не превратить текст в подобие медицинской энциклопедии, затронем более-менее подробно одну из отраслей медицины, стоматологию. В 1768 году зубной врач Георга III, Томас Бердмор, написал учебник по стоматологии. Его знания и практические рекомендации сильно помогли врачам, но в целом на протяжении всего XVIII века уровень стоматологии был довольно низким и смерть от абсцессов в полости рта – явлением распространенным. Впрочем, англичане достигли определенных успехов. В первую очередь – благодаря врачам военно-морского флота. У моряков заболевания зубов едва ли не главный бич, и работавшие на кораблях хирурги имели богатейший материал для исследований. Француз Пьер Фошар, считающийся основоположником современной стоматологии, начинал как раз со службы на флоте, где он получил разнообразную и необходимую практику.

В XVIII веке и в Европе, и в Америке уже развивалась и косметическая стоматология. Проще говоря, изготовление протезов и искусственных зубов. Делали их, как правило, из слоновой кости или рога моржа. Качество довольно низкое, а наибольшее распространение протезы получили… Ну конечно, в Америке! Традиция знаменитой белозубой улыбки довольно давняя.

С зубными протезами пока не очень, а вот с очками уже вполне хорошо. В XVIII веке даже каждый представитель среднего класса мог позволить себе очки для чтения. К традиционной форме (загибающихся за ушами) шли, правда, довольно долго, но повесить на нос было что.

Конечно, есть еще очень много важных вопросов, но пора подводить итоги. Битву и со старением, и с болезнями жители георгианской Англии вели тяжелую. И понемногу начинали побеждать не столько благодаря прогрессу в медицине, сколько прогрессу вообще. Росту экономического благосостояния, успехам науки и, что очень важно, политике государства, открывавшего больницы, приюты и т. д. Пусть все потребности общества еще не удовлетворялись, но движение имело место.

А так… Даже королей лечили, как умели. Когда Георг III заболел непонятной болезнью, названной «безумием», издевались над ним страшно. Держали в смирительной рубашке, обливали холодной водой, заставляли голодать… Все «по науке». Душевнобольных в те времена считали «недочеловеками». Георгу еще повезло, его личный врач Фрэнсис Уиллис был человеком гуманным. Но лечил больно…

Глава третья. О национальной гордости, морали и нравах

«Англичане честны, у них есть нравы, семейная жизнь, союз родства и дружбы… Позавидуем им! Их слово, приязнь, знакомство надежны: действие, может быть, их общего духа торговли, которая приучает людей уважать и хранить доверенность со всеми ее оттенками. Но строгая честность не мешает им быть тонкими эгоистами. Таковы они в своей торговле, политике и частных отношениях между собою. Все придумано, все разочтено, и последнее следствие есть… личная выгода. Заметьте, что холодные люди вообще бывают великие эгоисты».

Снова Карамзин. Пробыл он в Англии совсем недолго, но постичь британцев, как он сам, наверное, считал, сумел. Русского путешественника еще и живо интересовала политика, и определенные выводы он тоже сделал.

«Они горды – и всего более гордятся своею конституциею. Я читал здесь Делольма (швейцарский публицист, автор книги “Английская конституция”. — М. К.) с великим вниманием. Законы хороши, но их надобно еще хорошо исполнять, чтобы люди были счастливы. Например, английский министр, наблюдая только некоторые формы или законные обыкновения, может делать все, что ему угодно: сыплет деньгами, обещает места, и члены парламента готовы служить ему. Малочисленные его противники спорят, кричат, и более ничего. Но важно то, что министр всегда должен быть отменно умным человеком для сильного, ясного и скорого ответа на все возражения противников; еще важнее то, что ему опасно во зло употреблять власть свою. Англичане просвещены, знают наизусть свои истинные выгоды, и если бы какой-нибудь Питт вздумал явно действовать против общей пользы, то он непременно бы лишился большинства голосов в парламенте, как волшебник своего талисмана. Итак, не конституция, а просвещение англичан есть истинный их палладиум».

Цитаты длинные, но сокращать их рука не поднимается. Мнение Карамзина необыкновенно интересно и сегодня. Соглашаться со всем не обязательно, но кое-что подмечено метко.

Полтора века спустя об англичанах рассуждал уже англичанин, великий историк Джордж Маколей Тревельян. У него было время для того, чтобы перейти к обобщениям.

«По сравнению с самодовольством середины XVIII века общеизвестное самодовольство викторианцев – это сама скромность… Типичным представителям периода Блэкстона, Гиббона и Бёрка (то есть середины и второй половины XVIII века. – М. К.) казалось, что Англия является лучшей страной, какая только возможна в несовершенном мире, и что потому ее надо оставить в покое… Их оптимизм в отношении Англии основывался на пессимизме в отношении всего рода человеческого…»

Тревельян говорит как раз о времени Питта Младшего. И великий премьер обладал вышеупомянутым «самодовольством» в полной мере. Не он один. Солдаты Веллингтона, выходцы из самых что ни на есть низов, поглядывали на своих союзников, португальцев и испанцев, с ощущением собственного превосходства.

После Славной революции 1688 года в Британии появилась первая современная нация. Раньше, чем где бы то ни было. Понимали ли это те, кто жил в XVIII веке? Они, похоже, догадывались. Богатые, бедные, они все – англичане. Никогда не забывают! Американский философ и историк Ганс Кон довольно подробно описал истоки и особенности нового английского национализма. Мы ограничимся лишь констатацией факта – особая национальная гордость у англичан имелась. Основания для нее – тоже. А снобизм и высокомерие… Можно называть их издержками, можно – чертами характера.

Многие из политиков стран континентальной Европы, которые имели дело с Питтом Младшим, проявляли недовольство. Дескать, обещания британского премьера мало чего стоят, он способен в любой момент «развернуться» и т. д. Он мог, он так делал. Но для Питта не существовало никаких интересов, кроме английских. Он был настоящим националистом. Он рос с уверенностью в собственном превосходстве, он жил и работал, не сомневаясь в превосходстве своей страны над всеми остальными.

…«Одинокий пьяница, целиком посвятивший себя служению Англии…» Хрестоматийный образ. О знаменитом «одиночестве Питта» мы поговорим отдельно, пока – о пьянстве. Симптоматично, но активно эксплуатировать эту тему стали уже много лет спустя после смерти Питта Младшего. В подходящее время. При жизни Питта его пристрастие к спиртным напиткам, конечно, тоже обсуждалось, но трагедии из этого никто не делал. Потому что уж в чем-чем, но в пьянстве Питт был далеко не одинок.

Еще одна цитата знакомого нам графа Честерфилда – пожалуй, одного из самых остроумных англичан XVIII века: «Если кто уверяет, что выпил шесть или восемь бутылок вина за один присест, то из одного только милосердия я буду считать его лжецом, не то мне придется думать, что он – скотина».

Англичане той эпохи – сильно пьющая нация. В первой половине XVIII века власти вынуждены были даже бороться с так называемой «эпидемией джина», которая якобы «чуть не погубила нацию». Проблему слегка преувеличивали, но пагубное влияние потребления крепкого спиртного напитка на бедные слои населения имело место. В 30-е годы XVIII века среднестатистический житель Лондона выпивал 64 литра очень сомнительного «пойла» в год. Дешево, доступно. Несколько законов о джине – и ситуация нормализовалась.

Аристократы джин не пили, из крепкого – разве что бренди. В основном – шампанское, портвейн, херес, мадеру. И – очень много! Что считалось «нормой»? Две-три бутылки в день. Один из немногих близких друзей Веллингтона, герцог Ричмондский, выпивать начинал в завтрак и к обеду достигал «ровного состояния», которое сохранял до вечера.

Самое поразительное – то, что мы сегодня справедливо назвали бы пьянством, в те времена воспринималось совершенно спокойно. Как иначе? Ведь даже врачи, как мы уже знаем, рекомендуют спиртное в качестве «лекарственных средств». Тот же Питт Младший начинал в юном возрасте с «лечения», которое постепенно превратилось в привычку. В общем, Питт от многих аристократов отличался лишь тем, что сильно выпивал, будучи премьер-министром. Учитывая его достижения, можем ли мы сказать, что это ему сильно мешало?

…Несмотря на внешнюю холодность, англичане страшно азартные люди. В 1784 году некий член парламента, оставшийся анонимным, написал брошюру, в которой утверждал, что потеря колоний в Северной Америке произошла исключительно благодаря пристрастию англичан к азартным играм. Хотел вывести проблему на государственный уровень. Сложно. Но азарт у британцев, похоже, в крови. О картах и прочем чуть позже, пока о том, в чем сыновья Туманного Альбиона точно были впереди всей планеты.

Пари! Спорили отчаянно, на деньги и по любому поводу. В 1754 году лорд Монфор поспорил с сэром Джоном Блэндом на 100 гиней. Кто умрет раньше – Бо Нэш, известный денди, или актер и поэт Колли Сиббер? Обоим около восьмидесяти, надеялись дождаться. Однажды лорд Эванли в клубе сделал такую ставку – какая из двух дождевых капель первой достигнет нижней части оконного стекла. Смешно? А поставил 3000 фунтов. Список невероятных пари можно легко продолжить.

Кстати, упоминавшиеся выше спорщики Монфор и Блэнд, оба, покончили жизнь самоубийством из-за чудовищных карточных проигрышей. Аристократы в карты играли в основном в клубах, и пагубная страсть нередко приводила к печальным последствиям. Питт Младший играл редко именно потому, что не раз оказывался свидетелем подобных эксцессов. Друг Питта, Уильям Уилберфорс, описал такую сцену. Как-то Питт просто наблюдал за большой игрой. Несколько раз порывался вступить – и внезапно стремительно выбежал из клуба. У бедных клубов нет, зато есть многочисленные подпольные игорные дома. Очень грамотно организованные, чтобы избежать всяких неприятностей.

Скачки… О, это истинная страсть англичан! Красиво, азартно. Как раз в Георгианскую эпоху жил и скакал Эклипс, едва ли не самая знаменитая скаковая лошадь в истории. Питт ипподромы посещал, но ему далеко до другого известного политика, многолетнего лидера вигов лорда Рокингема. Человека безумно богатого, содержавшего огромные конюшни и предпочитавшего скачки всем другим развлечениям. Рокингем-то обожал лошадей, но большинство джентльменов устремлялись на ипподромы с целью сделать ставки.

На ипподромах, в отличие от клубов, допускалось и присутствие дам. Они, правда, предпочитали сидеть в каретах и общаться друг с другом. Тоже развлечение.

Где еще можно было потратить деньги интересно и с риском? Да хотя бы на состязаниях по боксу и борьбе. Поразительно, но в них участвовали и женщины. Не из высших слоев, разумеется. Некоторые из них приобретали известность и даже славу. Как Элизабет Уилкинсон Стоукс, которую считают первой в мире женщиной-боксером.

Рядом с боксерскими поединками крутились деньги, но все же в первую очередь это спорт. И в чем англичанам в XVIII веке не было равных – это в увлечении спортом. Ни одна нация в мире и рядом не стояла! Для того времени – просто фантастика.

Игры? В XVIII веке футбол фаворитом еще не был. Первое место у другого национального вида спорта – крикета. «Он твердо стоит на ногах и держит биту в руках, наносит удары со всей мощью…» Так некий Джон Берн описывает в 1773 году игру герцога Дорсета. Аристократы очень любили играть в крикет, биту в руки брали даже дамы. Согласно распространенной легенде, старший сын Георга II умер после попадания крикетным мячом в грудь. Что ж, известно, что члены королевской семьи крикетом увлекались.

Крикет, бег, плавание, стрельба из лука, фехтование… Охота на лис – тоже, по большому счету, спорт. Главное – итог. Британские солдаты и офицеры во время «Большой войны» физически развиты лучше, чем их «Соперники». Кроме того, активные занятия спортом развивают дух соревновательности. Азарт и стремление быть первым очень помогают в боях.

…Почти все знают о том, что такое «викторианская мораль». Скромность, сдержанность, эмоций – отсутствие, приличий – сверх меры. В Георгианскую эпоху эмоции проявлять не стеснялись, не стеснялись и многого другого. Ведь, например, королевская семья – отнюдь не образец добродетели.

Георг I приехал в Англию из Ганновера с многолетней возлюбленной, с нею и жил. Его преемник Георг II ограничивался непродолжительными связями. Георг III был вполне счастлив в браке, зато его сыновья… Будущий король Георг IV даже заключил тайный брак со своей любовницей Мэри Фицгерберт, которая к тому же была католичкой.

Скандальные отношения короля с его законной женой, Каролиной, серьезно подорвали престиж британской монархии. Еще один из сыновей Георга III, будущий король Вильгельм IV, жил с актрисой Доротеей Блэнд, дамой разведенной и имевшей несколько детей от разных отцов.

Георгианская эпоха сильно отличается от ханжеской Викторианской легкостью нравов. Сказать, что аристократия «погрязла в пьянстве и разврате», будет небольшим преувеличением, но назвать досуг высших классов «разнообразным» – правильным. Питт Младший женщин избегал, но моралистом не был. В отличие от своего друга Уильяма Уилберфорса, который провел бурную молодость, а потом вдруг внезапно «прозрел».

Тем не менее в вопросах семьи и брака определенный порядок существовал. При Георге II, в 1753 году, был принят первый закон, регулирующий брак, закон лорда Хардвика. Брак считался законным только в том случае, если факт его заключения отражен в специальном реестре. Цель была довольно простой – предотвратить тайные или незаконные браки, а также не допустить вступление в брак несовершеннолетних без согласия родителей. Закон требовал проведения официальной церемонии бракосочетания. Все «злоупотребления» закон Хардвика не устранил, но это все же существенное улучшение по сравнению с прежними временами.

Большинство свадеб в ту эпоху довольно скромные, даже у богатых, и проходили они обычно в церкви. Во вполне демократичной по тем временам Англии предусматривались послабления для невест, оказавшихся «в положении» еще до свадьбы. Такое происходило обычно с представителями низших и, реже, средних классов.

Именно в вопросах брака «классовый подход» соблюдался практически неукоснительно. Потому поиск подходящего партнера был делом затруднительным, особенно для аристократов. Невест, как обычно, больше, чем женихов. Из-за войн? Лишь отчасти. Очень многие завидные женихи-аристократы предпочитали свободную холостяцкую жизнь. Найти не невесту, а просто женщину для них не проблема.

Категорически не приветствовался мезальянс. И холостые, и женатые мужчины могли содержать любовниц не аристократического происхождения, но брак… С гарантией – сразу превратишься в изгоя.

Браки по принуждению или «договорные» дело вполне обычное. Особенно у средних классов. Бизнес, ничего личного. Разумеется, браки по любви, свобода выбора тоже были, и немало, причем чем дальше, тем больше, но все же создание семьи в эпоху перемен дело непростое. Не трудности ли останавливали Питта Младшего? Вряд ли, но он о них, безусловно, знал.

Расторгнуть брак было гораздо сложнее, чем заключить. Для женщин – почти невозможно. Закон о разводе приняли лишь в 1857-м. До этого существовали два пути. Церковный суд, услуги которого стоили совсем недешево, и принятие частного акта парламента. Долго и непомерно дорого. За период с 1700 по 1857 год приняли меньше трехсот актов. Инициаторы – мужчины, и интересы актами защищены тоже их. Никакие «перемены» долгое время никак не сказывались на положении женщин. Даже просьбы о разводе на основании «жестокого обращения» рассматривались редко, а суд обычно принимал сторону мужчины.

Подобное бесправие относилось, конечно, в первую очередь к низшим и средним классам, но и для аристократов развод не был легкой прогулкой. Сдерживающий фактор, который держали в голове многие.

…Несмотря на все «сложности», браки заключались, дети рождались. Правда, среди них были и незаконнорожденные. В интересующую нас эпоху – от пяти до семи процентов. Не такая уж и маленькая цифра. Большинство матерей – из низших классов, но тем, кто был в состоянии заплатить, предлагали необычную услугу. Снять при появлении явных признаков беременности укромное жилье на время. Объявления печатались в газетах, с особым текстом. Для тех, кто понимает.

А историков интересует все. Они даже выяснили, какие имена чаще всего давали детям в то время. У девочек самые популярные Энн, Джейн, Элизабет, Мэри, Ханна и Сьюзен. У мальчиков – Джон, Джордж, Джозеф, Джеймс, Томас и… Уильям.

Какие-то стороны «жизни при Георгах» показались вам неприглядными? Пусть так. Однако не стоит забывать о том, что англичане в это время считали себя самыми свободными людьми в мире. Они фактически ими и были. Даже Великая французская революция ситуацию не изменила. Да, сохранялось экономическое неравенство, и других «несовершенств» хватало, но с точки зрения свободы личности и демократичности государственного устройства Англия не имела себе равных. Со скидкой на время, разумеется.

…«Как француз на всякий случай напишет песенку, так англичанин на все выдумает карикатуру». Еще одна цитата из Карамзина по случаю. Очень наглядный пример того, о чем говорилось выше. В какой еще стране мира политическая карикатура была столь важной частью общественной жизни? Где еще великий карикатурист Джеймс Гилрей мог стать национальным героем? А он ведь не жалел ни чужих, ни своих. Зло, едко – про все и про всех. Гилрей рисовал «против» Питта, он рисовал и «за» него. Питт Младший был и «исчадием ада», и «воплощением света». Поговаривали, что некоторые из «светлых» карикатур были проплачены сторонниками Питта, но за руку Гилрея никто не поймал, а карикатуры подтвердили свою действенность как средства пропаганды.

Так было в георгианской Англии. Где с 1771 года с одобрения обеих палат парламента в газетах начали публиковать парламентские дебаты. Массовыми тиражами газеты еще не выходили, но прочесть их мог каждый. Не обязательно покупать – в многочисленных кофейнях они лежали бесплатно. Неудивительно, что «средний англичанин» был осведомлен в политике гораздо лучше жителя континентальной Европы.

Глава четвертая. Правительство и корона

3 апреля 1721 года, в ничем не примечательный день, произошло событие, на которое современники отреагировали вяло. Король Георг I назначил Роберта Уолпола первым лордом Казначейства. Вполне ожидаемо. Спустя несколько лет произошло нечто, оставшееся практически незамеченным. Уже Георг II подарил Уолполу дом № 10 по Даунинг-стрит. Со временем здание превратится в резиденцию британских премьер-министров, а Уолпола будут считать первым премьером, хотя сам он себя так называть категорически отказывался.

Именно это словосочетание, «премьер-министр», войдет в обиход уже в XIX веке, причем даже не в его начале. Однако со временем премьерами стали называть всех глав кабинета министров, начиная как раз с Уолпола. Есть ли здесь какая-то путаница? Есть то, что можно назвать «очень английскими сложностями».

По сути, в XVIII веке первый лорд Казначейства это и есть премьер-министр. Но существует ряд тонкостей. Глава Казначейства руководит правительством, он в любом случае – первый министр. Не «премьер-министр»? Это как раз тот случай, когда не стоит придираться к словам. Премьеры во времена Георгов сильно отличались от нынешних, но называть их премьер-министрами уже можно. Историки так и делают, суть важнее словосочетания.

Как раз во времена Георгов с наиважнейшей должностью происходят изменения. И многие считают, что именно Питт Младший – первый настоящий премьер-министр. Питту посвящена эта книга, но экскурс в историю премьерства необходим. Ведь мы должны понять, чем он отличался от своих предшественников.

Итак, считающийся первым, Роберт Уолпол. В дом № 10 на Даунинг-стрит он переехал лишь в 1735-м, после долгого ремонта, и ни один министр ранее не имел такой привилегии. Жить в самом центре Лондона, рядом с парламентом и королевскими дворцами. Решать Уолполу предстояло крайне сложные задачи. У страны – огромный государственный долг, проблемы с тарифами и т. д. Официально Уолпол – первый лорд Казначейства, значит – интересуют его прежде всего финансовые вопросы.

Внешнюю политику он отдал своему верному соратнику (и родственнику) Чарльзу Тауншенду, но в 1730-м Тауншенд ушел в отставку и полномочия Уолпола значительно расширились. Он упорно отказывается называть себя премьер-министром, но в том, что в правительстве он первый, никаких сомнений нет.

Как раз при Уолполе начнется то, что многие историки называют «тихой революцией». У правительства отныне есть признанный глава, который осуществляет деятельность от имени монарха, но имеет поддержку в парламенте. Уолпол продержался у власти 21 год – рекорд, который не побит до сих пор, именно потому, что обладал большим влиянием и на короля, и в парламенте. Кроме того, мало кто из британских премьеров умел так тонко чувствовать момент, как Уолпол, а управлять ему было непросто.

В первую очередь потому, что короли в то время – фигуры очень влиятельные. Плохо знавший английский Георг I и заседания кабинета министров часто посещал, и происходящим живо интересовался. Уолпол наладил с ним хорошие отношения, что, к несчастью, автоматически означало негативную реакцию со стороны принца Уэльского. Отец с сыном друг друга терпеть не могли.

Так что смерть Георга I в 1727-м вполне могла положить конец премьерству Уолпола, но каким же он оказался хитрецом! Уолпол немедленно отправился к принцу, чтобы первым сообщить ему о смерти отца. Он рассчитывал и на поддержку принцессы Каролины, жены Георга II, с которой Уолпол долго (и успешно) налаживал отношения. Грамотные обещания, немного интриг – и Роберт Уолпол сохранил за собой пост!

Уолполу все время приходилось играть, и иногда – не по правилам. Он – первый премьер, и первый же из них, кого обвинили в коррупции. Что ж, он действительно раздавал синекуры и даже выплачивал вознаграждения «нужным» членам палаты общин из секретного фонда. Уолпол отлично понимал, как работает система, и контролировал ее, но многим это не нравилось. А как ударить по Уолполу, они знали и в феврале 1742 года все же добились его отставки. В парламенте.

Говорят, что, узнав об этом, Георг II заплакал. Время первого премьера закончилось. Он возглавлял небольшое по размерам правительство, министры которого назначались как королем, так и парламентом. Уолпол редко выезжал за пределы Лондона и никогда не был ни в Эдинбурге, ни в Манчестере. Был ли он национальным лидером? Здесь сравнивать Уолпола с премьерами, скажем, XX века, конечно, нельзя. Однако то, что Уолпол олицетворял собой всю политическую систему, – факт. Он был самым узнаваемым человеком в стране, объектом как одобрения, так и гнева. Его чучела сжигали во время кризисов, и насмешкам великих – Свифта, Филдинга – тоже подвергался он.

Он премьер? И чем он тогда отличался от главных министров, которые существовали со времен Средневековья? Главные министры были уже тогда. Однако они хоть и назывались главными, но управлял ими король. Славная революция 1688 года и Билль о правах 1689-го нанесли сокрушительный удар по абсолютной монархии. Суверенитет отныне у парламента, но почему затянулось появление премьера?

Два монарха, Вильгельм III (правил с 1689 по 1702) и Анна Стюарт (1702–1714), фигуры, несомненно, куда более сильные, чем их преемники из Ганноверской династии. При них премьеры были бы вряд ли возможны. Ключевое отличие «главных министров» от премьеров заключается в том, что последние с течением времени все меньше и меньше зависимы от монархов. С Уолпола все началось, а дальше – один вектор движения. О разного рода тонкостях мы еще поговорим.

Впрочем, есть должности, а есть люди, которые их занимают. Между Уолполом и Питтом Младшим, в период с 1742 по 1783 год, в Англии – 12 премьеров, и ни один из них не приблизился к Уолполу ни по способностям, ни по авторитету. Да, даже Уильяма Питта Старшего, который был премьером дважды, но недолго, нельзя сравнивать ни с Уолполом, ни с его сыном, Питтом Младшим. Граф Чатэм – политик выдающийся, но его главные достижения связаны с пребыванием на посту военного министра и деятельностью в палате общин.

Великим премьером он не был, как и все, кто «уместился» между Уолполом и Питтом Младшим. Однако почти каждый из них если и не внес что-то свое, то, по крайней мере, поспособствовал. Даже сменивший Уолпола Спенсер Комптон, которого считают одним из самых слабых премьеров в истории Англии. Комптон, которого иногда называют «любимым ничтожеством Георга II», показал, каким не надо быть премьеру. Урок усвоили.

Сменивший Комптона Генри Пелэм – первый премьер, который умер на посту. Возглавлял кабинет больше десяти лет (1743–1754), и многие считают его фигурой недостаточно самостоятельной, но Пелэм почти всех устраивал и сделать успел немало. При нем Англия перешла на григорианский календарь, он инициатор закона о создании Британского музея. Пелэм умел отстаивать интересы кабинета в парламенте, но и при нем пост премьера не получил жизненно необходимое качество – постоянство. Премьеры все еще сильно зависят и от прихотей короля, и от разных «привходящих» обстоятельств». Однако во время политического кризиса, последовавшего за смертью Пелэма, заметно укрепились позиции палаты общин. Стало окончательно ясно, что премьерам необходима солидная поддержка депутатов.

В 1760-м королем стал Георг III – самый незаурядный из британских монархов Нового времени. 60 лет правления, как мы уже знаем. Значительная его часть, однако, омрачена тяжелой болезнью, приступами безумия и в конце концов полным безумием. Но начало царствования воспринято нацией с энтузиазмом.

Король молод (22 года), энергичен и амбициозен. И он уже настоящий англичанин. Положение, сложившееся при двух первых Георгах, его не устраивает. Кумир Георга III, о котором он часто вспоминает, Вильгельм III. Король, который не обладал абсолютной властью, но был очень сильным монархом. У кого-то «ориентиры» короля вызывали опасения.

Про Георга III часто говорят, что он – последний английский король, который попытался не только царствовать, но и управлять. Правильнее, наверное, сказать, что он старался укрепить престиж короны и сделать короля более самостоятельным в решениях. Но во всех раскладах фигура премьера становится ключевой.

С 1760-го по 1770-й сменилось шесть премьеров. Первый из них, граф Бьют, был наставником короля, но не имел практически никакой поддержки в парламенте. Георг III попробовал, у него не получилось. Бьют ушел в отставку и король вынужден был обратиться к тем, у кого поддержка имелась. Премьером стал Джордж Гренвилл, брат матери Питта Младшего, никоим образом не «человек короля».

Началась эпоха противостояния премьеров и монарха? Сложный вопрос. Ни одна из сторон не была достаточно сильна для того, чтобы одержать безоговорочную победу. Король упорно пытался отстоять свою «самостоятельность», те, кто не принадлежал к числу его «друзей», считали это «усилением зависимости».

В 1766 году премьером стал Уильям Питт Старший. Политик, бесспорно, выдающийся. Однажды он уже фактически руководил кабинетом, при втором премьерстве Ньюкасла, но главное – он обладал большим влиянием в палате общин и был необыкновенно популярен за ее стенами. Питт Старший – великолепный оратор. В этом искусстве он превосходил и своего сына, и всех премьеров XVIII века.

Человек с совершенно невзрачной внешностью, к тому же сильно хромавший, но как говорил… И темы выбирал на злобу дня – о коррупции, о войнах, о поддержке американских колонистов. Его прозвали Великим общинником (Great Commoner), и он первый из премьеров, кто обладал мощной поддержкой в палате общин. Почему же, в отличие от сына, он не стал великим премьером?

Две главные причины. Во-первых, он не умел выстраивать отношения с королем, а без этого в то время успешным премьером стать нельзя. Во-вторых, в отличие от сына, не обладал непреклонной волей. Питт Старший долго отказывался принять от короля титул, но в конце концов согласился. Став графом Чатэмом, он совершил большую ошибку. Питт терял сторонников в палате общин, в 1767-м у него случился нервный срыв, в 1768-м он ушел в отставку.

Случается и такое. Уильям Питт Старший – действительно великий политик. С его именем связаны многие достижения Англии в XVIII веке, однако, повторим, премьером он оказался не выдающимся. И ничего нового и важного в должность не привнес.

Сменивший Питта Старшего герцог Графтон ничем особенным не запомнился, но как раз его премьерство совпало с чем-то очень важным. Георг III вступил на престол молодым и неопытным человеком, а через десять лет он уже «почувствовал силу». Сначала – вернул себе довольно много полномочий, например назначения офицеров армии и флота. Затем выбрал премьера, который, по мнению короля, будет исполнять его волю.

Лорд Норт… Он будет премьером целых двенадцать лет, с 1770-го по 1782-й. С его именем связывают потерю североамериканских колоний, и часто только на основании этого многие считают его премьерство провальным, а самого Норта – неудачником. Хотя Норт, вообще-то, человек незаурядный. Интеллектуал, свободно владевший несколькими иностранными языками, весьма неплохой оратор, способный администратор, который провел эффективную реформу Казначейства.

Критики Норта абсолютно правы лишь в одном. Его премьерство – как раз то время, когда Георг III сам попытался стать «собственным премьером и контролировать кабинет». Противостоять этому Норт не смог, хотя и пытался. Ему не хватало решительности, а «протест» выражался в постоянных просьбах об отставке.

…Король продолжал укреплять личную власть. Он по-прежнему мог сильно влиять на назначение премьеров, и он всласть наигрался в эту игру. Шелбурн, коалиция Фокса и Норта… Норта Георг ценил, Фокса ненавидел… Череда премьеров, практически каждый из которых находился, по словам английского историка Энтони Селдона, «в тени Уолпола».

Длинная получилась тень у первого премьера, который, повторим, так себя не называл, но был великим премьером. Прежде всего потому, что страной управлял именно он. У его преемников, хоть они и назывались премьерами, ни такой власти, ни такого авторитета не было. Неужели страна нуждалась в премьере, который хотя бы не родился в то время, когда Уолпол был у власти? Который мог бы легко выйти из той самой «тени»? Возможно.

…Георг III просто отчаянно хотел убрать Фокса. Именно с этой целью он обратился к самому решительному его противнику, совсем молодому Уильяму Питту, сыну одного из его бывших премьеров. Никто, включая самого короля, не подозревал, что Англия получит первого настоящего премьер-министра. Его назовут Младшим не для того, чтобы не путать с отцом. Старший ведь из «тени Уолпола» не выйдет, а вот у Младшего будет своя тень. И побольше, чем у Уолпола…

Глава пятая. Есть такие партии?

Практически во всех справочных и энциклопедических изданиях партийная принадлежность Уильяма Питта Младшего обозначена как «тори». В книгах о нем часто можно увидеть такие слова: «И тогда он присоединился к тори», «Питт – создатель “нового торизма”». Только Питт не называл себя тори. «Независимым вигом», или просто «независимым», но тори… Никогда! Что это за казус такой?

Любимое слово историков, описывающих политическую жизнь Англии в XVIII веке, – «тонкости». По этой части Британия превосходит всех, а пресловутые тонкости дают историкам то, что они любят больше всего. Дискуссии. Можно ли называть вигов и тори XVIII века партиями? Когда в Англии появилась двухпартийная система? Дискуссии продолжаются до сих пор, а «тонкостей» хватает для того, чтобы подкрепить любую точку зрения.

Тори и виги… Никто не оспаривает тот факт, что сами названия возникли как довольно оскорбительные. Появились они в конце XVII века, в бурные времена Реставрации. «Виги» – шотландского происхождения, по классической версии – от Whiggamore. Так называли шотландских крестьян-пуритан, а еще – погонщиков скота. Название «тори» – ирландского происхождения, от Tóraidhe, что вообще-то означает «преступник, человек вне закона». То, что «тори» и «виги» сохранились на века, свидетельствует о приверженности англичан к традиции и наличии самоиронии.

Со временем «тори» и «виги» станут политическими партиями, но когда это произойдет? Вопрос вопросов. Придется углубляться в тонкости, и для начала констатируем наличие двух основных точек зрения.

Английский просветитель Джозеф Аддисон в самом начале XVIII века писал: «Наши дети присоединяются к фракциям еще до того, как узнают, где правая рука, а где – левая. Они едва научились говорить, но слова “виги” и “тори” становятся первыми в их жизни. Еще в младенчестве они обучаются ненавидеть одну половину нации и овладевают всей злобой и яростью партии до того, как наберутся уму-разуму».

После таких-то слов, да еще и от человека очень авторитетного, не должно быть, казалось бы, никаких сомнений в том, что уже в начале XVIII века в Англии существовали две партии. Но это лишь первая, пусть и довольно популярная, точка зрения.

В 1735 году не менее авторитетный философ и политик, которого, кстати, считали лидером тори, виконт Болингброк, опубликует «Рассуждение о партиях», едва ли не первое произведение, в котором предметно изучалась британская политическая система. Болингброк говорит о том, что в стране существовали две партии, с разными принципами, но в XVIII веке их уже фактически нет.

«Что может быть нелепее и смехотворнее, чем сохранение чисто номинального деления на вигов и тори, существовавшего еще до революции, когда принципы, придававшие этому делению какой-то реальный смысл, исчезли?»

Нынешнее деление, по мнению Болингброка, на «конституционалистов» и «антиконституционалистов», или на «партию двора» и «партию страны», тоже чисто номинальное. Болингброк подверг сомнению существование двухпартийной системы в его время, а уже в XX веке крупные историки аргументированно сформулировали вторую точку зрения.

Выделим знаменитого Льюиса Нэмира, с него все и началось. Совсем коротко и главное. Какие политические партии в XVIII веке?! Не было их! Что же делать с тори и вигами?

Рискну ввязаться в дискуссию и признаюсь, что взгляды Нэмира, на мой взгляд, гораздо ближе к истине. По крайней мере, станет понятнее, почему Питт Младший категорически отказывался называться тори. Хотя какие-то тори и были.

В 1764 году Горацио Уолпол (сын первого премьера) написал в своем дневнике: «До сего момента еще можно было говорить о том, что две партии, вигов и тори, все еще существовали. Однако с тех пор, когда якобитизм (Уолпол имеет в виду сторонников свергнутого короля Якова II Стюарта. – М. К.) практически угас, исчез и источник вдохновения для тори. Новое противостояние – скорее борьба за власть, а не вражда партий. Оппозиция все еще называла себя вигами, а тори, даже сохраняя свои отличительные черты, колебались вслед за своими лидерами… Их действия ограничивались тихим голосованием и никогда не достигали масштабов, достаточных для того, чтобы перевесить чашу весов. Отныне я редко буду даже упоминать о них».

Некоторые историки считают, что в середине XVIII века виги вообще чуть ли не «поглотили тори». Это преувеличение, хотя изучавший парламентские дебаты в 1768–1774 годах П. Д. Томас выяснил, что ни один из политиков не называл себя «тори»! Так что Питт совсем не одинок, а его мотивы становятся все более понятными.

«Не достойны упоминания»! Так сказал Уолпол, и подобный подход вполне имеет право на жизнь. И можно ли называть «тори» партией? А кого там можно называть партией?

Конечно, говорить о партиях в современном смысле слова, с программой, уставом, членскими взносами и прочим бессмысленно. До этого еще очень далеко. Некая общность лиц, придерживающихся (публично) одной и той же политической доктрины?

Значительную часть XVIII столетия определяют как «период всевластия вигов». Формально – так и есть. Но борьбу за власть ведут виги с вигами! Не сильно похоже ни на «общую политическую доктрину», ни на «партию». О чем же действительно можно говорить?

С уверенностью – о наличии парламентских группировок. Создававшихся, как правило, вокруг лидера. Так появились «фокситы», «рокингемиты», «питтиты» и т. д. Они и противостояли друг другу, и объединялись в коалиции. Достаточно легко, в том числе и потому, что они не были партиями. И любой британский монарх в XVIII веке мог не считаться с такими «партиями».

Король имел дело с простой реальностью. Или «друзья короля», или… все остальные. Сложности возникали тогда, когда менялись, скорее, не роли, а люди. Появлялись те самые «тонкости», и о них мы будем говорить как раз применительно к людям.

Зачем же Питту называть себя «тори»? Да, он перешел в оппозицию и к «старым вигам», и к тем, кто, скажем, восхищался Французской революцией. Его оппоненты стали называть его сторонников «тори», он сам, повторим, никогда этого не делал. По теперь уже понятным причинам. А после смерти великого премьера его приверженцы долго предпочитали именовать себя просто «друзьями мистера Питта».

…И уже после смерти Питта, в первой половине XIX века многое произойдет и с партиями, и с двухпартийной системой. Повлияет ли на процессы то, что делал Питт Младший? Разумеется. Однако мы говорили лишь о «тонкостях» определенного времени.

Знаете, что выглядит самым парадоксальным? Англия того времени – конституционная монархия, но по-настоящему стабильно в ее политической жизни только одно. Королевская милость. Вот то, что приходилось брать в расчет всегда и всем. Секрет политического долголетия Питта Младшего заключается и в том, что, поддерживая идею ограничения королевских прерогатив, он очень умело поддерживал отношения с королем. Может, потому, что он не был ни вигом, ни тори? Возьмем пример с Горацио Уолпола, не будем об этом больше упоминать.

Часть вторая. Сын и отец

Введение

Это, конечно, большая редкость. В одном столетии, отец и сын, оба – выдающиеся политики. Оба – премьеры своей страны. Уильям Питт Старший и Уильям Питт Младший. Сын превзошел отца, что не редкость.

Однако в жизни Младшего Старший сыграл огромную роль. Когда твой отец – знаменитый Питт, у тебя будут особенные детство и юность. Когда ты любимец такого отца, он сделает для тебя все. Если ты и родился особенным – есть шанс стать Уильямом Питтом Младшим.

Глава первая. Юный Сенатор или Философ Билли

«Сэр, опасения по поводу подагры не позволяют мне сопровождать моего сына в поездке в Кембридж. Я очень сожалею об этом… Он нежного возраста и здоровья, но обладает сильным желанием приобрести полезные знания. Полагаю, что простодушный ум и покладистый нрав сделают его вполне подходящим для установленных порядков. Для мужских выходок он еще слишком молод, а с мальчишескими, похоже, уже покончил…»

Сопроводительное письмо Уильям Питт, граф Чатэм, отправил декану Пемброк-колледжа в Кембриджском университете. Его сын, Уильям Питт, стал студентом знаменитого учебного заведения в 14 лет, тогда – самым молодым в его истории. Он до сих пор «один из…». А Питт Старший действительно очень жалел, что не может поехать вместе с сыном, которого он обожал. Старший первым увидел в Младшем невероятный потенциал, а Уильяму Питту Младшему, повторим, очень повезло с отцом.

Биографы Младшего любят использовать такой прием. Когда они пишут о детстве и отрочестве сына, они «привязывают» к событиям дела отца. Что-то вроде «когда мальчику исполнилось семь, Питт Старший как раз занимался…». Увлекает, но отвлекает. До сравнений дело дойдет обязательно, а о роли отца в судьбе сына просто расскажем.

…Мальчику было лет пять-шесть. В саду своего дома в Хейс-Плейс, в предместье Лондона, он находил подходящий камень и вставал на него. Деревья становились членами парламента, мальчик обращался к ним с речью.

Он был весьма необычным. Как-то леди Кэролайн Фокс написала одной из своих приятельниц: «Сегодня была у леди Эстер Питт и видела маленького Уильяма Питта. Ему еще нет и восьми лет, но он, без сомнения, самый умный из всех детей, которых мне когда-либо доводилось видеть».

Леди Кэролайн Фокс – мать человека, который со временем станет главным политическим противником «самого умного из детей». Чарльза Джеймса Фокса. Что интересно – вышеприведенные слова матери Фокса фигурируют едва ли не в каждой книге про Питта Младшего, но у цитаты есть и продолжение.

«…Помяните мое слово, этот мальчик еще станет занозой в заднице Чарльза…» Сердце матери? Провидческий дар? Оба они будут теми еще «занозами» друг для друга, до этого мы еще дойдем. Пока лишь отметим, что Фокс старше Питта на 10 лет.

…Уильям Питт Старший женился довольно поздно, в 40 с лишним. В политике успешен, а вниманием со стороны прекрасного пола избалован не был. Да и с чего? Не очень богат, слаб здоровьем и не так уж хорош собой. Биографы Питта Старшего практически единодушно утверждают, что в какой-то момент он просто решил – или сейчас, или никогда. Пусть так. Его избранница тоже не красавица и для невест того времени совсем не молода, 32 года. Однако брак Уильяма Питта Старшего и Эстер Гренвилл оказался и прочным, и счастливым. У них родились пять детей. Уильям Питт Младший, появившийся на свет 28 мая 1759 года, второй сын.

Время для первого отступления, о переплетении генов.

«Питты были порывисты и непредсказуемы, Гренвиллы отличались солидностью и упрямством. Всегда яркие личности, Питты легко поддавались эмоциям. Гренвиллы, напротив, сдержанны, методичны и расчетливы. Питты легко растрачивали силу своей семьи – Гренвиллы ее тщательно накапливали… И те и другие слыли гордецами, но если Питтами двигала ярко выраженная индивидуальность… то честь Гренвиллов являлась, скорее, неким общим делом».

Красиво написал английский историк Джон Эрман про семьи отца и матери Уильяма Питта Младшего, образно. Питты, Гренвиллы… Какая кровь! Отец – премьер-министр, родной брат его матери, Джордж Гренвилл, тоже был премьером. С такими-то генами только вперед, к звездам!

Происхождение – пресловутая «серебряная ложка» Питта Младшего. В парламенте молодость Питта будет кого-то раздражать. Но никто не назовет его «выскочкой», ведь он – потомок Питтов и Гренвиллов. А вот на тему, что досталось Питту Младшему от Питтов, а что – от Гренвиллов, порассуждать стоит.

Начнем, разумеется, с Питтов.

Когда Питт Старший станет членом парламента, его довольно часто будут упрекать в том, что среди его предков есть «набобы». Так в Англии называли тех, кто сколотил состояние в Индии. Отношение к «набобам» было слегка презрительным. Что ж, дед Питта Старшего, Том, – настоящий «набоб», причем вошедший в историю. Интересным образом.

Будучи губернатором Мадраса, Том Питт приобрел один из самых известных и сегодня алмазов, в 140 карат. Перепродал его регенту Франции, Филиппу Орлеанскому, и ныне хранящийся в Лувре драгоценный камень так и называется – «Алмаз Регента» или «Алмаз Питта».

«Набоб»? Однако и он, и его родственники заседали в парламенте, так что о династии говорить вполне можно. Питт Старший имел несчастье не родиться старшим сыном, и денег ему досталось мало, но фамилия очень даже работающая. Связи, знакомства – все есть. Есть и возможность говорить о неких общих фамильных чертах.

Питты… Эксцентричны. Горячи, эмоциональны, даже склонны к авантюризму. Любят «налет таинственности». Питт Старший просто обожает. Его биографы утверждают, что так он пытался смутить своих оппонентов, но, возможно, ему просто нравился подобный стиль. Дед, Том Питт, тоже любил «напустить туман».

Важнейшая деталь. Хотя среди Питтов есть и военные, и предприниматели, но практически все они увлечены политикой. Это их главная страсть, под стать фамильному характеру. Беспокойное, рискованное занятие. Политика – у них в крови.

А что же Гренвиллы, среди них ведь в XVIII веке тоже немало крупных политиков? Мы уже упоминали премьер-министра Джорджа Гренвилла, брата матери Питта Младшего. Питты, Гренвиллы – все политики, в чем разница?

В пресловутом фамильном характере. Питты – рисковые, Гренвиллы – осторожные. Питты – вспыльчивые, Гренвиллы – хладнокровные. Один историк написал, что в детях Уильяма Питта и Эстер Гренвилл «…в полной мере проявлялась чопорность Гренвиллов, которая, к несчастью, притупляла остроту чувств, а значит – огонь и великолепие Питтов». Другой, что Питт Младший – продукт «случайного сочетания контрастирующих черт». Как будто бывает по-другому.

Прямо сейчас скажем, что Питт Младший менее эмоционален, чем его отец. Старший все принимал близко к сердцу, страшно переживал и однажды допереживался до сильного нервного срыва. Младший холоден как настоящий англичанин. Это у него от матери, от Гренвиллов?

Мать Младшего, Эстер, женщина на редкость достойная. Мужу и детям предана, сохраняет хладнокровие в любой ситуации. С очень развитым чувством долга. Взрывной отец, спокойная мать? Сын «где-то посередине»? Нет. Он не очень похож на своих родителей, но ему сильно повезло с ними. Пора возвращаться к мальчику, который произносит речи в саду.

…Маленького Билли в семье зовут Юным Сенатором, Философом, иногда и Великим Билли. Для ребенка – очень обязывающие прозвища. Он соответствует им? Леди Кэролайн Фокс посчитала, что да. Билли производил сильное впечатление на всех, кто посещал дом в Хейс-Плейс. Он очень, очень необычный мальчик.

Вундеркинд? От этого слова веет какой-то несерьезностью. А Юный Сенатор очень серьезный. Хотя любит и «забавы на свежем воздухе». Езду на лошади, прогулки в саду и в лесу, наблюдать за птицами. Однако здоровье у него слабое, и это – повод для очередного отступления.

Природа щедро одаривает не часто. Что-то дает, что-то отбирает. Возможно, от отца Питт унаследовал крайне неприятную болезнь, подагру. Ее почему-то долго считали «благородной», и русский поэт Некрасов даже поиронизировал на эту тему:

Не вашей подлой хворостью,

Не хрипотой, не грыжею —

Болезнью благородною,

Какая только водится

У первых лиц в империи,

Я болен, мужичье!

По-да-грой именуется!

Чтоб получить ее —

Шампанское, бургонское,

Токайское, венгерское

Лет тридцать надо пить…

Полагаю, простолюдины во всей Европе название недуга и правда не знали, а «люди благородные» и знали, и болели. Плохо то, что подагра начала донимать Питта Младшего довольно рано. Хотя болезненным он был еще до подагры. Частые простуды, непонятные проблемы с легкими. В те времена это называлось «слабым здоровьем». Наступит момент, и семейный врач Питтов, Аддингтон, его почти вылечит. Порекомендует лечиться «портвейном в малых дозах». И поможет! Или Питт просто подрос?

Не станем утверждать, что именно доктор Аддингтон толкнул Питта Младшего на «кривую дорожку», по которой он будет идти до конца жизни, но факт есть факт. Покончим и с темой подагры. Сегодня, по крайней мере, точно известно, что подагра и алкоголь несовместимы, что мужчины болеют ей чаще, чем женщины, и она может передаваться по наследству, причем чаще всего – от отца к сыну. И Питту Младшему просто сильно не повезло, а он станет человеком достаточно известным для того, чтобы и его недуги, и средства лечения стали предметом для многочисленных спекуляций.

В школу, по причине слабого здоровья, Великий Билли не ходил. Обучение – домашнее. У маленького Питта тот же учитель, что и у всех остальных детей, Эдвард Уилсон. Человек, который какое-то время преподавал в Кембридже. Уровень! Питт Старший всегда выбирал для своих детей только лучшее.

Уилсон – очень хороший, опытный учитель, и способности Философа его потрясали. Древние языки давались Билли с легкостью необыкновенной. В семь лет мальчик писал отцу письма на латыни! Впоследствии способность Питта мгновенно найти подходящую цитату из великих греков или римлян вызывала восторг у членов палаты общин. Феноменальная память! Уилсон вспоминал, что никогда не встречал ничего подобного.

В 13 лет Билли напишет пьесу, что-то в стиле «осовремененной античности». Привлечет братьев и сестер, они поставят спектакль, не обижаясь, что оказались на «вторых ролях». Могли бы завидовать, но этого не было. Разве что немного ревности.

Отец занимался со всеми детьми. Практически ежедневная традиция – чтение отрывка из Библии на ночь. С объяснениями. Питт Старший уделял внимание каждому из детей, но к Уильяму отношение особое. Он – любимец отца, да и матери – тоже. Уж они-то сразу увидели, сколь одаренный ребенок растет в их семье. Для своего любимца Питт Старший времени не жалел.

Они оба, отец и сын, невероятно привязаны друг к другу. Однажды Питт Старший в шутку сказал: «Если бы я закурил, Уильям немедленно бы потребовал трубку». Он хочет походить на отца, и это нормальное желание для любого ребенка. Только отец Билли – великий Питт. Каково – иметь такого наставника!

Лет в пять отец начал учить сына ораторскому мастерству. Метод довольно простой, но очень эффективный. Уильям сам выбирал отрывок из какого-нибудь произведения на знакомом ему иностранном языке, латыни, греческом, французском. Затем он «с листа» читал отцу отрывок, переводя его на английский. Останавливался, если не мог сразу найти подходящее слово. Иногда отец помогал. Упражнение повторяли постоянно, затруднений становилось все меньше и меньше. Наконец, как отметил Питт, «сложная задача превратилась в легкую, привычную».

Отрывками из литературных произведений граф Чатэм не ограничивался. Он давал сыну и отрывки из речей великих ораторов, древности и современности. Они вместе анализировали текст, иногда Великий Билли писал небольшое эссе, и отец сразу учил его искусству декламации. Как играть голосом, где делать паузы. Перед деревьями в саду маленький Питт оттачивал мастерство. Там он сам придумывал темы речей. В основном – на злободневные политические вопросы.

Необычно для мальчика? Так он и есть необычный! «…Я ожидаю от Уильяма много мудрых размышлений о государственных бумагах». Питт Старший пишет своей жене, Эстер. 1766 год. Уильяму семь лет! Его отец в парламенте выступает против Закона о гербовом сборе, а маленькому Билли это не просто интересно, у него уже есть свои соображения! Более того, его отцу, многоопытному политику, тоже интересно узнать мнение семилетнего мальчика.

Необычный… Хочет стать таким, как отец. Премьером? Пока нет. Блистать в парламенте! Вот его мечта. Он видит себя там, видит людей, которых он повергает в восторг своими речами. Не только отца, но и всех, кто мог поделиться информацией, Уильям расспрашивает про палату общин. Что там? Как?

Арчибальд Примроуз, 5-й граф Розбери, написал одну из наиболее популярных биографий Питта Младшего. Розбери тоже был премьер-министром в период правления королевы Виктории. Питта он сразу оценивает не только как историк, но и как политик, в этом особая ценность книги. Именно Розбери принадлежит очень точное наблюдение.

Обычно, считает он, рассказы про детство великих людей, про «кашу и слюнявчики» (его выражение. – М. К.) начинают раздражать. Однако в случае с Питтом Младшим без них никак не обойтись. «…Они важны вдвойне, поскольку они – ключ к пониманию особенностей его карьеры. Только они и объясняют и ее стремительность, и ее длительность, то, что до сих пор озадачивает потомков. Питт вошел в палату общин, как наследник входит в свой дом… Эта атмосфера уже была для него привычной, родной…»

Не оспоришь ни одного слова. Он станет премьером в 24 года. Факт, который удивляет и будет удивлять. Случайность? Совсем нет. Он был готов. Он хотел, а главное – мог. Депутаты парламента – люди отнюдь не легковерные. Недовольство (как без него) многие проявят. Но практически все понимали – он способен.

Можно и заканчивать тему «каши и слюнявчиков». 28 апреля 1773 года Уильяма Питта, которому только 14 лет, приняли в Пемброк-колледж Кембриджского университета. С ним вместе, по настоянию отца, отправился его домашний учитель Эдвард Уилсон и – сиделка. Ее услуги очень понадобятся.

Глава вторая. Начало «одиночества Питта»

Знаменитое «одиночество Питта»… Оно действительно было или это полюбившийся историкам штамп? Великий премьер и – одинокий человек, лучшая компания для которого – бутылка портвейна. Со стороны примерно так и выглядело, только с пресловутым «одиночеством» не все просто.

У него не было друзей? Да нет, были. Он не был женат и, более того, даже сторонился женщин? Факт. Только сразу обойдемся без «альтернативных версий». А одиночество? Так сложились обстоятельства или это его осознанный выбор? Питт ведь на редкость самодостаточный человек. В общем, спекулировать на теме «одиночества» точно не стоит. Уже годам к двадцати он станет таким, каким останется до конца жизни. Так что, похоже, выбор он сделал сам. Образ – это уже выбор потомков.

«…Пемброк-колледж солидный. Здесь нет ничего, кроме основательной учебы. Я нахожу вполне уместным соблюдать строгость в одежде, здесь не приветствуются даже серебряные пуговицы на шляпах…»

Первое письмо отцу из университета и… какие-то пуговицы… Похоже, он настроен серьезно. Он очень хотел учиться, он учился, однако совсем не как все. Слабое здоровье дало о себе знать. Питт подолгу болел, вынужден был возвращаться домой для лечения, в общем, то, что именуется «студенческой жизнью», прошло мимо него.

Как раз в одно из таких возвращений домой Питт Старший попросил доктора Аддингтона провести «тщательное обследование» и дать рекомендации. Аддингтон не только врач, но и друг семьи, а его сын Генри станет другом Питта Младшего и известным политиком.

Доктор подошел к делу ответственно, вооруженный всеми знаниями современной ему медицины. Посоветовал отказаться от чтения классической литературы на ночь и ложиться спать пораньше. Забегая вперед, скажем – Питта, что совершенно нетипично для страдающего от алкоголизма человека, никогда не мучила бессонница. Факт удивительный, и, по мнению многих, эта особенность позволяла ему относительно долго «оставаться в строю».

Специальная диета, прогулки верхом на лошади. Питт Младший, человек методичный, рекомендации по большей части соблюдал. Последнюю – неукоснительно. Да, доктор Аддингтон посоветовал ему ежедневно принимать портвейн. В каких количествах? Точно это неизвестно. Однако мы уже имеем представление о нравах британской аристократии того времени.

Скажем, бутылка портвейна в день – нечто абсолютно обычное. Для здоровья даже полезно, врачи рекомендуют. Странно? Но так и было. Сколько лет Питту? Где-то 15–16, по сути – подросток. И случилось чудо! А может, просто случайность… Однако здоровье вдруг пошло на поправку, и жить стало гораздо комфортнее. До появления подагры. Как Питт и от нее «лечился», вы уже догадались.

Полный курс обучения Питт все равно не освоил, однако научился многому. В университете преподавали классическую литературу, философию, естественную историю и математику. Последней он неожиданно увлекся и преуспел в ее изучении. Очень помогло впоследствии! Речи Питта не только изобиловали латинскими цитатами, в них была логика. Питт обладал невероятной способностью трансформировать знания в отточенные мысли. Он был не столь ярок, как Фокс, не столь красноречив, как его отец, но убеждал как никто другой.

В жизни Питта всегда будет так. Его работоспособность, настроение сильно зависели от его физического состояния. Ему становилось лучше – и появлялись раскованность, непринужденность. Он наконец обзавелся новыми друзьями. Их не так уж и мало, многие из них – навсегда. И в жизни, и в политике.

Эдвард Элиот который женится на одной из сестер Питта. Чарльз Меннерс, будущий герцог Ратленд. Джон Пратт, будущий граф Кэмден… Блестящие молодые люди, аристократы. В той или иной форме они станут «людьми Питта», членами его правительств, сторонниками в парламенте.

Почему же Питта Младшего считают «одиноким»? Дружить с ним сложно, он действительно сильно подвержен перепадам в настроении. И в общении совсем не прост. Джордж Претимэн, один из преподавателей Питта, считает, что юный Питт мог быть «…самым остроумным в компании, с меткими и быстрыми репликами, но при этом – очень деликатным. Поводов для обид никогда не давал».

Молодой Питт очень осторожен. Он ни разу не был вовлечен ни в одну мало-мальски скандальную историю. Даже просто в «шумных студенческих забавах» не участвует. Помнит о том, что он – сын графа Чатэма, великого Питта? Упоминавшийся Претимэн полагает, что именно это и есть главный «сдерживающий фактор».

И все же не только боязнь «опорочить семью» сдерживала Питта. Когда вспоминают об «одиночестве», говорят еще и вот о чем. Питт Младший чувствовал себя непринужденно только в компаниях, которые он сам выбирал. Для остального мира у него было «холодное лицо». Об этом лице вспоминают и современники, и историки.

Питт вырос в обстановке всеобщего восхищения, и чувство собственного превосходства сформировалось у него уже в детстве. Питт с ним жил, однако старался его не демонстрировать, что характеризует его с лучшей стороны. «Холодное лицо» – своего рода маска? Отчасти да. Питт Младший, как мы уже знаем, далеко не столь же эмоционален, как Старший. В чувствах скуп.

Кто-то считает Питта Младшего снобом, с презрением относившимся почти ко всем. Во многом так и есть, но Питт – особенный сноб. Ему не очень нравились люди «неблагородного происхождения». Как, например, адмирал Нельсон. Вульгарность Нельсона раздражала его. А что, разве адмирал не был порой вульгарен? Еще как был. Однако таланты Питт признавал, а мнение мог и изменить. Как будет с Нельсоном. В любом случае сам Питт предпочитал быть ровным. «Холодное лицо» для этого вполне подходило.

Слабости вроде «раскрепощающего портвейна»? Скажем так. Портвейн и другие спиртные напитки имеют прямое отношение к «одиночеству Питта». В том смысле, что выпивать Питт Младший вполне мог и в одиночку. Кроме того, примерно к 25 годам он научился пить много, но держаться хорошо. Удивительно, однако дурная привычка практически не сказывалась на его работоспособности. Случались, конечно, «эксцессы», но не будем забывать о том, что в те времена «грех Питта» вполне себе простительный.

Совсем коротко, а здесь по-другому и не получится. Правильнее всего сказать, что отсутствие женщин в жизни Питта – что-то вроде добровольно выбранной аскезы. Продолжая игру в умные слова, можно также назвать сексизмом то, что женщины совершенно не интересовали Питта как собеседники. Если же считать «одиночество Питта» особым миром, который он сам для себя создал, то женщинам в нем просто не было место. Для женщин, за исключением матери и сестер, – всегда «холодное лицо». Одно исключение будет.

…Во время учебы в Кембридже Питт Младший успел съездить в Лондон и послушать выступление своего отца в парламенте. Восторг! Он пишет матери: «Я не могу передать ощущение немыслимого счастья, которое я испытал… Мой отец в полной мере проявил здравый ум и красноречие, которые всегда отличали его…»

В 1776 году, когда Питту исполнилось 17, учеба в Кембридже стала чем-то вроде аспирантуры. Он перешел под опеку двух известных профессоров, уже известного нам Претимэна и Тернера. История, философия, филология… Он довольно часто ездит в Лондон, ходит в театр, на скачки. Биографы Питта Младшего часто пишут о том, что он в годы учебы якобы избежал влияния «модных политических идей», в первую очередь – французского Просвещения.

О «модных идеях» Питт, разумеется, представление имел. Только «повлиять» на него достаточно сложно. Как людям, так и идеям. Поначалу он старался думать как отец. Естественно, ведь это его учитель и кумир. Только Младший довольно быстро понял, в чем заключались ошибки Старшего. Осознал, почему мнения современников о его отце были столь противоречивыми. От восхищения до яростного негатива и даже – презрения. Он увидит это на похоронах Питта Старшего, и прежде чем отправиться на траурную церемонию, попробуем понять, от какого «наследства» Питт Младший отказался и что помогло ему сделать стремительную и успешную карьеру.

От современной политической модели во второй половине XVIII века Англия была еще очень далека. Результаты выборов? Ни одни всеобщие выборы в XVIII столетии не приводили непосредственно к смене правительства. Партии? Совсем не похожи на те, что появятся уже в XIX веке. Различия весьма условны. По сути, существовали лишь два пути к власти.

Первый – стать союзником короны или претендента на корону. Второй – стать в парламенте такой «помехой» для правительства, что тебя поднимут только для того, чтобы ты перестал ею быть. Питт Старший испробовал оба способа, за что получил репутацию «беспринципного», хотя «принципиальных» можно пересчитать по пальцам.

Парламент – единственное место, где политик мог отстаивать свои позиции. Чтобы тебя заметили и признали, ты обязан владеть ораторским мастерством. Питт Старший никогда бы не добрался до вершин, если бы не был выдающимся оратором. Как сказал о нем граф Уолдгрейв, доверенное лицо Георга II: «…Мистер Питт не всегда справедлив и убедителен, но он умеет управлять страстями, он может увлечь депутатов, в этом он непревзойденный мастер». Сына Питт Старший обучил хорошо. Младший отлично знал, что одна речь может изменить многое, и умело этим пользовался. Однако, в отличие от делавшего упор на эмоции отца, Питт Младший предпочитал убедительность аргументов и логику.

Питт Старший очень любил в своих речах апеллировать к народу или говорить от его имени, что способствовало его популярности. Младший «темой народа» не злоупотреблял и в основном ссылался на «нацию». В нем вообще было гораздо меньше того, что сегодня мы называем популизмом.

Какие-то из заветов отца Питт Младший не только усвоил, но и следовал им. Например – защиту интересов британской торговли и веру в военно-морскую мощь. Так же как и отец, Младший не демонстрировал приверженность к «партийным интересам», но, в отличие от Старшего, не ссорился со всеми коллегами подряд. Без союзников настоящей власти нет. И, как уже отмечалось, бесспорное достоинство Питта Младшего – его умение выстраивать отношения с королем, даже с таким сложным монархом, как Георг III.

В общем, Младший политик более искусный, чем его отец, но Старшему он обязан многим. Прежде всего тем, что отец всячески поощрял интерес сына к политике, что никогда не заставлял сына заниматься тем, что ему не нравилось. С юных лет развивал в Уильяме то, что сделает его практически неуязвимым для критики, – уверенность в себе.

…Утром во вторник, 9 июня 1778 года, в дождливый тень, на улицах Лондона – толпы народа. Как раз у народа Питт Старший пользовался большой популярностью. Элита страны мероприятие практически проигнорировала. Нет больше Великого Питта? Многие давно уже не считают его великим. Вечером газета The London Evening Post написала в отчете об этом событии: «…Во всем преобладала самая скандальная скупость…» В траурной процессии нет парламентских лидеров, пэров человек сорок, а членов палаты общин вдвое меньше. Один министр и один член королевской семьи. Скромно? Более чем.

Впрочем, на церемонии нет и жены покойного премьера, она не хотела горевать на публике. Нет и его старшего сына, Джона, морского офицера, занятого военными делами. Траурную процессию возглавляет 19-летний второй сын графа Чатэма, тоже Уильям Питт. Высокий, худой, костлявый молодой человек. Это его первое появление на широкой публике. Очень немногие знают, что он был любимцем своего отца. Пока он просто Уильям Питт. Как отец.

Уильям тоже высказал обиду. В письме матери. «…Придворные не удостоили нас своим присутствием и не допустили, чтобы процессия была столь пышной, как следовало бы». Он просит мать не расстраиваться и добавляет, что те, кто всегда почитал семью графа Чатэма, на церемонии присутствовали.

…Спустя 28 лет Питта Младшего будут хоронить с невиданными почестями. Ни один из премьеров до него не удостаивался подобного, единицы после него заслужат такое же прощание с нацией. Это ли не доказательство того, что сын отца превзошел?

Глава третья. Немного праздности карьере не повредит

Стать премьер-министром в 24 года в Англии во второй половине XVIII века можно, а попасть в палату общин до 21 года – нельзя. Такое правило. Оно обрекло Питта на несколько лет не то чтобы пустой, но какой-то праздной жизни. Не его стиль, но выбора не было.

…Лорд Стэнхоуп, автор одной из популярных биографий Питта Младшего, деликатно заметил, что «…граф Чатэм был не слишком бережлив». Мягко сказано. Питт Старший оставил после себя кучу долгов. И хотя похоронили его скромно, но семье парламент все же помог. Выделил сумму, которой… едва хватило на покрытие долгов. Уильяму, любимцу отца, но не старшему сыну, не досталось почти ничего. Мать, как могла, помогала ему, но ее возможности более чем скромные.

Питт Младший вскоре пойдет по пути Старшего и начнет набирать долги. Чтобы слегка улучшить материальное положение, Питт займется адвокатской деятельностью. В коллегию адвокатов его пригласили летом 1780 года. Сделать успешную карьеру юриста Питт не намеревался и особо себя не утруждал. Праздная жизнь!

Он вынужден снять апартаменты в Лондоне (матери жалуется, что «страшно дорогие»), но периодически ездит в Кембридж, доучивается. Получается, что в Кембридже он работает, а в Лондоне в основном ведет светскую жизнь. Тоже полезно, ведь от общества Питт долгое время был практически изолирован, а знакомствами и связями обзаводиться надо.

Карамзин увидел Питта в опере, что совсем не случайно. Как ни странно, но в то время именно походы в оперу – едва ли не главный признак «светскости». Питт не большой ценитель музыки, однако оперы в основном посещают для того, чтобы себя показать. Тот же Карамзин ведь заметил, что люди рядом с Питтом слушают не оперу, а знаменитого молодого политика. Так и есть. Общение здесь гораздо важнее искусства. В оперу ходить нужно, Питт ходит.

Питт отдает дань всем развлечениям, даже увлекается азартными играми, но, к счастью для него, на очень короткое время. Как пишет один из его биографов, «самое интересное для молодого Питта – заключительная часть обеда или ужина, интеллектуальная беседа за портвейном». Во время одной из таких бесед происходит событие, которое обязательно описывается во всех книгах о Питте. Не будем отходить от традиции.

Главным гостем на одном из званых обедов был уже знаменитый к тому времени историк Эдуард Гиббон. Гиббон считал себя «властителем дум» и вел себя соответственно. И в этот раз, завладев вниманием собравшихся, Гиббон, как он любил, сравнивал античность с современностью, жонглировал блестящими примерами и т. д. Как вдруг, по свидетельству очевидца событий, «…с другого конца стола послышался низкий, но ясный голос, очень спокойно и твердо оспаривающий уместность сказанного…»

Гиббон увидел высокого, худого и нескладного на вид молодого человека, который до того тихо сидел, поедая фрукты. Завязалась дискуссия, и в конце концов «…гений молодого человека возобладал над гением старшего из спорщиков, который, обнаружив, что загнан в угол… встал из-за стола и вышел из комнаты». Вернувшись, маститый историк обнаружил, что «… мистер Питт спокойно продолжает развивать тему, с таким умением, силой аргументации и красноречием, что слушатели пребывали в восхищении».

Пример хороший и очень показательный. Питт и в дальнейшем будет переигрывать своих оппонентов за счет прекрасного образования, умения подобрать пример, что в те времена ценилось очень высоко, и он, в отличие, скажем, от отца, никогда не злоупотреблял пафосностью. Спокоен и невероятно убедителен. Это стиль Питта.

Какая карьера юриста? Даже не запасной вариант! Питт хочет попасть в палату общин, причем как можно скорее. Есть ограничение по возрасту, но можно ведь начать подготовку. Осмотреться, подумать…

В 1780 году в палате общин – 558 членов, примерно на сотню меньше, чем сейчас. 489 – от Англии, 45 – от Шотландии, 24 – от Уэльса. В Ирландии – отдельный парламент. Питта, разумеется, интересовали только английские округа. Из них наиболее привлекательны те 40, в которых избиралось по два члена парламента.

Просто цифры не дают представления о том, какой, например, была избирательная база палаты общин. Точно – не демократичной в современном понимании. Довольно странная и хаотичная. Сейчас границы избирательных округов периодически меняют, чтобы соответствовать перераспределению населения. В те времена – все незыблемо. Архаично, часто даже нелепо, зато основа простая. Представлены интересы каждой части страны, обеспечена легкая конкуренция между аристократами и «сельским дворянством». Не демократично? В других странах и близко ничего подобного нет.

Избирательное право не всеобщее, но, скажем, даже с учетом всех ограничений, в Йоркшире могут принять участие в выборах 20 тысяч человек, а значит – за них нужно побороться, потратить немалые деньги. Большинство округов поменьше, однако основная масса депутатов, 405, избираются от 203 городов и районов.

Коррупция? Злоупотребления? Как без них. Примеры часто выглядят смешными и трагическими одновременно. Так, в округе в графстве Глостершир двух арендаторов с целью обеспечения нужного результата держали мертвецки пьяными и запертыми в почтовой карете до дня выборов. Оба задохнулись.

Впрочем, арендаторов можно было контролировать и вполне гуманными способами. Землевладельцы лишь «инструктировали» их накануне выборов, а потом – проверяли. Вполне достаточно. Наконец, маленький округ можно было просто купить, примерно за 3–4 тысячи фунтов. Возвращавшиеся из Индии «набобы» или богатые аристократические семьи вполне могли себе это позволить. Самое поразительное – Казначейство, то есть государство, тоже выделяло средства на избрание нужных правительству кандидатов. Не будем забывать и о том, что немалое количество округов были фамильными, то есть какая-то одна семья гарантировала избрание своего кандидата на протяжении десятилетий. Поборника справедливости Питта Старшего совершенно не смущало то обстоятельство, что он избирался от «карманных районов» герцога Ньюкаслского.

Питт Младший идти по этому пути не хотел. Признаем и тот факт, что большинство округов для него были «непроходными». Он не мог потратить большие деньги на выборы в достаточно «открытых» округах, и он еще не был достаточно известен для того, чтобы на него работало имя. То, что он сын Питта Старшего, поддержку тоже не гарантировало. Как мы знаем, Старший в последние годы жизни успел сделать достаточно для того, чтобы имя Питта перестало открывать все двери. В общем, перед Питтом Младшим стояла крайне сложная задача.

Сказать, что Питт был наивен и не понимал, как работают методы, обеспечивающие успех, нельзя. Понимал. И использовать то, что называют «рычагами влияния», он еще будет. Однако вот что отличало Питта от других. Он всегда старался сохранять независимость, хотя бы ее видимость. С самого начала и до конца. Редкая для политиков любого времени черта. Внутренний стержень! У «одинокого пьяницы» было то, что сделает его великим и до сих пор вызывает восхищение. В каком-то смысле Питт – идеалист, но он из тех идеалистов, над которыми не посмеиваются. Для отца некий идеализм – слабость, у сына – достоинство. У него было мало слабостей, хотя одна большая стоила многих.

К всеобщим выборам 1780 года Питту будет 21, где попробовать избраться он наконец решил. Он посчитал, что для него будет иметь значение качество избирателей. К тому же, несмотря на очевидную малочисленность населения, этот университетский город отправлял в парламент двух депутатов. Да, Питт выбрал Кембридж. Он отклонил предложение одного из влиятельных политиков в стиле «гарантированное место, но делать, что скажут».

Питт оповестил о своем намерении всех кембриджских друзей и в июле 1779-го сказал своей матери, что у него есть «веские основания рассчитывать на успех». Чуть позже он написал ей, почему сделал именно такой выбор: «…Место это предпочтительно тем, что оно не требует расходов и можно оставаться независимым…» Теоретически – можно, но пришло ли для этого время?

Когда в сентябре 1780-го были назначены выборы, Питт энергично взялся за дело – и потерпел сокрушительное поражение. Он явно переоценил свои силы и возможности. И что, теперь ждать несколько лет, до следующих выборов? Питт расстроился, но что делать – не знал. К матери он не поехал, а отправился погостить у друзей. Точнее, к Чарльзу Меннерсу, 4-му герцогу Ратленду.

Меннерс был чуть старше Питта, и он, это нельзя не отметить, был женат на женщине, которую считали одной из первых красавиц Англии и влиятельной светской львицей, Мэри Изабелле Сомерсет. В Кембридже Питт Младший и Меннерс стали довольно близкими друзьями, причем друг Питта рано начал политическую карьеру и пользовался покровительством графа Чатэма, Питта Старшего. Столь много деталей нужно для того, чтобы было понятно: Чарльз Меннерс, герцог Ратленд, человек весьма влиятельный и способный помочь своему другу, что он и намеревался сделать. Питт собирался погостить у герцога лишь пару дней, но пришлось задержаться.

…Ситуация типичная для Англии того времени. Кандидат выдвигается в паре округов и побеждает в обоих. Одно из мест (упростим) можно «отдать». Ровно это и произошло с Уильямом Лоутером, тоже, кстати, приятелем Питта. Только вот сам Лоутер ничего не решал. Решал его двоюродный брат, Джеймс Лоутер, человек, который, в духе времени, полностью контролировал несколько округов. Богач, владелец плантаций на Барбадосе, жесткий и очень влиятельный политик.

Благотворительностью он не занимался и условия, всегда оговаривал. Неприемлемый вариант для щепетильного Питта? Во-первых, Питт стал чуть более сговорчивым. Во-вторых – здесь Питту откровенно повезло – Лоутеру был нужен новый человек, и быстро. Он симпатизировал графу Чатэму, и его сын показался ему вполне приемлемым вариантом. В ноябре 1780 года Питт написал матери:

«…Я виделся с сэром Джеймсом Лоутером, и он повторил предложение, сделанное им ранее, причем самым любезным образом… Никаких условий упомянуто не было, но если когда-нибудь наши линии поведения придут в противоречие, я должен дать ему возможность выбрать другого человека. Вполне либерально и я могу без колебаний принять это предложение».

Питт принял участие в дополнительных выборах по округу Эпплби и легко победил. Кто бы сомневался! Тогда все так и работало. Питт Старший избирался в «карманных районах» герцога Ньюкасла, Питт Младший попал в парламент благодаря богатому землевладельцу. Говорят, он даже не съездил в Эпплби, не познакомился со своими 250 избирателями. Да и, по правде говоря, зачем? Пройдет время, и поначалу «отвергнувший» Питта Кембриджский университет сделает его практически своим «пожизненным депутатом». Питту Младшему, по крайней мере в отличие от отца, не придется перемещаться по округам.

…Уильям Питт Младший, в 21 год, попал в парламент с трудом. Мечта сбылась! Спустя три года он станет человеком, который посоветует королю распустить парламент…

Часть третья. Ошеломительное начало

Введение

В интересное время попал в палату общин Уильям Питт Младший. И чем дальше, тем будет еще интереснее. У молодого парламентария громкое имя, оно может помочь. Или навредить. Друзья здесь легко могут превратиться если не во врагов, то в противников. Опыт, как и везде, приходит с годами.

Что помогло Питту быстро завоевать авторитет и признание? Отчасти – имя. В значительной степени – блестящие способности. А главное, конечно, время. Время идеально подходило такому человеку, как Питт. Оно дало ему шанс, им просто нужно воспользоваться. Правда – умело.

Глава первая. Дом, милый дом

Он действительно вошел сюда как к себе домой. Он уже много раз бывал здесь. Слушал речи отца или просто – наблюдал. Картина для Питта привычная, знакомая. Посмотрим на нее и мы.

…Как и сейчас, палата общин заседала в Вестминстерском дворце. Выглядела, конечно, по-другому, но последующие изменения нас особо и не интересуют. Признаем лишь, что стало гораздо комфортнее. В 1780 году слово «комфорт» при описании было бы просто неуместным. В часовне Святого Стефана (там и заседали) место спикера – на ступенях алтаря, по обе стороны от него, на многоярусных хорах, сидят депутаты. Напротив теоретически противники.

Здесь темновато, душновато и тесновато. Нет, тесно. Очень тесно. Мест для всех нет и в помине, хорошо, что аншлаг не всегда. В дни важных заседаний не протолкнуться, атмосфера интимная, депутаты необыкновенно близки друг другу. В прямом смысле слова.

Уильям Питт (скоро его как раз и начнут называть Младшим) занял свое место в начале декабря 1780 года, незадолго до так называемого «призыва палаты». Его ежегодно проводили в январе, и это был поименный опрос всех, за неявку могли и наказать. Что ж, будем считать, что все в сборе.

Все, понятное дело, мужчины. Средний возраст? Они значительно моложе, чем в XXI веке. Меньше тридцати – каждому шестому. Почти 100 человек! Питт Старший справедливо называл палату общин «сборищем сыновей и младших братьев». Одних только сыновей пэров – 67 человек, многие из них знают друг друга с детства.

Немало военных в разных чинах, среди них, например, генерал Джон Бергойн. Тот самый, который потерпел сокрушительное поражение в битве при Саратоге во время Войны за независимость в Северной Америке. Капитулировал, обеспечил американцам первую крупную победу. В армии ему командование больше не доверяли, а членом палаты общин он был практически до смерти в 1792 году.

Юристы? Уважаемая профессия, их около 80. Самые беспокойные депутаты – «сельские джентльмены». У них плохо с дисциплиной. Зимой еще ничего, остаются в Лондоне, а после Пасхи заставить их приехать сложно. Понятно, в деревне забот хватает.

Относительно новая часть депутатов – представители торговли и промышленности. Примерно 70 «бизнесменов», это уже гораздо больше, чем лет двадцать назад.

И все же, и все же… Палата общин прежде всего собрание «благородных людей», джентльменов. Ведут себя в парламенте соответствующим образом? Совсем нет.

Карл Мориц, молодой ученый и большой англофил, оставил нам замечательный источник, книгу «Путешествие немца по Англии в 1782 году». Провел он в Англии всего-то пару месяцев, а впечатлений хватило более чем. Некоторое из увиденного шокировало молодого немца, особенно – «картины парламентской жизни».

«Они осыпают друг друга отборной бранью… Приходят сюда в грязной верхней одежде и сапогах со шпорами! Нет ничего необычного в том, чтобы увидеть растянувшегося на скамье храпящего члена парламента прямо во время дебатов. Кто-то колет орехи, кто-то ест фрукты по сезону. Всякий раз, когда речь перестает представлять интерес или депутаты услышали что-то неприятное для своих ушей, поднимается такой шум, что говорящего уже никто не слышит…»

Обычное дело. Представляете, каким искусным оратором нужно быть, чтобы заставить этих людей замолчать и слушать? Речи полагалось произносить стоя, но когда Питт Старший уже мог передвигаться лишь с помощью двух костылей, ему разрешали сидеть. В знак уважения.

На передней скамье, ее называют скамьей Казначейства, справа от спикера, сидят люди, отличающиеся от других. Сохраняют достоинство, спокойны. Члены правительства.

Питт занял место напротив них, на задних скамьях. На задних – потому что новичок, напротив – потому что он противник правительства, которое осуждал еще его отец. Партии? Ярлыки? Как уже говорилось, в те времена они большого значения не имели. Еще до избрания в парламент Питт писал: «Я не хочу называть себя кем-либо, кроме как Независимым вигом, но, похоже, на это претендуют почти все».

Виги появились как оппозиция королю Якову II, сами виги прозвали его сторонников тори. Якова давно уже не было, а разделение на вигов и тори стало чем-то малопонятным. При Георге III сам король уже не удивлялся тому, что различия между тори и вигами не бросаются в глаза. Времена, когда депутаты палаты общин будут связаны прежде всего партийными интересами, еще впереди. Чем же руководствовались те, кто так хотел попасть в парламент во второй половине XVIII века?

Вообще-то, «группы по интересам» были. «Сельские джентльмены» хотели укрепить свое положение в собственных графствах. Немало тех, кто через палату общин намеревался попасть в палату лордов. Есть те, кто стремится лишь к получению выгодной должности, те, кто добивается контрактов и организовывает займы («бизнесмены»), и даже те, кто попал в парламент, чтобы защитить себя от судебного преследования.

Таких, как Питт, кто хотел в парламенте стать политиком, совсем немного. Однако большинство депутатов – члены «политических семей», Кавендиши, Тауншенды… В определенном смысле – они и есть политика.

Льюис Нэмир, знаменитый историк, в своей книге о политике в эпоху Георга III справедливо и очень метко сказал: «… Они мечтали о месте в палате представителей не для того, чтобы принести пользу человечеству. Какой ребенок мечтает о праздничном торте, чтобы угостить им всех? Место в парламенте для них не конечная цель, а средство для достижения цели, о которой знали лишь они сами».

Частично оправдать подобный подход может то обстоятельство, что депутаты не получали ни зарплату, ни гарантированную пенсию. Небольшие деньги им стали платить лишь в 1911 году. Денег нет, зато какой простор для манипуляций! Должность, синекура, чин в армии… Много чего. И нечто особо привлекательное – пост в правительстве.

Правительство в 1780 году возглавляет лорд Норт, уже десять лет. Как мы уже говорили, Норту сильно достанется и от современников, и от историков, прежде всего – за потерю американских колоний. Нельзя не признать, что эффективным военным руководителем, в отличие от того же Питта Старшего, а тем более – Младшего, Норт не был. Это не означает, что он – плохой политик. Палату общин, например, Норт контролировал очень умело.

В 1780-м Норту под шестьдесят. Неуклюжий, нескладный человек с внешностью, над которой Горацио Уолпол едко пошутил: «…Два выпуклых глаза, которые вращались бессмысленно, ибо Норт был совершенно близорук. Широкий рот, толстые губы и надутое лицо придавали ему вид слепого трубача». Он (непростительный грех) не отличался красноречием, но в дебатах был не так уж плох и даже забавен, что вызывало симпатию.

Норт, что признавали и его противники, заслуженно пользовался в парламенте и популярностью, и уважением. Хорошо образованный, прекрасный семьянин, неизменно добродушный, с отличным чувством юмора. Тучный Норт любил вздремнуть прямо во время дебатов. Однажды Джордж Гренвилл, дядя Питта Младшего, произносил одну из своих традиционно длинных и довольно скучных речей. Норт, которого убаюкивала история государственных доходов, попросил коллегу разбудить его, когда дело дойдет до современности. Тот, как ему показалось, так и сделал. Проснувшийся Норт прислушался и проворчал: «Черт возьми! Вы разбудили меня на сто лет раньше срока!» Эдмунд Бёрк назвал Норта «человеком замечательных качеств, многих знаний… пригодным для самых разных дел, бесконечного остроумия и приятности, восхитительного нрава и с совершенно бескорыстным умом».

Насчет «бескорыстного ума» можно и поспорить, но в целом Норт был человеком честным и очень преданным королю. Георг III в свою очередь крайне высоко ценил Норта. Не только как политика, а в первую очередь – как человека. Норта он знал с детства, они и внешне похожи, и по духу близки.

За исключением своего наставника лорда Бьюта, ни с кем из своих министров король не общался с такой охотой и легкостью, как с Нортом. Фредерик Норт никогда не проявлял ни снисходительности, ни неуважения, чем грешили по отношению к монаршей особе многие. Про Норта говорили, что ему нравилось казаться менее способным, чем он был на самом деле. Меж тем в том, что касается контроля над палатой общин, влияния в ней, Норт политик невероятно искусный. Кому-то кажется, что толстяк, положив ноги на скамью, заснул? А Норт вдруг быстро поднимается и несколькими фразами «наводит порядок».

…На выборах 1780 года Норт победил с очень небольшим перевесом. Его называли «премьером тори», но сам он категорически отвергал ярлыки. Норт, как и Уолпол, предпочитает именоваться лишь первым лордом Казначейства, но он, конечно, полноценный глава кабинета. Правительства, которое очень уязвимо для критики, прежде всего – из-за крайне непопулярной войны в Северной Америке.

Об этой войне, событии весьма неоднозначном, мы еще поговорим отдельно, но уже в связи с королем Георгом III. Станут более понятными особенности и войны, и – британской политики. Пока ограничимся несколькими соображениями.

Далеко не все из членов правительства, включая Норта, были «ястребами». Их позицию по отношению к войне можно назвать «противоречивой», и мало к чему обязывающее определение будет на удивление точным. Настоящий «ястреб» в кабинете Норта один, лорд Джордж Джермен. Фигура крайне любопытная, вполне заслуживающая небольшого отступления.

Джермен, урожденный Сэквилл, сын герцога Дорсета, сначала прославился как военный. Слово «прославился» часто берут в кавычки, и не без оснований. Во время Семилетней войны, в битве при Миндене в 1759 году, командовавший британским контингентом Сэквилл… отказался подчиняться приказу главнокомандующего, герцога Брауншвейгского. По причинам, до сих пор не совсем понятным. Сэквилла отдали под трибунал, с карьерой военного ему пришлось закончить и заняться политикой.

«Казус Миндена» останется висеть на поменявшем имя на Джермена тяжелым грузом, ему придется и драться на дуэли, однако он был давним приятелем занявшего трон в 1760 м Георга III. Считается, что именно король поспособствовал назначению Джермена на пост государственного секретаря по делам колоний, и бывший генерал-неудачник и руководил всеми военными операциями в Северной Америке. Итог известен…

В любом случае Джермен в составе правительства – «красная тряпка» для парламентариев. Надменный, властный, обычно холодно-вежливый, но вывести его из себя не так уж и сложно. Как сказал о Джермене его заместитель, «он обладал всеми качествами великого министра, за исключением популярности и удачливости».

Норту, который давно уже хотел уйти в отставку, можно посочувствовать, но он оставался там, где его хотел видеть король. С Джерменом на скамье рядом с ним и злой оппозицией напротив.

Уильям Питт там, в оппозиции, на задней скамье, а на передней ее лидер – Чарльз Джеймс Фокс. Тот самый Фокс, мать которого восхищалась маленьким Юным Философом и предвидела, что он со временем станет «большой занозой в заднице ее сына». Что ж, время пришло, хотя превращение в «занозу» произойдет не сразу.

Фокс… Возможно, самый яркий британский политик того времени. Сам Наполеон считал, что он талантливее Питта. Фокс ведь выступал за «дружбу с Францией». В Фоксе всего – много. Хорошего, плохого, вызывающего восхищение или осуждение. Не хорош собой, рано располнел, но пользовался большим успехом у женщин. Фокс точно полная противоположность Уильяма Питта.

Настоящий прожигатель жизни! Любитель шумных застолий, дам и азартных игр, завсегдатай скачек. Однажды за сутки Фокс ухитрился побывать на трех расположенных не так уж и близко друг к другу ипподромах, везде делая огромные ставки. Скандальные романы: с герцогиней Девонширской, с куртизанкой Элизабет Армистид, на которой он даже женился, – как считается, сильно вредили его карьере. Фокса это не очень-то волновало.

Политика для него прежде всего увлекательное занятие. Фокс – один из лучших ораторов в палате общин, он умеет убеждать, однако человек он непоследовательный и непредсказуемый. Из постоянного – Фокс ярый сторонник либеральных идей, и они с королем Георгом III ненавидят друг друга.

В очередной раз удивимся особенностям британской политики. Короля передергивает при одном лишь упоминании имени Фокса, а Норт не раз и не два приглашает его войти в состав правительства. Фокс соглашается – и критикует в палате общин Георга так, как никто другой.

Еще одна влиятельная фигура в оппозиции – Эдмунд Бёрк. Бёрк, который в скором времени станет автором «Размышлений о революции во Франции», произведения, заслуженно получившего статус культового. Бёрк сидит рядом с Фоксом, вокруг них – сторонники, а позади… Тоже оппозиция, но крайне разрозненная… И где же Питт?

Сидит среди тех, кого называют «наследниками Чатэма». Их совсем мало, а лидером они считают графа Шелбёрна, который, вообще-то, заседает в палате лордов. Ничего необычного в этом нет, а самое важное – в то время любой из лордов может и возглавить правительство. Влиятельные лидеры вигов, Шелбёрн, Рокингем – среди лордов. За тем, что происходит в палате общин, они наблюдают и вмешаться могут в любой момент.

Шелбёрн, верный соратник Питта Старшего, Младшему покровительствует. Он поддерживал его во время выборов в Кембридже, но скорее морально. И Питт, конечно, независимый депутат. Таким он себя считает, так его будут воспринимать. С какого-то времени он просто Питт. Достаточно.

Глава вторая. Первый ход. Сразу сильный

В начале – всегда слово. Повторим в последний раз. В английском парламенте того времени ораторское искусство вещь наиважнейшая. Слова поднимают наверх, слова бросают в пропасть забвения. Именно по этой причине подавляющее большинство депутатов-новичков не рискуют. Их первые речи – формальные. Обязательно рассыпаться в благодарностях и любезностях, произнести что-то, не вызывающее споров. Кто-то слушает, кто-то спит… Главное – не подставиться.

Питт Младший рисковать не боялся и был невероятно уверен в себе. Вы же помните мальчика, произносившего речи в саду? А если серьезно, то его, конечно, очень хорошо подготовил отец. Жаль, что у нас мало возможностей для того, чтобы сравнить. Речи Питта Старшего сохранились лишь в отрывках или пересказе современников. С речами Питта Младшего ситуация гораздо лучше. Многие из них доступны. Хотя между выступлением напечатанным и живым разница, разумеется, большая.

…Он не торопился. Выбирал момент и хорошо подготовился. 26 февраля 1781 года. Питт поднимается с места, чтобы произнести свою первую речь в парламенте. Он абсолютно спокоен. Тема вполне подходит и для яркого дебюта, и, что немаловажно, представляет интерес для самого Питта.

В палате общин обсуждался законопроект, предложенный Эдмундом Бёрком, против предложения правительства об экономии государственных расходов. Вопрос – экономический, но, разумеется, с политическим подтекстом. В детали вдаваться не будем, поскольку нас интересует речь самого Питта и реакция на нее.

…Свое выступление только что закончил лорд Ньюджент, поддержавший правительство и лишь критиковавший отдельные положения законопроекта. Существует легенда, что в самом конце речи Ньюджента некоторые оппозиционеры стали скандировать: «Питт! Питт!!» – тем самым призывая молодого парламентария ответить. Выглядит это странновато, ведь Питт ничем, кроме фамилии, известен не был. Да и не нужно было его «призывать», Питт сам собирался выступить, и он, повторим, отлично подготовился.

Ньюджента Питт просто уничтожил. Он на память цитировал отрывки из его речи и сразу приводил неопровержимые аргументы против. Никакой «воды», понятно, логично. Депутаты буквально на ура восприняли вот этот отрывок из его речи: «Наши расходы в последнее время были столь огромны, что заботиться о какой-то бухгалтерской экономии просто нелепо. Мы потратили столько миллионов, что тысячи не заслуживают нашего внимания!»

Открытый выпад против предложения правительства «сэкономить 200 тысяч фунтов», когда речь идет о колоссальных расходах. Недостатки правительственного законопроекта он раскритиковал так, что лорд Норт сильно напрягся. Все равно приняли, у Норта пусть и незначительное, но большинство.

А Питт… Он произвел сильнейшее впечатление. Даже лорд Норт, а уж он знал в этом толк, заявил, что «в жизни не слышал подобной первой речи». Один из депутатов сказал, что в какой-то момент ему «показалось, что его отец вернулся». Да, Питт Старший отлично обучил своего сына: всего лишь первая речь, а Питта Младшего уже поставили в один ряд с лучшими ораторами парламента. Необыкновенное достижение!

Питт сразу превратился в фигуру, и его начали сравнивать не только с отцом, но и с Фоксом. Соперничество между ними сильно украсит парламентскую жизнь и всю британскую политику в ближайшие годы. Горацио Уолпол написал: «Какой бы блестящей ни была речь Питта… еще более примечательно то, что Фокс приветствовал появление человека, который, со временем, станет его соперником. Неспособный к ревности, обрадованный появлением молодого члена палаты, таланты которого были почти равны его собственным, Фокс поспешил к Питту, чтобы приободрить его и сделать ему комплимент».

Питту похвала приятна. Фокс заслуженно считался лучшим оратором в палате общин. Еще до избрания в парламент Питт посещал заседания и восхищался талантом Фокса. Называл его «фокусником с волшебной палочкой», управлявшим слушателями. Совсем скоро он вступит с фокусником в поединок. Два человека будут «фехтовать» речами, словно мечами. Кто победит?

Ответ на вопрос только кажется простым. Питт добьется фантастических успехов в политике, Фокс… С арены не исчезнет, но его влияние заметно сократится. В том числе – благодаря Питту Младшему. Однако, повторим, их словесные дуэли – это то, ради чего парламент не покидали даже «сельские джентльмены». Возможно, самое яркое из подобных «состязаний» в истории парламента. Потому Питта и не стоит сравнивать с отцом. Правильнее – с Фоксом.

Признаем, что Фокс, наверное, ярче, чем Питт. Он взывал к эмоциям, причем мастерски. Речи Фокса могли показаться сумбурными, он постоянно перескакивал с одного на другое, но обладал убедительной способностью умело возвращаться к главной мысли. Получалось и эффектно, и красиво.

По сравнению с ним Питт может показаться суховатым, однако слушали его с не меньшим вниманием, чем Фокса. Фокс воздействовал на слушателей «зажигающими словами», Питт давал им безупречную логику. Своего рода интеллектуальный выбор – не соглашаешься, значит, у тебя что-то с головой не в порядке. И у Питта, чего сильно не хватало Фоксу, было невероятное достоинство. Даже не в лучшем виде он ухитрялся его сохранять. Производило сильное впечатление.

Сходство? И Фокс, и Питт абсолютно равнодушны к деньгам. Питт просто безупречно честный человек. Привлечь его какими-то материальными благами невозможно. Никто и никогда не мог обвинить его в коррупции. К тому же частная жизнь Питта спокойней болота. У Фокса, напротив, бурлит. Не сказать, что то, что происходило за стенами парламента, так уж сильно волновало депутатов. Про пьянство Питта они хорошо знали. Но в целом репутация у Питта получше, чем у Фокса. При прочих равных это кое-что значило.

…В своей первой речи, говоря о многомиллионных расходах, Питт имел в виду деньги, которые Британия тратила на войну в Северной Америке. Воевала там Англия уже не только с американскими колонистами, но и с Францией. Это, безусловно, главная тема и для парламента, да и для всех жителей страны. Заканчивать войну король не собирался, а дела шли все хуже и хуже.

В 1780 году англичане воспряли было духом после нескольких успехов генерала Корнуоллиса на Юге. Корнуоллис планировал удар по Новой Англии, однако совершил ряд ошибок, в результате которых инициатива перешла к американцам. Весной 1781-го стало окончательно ясно, что, во-первых, перспективы в Америке совершенно безрадостные, а во-вторых, что именно война та самая тема, которая может и возвысить политика, и сделать ровно наоборот.

…Питт с речами не частит, и поступает правильно. Теперь его выступлений ждут, а значит – нужно выбирать подходящий момент. Перед уходом палаты на летние каникулы Питт произносит речи дважды, 31 мая и 12 июня.

В первый раз – во время обсуждения вопроса о назначении уполномоченного по государственным счетам. Лорд Норт закончил выступление, встают, чтобы ответить ему, Питт и Фокс одновременно. Учитывая статус Фокса, Питт должен уступить, но Фокс сильно заинтересован в том, чтобы молодой парламентарий стал его «другом». Фокс рукой показывает, что слово предоставляется Питту.

Питт последовательно разбивает все аргументы премьер-министра. Сильно впечатленный Горацио Уолпол пишет: «Молодой Уильям Питт снова продемонстрировал отцовское красноречие… Он буквально разорвал на части лорда Норта. Чарльзу Фоксу стоило бы задуматься, а что если они станут соперниками?» Станут, и уже очень скоро. Но пока разногласий между ними нет, а Фокс постоянно восхищается своим юным коллегой.

К этому выступлению Питт подготовился, а вот вторая его речь, 12 июня, экспромт. Фокс высказывался по злободневному вопросу – требовал немедленно заключить мир с американцами. Начались оживленные дебаты, и несколько депутатов вспомнили о том, что граф Чатэм занимал «непоследовательную позицию». Питт немедленно поднялся, чтобы защитить отца.

…Далеко не все знают о том, что американский город Питтсбург получил свое имя как раз в честь Питта Старшего. Правда, случилось это во время Семилетней войны, в которой англичане, в том числе благодаря Питту, преуспели. Но со следующей войной в Северной Америке получилось уже нехорошо, и позиция Питта Старшего, выразимся деликатно, менялась. При желании доказать это было несложно, но о «колебаниях» Питт Младший предпочел забыть.

Натаниэль Рексолл, депутат парламента, который больше прославился своими мемуарами, чем работой в палате общин, написал: «…Питт отрицал, что его отец когда-либо одобрял войну с Америкой. Напротив, он осуждал ее… и всегда выступал против». Дальше Питт Младший предпочел сосредоточиться на «моральных принципах в политике», и говорил настолько ярко, что про отца забыли, а сыном вновь восхитились. Как раз в отсутствии таких принципов Питт обвинял правительство, но позиции Норта пока были сильны, а генерал Корнуоллис еще проявлял активность.

Питт же во время своей первой сессии в парламенте заработал главное – имя. Он уже не просто «сын своего отца», да и сравнивать с отцом его постепенно перестают. Он – Питт Младший! Фигура! Человек, расположения которого добиваются многие. В 22 года Питт обеспечил себе большую роскошь для политика, он мог выбирать. Однако он не торопился.

В Лондоне Питт обзаводился друзьями за стенами парламента. Его приняли в члены нескольких престижных клубов, что для джентльмена вещь обязательная. Время он предпочитал проводить не в помпезных, а в совсем небольшом «Густриз» на Пэлл-Мэлл, в самом центре города. Один историк отмечает, что «клуб был фактически захвачен друзьями Питта».

Со стороны, возможно, так и выглядело. Клуб маленький, а друзей Питта в нем много. Старые друзья по Кембриджу – Юстон, Пратт, его старший брат Джон, кузен Уильям Гренвилл. Из новых, например, Ричард Пеппер Арден. Некоторые будут называть его «карманным шутом за столом у Питта». Арден очень маленького роста, с уродливой внешностью. Однако он очень неплохой юрист и станет верным соратником Питта.

Особо следует отметить Уильяма Уилберфорса, ровесника Питта, человека, которым искренне восхищался сам Питт. Уилберфорс впоследствии прославится как последовательный и решительный борец за отмену работорговли. Когда-то вместе с Питтом посещал заседания палаты общин как зритель. Питт убедил его заняться политической деятельностью, Уилберфорс стал членом парламента и, разумеется, союзником Питта. Именно с Уилберфорсом (и Эдвардом Элиотом) Питт совершит свою единственную поездку за пределы Британии, во Францию, в сентябре 1783 года.

Придется немного забежать вперед, но это путешествие – событие любопытное и по-своему показательное. Питт Младший к тому времени уже известная политическая фигура, и для него посмотреть на предреволюционную Францию – опыт полезный. В свое время он слышал много рассказов отца о том, что «Франция – это оплот тирании и рабства». И Питт, и его товарищи были сильно удивлены тем, что обычные французы, похоже, совсем не чувствовали себя «рабами». По крайней мере, в городах.

Довелось им увидеть и короля, и, как считается, Марию Антуанетту, и даже маркиза Лафайетта, в будущем – героя первых лет революции. Впечатления? Так, разве что внешние. Известно, что в Париже Питта и друзей принимали те, кого обычно причисляют к «модному обществу». Можно сказать, что Питт просто получал новые впечатления, а вот Уилберфорс начал задумываться. Спустя короткое время он отправится в Европу один, и уже новая поездка окажет на него сильнейшее воздействие. Все в будущем. Пока же, в октябре 1783 года, за Питтом прибыл из Англии специальный курьер, с распоряжением немедля вернуться домой. Больше Питт не будет покидать Англию. По объективным причинам.

…Друзья по клубу, друзья по жизни, друзья в политике. Питта тоже будут обвинять в протекционизме, в том, что он дает должности своим друзьям. Но, во-первых, в те времена (да и сегодня) это широко распространенная практика, а во-вторых, Питт не держался за друзей слепо. Уилберфорса Питт ценил крайне высоко, но тот был человеком неорганизованным, а значит – мог подвести. И Питт со временем перестанет предлагать ему должности в правительстве.

Несмотря ни на что, Питт и Уилберфорс оставались верными друзьями и тесно общались в обычной жизни. Уилберфорс считал Питта «самым остроумным человеком на свете». А хорошее чувство юмора у политика в те годы ценилось почти как ораторское мастерство.

…Говорят, что с начала 1781 года Норт несколько раз просил короля об отставке. Георг его просьбу не удовлетворял. Депутаты ушли на каникулы, а тем временем в болотах и лесах Виргинии решалась судьба армии Корнуоллиса. Американцы и французы, уже обладая серьезным преимуществом, теснили его, и Корнуоллис отступал к Йорктауну, надеясь, по крайней мере, на поддержку британского флота. Получить ее, из-за умелых действий французского адмирала де Грасса, не удастся. К осени 1781-го Корнуоллис оказался в осажденном Йорктауне без малейших шансов на успех. Депутаты продолжали отдыхать.

15 октября 1781 года Корнуоллис отправил донесение, в котором сообщал о том, что находится в критическом положении и рекомендовал армии и флоту «не идти на риск, пытаясь спасти нас». 17 октября Корнуоллис запросил у противников условия капитуляции, 19-го – капитулировал. Война в Северной Америке фактически закончилась. Поражением Англии.

Вести из-за океана добирались до Лондона долго. 27 ноября должны были начаться заседания парламента, а утром 25-го гонец прибыл в дом лорда Джермена. Именно Джермен осуществлял общее руководство военными действиями в Северной Америке, его, как мы знаем, считали непримиримым «ястребом». Министр немедленно отправился к премьеру, Норту. По словам очевидцев, Норт пришел в шоковое состояние. Он ходил взад и вперед по комнате, размахивал руками и повторял: «О Боже! Все кончено, все кончено…» Но не будем забывать о том, что Норт был любимцем короля…

Глава третья. Его Величество Георг III

Самое популярное прозвище Георга III – Фермер Джордж. Он получил его благодаря своей любви к сельскому хозяйству, хотя это лишь одно из его увлечений. А в прозвище есть какая-то снисходительность, и отношение подданных к своему монарху было смешанным. В нем явно недоставало уважения и почтения, а уважать Георга есть за что. Более того, Фермер Джордж один из самых незаурядных британских монархов, человек с трагической судьбой. Уж на «фермера» точно не похож.

Он мог бы и не стать королем, во всяком случае – в столь юном возрасте. Но он им стал, в 20 с небольшим лет, и правил страной почти 60. Официально, по крайней мере. Началось, как часто бывает, со случайности. Наследник престола, принц Уэльский Фредерик Льюис, его отец, умер неожиданно и довольно молодым, в 44 года. Георг II своего безвременно скончавшегося сына терпеть не мог, к внуку относился… лучше. Что, по большому счету, не столь уж и важно. Будущий король Георг III сильно отличался и от отца, и от деда. В лучшую сторону.

…Сэр Роберт Уолпол называл его «слабым, бесчестным, лживым и презренным негодяем, которого никто не любит и которому никто не верит». Его собственный отец отказывался общаться с ним, а мать… Однажды, увидев сына из окна своей гардеробной, воскликнула: «Смотрите, вот он идет, этот негодяй! Как бы я хотела, чтобы земля разверзлась под ним и погрузила чудовище в самую глубокую дыру в аду!»

Это все о нем, об отце Георга III, принце Уэльском Фредерике. Собственные родители ненавидели его настолько, что в какой-то момент не просто запретили ему появляться в королевских дворцах, но и разослали иностранным послам в Лондоне письмо, в котором говорилось, что визиты к принцу и его семье будут «неприятны Его Величеству». 4 июня 1738 года на свет появился будущий король Георг III, как любят выражаться британские историки, «в расколотой семье».

Принц Фредерик, однако, был хоть и малоприятным человеком, но отцом, в отличие как раз от Георга II, очень даже неплохим. Большую часть времени он уделял крикету и многочисленным любовницам, но о детях никогда не забывал. К тому же – здесь он тоже не похож на отца, увлекавшегося только музыкой, – принц интересовался и наукой, и искусством, пробовал себя в поэзии и драматургии. Тягу к прекрасному Фредерик пытался передать и своим детям и, по крайней мере отчасти, в этом преуспел.

Его старший сын, будущий король, не любил участвовать в домашних спектаклях из-за природной скромности, но к восьми годам уже умел писать и читать как на немецком, так и на английском, а к одиннадцати в совершенстве овладел обоими языками. Обучение было домашним, и все учителя отмечают, что Георг был на редкость послушным мальчиком. Слово «послушный» позволяет сказать об одной важной особенности.

В детстве, юности и молодости Георг сильно зависел от своих наставников. Попадал под влияние, чрезмерно увлекался. В этом нет ничего плохого, если ты – не король. Если король – могут возникнуть сложности. С Георгом, как мы вскоре убедимся, именно это и случится.

…За год до своей смерти Фредерик вдруг написал старшему сыну довольно необычное письмо. «Я не буду сожалеть, что сам никогда не надену корону, если ты наденешь ее достойно. Убеди нацию, что ты англичанин не только по рождению и воспитанию, что ты настоящий англичанин». Наказ отца сын никогда не должен был забывать. Георг усвоил – и не забывал. Дед делами внука не сильно интересовался.

Какая же все-таки странная семья! Когда Фредерик, совершенно неожиданно, умрет, его отец, Георг II, скажет: «Это был роковой год для моей семьи. Я потерял сына, но был рад этому». После похорон поехал навестить внуков, и теперь уже наследник престола заявил, что «не будет больше бояться своего дедушку». А хотя бы немного все же стоило.

Король наконец решил уделять больше внимания воспитанию нового принца Уэльского. Начал как раз менять наставников. Принц безропотно подчинялся. Георг II сетовал на то, что его внуку категорически «не хватает желания нравиться».

Все без исключения говорят о будущем короле как о «неуклюжем и застенчивом» подростке. Одна из придворных дам, леди Луиза Стюарт, дает более развернутую характеристику: он «…одинок, молчалив, скромен и легко смущается… Но за неловкой нерешительностью скрываются качества… упущенные из виду в юности и действительно не оцененные в полной мере гораздо позже… Невыразимо доброе сердце, подлинная мужественность духа и врожденная прямота».

Леди Луиза станет известной писательницей, в наблюдательности ей не откажешь. Как не откажешь и Георгу III в добром сердце и моральных добродетелях. Что было, то было, а, например, выдающегося интеллекта – не было. Он человек неглупый, но чересчур уж прямолинейный. И слишком часто оказывался заложником собственных «моральных принципов».

Лорд Джордж Уолдгрейв, один из соратников Георга II, так высказался о новом короле: «В его характере есть что-то вроде несчастья, которое, если не победить его вовремя, может стать большой помехой… Он строго честен, но хочет и от других столь же откровенного поведения. Его религия свободна от всякого лицемерия… однако он уделяет слишком много внимания грехам своих ближних. У него есть дух, и ему не нужна решительность, хотя в нем самом слишком много упрямства. Он прекрасно владеет страстями и редко поступает неправильно, за исключением тех случаев, когда ошибочно принимает неправильное за правильное…»

Потрясающе точно! Именно таким человеком и был король. Можно с уверенностью сказать, что Георг III неплохой монарх, но он правил в те времена, когда прямолинейность далеко не всегда благо. К тому же Георг хоть и не мстителен, но довольно обидчив. И, как выразился Уолдгрейв, «о каких-то вещах королю стоило бы забывать».

От общего – к частному. К человеку, оказавшему на короля огромное влияние, сыгравшему заметную роль в жизни Георга, отношения с которым наиболее наглядно показывают, каким политиком был Георг III.

Георг II сделал наставником внука лорда Бьюта. Очень красивого мужчину, про которого говорили, что у него «лучшие ноги в Лондоне». Ноги, разумеется, не главное его достоинство, хотя кое-какую роль их красота сыграла. Горацио Уолпол, учившийся с Бьютом в Итоне, называл его «человеком вкуса и науки». Бьют – автор популярного труда по классификации растений, но многие из его современников больших талантов за ним не признали.

Уже известный нам лорд Шелбёрн, много общавшийся с Бьютом, считал, что у наставника принца Уэльского «…было много поверхностных знаний… и очень ложный вкус во всем. Он никогда не был естественным, за исключением тех случаев, когда речь заходила о женщинах. Не очень уверен в себе, робок, привык спрашивать советы и не всегда грамотно ими пользовался… Впрочем, он преуспел в управлении двором и обладал для этого достаточным искусством и лицемерием».

Поразительно, но хороших слов о Бьюте почти не найти, зато сплетен, а порой и откровенной клеветы – сколько угодно. Грязные слухи даже приписывали ему любовную связь с матерью Георга III, принцессой Августой. Скорее всего, это действительно лишь слухи, хотя Бьют тесно общался с принцессой, а она ему очень покровительствовала.

Образ у Бьюта, судя по воспоминаниям современников, совсем не привлекателен. Холодный, надменный. Молчаливый, напыщенно властный, никогда не смотревший в глаза собеседникам. Лишенный чувства юмора, склонный к морализаторству и нравоучениям. Оказалось, что это было именно то, что было нужно юному принцу Уэльскому. Бьют стал самым дорогим для него человеком, и надолго.

Есть разные объяснения тому, почему так получилось. Самое простое, скорее всего, и самое верное. Бьют оказался рядом с будущим королем «в нужное время». Он умел произвести впечатление, а те качества, за которые Бьюта критиковали, Георгу, напротив, нравились. И сдержанность, и морализаторство. Бьют казался принцу мудрым и надежным. Все.

Привязанность Георга к Бьюту – фантастическая. Казалось, он и шагу не может ступить без того, чтобы спросить совет у своего «дорогого друга». По признанию принца, именно Бьют побудил его начать борьбу с главным недостатком, «непобедимой ленью». «Все свое время я посвящу делу… Увидите, я добьюсь такого прогресса, что ваши надежды оправдаются, и под влиянием ваших советов у меня получится так, как вы того желаете».

Как захочет, так и будет. Министры Георга II? Герцог Ньюкасл – «лжец», Уильям Питт Старший – «змея в траве»… Слова принца Уэльского, мысли – Бьюта. Наставник воспитывал своего подопечного в строгих антивигских традициях, и неприязнь к вигам поселится в Георге навсегда. Принц даже к своему деду стал относиться без прежнего почтения. Называл его теперь просто «стариком». Отношения между королем и наследником престола ухудшались, влияние Бьюта росло. В том числе – в столь деликатном вопросе, как отношения принца с женщинами.

«Зов пола» в Георге проснулся относительно поздно, в районе двадцати лет. В 1759 году он влюбился – в леди Сару Леннокс. От мыслей о браке его отговорил Бьют. Георг записал в дневнике: «Я рожден для счастья или несчастья великой нации, а значит, должен поступать вопреки своей страсти». Теперь жениться на ком бы то ни было до смерти «старика» Георг категорически отказывался, Бьют его поддерживал.

…Ранним утром 25 октября 1760 года принц Уэльский совершал прогулку в сопровождении небольшой свиты. Процессию догнал гонец из Кенсингтонского дворца. Он сообщил о том, что с королем произошел «серьезный несчастный случай». Принц немедленно вернулся домой, чтобы отправить письмо Бьюту. Письмо было написано, но не отправлено. Новый гонец прибыл с печальным известием – Георг II скончался.

Король умер, да здравствует новый король, Георг III! Первым делом он отправляется… на встречу с Бьютом. Георга еще не короновали, а возвышение лорда Бьюта происходит практически мгновенно. Это Бьют пишет речь, с которой Георгу предстоит выступить на заседании Тайного совета. Питт Старший настаивает на изменении некоторых формулировок? Король соглашается с большой неохотой.

Все уже понимают, что Бьют, который не был членом ни Тайного совета, ни правительства, фактически уже – первый министр короля. Теперь все вдруг обнаружили, что монарх даже некоторые слова «произносит на шотландский манер». Бьют ведь шотландец! Бьют заверяет Питта, что на роль первого министра он не претендует.

Конечно! Пока и незачем. Король вводит Бьюта в состав правительства и следует только его советам. В том числе – в новом деле первостепенной важности. Жениться, и как можно скорее! Король холостым быть не может. Из Ганновера приходит первый список претенденток. Шесть молодых леди. Не подходят! Король тоскует, Бьют торопится.

«Я признаю, что, учитывая все детали, это не совсем то, что я мог бы желать. Но я полон решимости остановиться». Георг ознакомился с отчетом о «физическом состоянии» и характере принцессы Софии Шарлотты Мекленбург-Стрелицкой. Семнадцать лет. Совсем не красавица, и не из сильно знатной семьи. Без яркой индивидуальности, скромная. В общем, завидной невесту не назовешь. Однако король согласен, Бьют тоже не возражает.

Наконец Шарлотта прибывает в Сент-Джеймсский дворец. Король видит некрасивую девушку, с большим ртом, довольно смуглой кожей. Он разочарован? Вида не подает, а представляет ее родственникам даже с вполне удовлетворенным видом. Свадьба, а потом – счастливая жизнь.

Да, этим и ограничимся. Брак короля оказался необыкновенно удачным. Георг III никогда не изменял своей жене. Ее преданность мужу – просто потрясающая. Жили они скучновато? Они жили так, как им нравилось. Королю, по крайней мере. Через две недели после свадьбы, 22 сентября 1761 года, состоялась коронация. Свидетели церемонии описывают Георга III как «самого приятного молодого человека на свете».

Королю 23 года. Он неприхотлив и скромен в быту. Таким будет на протяжении всей жизни. Предпочитал простые блюда, любил фрукты. Соблюдал распорядок дня. Однажды он сказал, что «семи часов сна вполне достаточно для мужчины, восьми – для женщины, девять спят дураки». Благочестив, религиозен, но не фанатичен. Много внимания уделяет детям. Как человек скучен, как монарх – совсем нет.

Георг очень ответственно относился к своим обязанностям. К разного рода церемониям как к необходимости, а вот к бумажной работе необыкновенно добросовестно. Внимательно изучал все доклады, отчеты, депеши. Живо интересовался буквально всем. Король наизусть знал названия больших кораблей своего военно-морского флота, всегда следил за результатами голосований в парламенте и часто лично отвечал на письма совсем не важных персон.

Неудивительно, что начало его правления иначе как многообещающим и не назовешь. Георг хотел, с помощью Бьюта, играть более активную роль в государственных делах, и намерения его были благородны. Искоренить коррупцию! Покончить с фракциями в политике! Корона не должна находиться в плену у коварных и корыстных политиков! Пока он еще немного застенчив, но сколько энтузиазма!

Король нравится своим подданным. Он не стремится к дешевой популярности, как его дед, который расхаживал по улицам и беседовал с людьми у таверн. И он, что следует признать большим достоинством, учится. Тонкостям общения, управления. Георг III нравится всем, кроме, пожалуй, своих министров.

Они-то прекрасно понимают, что король сильно зависит от Бьюта, а Бьют – совсем не тот человек, которому они хотели бы подчиняться. Бьют как политик и в подметки не годится Питту Старшему, но Бьют просто ненавидит Питта, а значит – его участь решена. Король не торопился, но, когда представился повод, отправил Питта в отставку. Несправедливо, но уже по-королевски.

Главная королевская слабость Георга – он слепо верил в своих фаворитов. Пример Бьюта наиболее показательный. Король хочет сделать Бьюта премьером, но даже сам Бьют понимает, что это не очень хорошая идея. Долго сопротивляется. Король настойчив в стремлении поставить во главе правительства своего «дорогого друга». Человека, которого ненавидит практически вся страна. Когда уходил Питт Старший, народ на улицах кричал: «Нет Бьюту!» А король сказал «да».

Конечно, назначение Бьюта было большой ошибкой. Прежде всего потому, что Бьют политик крайне слабый. Георг в этом сам убедится. Но как он цеплялся за Бьюта! Слабость и одновременно определенное достоинство. «Своих» король защищал до последнего. Даже тогда, когда все было ясно. Бьюта ведь все равно придется отправить в отставку, а популярность Георга сильно пострадает. Вы думаете, что, наступив на грабли, король в дальнейшем поостережется? Совсем нет. Напротив, по мере «возмужания» идея о том, что король должен проявлять активность в делах управления государством, будет только крепнуть.

…Однажды карету Георга на улице встретили громким свистом. Король был потрясен. Как, ведь он действует из лучших побуждений? Многим уже так не кажется. И вскоре Георгу придется столкнуться с тем, что ему не очень понравится. Он, конечно, монарх, но он сильно зависит от палаты общин. Ему не нравятся те, кто обладает в палате большим влиянием? А придется иметь с ними дело. Иначе – никак.

Упрашивать Питта Старшего вернуться? Придется. Выслушивать Гренвилла, требовавшего полностью избавиться от «наследия Бьюта»? Придется. Совсем другие игры, а играть в них придется. Тем более что Англии предстоят серьезные испытания. В первую очередь – война в Северной Америке.

Король, кстати, не очень хотел ее начинать, но – пришлось. Времена тяжелые, с Бьютом не посоветуешься. Георг даже демонстративно отказался от любого общения с бывшим фаворитом. Но как же он нуждался в человеке, которому мог бы доверять! Такой человек нашелся. Им стал лорд Норт.

Большая удача для короля. К Норту, знакомому ему с детства, он относился очень хорошо, а сам Норт – одна из самых влиятельных в парламенте фигур. Идеальный премьер! Король засыпал Норта щедрыми подарками, погасил все его долги. Норт был верен королю, но при этом – очень умен. Понимая, что война в Северной Америке ничем хорошим не кончится, он просил Георга об отставке. Король отказывал ему. Осенью 1781 года генерал Корнуоллис капитулировал при Йорктауне…

Глава четвертая. Шанс в эпоху бурных перемен

Все кончено, как и предрекал лорд Норт? Не все и не сразу. По идее, капитуляция Корнуоллиса при Йорктауне должна была привести к немедленной отставке правительства, но в те времена дела так просто не делались.

Король воспринял известие о поражении своей армии мужественно и заявил: «У этой войны еще может быть хороший конец. Но если мы будем впадать в уныние, гибель будет неминуемой». Георг сразу же заявил о поддержке своих министров. Всех, включая Джермена, которого считали едва ли не главным виновником случившейся катастрофы. Норт воспрял духом, в парламенте выступал уверенно, написал сильную речь для короля.

Только в палате хватает очень сильных ораторов, выступающих против продолжения войны. Фокс прямо возлагает вину за происходящее на корону, Питт называет войну «самой проклятой, порочной, варварской, жестокой, несправедливой и дьявольской». Эпитетов не жалеть! Питт и Фокс непрерывно атакуют правительство, одна из речей Питта привела членов палаты в полный восторг.

Норт выступает с заявлением – войну продолжим, но от наступательных операций откажемся. Питт немедленно встает. Отвечает. Умно, едко. Это что за «полувойна» такая? Каковы истинные намерения правительства?

Оппозиция понимает, что общественные настроения сильно изменились, а значит – можно не жалеть никого. Хотя… Два самых ярких оппозиционера, Фокс и Питт, безжалостно критикуют власть. Но что это? Разницу между ними уже можно увидеть. От Фокса достается и королю, причем в выражениях он практически не стесняется. Питт монарха не трогает, а, напротив, искусно отделяет его от «слабых и злых советников». Поступает дальновидно, как политик?

Питт по-прежнему независимый депутат. Надолго ли? За ним внимательно следят вожди вигов в палате лордов, Рокингем и Шелбёрн. Ситуация может измениться в любой момент, а Питт теперь фигура влиятельная. И, судя по всему, человек он более надежный, чем Фокс. Фокс поддается эмоциям, в разного рода «союзы» вступает с легкостью необыкновенной. Проницательные люди уже кое-что замечают.

Питт и Фокс хоть и в оппозиции, и позиции у них схожи, но они не вместе. Совсем немного времени осталось до того дня, когда они станут соперниками. Отметим, что первым еще не выпады, но уже уколы в адрес Фокса начинает делать Питт. Фокс пока не обращает внимания и продолжает восхищаться Питтом. Впрочем, реальное противостояние еще впереди, а забот и у палаты общин, и у правительства, хватает.

На вопросы Питта и Фокса у Норта прямых ответов нет. Он просто пытается удержать правительство на плаву, хотя понятно, что кем-то, вроде одиозного Джермена, пожертвовать придется. Джермен наконец уходит в отставку, Норту это не сильно помогло. В ночью с 27 на 28 февраля Норт пишет королю письмо с предложением сформировать новое правительство.

Как же Георг не хочет этого делать! Своим близким он говорит, что «скорее потеряет корону, чем призовет людей, которые намерены сделать его рабом». Норту, тоже решительно: «Если вы подадите в отставку до того, как я приму решение, то навсегда лишитесь моего уважения».

20 марта 1782 года палата общин собирается для обсуждения предложения об отставке правительства. Зал полон! Все ждут Норта. Он появляется около четырех часов дня, как потом вспоминали многие, «в новом наряде». Лорд Суррей поднимается для провозглашения повестки, Норт останавливает его и сообщает, что уже принял решение об отставке, правительство все равно будет распущено. Шум, гам! Норт ждет, пока все стихнет. Выражает уверенность в том, что «достойный преемник будет найден, хотя сделать это нелегко». Послушался ли Норт короля? Нет. Впервые за долгое время. Георг умолял его не покидать свой пост, Норт понимал, что теперь все действительно кончено. Ушел сам.

Он испытал невероятное облегчение и даже позволил себе пошутить. Когда вечером депутаты вышли на улицу, шел снег и кареты никак не могли подъехать. Карета самого Норта стояла прямо у входа. Теперь уже бывший премьер подошел к ней и сказал коллегам: «Спокойной ночи, джентльмены! Видите, кое-какие преимущества у этой должности есть».

Королю было совсем не до шуток. Он страшно обиделся на Норта и даже, что было грубым отступлением от традиций, не стал благодарить его. «Помните, милорд, что это вы покидаете меня, а не я вас». Норт лишь посоветовал Георгу обратиться к Рокингему и Шелбёрну. Самый страшный ночной кошмар короля стал явью! Уже в спину уходящему Норту он крикнул: «Я чувствую себя униженным из-за того, что мне придется иметь дело с этими людьми!»

Георг III тяжело переживал события в Северной Америке. И, напомним, долгое время старался избежать войны. Сохранял наивную веру в то, что американцам предпочтительнее оставаться подданными британской короны. Теперь он должен общаться с людьми, которые годами осуждали его. С Рокингемом, которого он не любил? С Фоксом, которого ненавидел?

Унижение, настоящее унижение. Король даже угрожал отречься от престола или, хотя бы на некоторое время, покинуть Англию. Потом Георг успокоился и решил, что быть королем Англии даже без североамериканских колоний все равно лучше, чем жить в Ганновере. Он, может, и не обладал большим умом, но искусством манипулирования людьми владел. Поэтому он сильно осложнил «этим людям» жизнь.

Общаться с Рокингемом вообще отказался. Вел переговоры только с Шелбёрном, фигурой, конечно, менее влиятельной. Более того, он сразу постарался «разделить» их. Лишил, например, Рокингема возможности создавать новые пэрства, а сторонников Шелбёрна стал осыпать наградами. Имя Фокса не упоминал вообще. В результате хотя Рокингем и возглавил правительство, и вошли в него и Шелбёрн, и Фокс, но в целом кабинет разделился, как выразился лорд Джон Расселл, на «две партии, одна из которых точно больше рассчитывала на благосклонность короля, чем на поддержку страны».

…Маркиз Рокингем был блестящим аристократом, невероятно богатым, лидером вигов на протяжении многих лет. Возглавляемая им группа политиков, так называемые рокингемиты, играла важную роль в политической жизни. Историк Дэвид Финкельштейн пишет: «…главная заслуга Рокингема заключается в том, что он поддерживал, и долго, политическую группировку с определенной идеологией. По сути – идею политической партии в современном виде».

Рокингем, можно сказать, опережал время, только жил и действовал он во вполне определенном времени. А в этом времени многое из того, что говорил и делал Рокингем, вызывало отторжение. Ряд историков считает также, что Рокингему не хватало умения «маневрировать», а особенно – выстраивать отношения с королем. Однажды Рокингем уже занимал пост премьера, в 1765–1766 годах, и недовольный Георг III отправил его в отставку. Как раз в то время недовольство Рокингемом стал проявлять и Уильям Питт Старший.

Младший об отношении отца знал и, возможно, унаследовал его. Хотя нет, слишком просто. Рокингем, как и Питт, выступал за парламентскую реформу, маркиз был последовательным противником войны в Северной Америке и одним из первых начал борьбу за права колонистов. Казалось бы, Питту Младшему прямая дорога в ряды рокингемитов, а он туда не пошел. И не только из-за отца.

…8 апреля 1782 года палата общин вновь собралась. Как изменилась картина! Бывшие лидеры оппозиции сидят теперь на противоположной стороне, там, где сидели представители власти. Министры, по традиции, и переоделись в придворные одежды. Раньше они посмеивались над парадными украшениями, теперь это их мода. Питт одет в то же, что и раньше. Он сидит неподалеку от правительства.

Никто не предполагал, что новая администрация вигов просуществует долго. Никакой «гармонии» в правительстве не наблюдалось. Во главе – триумвират Рокингем – Фокс – Шелбёрн. С главой кабинета, Рокингемом, и министром иностранных дел, Фоксом, король практически не общается. Фоксу и Рокингему не нравится, что их коллега, Шелбёрн, напротив, очень любезен с монархом. Есть еще Бёрк, которому поручили то, к чему он был совершенно неспособен, – финансы.

Питту предлагали войти в состав правительства, он отказался. В марте в палате общин молодой Питт сделал очень странное заявление. «…Я не ожидал, что стану частью нового кабинета, однако если бы и рассматривал такую возможность, то никогда не согласился бы на подчиненное положение». То есть Питт прямо сказал, что рассчитывает только на должность одного из старших министров.

Слова Питта вызвали неоднозначную реакцию. Уолпол описал это так: «Не слишком ли высокомерное заявление от мальчика, который не обладает никаким опытом и не занимал самой низшей должности даже в какой-нибудь конторе? Он произнес с полдюжины действительно выдающихся речей, но свидетельствуют ли они о его способностях управлять? Он показал лишь, что он все еще мальчик, хотя и очень честолюбивый и очень тщеславный».

Питт и сам сильно пожалел о сказанном. Причем, по его словам, сразу же после того, когда закончил «яркое выступление». Один из депутатов высказался жестковато: «У него в заднице еще слишком мало заноз от парламентских скамей, чтобы говорить такое». Питт даже хотел извиниться – и не стал. Историки много рассуждают на тему «что это было?». Питт не мог не предвидеть, что его речь вызовет неоднозначную реакцию, не сделал ли он это намеренно? Соглашусь с теми, кто считает – да.

«Заноз» у него, конечно, еще мало, зато уверенности в себе хоть отбавляй. Он верит, что сможет многого добиться именно благодаря своим способностям. И кое-чего он все же добился. Его внимательно слушают, он популярен. Молод, но в отличие от своего отца, человека крайне нетерпеливого, Питт Младший готов подождать. Своим заявлением он усилил интерес к собственной персоне. Некоторые просто ждут, когда «юный зазнайка» получит хороший щелчок по носу.

А Питт… Он очень грамотно воспользуется ситуацией. В первую очередь тем, что он независимый депутат. Об этом Питт не забывает напомнить при любом удобном случае. Что волнует нацию? Окончательное разрешение «североамериканского вопроса», разумеется. Однако не в меньшей степени – и вопросы управления. Особенно – парламентская реформа. Тема, которая будет едва ли не главной в политической жизни Англии в течение ближайших десятилетий.

Ее обсуждают не только в парламенте, есть и мощное движение снизу. В стране создаются ассоциации, которые проводят кампании на местах, люди говорят и о перераспределении парламентского представительства, и о необходимости ликвидации «гнилых местечек», словом, о реформе.

Питт в парламенте говорит о реформе. Правительство вроде тоже за реформу, но среди министров ярый ее сторонник – только Фокс. Рокингем осторожен, Бёрк – вообще против, остальные, как и положено, колеблются.

…7 мая 1782 года в палате – настоящее столпотворение. Доступ в галерею для посетителей пришлось закрыть через час. Питт будет говорить о реформе! Ожидается нечто почти судьбоносное. Фокс уговорил Бёрка не посещать заседание, чтобы тот не сказал чего-то лишнего.

Питт говорил ровно полтора часа. Сначала похвалил правительство за то, что в его действиях есть «добродетельная решимость». Дальше перешел к главному: «Та прекрасная система правления, которая вызывала зависть и восхищение у всего человечества… пришла в упадок настолько, что представители народа перестали быть связанными с народом… Когда члены палаты стали зависеть от аристократии и короны? Когда появился дефект?»

Очень показательный подход. Питт ведь не предлагает, скажем, ввести всеобщее избирательное право, он предлагает лишь «устранить дефекты», то плохое, что появилось с течением времени. Питт не радикал. Никогда им не был и не будет. Он не призывает к революционным переменам, он просто обозначил болевые точки.

Предложения Питта все равно не получили большинства голосов, хотя число его сторонников заметно возросло. Впрочем, и влиятельных противников он тоже получил. Недавно восхищавшийся Питтом Бёрк теперь резко его критикует и требует «оставить все как есть».

19 июня сторонники Питта представляют законопроект о борьбе со взяточничеством на выборах. И кто же хоронит его? Чарльз Джеймс Фокс! Претимэн, учитель Питта, пишет, что «Фокс и Питт впервые полностью разошлись во мнениях… Настоящий раскол еще не произошел, но, по моему мнению, хотя до сих пор они и выступали в парламенте вместе, но никакой близости или доверительного общения между ними никогда не было».

Когда на Питта обратил внимание король? Наверняка – уже давно. Георг ведь внимательно следил за тем, что происходит в парламенте. Можно предположить, что сама фамилия ему не очень нравилась. Отношения с Питтом Старшим у короля сложились не хорошие. Граф Чатэм – один из тех, на назначение которых Георг был вынужден соглашаться. Он это не любил.

Однако никого он не ненавидел столь сильно, как Фокса. А назначать – все равно приходилось. Именно Фокс стал причиной одного из наиболее известных афоризмом Георга III: «Я назначаю плохих людей, чтобы они руководили плохими людьми». Причина неприязни короля отчасти личная. Ведь первым в списке ненавидимых Георгом людей стоял Генри Фокс, отец Чарльза Фокса, человек, по мнению короля, «абсолютно беспринципный». Конечно, ведь он попытался сделать своей любовницей леди Сару Леннокс, первую любовь Георга. Сын, о чем королю сообщают «добрые люди», называет монарха «сатаной» и желает ему скорейшей смерти.

Враг моего врага – мой друг. Питт мог заинтересовать Георга хотя бы потому, что он – противник Фокса. К тому же к рокингемитам он не примкнул, что для короля – тоже плюс. Видит, запоминает.

Рокингем… В свое первое премьерство он проявил себя очень неплохо, но в середине шестидесятых, особенно после успеха в Семилетней войне, обстановка была куда более спокойной. Рокингем, и эту заслугу у него не отнять, сохранял партию вигов в качестве мощной силы на протяжении долгого времени. Он, как мы уже знаем, был страшно богат и влиятелен, и в том числе благодаря своим деньгам. Рокингем мог позволить себе, находясь в огромном особняке Вентворт Вудхаус, до сих пор самом большом частном доме в Великобритании, влиять на значительную часть аристократов-землевладельцев.

Рокингем – величина. Только со слабостями. Слабостями, которые в бурные времена немедленно дали о себе знать. Дело не только в не очень крепком здоровье, но и в том, что Рокингем – человек нерешительный. Георг III вообще сказал про маркиза, что «…у него никогда не было определенного мнения о чем-то». Было, наверное, только подчас складывалось впечатление, что сельское хозяйство и скачки его все же интересуют больше, чем политика. Рокингем легко забывал что-то очень важное, не любил «вникать в детали», необходимость разрешать конфликты между собственными сторонниками его сильно тяготила… В общем, у Рокингема лучше получалось удерживать, чем двигать вперед.

Сказать, что во время второго премьерства Рокингем ни в чем не преуспел, нельзя. При нем, например, получил независимость ирландский парламент. Однако уже в принципиальном вопросе, заключении мира с жителями Северной Америки, нерешительность Рокингема свою роль сыграла. Он отдал решение вопроса на откуп двум своим госсекретарям, Шелбёрну и Фоксу. Это было фатальной ошибкой.

К тому времени оба политика, между прочим – двоюродные братья, находились в состоянии открытой вражды. В ее причинах мы разбираться не будем, сразу перейдем к последствиям. Непримиримые разногласия между Шелбёрном (которого к тому же открыто поддерживал король) и Фоксом привели к тому, что в июне в правительстве начался кризис. Рокингем прямо в палате лордов сделал обескураживающе честное признание – он настолько болен, что не в состоянии заниматься делами.

…27 июня Питт написал матери: «…Тяжелое состояние лорда Рокингема вызывает серьезное беспокойство. Если все закончится плохо, то, боюсь, это вызовет большую неразбериху». 1 июля 1782 года, в 11:30, 2-й маркиз Рокингем скончался. Он был не очень хорошим премьером, но его лидерство в партии вигов признавали все, даже Фокс. И Рокингем мог хоть как-то контролировать Фокса. Что будет теперь?

Часть четвертая. Возвышение Питта

Введение

Наполеон Бонапарт стал первым консулом и фактически властелином Франции в 30 лет. Недовольных было много, но про «молодость» никто ничего не говорил. Тридцать по тем временам возраст вполне солидный, да и революция дала дорогу молодым.

Самого Наполеона возраст тоже не смущал. Правда, «молодые» у него быстро продвигались в основном в армии, а большинство его управленцев люди все же с опытом. В военных делах в цене в первую очередь храбрость, в государственных горячность не приветствуется.

В Англии последняя революция была в 1688–1689 гг. «Славная». Практически бескровная, но заложившая основы современного конституционного устройства страны. Открыла ли она дорогу молодым? Подобным вопросом вы легко поставите в тупик любого историка.

В разные времена – разные представления о «возрасте политиков». Многие из тех, кого не устраивал король Яков II (его и свергла «славная» революция), поначалу надеялись, что пожилой монарх долго не протянет. А ему в 1688-м и шестидесяти еще нет! В парламенте депутатов, которым меньше тридцати, хватает.

Однако Питт Младший ухитрился удивить всех. В 21 год он попал в парламент, едва преодолев ограничение по возрасту. В 24 стал премьер-министром.

Глава первая. О роли королевской семьи в политике

Политика в Англии XVIII века дело семейное. Отцы и сыновья, дяди и племянники, братья и кузены… Родные все люди! И все же одна семья – самая важная. Королевская. Неправильно думать, что реальный вес в семье только у одного человека. Они все тяжеловесы, кровь позволяет.

А в самой семье – почти как в палате общин. Партии, союзы, интриги… Серьезный фактор в политике! Так что прежде чем вернуться в парламент, сделаем еще одно важное отступление. С этими людьми нужно познакомиться, кое-кто из них сыграет в жизни Англии большую роль. Скоро, очень скоро.

Братья короля… Эдуард, герцог Йоркский, он младше монарха всего на год. Леди Луиза Стюарт назвала его «глупым, легкомысленным и бессердечным, лишенным как твердости, так и принципов, а в обществе одним из тех болтунов, которые постоянно выдают несусветную чушь…» Весьма недалеким герцога считала не только леди Луиза. Эдуард любил разнузданные компании, грубые розыгрыши, а когда вмешивался в политику, делал это в своей манере, крайне неуклюже. Время от времени поддерживал оппозицию, но, к счастью для короля, до самых сложных времен не дожил и умер в 1767 году, во время путешествия по Европе.

Уильям Генри, герцог Глостерский (он младше короля на пять лет), долгое время считался любимцем Георга III. Возможно, потому, что этот тихий, замкнутый, со слабым здоровьем человек не проявлял никакого интереса к политике. Король даже отказывался верить упорно циркулирующим слухам о том, что герцог заключил тайный брак с вдовствующей леди Уолдгрейв. А брак-то действительно имел место, о чем герцог проинформировал старшего брата с большим опозданием.

Георг очень расстроился, но со временем его отношения с Уильямом Генри снова наладились, братья помирились.

С самым младшим из братьев, Генри, герцогом Камберлендским, никакого «примирения» быть не могло. «Неисправим!» – приговор короля. Настоящий позор семьи. Отъявленный бабник, шокировавший своим поведением добропорядочных граждан. «Остепениться» герцог решил тоже не лучшим образом. Еще одна «братская женитьба на вдове», тайно, король поставлен перед фактом.

На сей раз Георг не только не простил своего брата, но и серьезно озаботился «проблемой мезальянсов». Чтобы никто из его сыновей не повторил ошибок дядюшек, король в 1772 году инициировал принятие Закона о королевских браках. Он, кстати, действует до сих пор. Согласно закону любому члену королевской семьи было запрещено вступать в брак без разрешения монарха. Более того, браки, заключенные без такого согласия, считались недействительными.

Многие посчитали закон вопиющим «попранием прав человека», но король строго предупредил лорда Норта, что законопроект должен быть проведен в обеих платах «с надлежащей твердостью». Норту пришлось проявить все свое мастерство. Закон был одобрен с небольшим перевесом голосов, и Георг потребовал немедленно предоставить ему список тех, кто голосовал против. Объяснимо. Ведь это, конечно, нечто очень личное.

С сестрами, хотя они и выходили замуж за тех, кого Георг одобрил, тоже были проблемы. Брак старшей из них, Августы, оказался не совсем удачным. Ее муж – знаменитый герцог Брауншвейгский, манифест которого начнет войну Европы с революционной Францией. Династический брак хорош далеко не всегда, и это тот самый случай. Внешние приличия соблюдались, но ни для кого не было секретом, что супруги совершенно равнодушны друг к другу. Король знал, ситуация ему не нравилась, но с Августой он, по крайней мере, сохранял хорошие отношения.

И никто не предполагал, что дочь Августы, Каролина Брауншвейгская, станет героиней одного из самых громких политических скандалов в истории Англии в XIX веке. Но так будет. Правда, уже после смерти Георга III.

Брак младшей сестры Георга, Каролины Матильды, оказался не только неудачным, но и скандальным. Хотя поначалу ничто не предвещало беды. Каролина была девушкой красивой, благочестивой и очень неглупой. Ее жених, будущий король Дании Кристиан VII, мягко говоря, очень странным. Все знали о его резких перепадах настроения, безобразных выходках и приступах эпилепсии. Каролина так не хотела вступать в брак, что придворный художник не мог написать ее портрет – она все время плакала.

Рыдала не зря, брак оказался настоящей катастрофой. Психическое здоровье Кристиана ухудшалось с каждым годом, он и в историю войдет как Кристиан VII Безумный. В какой-то момент Кристиан попал под сильное влияние придворного врача, Иоганна Фридриха Струэнзе. Дальше ситуация развивалась так. Король постепенно сходил с ума, Каролина стала любовницей Струэнзе, вместе они фактически начали управлять страной.

Георг III с большой тревогой относился к новостям из Дании, но сделать, конечно, ничего не мог. Меж тем недовольных правлением пары Каролина – Струэнзе в стране было очень много, и в конце концов случилось неизбежное. Заговор, переворот. Струэнзе казнили, королеву арестовали и отправили в изгнание в небольшой городок Целле в Германии. Георг постарался сделать ее пребывание в Целле комфортным и просил свою сестру «вести себя осторожно». Что ж, она, по крайней мере, вела себя мужественно.

…Брак самого Георга III, как мы уже знаем, оказался прочным и счастливым. В этом браке родились пятнадцать детей, из которых лишь двое не дожили до взрослого возраста. Остальные – радовали или огорчали, как и положено. Рассказывать обо всех детях короля большого смысла нет, однако троих его сыновей стоит выделить. Тех, кто сыграл заметную роль в истории Англии. Говорить о них мы будем не по старшинству, а по значимости, так правильнее.

Любимцем короля считался Фредерик, герцог Йоркский, его второй сын, родившийся в 1763 году. Причина теплых чувств более-менее понятна. Фредерик отцу не перечил, слушался его и, избрав карьеру военного, сумел неплохо себя проявить. О его полководческих талантах высказываются разные мнения, но у короля имелись основания и дать ему чин фельдмаршала, и назначить главнокомандующим британской армией.

Важный пост герцог Йоркский занимал долго, и как раз эта его деятельность справедливо оценивается как противоречивая. Пример приведем лишь один, но его вполне достаточно. Фредерик мечтал о славе великого генерала, однако после ряда неудач его «перевели на административную работу».

С ней он справлялся неплохо и даже провел несколько важных реформ. Из очевидных недостатков – герцог был человеком завистливым. Особенно сильно он завидовал лучшему английскому полководцу того времени, Веллингтону.

Завидовать можно и молча, но военные историки справедливо полагают, что герцог Йоркский вполне сознательно делал в отношении Веллингтона то, что называется «ставить палки в колеса». Не выполнял его просьбы, что-то откровенно саботировал. На его счастье, Веллингтон считал себя «верным слугой короны» и недовольство особо не проявлял. Хотя в кругу близких отзывался о герцоге Йоркском весьма критически.

«Ахиллесова пята» герцога, по старой ганноверской традиции, неудачный брак. Герцог и его жена, дочь прусского короля Фридриха Вильгельма II, жили фактически порознь. У главнокомандующего имелись любовницы, одна из которых, актриса Мэри Энн Кларк, стала причиной громкого скандала.

Один из депутатов парламента обвинил ее в том, что она брала взятки с офицеров за продвижение по службе. Разумеется, с благословения герцога Йоркского. Сына короля в палате общин оправдали, но с поста главнокомандующего он ушел. От «безделья» герцог сильно увлекся азартными играми и наделал много долгов.

Отметим, что, несмотря на все скандалы, Георг III по-прежнему относился к своему второму сыну с любовью. Несмотря на то, что герцог Йоркский периодически поддерживал вигов. Так, не очень серьезно.

Фредерик мог и сам стать королем, но – не сложилось. Переходим к тем, кто корону на голову надел.

Начнем с того, кто прервал «монополию Георгов», – третьего сына Георга III, Уильяма Генри, с 1830 года короля Англии под именем Вильгельма IV.

Уильям родился в 1765 году, в 13 лет его отправили служить на флот. Служил он хорошо и долго. Флот – главная любовь в его жизни, и неслучайно он получил прозвище Король-Моряк. В Северной Америке Уильяму довелось служить с самим Нельсоном, и они стали добрыми друзьями. После гибели Нельсона в Трафальгарском сражении Уильям до последнего «сражался» за право возглавить траурную церемонию, однако король, не одобрявший брак знаменитого адмирала с леди Гамильтон, запретил ему это делать.

Многие из современников Уильяма, тот же герцог Веллингтон, считали его человеком недалеким, что не совсем справедливо. Кому-то он мог показаться по-морскому простоватым, но Уильям был далеко не прост, что он продемонстрировал в том числе и Георгу III.

Когда Уильям оставил службу на флоте, он решил заняться политикой и для начала попросил у отца титул герцога. Король не очень хотел давать его сыну, поскольку опасался, что он в палате лордов может примкнуть к вигской оппозиции. Постоянный страх отца в отношении своих детей. «Я пойду другим путем», – сказал Уильям и публично заявил о своих намерениях участвовать в выборах в палату общин. Так сын короля приобрел большую популярность в обществе, а отца поверг в шок. Он не любил, когда с ним общались «с позиции силы».

Уильям получил титул герцога Кларенса и Сент-Эндрюса, место в палате лордов и – продолжил злить отца. Тайный брак он не заключал, но открыто сожительствовал с актрисой Доротеей Блэнд (сценический псевдоним – мисс Джордан), у которой было четверо детей от разных мужчин. В конце концов герцог остепенится и женится на немецкой принцессе, только окончательно обезумевший к тому времени Георг III об этом, похоже, не узнает.

По шкале «Кто больше огорчал отца?» – герцог Кларенс на втором месте. Лидер, с огромным отрывом, старший сын Георга III, наследник престола, принц Уэльский Георг Август Фредерик, будущий король Георг IV.

Принц родился в 1762 году, получил хорошее образование и со временем стал «очаровательным молодым человеком». Хорош собой, с безупречным вкусом, обаятельный, тщеславный. Позднее принц скажет сам о себе, что он был «…слишком подвержен страстям и слишком сильно любил вино и женщин». Его отец, Георг III, легко добавил бы в этот список и другие недостатки. Но больше всего отца, известного моралиста, бесило «распутство» его старшего сына.

В распутстве принц был хорош и меры не знал. Начинал совсем юным с фрейлин королевы и служанок своих сестер, потом вышел за пределы двора. Актриса, участвовавшая в очень сомнительных представлениях, Мэри Робинсон. Надоела – отдал своему другу. Еще одна надоела – тоже отдал другу. А друг-то не кто иной, как… Чарльз Джеймс Фокс! Тот самый, лютый враг его отца. Наследник престола будет не только обмениваться с Фоксом возлюбленными, придет время – и он начнет плести с Фоксом интриги против собственного отца! Об этом мы еще поговорим отдельно.

Надо отдать должное королю. Какое-то время он пытался вразумить своего старшего сына: «Сделай вывод сам, должен ли ты заставлять меня переживать столь много неприятных минут. Я хочу жить с тобой, как с другом, но ты должен заслужить это своим поведением». Подействовать на брата пытался и герцог Йоркский. Бесполезно. Принц считал, что родители «несправедливы» по отношению к нему. Винил прежде всего отца, чрезмерно, по его мнению, «вспыльчивого, сварливого и скупого».

«Скупой» король действительно не хотел тратить деньги на тот образ жизни, который вел принц, не спрашивая на то согласия отца. Суммы, которые наследник престола требовал для «достойной жизни», повергали Георга в ужас. «Принц Уэльский должен понять, что у меня мало оснований одобрять его поведение… Напротив, его поступки заслуживают строгой проверки…»

Примечательно, что палата общин была даже готова удовлетворить требования принца; к счастью, его друг Фокс понял, что дело может закончиться кризисом, и взял на себя роль посредника. Аппетиты принца снизили вдвое, король согласился, но ничего не забыл.

А принц продолжал жить как хотел. Что-то странное происходило с его отцом, и наследник престола взирал на это с надеждой.

Глава вторая. Принцип домино

Один из современников сказал о Питте, что «он никогда не был молодым». Звучит странновато, но если вдуматься – так оно и есть. По возрасту он, разумеется, молодым был, однако что такое молодость, похоже, не знал.

Пресловутые «ошибки молодости» ему совершенно несвойственны, а уж в политике с 21 года Питт ведет себя абсолютно «по-взрослому». Еще в мае 1782 года Фокс сказал одному из своих друзей: «Он (Питт. – М. К.) очень вежлив и даже услужлив, на публике – расточает комплименты. Но он не раз занимал позицию, которая меня настораживала. Часто он сознательно уходит от вопросов, которые могли бы вызвать разногласия. Это казалось настолько непохожим на его образ мыслей, что мне это сильно не нравилось».

Чарльз Джеймс Фокс очень умен. Он едва ли не первым понял, что Питт не по годам искушен в искусстве политика. Холоден, дисциплинирован, умело приспосабливается к обстоятельствам. Движется вперед медленно и неуклонно.

Никогда не был молодым? Тогда Фоксу не суждено стать стариком. Он на десять лет старше Питта, политикой начал заниматься раньше и добился успеха. Но если Питт не просто достигнет вершины, а и надолго на ней задержится, то Фокс… постоянно скатывался вниз. И чаще всего потому, что предпочитал оставаться молодым. Склонным к своевольным порывам, к крайностям. Человеком, жизнь которого не состояла из одной лишь политики. Для него то, что именуют «ошибками юности», – норма.

Два совсем разных человека. Это сделает противостояние между ними ярчайшим событием. Начало? Подходящее время пришло.

…Правительства падали как костяшки домино в известном развлечении. После смерти Рокингема в кабинете остались две равновеликие фигуры, Шелбёрн и Фокс. Оба занимали пост государственных секретарей, и каждый из них отправлял на мирные переговоры во Францию своего человека. Нелепо? В высшей степени. Однако такова была реальность.

Реальность, в которой Фокс и Шелбёрн неприязненно относились друг к другу, причем с давних пор, и любой союз между ними гарантировал нестабильность правительства. Король относился к Шелбёрну лучше, чем к покойному Рокингему, а Шелбёрн решил укрепить позиции с помощью… Питта. Питт, наконец, попал в большую игру.

Это было уже неизбежно, сам Питт догадывался, что так и будет. Буквально на следующий день после смерти Рокингема он написал брату, что «…в правительстве произойдут изменения, в которых я готов и, наверное, должен принять участие». Однако рокингемиты предприняли еще одну попытку.

Королю предложили рассмотреть кандидатуру герцога Портленда, которая устраивала многих из «старых вигов». Но Портленд мало того, что был, как тогда выражались, «головой без языка», так еще и политиком совершенно бесцветным. Секрета никакого – при Портленде настоящим премьером стал бы Фокс. Георг III, разумеется, не согласился.

А Питт… Он стал чем-то вроде «козырной карты» и для короля, и для Шелбёрна. Невероятно популярный в парламенте и практически ничем себя не запятнавший. Джокер, настоящий джокер. Первым почувствовал неладное как раз Фокс. Он отправился к Шелбёрну на решительный разговор, в результате которого ушел в отставку. Вслед за ним правительство покинул и Бёрк.

Историки до сих пор спорят, смог бы Питт вообще стать премьером, если бы не поведение Фокса. Это про то самое «сослагательное наклонение». Фокс, вообще-то, поступил грамотно, работать под руководством Шелбёрна он бы точно не смог. Но, как часто с ним случалось, сделал нечто правильное в неправильной манере. Слишком демонстративно, исключая возможность компромисса. Вот чем он радикально отличался от не по годам мудрого Питта. И еще нечто очень важное.

Превыше всего на свете Фокс ценил свободу. Он либерал в истинном смысле этого слова. Фокс всегда вставал на сторону угнетенных, даже если эти угнетенные, пусть и формально, были врагами его страны. Он не захотел понять особенности времени, в отличие, кстати, от своего ученика и друга Бёрка, который резко изменит свои взгляды именно под влиянием событий, свидетелем которых он станет. Фокс останется таким, каким был всегда.

…4 июля 1782 года Шелбёрн, с одобрения короля, сформировал правительство. Шелбёрн возглавил его, получив пост первого лорда Казначейства, Питт получил должность канцлера Казначейства. Шелбёрн руководил кабинетом, оставаясь в палате лордов, Питт «работал» с палатой общин. Ставки на то, сколько правительство продержится у власти, букмекерами, разумеется, принимались. Забегая вперед, скажем – тот, кто давал Шелбёрну не больше года, много не выиграет.

А ведь поначалу Шелбёрн просто торжествовал! И имел для того основания. Он выдавил Фокса, он сохранил большинство политических тяжеловесов, Кэмдена, Графтона, Кеппела… С ним был Питт – единственный человек, который мог успешно противостоять Фоксу в палате общин. Шелбёрн получил поддержку короля, и отныне только он будет вести переговоры с американцами во Франции. Как раз «борьба за мир» его в конечном счете и погубит. Мы не будем отвлекаться на другие темы, сосредоточимся на главном.

…Уильям Питт Младший тоже вроде бы мог быть доволен. В 23 года он стал министром, получил важный пост. Однако, судя по его письмам, Питт не слишком-то радовался. Возможно, потому, что понимал – Шелбёрн столкнется с большими трудностями. Сам Питт, уже в качестве министра, для начала столкнулся с весьма холодным приемом в палате общин.

Едва ли не каждый второй из выступавших позволял себе язвительные насмешки по поводу молодости Питта. Юность члена палаты никого особо не смущала, а должность канцлера Казначейства… Не по годам.

Сорок лет назад в «страшном грехе молодости» так же обвиняли его отца, Питта Старшего. Тогда граф Чатэм погасил страсти своей знаменитой репликой: «Это чудовищное преступление – быть молодым. Не буду ни отрицать, не пытаться смягчить».

Его сын вдруг, едва ли не впервые, занервничал. Реагировал болезненно: «Сожалею, что моя молодость стала предметом порицания. Однако в нынешнее время лучше оставаться серьезным, чем веселиться». Что с ним? Раздражается, иногда даже теряет контроль над собой. В совершенно несвойственной ему манере Питт однажды повел себя просто глупо, позволив дешевые выпады в адрес Шеридана. Про политику и театр. Шеридан ответил, вызвав овацию членов палаты общин.

Питт раздражен… Пока ему действительно не хватало опыта. Ответственность огромная, ведь Питт, по сути, в одиночку противостоит всей оппозиции в палате общин. Правительство критикуют те, кто считает, что Шелбёрн «слишком мягок по отношению к американцам». Зачем мы тогда воевали? Виги-рокингемиты, напротив, считают, что ни в коем случае «нельзя отпугнуть» тех в Америке, кто был готов к заключению мира.

От Питта в палате общин требуют что-то вроде отчета о проходящих переговорах. В какой-то момент он не выдержал: «Слышал ли кто-нибудь о том, чтобы министры вставали с мест, чтобы объявить палате секреты договоров, которые только обсуждаются?» Но в той же речи «главный» секрет Питт все же выдал. Недвусмысленно заявил о том, что правительство считает признание независимости безусловным и не собирается от него отказываться.

Слова Питта страшно рассердили короля и резко оживили сторонников Норта в парламенте, а их еще оставалось немало. Фокс, разумеется, тоже воспрял духом. Питт попытался сделать то, что когда-то удалось его отцу. Убедить Георга III изменить позицию в принципиально важном вопросе. Не сумел.

Переговоры в Париже с американцами продолжал в основном сам Шелбёрн. Несколько месяцев 1783 года ушли, главным образом, на обсуждение вопроса о судьбе Гибралтара. И тут вдруг выяснилось, что пора начинать и другие переговоры. Или с Нортом, или… с Фоксом. Чтобы создать новое коалиционное правительство.

Переговоры шли вяло. Питт категорически не хотел ассоциироваться с Нортом, Шелбёрн не горел желанием видеть в правительстве Фокса. Король не хотел обоих. На Норта он был обижен, про его отношение к Фоксу мы все знаем.

Случилось же нечто невероятное. Фокс был не только многие годы самым яростным критиком Норта, но еще и его личным врагом. Атаковали «мирные инициативы» Шелбёрна Норт и Фокс с диаметрально противоположных позиций. Никто и никогда не поверил бы в то, что эти двое способны объединиться. Однако – случилось. И кого там Фокс обвинял в беспринципности?

Чего в новой коалиции больше – хитрости Фокса, которому нравилась любая игра, которая сильно не понравится королю, или дальновидности Норта, решившего вернуться в большую политику? Поровну, наверное. Но сам факт появления такого союза произвел шоковое впечатление. Объединенным силам Норта и Фокса Шелбёрн, конечно, противостоять не мог. Даже с Питтом.

А Фокс и в первую очередь Норт сделали то, что опытные политики хорошо умеют. Они изолировали Питта в палате общин. Питт сдаваться не хотел. Он неустанно прощупывал почву: есть ли хоть какой-нибудь шанс создать в палате альтернативу новой коалиции. Убедился, что – нет. 26 марта 1783 года ушел в отставку Шелбёрн, 31-го – Питт.

Формально Шелбёрна погубил предложенный им проект мирного договора с американцами. Примечательно, что заключенный 3 сентября 1783 года Парижский мир практически ничем не отличался от того, что предлагал Шелбёрн. Доказательство того, что в Англии политика внутренняя и внешняя могут идти и разными курсами.

…Пройдет пара лет, и тяжело переживавший «американскую трагедию» король Георг III успокоится. В 1785 году в Лондон приедет первый американский посол, будущий президент США Джон Адамс. Адамса представили Его Величеству, и, как он вспоминал, дипломат, по традиции, трижды поклонился королю. «В первый раз – у двери, потом – на полпути и третий – представ перед монархом».

Король оценил манеры мистера Адамса. «Буду откровенен с вами. Я был последним, кто согласился на наше расставание. Но оно стало неизбежным и состоялось. И сейчас я говорю, что первым встречу дружбу с Соединенными Штатами как независимой державой». Затем Георг решил пошутить и спросил у Адамса, правда ли, что из всех его соотечественников он наименее привязан к Франции. Посол ответил: «Признаюсь Вашему Величеству, что у меня нет иных привязанностей, кроме как к моей собственной стране». Король одобрительно кивнул: «Честный человек никогда и не должен иметь никаких других».

Вечером того же дня Адамс написал: «Король точно самый опытный среди своих придворных. Он обладает приветливостью Карла Второго и всеми домашними добродетелями и вниманием к мелочам Карла Первого». Второй президент США был очень образованным человеком…

Глава третья. Всего один шаг

На открытие новой сессии парламента в ноябре 1783 года пришел принц Уэльский. Все обратили внимание на роскошный наряд наследника престола. Черный бархат, подбитый розовым атласом и расшитый золотом, туфли на розовых каблуках. Волосы тщательно завиты. Хорош, необыкновенно хорош. Принц хотел послушать выступление своего друга, Чарльза Джеймса Фокса.

Фокс произнес речь, которую газета Morning Chronicle назвала «одной из самых ярких и в то же время… честнейших речей, когда-либо произнесенных министром на открытии сессии парламента». Следующая речь Фокса похоронит его правительство.

…Георга III даже хочется пожалеть. Ему не нравились ни Рокингем, ни Шелбёрн, но перспектива увидеть правительство, руководимое Нортом и Фоксом, приводила его в ужас. Он даже переступил через прежние обиды и попытался уговорить Норта поддержать Шелбёрна. Норт, как выяснилось, оказался более обидчивым и предпочел союз с Фоксом. Эту коалицию король назвал «абсолютно противоестественной», но сделать ничего не мог. Палату общин он не контролировал, а значит – Англия получала правительство, которое ничего, кроме отвращения, у монарха не вызывало.

Герцог Портленд в качестве премьера? Слабое утешение. Все понимали, что Портленд лишь номинальный глава кабинета, что его лидеры – Норт и Фокс. Нужно отдать должное последнему. Фокс тоже «переступил через себя» и отправил королю что-то вроде «примирительного письма». В котором он заверял монарха в том, что «ни у него, ни у герцога Портленда нет в душе ничего, кроме желания вести дела таким образом, чтобы Его Величество получил полное удовлетворение».

Георг даже не стал отвечать своему министру иностранных дел. Неприязнь к Фоксу достигла пика, а особенно досадным для короля было то, что его старший сын, наследник престола, действительно друг «исчадия ада», Фокса. Забегая вперед, скажем, что монарх не зря опасался этой «дружбы». Пока же Георг жил надеждой на то, что «противоестественная коалиция» долго не просуществует. Здесь он тоже оказался прав.

А где же Питт, относившийся к Норту и Фоксу примерно также, как король. Разве что к Фоксу получше. Редчайший случай! Питт решил немного отдохнуть, тем более что в парламенте – каникулы. Никакой политики! Он приятно проводит время.

В клубе «Густриз» или в Уимблдоне, где у его богатого друга Уилберфорса загородный дом. Однажды друзья устроили такой кутеж, что разбудили всю округу. Почему нет? Не забываем о том, что они, хотя уже и известные политики, совсем молодые люди. Брайтон превращается в модный курорт? Нужно посетить. В Дорсете, где живет друг Питта Генри Бэнкс, можно отлично поохотиться на куропаток. На охоте близорукий Уилберфорс едва не подстрелил Питта. Весело!

Состоялась и уже упоминавшаяся поездка во Францию, где Питт, Уилберфорс и Элиот в основном развлекались. Хотя… В Реймсе он познакомился с племянником местного архиепископа, будущим министром иностранных дел Наполеона Талейраном. Они тоже весело проводили время, Талейран хоть и священник, но толк в развлечениях знал.

Французы знали, что Питт у себя в стране – человек важный, хотя и он, и его друзья ведут себя как обычные молодые люди. Питта, как мы знаем, приглашали к королю, он несколько раз общался и с Марией-Антуанеттой. Королева позволяла себе шутить над застенчивостью англичанина, смущала его. Говорят, что в Париже Питту предложили очередную кандидатуру на роль невесты. Не кого-нибудь, а дочь знаменитого Неккера, в будущем – даже более известную, чем отец, Жермену де Сталь. Питт, разумеется, отказался. Сказал что-то вроде «я уже женат на своей стране, только соответствующих записей, к сожалению, нет». У Питта сложилось определенное впечатление о Франции, и, как ни странно, спустя годы он будет руководствоваться тем самым первым впечатлением, хотя сегодня оно не кажется нам правильным. Как бы то ни было, но осенью 1783 года Питту настойчиво порекомендовали вернуться домой, что он и поспешил сделать.

Из «французской легкости» – снова в замкнутый и душный от неопределенности парламентский мир. Совсем недавно, защищая предложенный Шелбёрном проект мирного договора с американцами, Питт сделал рефреном своей речи слова: «Давайте посмотрим, что можно оставить». Утопили и его, и Шелбёрна.

И что же видит Питт теперь? Слушая дебаты по новому договору, Питт язвительно интересуется у его авторов: «Как так получилось, что эти люди в ноябре предлагают палате тот же договор, который они столь яростно критиковали в феврале?»

Обратим, однако, внимание на то, что «разовой акцией» Питт и ограничился. За несколько месяцев важная тема сильно потеряла в остроте. Похоже, что многими овладела простая мысль – Америка получает независимость, это дело решенное, а углубление в детали уже сильно отвлекает от других злободневных вопросов, отчасти связанных с тем, что произошло за океаном.

Индия! Жемчужина британской короны… Там давно пора было что-то менять. Англия потеряла часть империи, в Индии же нужно просто навести порядок. Новый. Любые предложения о реформе дают политику шанс. Питт это прекрасно понимал. Он совсем неслучайно напоминает в парламенте, и не раз, о том, что новое правительство должно «представить нам хорошо продуманную… систему управления в Индии».

Питт молод, но как же хорошо он прочувствовал момент! Он предвидит, что радикал Фокс, именно он отвечал в правительстве за «индийский вопрос», предложит нечто, что породит кризис. Питт и сам за радикальные изменения, но пусть с инициативой выступит его политический противник. Можно будет разобраться. Пока не с Индией, а с Фоксом.

…Реформа назрела давно. Самой богатой британской колонией фактически управляла не корона и не правительство, а основанная в самом начале XVII века Ост-Индская компания. Государство в государстве, со своей администрацией и даже – армией. Нелепость? Но было слишком много богатых и влиятельных людей, заинтересованных в status quo. Сколотивших в Индии баснословные состояния или надеявшихся сделать это, ведь существовавшая система открывала невиданные просторы для произвола и коррупции.

18 ноября 1783 года Фокс поднимается на трибуну и произносит речь «о лучшем правительстве для Индии». Предлагает реформу, которая должна положить конец всевластию Ост-Индской компании. Сразу же подчеркнем, что Георг III тоже выступал за проведение преобразований в Индии, однако предложения Фокса ему категорически не понравились. И не ему одному. Даже Норт, видимо не посвященный во все детали, выслушав Фокса, позволил себе непарламентский комментарий: «За это нас могут поиметь». И не ошибся.

Не вдаваясь в детали, отметим, что Фокс предложил заменить одно зло на другое. Учредить новое правительство Индии из несменяемых членов, назначаемых правительством, то есть, применительно к ситуации, Фоксом и Нортом. На смену всевластию Ост-Индской компании должен был прийти старый добрый патронаж, нечто немногим лучше.

Питт немедленно поднялся. «Абсолютный деспотизм», «грубая коррупция»… Все в таком роде. До вынесения проекта на первое голосование (1 декабря) Питт выступит в палате еще несколько раз. Как «частный гражданин, защищающий конституцию и корону».

Сейчас король присмотрится к Питту очень пристально. Надо признать, что раньше он воспринимал Питта Младшего не слишком всерьез. Скорее всего как раз из-за возраста. И из-за близости Питта к вигам. Только выбирать все равно приходилось из вигов, а Питт на общем фоне смотрелся очень хорошо.

…Георг III получил меморандум, подписанный несколькими членами обеих палат. Подписи Питта не было, но самая первая – лорда Темпла, члена Тайного совета и родственника Питта. В меморандуме говорилось о том, что «Корона должна защитить себя». Проще говоря, убрать правительство до того, как проект Фокса станет законом.

Король начал тайные переговоры с группой Питта – Темпла. Палата общин уже дважды проголосовала «за», пусть и с небольшим большинством. Блистал красноречием Бёрк, Фокс в дебатах был, как всегда, ярок необыкновенно.

Кто именно придумал это – точно неизвестно. Выражаясь современным языком, противники Фокса организовали мощную пиар-кампанию. За стенами парламента. Карикатуры! Они всегда имеют успех у публики. Фокса изображали в виде восточного сатрапа, сидящим то на слоне, то на мешках с золотом. Король развил невиданную активность. Уговаривал, но в основном – угрожал.

Накануне решающего голосования в палате лордов лорд Темпл получил инструкции. Невиданные. В палате он заявил, что каждый, кто одобрит законопроект, «станет личным врагом Его Величества». Лорды дрогнули. Георг поступил не очень красиво и очень смело. Он, вообще-то, был весьма храбрым человеком, что не раз демонстрировал.

Фокс и Норт проиграли, но не хотели это признавать. Да и почему? Они вполне еще могли побороться. Члены коалиции спокойно ужинали в доме Норта, когда пришел посланец короля с требованием вернуть государственные печати. Те, кто уходил в отставку, обычно отдавали их королю. И Фокс, и Норт не могли поверить в происходящее. А король просто не желал их видеть. Печати пришлось отдать.

Спустя годы один из великих премьеров, Бенджамин Дизраэли, скажет, что «…Англия не любит коалиций». Не любит, правда. Коалиционное правительство пало, а первым лордом Казначейства, то есть премьер-министром, стал Уильям Питт. Младший. В 24 года.

Часть пятая. Пределы власти

Введение

Еще до того как Питт стал премьером, он прожил несколько месяцев в доме № 10 по Даунинг-стрит. Лорд Шелбёрн предпочитал оставаться в собственном особняке, а его канцлер Казначейства, Питт, жилье в Лондоне снимал и тратил на это немалые деньги. Шелбёрн предложил – Питт с радостью согласился. Никто не возмутился. Тогда еще «Даунинг-стрит, 10» не воспринималось как что-то священное.

Пройдет совсем немного времени – и Питт Младший вернется в знаменитый дом как полноправный хозяин. Он – новый глава правительства, в которое он не позовет своего благодетеля – Шелбёрна. Как так? Ведь он действительно многим обязан Шелбёрну. Более того, немало тех, кто считает, что этот политический тяжеловес Питту необходим. Как? Вот так.

Они шутили и смеялись. Фокс говорил – мы сильные, а это правительство – слабаки. Мы их быстро уничтожим! Ветераны тоже полагали, что «мальчишке скоро придет конец». «Мальчишка» задержится. Надолго. И сразу покажет, чем он отличается от своего отца.

Глава первая. Кадры решают не все

Те, кто посмеивался над Питтом, включая даже умницу Фокса, не поняли одну очень важную вещь. Зададимся вопросом – почему весной 1783-го Питт отказался возглавить правительство, а в декабре – согласился? Более того, в марте Питт сильно сомневался в том, что получит большинство в палате общин, но и сейчас положение было ничем не лучше. В палате общин. А вот ситуация изменилась.

Питт оценил все очень грамотно. Если бы он согласился вступить в должность в марте, то сделал бы это по прихоти короля и считался бы креатурой монарха. Зная Георга III, мы можем с уверенностью утверждать, что король считал бы такого премьера слабым со всеми вытекающими последствиями. Контроль, указания, да и просто быстрое увольнение, если что.

Но Георг III начал войну. С большинством палаты общин и почти со всеми влиятельными фигурами в ней. Он действительно попытался не только царствовать, но и управлять. Одна история с беспрецедентным давлением на членов палаты лордов чего стоит. Король явно злоупотреблял властью, и парламентарии яростно осуждали его.

Георг человек неглупый и деятельный. Наступил переломный момент – теперь король нуждался в Питте. Единственном человеке, который не только мог бы противостоять противникам монарха в палате, но даже и победить их.

Нюанс. Георг, учитывая обстоятельства, просто не мог позволить себе новой оппозиции вернуться к власти. И, таким образом, он обеспечивал Питту какое-никакое, но – будущее.

Второе важное отличие ситуации. Конечно же, критикуя законопроект Фокса об Индии, Питт сильно преувеличивал. Мягко говоря. Ну какое там «проявление тирании»? Однако принятие законопроекта резко усилило бы позиции правительства Норта – Фокса. И уже они могли бы задержаться надолго, что понимали и король, и Питт. Ситуация не из разряда «сейчас или никогда», но это в любом случае – возможность. Питт ею воспользовался, хотя бы потому, что Фокс – его главный политический противник.

Баланс изменился. Теперь Питт вступал в должность премьера фактически на своих условиях. Он получал большую свободу действий, подкрепленную гарантией того, что королю необходимо как можно дольше сохранять его на посту главы кабинета.

Отличная стартовая позиция? Не совсем. Не забываем про враждебность большинства палаты общин. Питт прекрасно понимал, что главное – продержаться первые несколько месяцев. Не победить, а перехитрить враждебно настроенное большинство. Если он сумеет закрепиться на посту премьера, то получит практически все. И полную поддержку короля, и сильных сторонников, а главное – авторитет. Шахматная партия, дебют.

Итак, почему он не пригласил в правительство Шелбёрна? Кто-то посчитал это неблагодарностью, кто-то – ошибкой. И только оценив логику Питта, мы поймем, что он уже вполне искушенный политический шахматист. Умеет думать на несколько ходов вперед.

Казалось бы, никаких разногласий между Питтом и Шелбёрном нет. Еще совсем недавно Питт произнес в парламенте хвалебную речь в адрес человека, который, называя вещи своими именами, дал ему путевку в жизнь. Нет, Питт не предал Шелбёрна, он просто его очень правильно оценил. Оценил как сын своего отца. Защищавший отца от критики, но отлично понимавший его недостатки как политика.

Шелбёрна называли правой рукой графа Чатэма, он был его верным последователем, подражал ему и даже копировал стиль. Питт Старший, как уже говорилось, любил «запутать» современников чем-то туманным и двусмысленным. Не всегда получалось, но у Шелбёрна не получалось вовсе. Сам Шелбёрн постоянно подчеркивал свою «бесхитростность», отчего он и хитрил неумело, и подозревал многих в стремлении его обмануть. Как сказал один из его современников, «добросовестность Шелбёрна несомненна, но всегда нуждается в пояснении». Предельно упрощая, скажем, что Шелбёрн человек весьма авторитетный, однако – не надежный. Кроме того, Шелбёрн очень плохо понимал специфику работы палаты общин.

В той ситуации, в которой находился Питт, он просто не мог рассчитывать на своего «благодетеля». Отказав Шелбёрну, Питт приобрел серьезного противника, а в итоге это окажется скорее преимуществом, чем потерей. Питт все просчитал правильно.

С формированием кабинета у него возникли большие трудности. Вполне предсказуемо. Очереди из желающих попасть в правительство, которому, по общему мнению, жить недолго, не было. Категорически отказались остаться в его составе такие тяжеловесы, как Графтон и Кэмден, хотя последний и симпатизировал Питту.

Выбор у Питта небольшой, и кабинет он сформировал маленький. Со временем это станет фирменной чертой премьера – он никогда не будет раздувать состав правительства, предпочитая иметь дело с «проверенными людьми». Для эффективности работы. Вот его первое правительство, сформированное 23 декабря 1783 года.

Лорд Тёрлоу, 52 года, занимавший должность лорда-канцлера в правительствах и Норта, и Рокингема. Человек консервативных взглядов и – друг короля. Непростые отношения с Питтом.

Граф Гауэр, 62 года, лорд – президент Совета. Верный соратник Питта.

Герцог Ратленд, 29 лет, лорд – хранитель печати. Многолетний друг Питта.

Лорд Темпл, 30 лет, министр иностранных дел. Он, правда, покинет свой пост спустя несколько дней после вступления в должность. Из-за недовольства отказом короля предоставить ему определенные льготы. Питт был сильно огорчен его решением. Темпла сменит герцог Лидский, 32 года. Слабый и как политик, и как дипломат. Питт быстро в нем разочаруется.

Лорд Хау, 57 лет, первый лорд Адмиралтейства. Хау – настоящий боевой адмирал с непростой биографией и сложными отношениями с Питтом.

Лорд Тауншенд, виконт Сидней, 50 лет, министр внутренних дел. Его отношения с Питтом были ровными, не более того.

Это – главные члены кабинета. Кто-то из них перешел к Питту «по наследству», все – уже с определенной репутацией и заслугами. Отметим, однако, что все, кроме Питта, заседают в палате лордов. Кроме того, практически все – не искусные ораторы. Тяжкое бремя дебатов возложено фактически на одного Питта. Слабость? Очевидная.

Но в правительстве есть и менее значительные должности. А на них – сплошь друзья Питта. Джордж Роуз – секретарь Казначейства. Уильям Гренвилл, двоюродный брат Питта, казначей Вооруженных сил. Ричард Пеппер Арден, тот самый «лицензированный шут за столом у Питта», получил должность генерального солиситора. Генри Дандас – казначея военно-морского флота. Протекционизм? Обычное дело. Однако двух человек выделим особо.

Уильям Гренвиль… Ровесник Питта и, как уже сказано, его кузен. Сын премьера Джорджа Гренвилла, который и сам станет премьером. Какое сходство между родственниками! Гренвилл сделает впечатляющую карьеру, в кабинетах Питта будет занимать разные посты, но самое главное – Питт невероятно доверял своему кузену. Очень способному человеку. Долгое время Гренвилл действительно был правой рукой Питта, но в какой-то момент он решит, что достоин большего. К чему это приведет – мы узнаем.

Генри Дандас старше Питта на 17 лет, что не помешало им сблизиться. Дандас – фигура ярчайшая, современники называли его «некоронованным королем Шотландии». Что ж, он, по крайней мере, настоящий шотландец. Вспыльчивый, темпераментный, хвастливый. Никогда не забывавший о том, что принадлежит к одному из могущественных шотландских кланов. Амбициозный, потому и карьеру решивший сделать в Англии.

В британский парламент от шотландского Мидлотиана Дандас избрался легко. И сразу же обратил на себя внимание. Дандас – хороший оратор, и выступал он по наиболее злободневным вопросам. Истово, горячо. В своей манере. Сразу же отметим, что Дандас – личность противоречивая. Он и память о себе на родине оставил такую же. С одной стороны – великий шотландец, много сделавший для своей страны. С другой – его борьба против отмены закона о работорговле воспринимается крайне негативно. И оценка его «роли в истории» получается соответствующая.

Мы не будем оправдывать Дандаса, но банальную истину про «человека своего времени» повторим. Он действительно им и был, причем – весьма незаурядным. В 1806 году Дандас был подвергнут процедуре импичмента по обвинению в растрате государственных средств. Суд его оправдал, но пятно на репутации осталось. Это случилось уже после смерти Питта, который во время предыдущих разбирательств всегда настаивал на невиновности своего друга.

Именно – друга, причем одного из самых близких и преданных. Удивительная дружба совершенно непохожих друг на друга людей… Хотя бы потому, что Дандас, в отличие от Питта, человек весьма консервативных убеждений, и разногласия между ними имелись. Однако Дандас еще весной 1783 года, когда король попросил его взять на себя роль посредника на переговорах с Питтом, не согласится ли тот стать премьером, что называется, «проникся». Он безоговорочно поверил в Питта Младшего и стал, возможно, самым надежным из его соратников. Такое дорогого стоит. Питт высоко ценил Дандаса и порой доверял ему миссии, для которых шотландец не очень-то подходил. Когда Питт скончался, то Дандас настолько тяжело переживал смерть друга, что близкие опасались за его собственное здоровье.

…Таким был первый кабинет Питта. Слабым, как считали практически все. «Их объединяет только общая любовь к выпивке», «это группа детей, играющих в министров, которых пора отправить обратно в школу»… Все в таком духе. А как вам песенка «Билли слишком молод, чтобы управлять нами»? Питт начинал борьбу за то, чтобы удержаться у власти, с небольшими шансами на успех. Даже несмотря на поддержку короля. По мнению «знающих людей», Питта должен был погубить кадровый вопрос.

Когда-то его отец, в свойственном графу Чатэму высокопарном стиле, сказал: «Только я знаю, как спасти Англию». Питту Младшему предстояло пока спасти самого себя. Вот он, новый премьер. Идет по залу быстрым, твердым шагом. Запрокинув голову, не оглядываясь по сторонам. Как вспоминал депутат палаты Натаниэль Рексолл, «…Питт был холодным, чопорным, лишенным учтивости и любезности… Норт и Фокс вели себя совсем по-другому. Но вот что бросалось в глаза: члены парламента терпеливо переносили его холодность, они видели человека, созданного даже не для того, чтобы убеждать их, а чтобы командовать».

Премьер-министр Уильям Питт. 24 года. Прирожденный лидер с необыкновенной уверенностью в себе. Этого хватит для победы?

Глава вторая. Противостояние

Британские историки не поленились и подсчитали. В 1784–1785 годах Питт и его друзья выпили 2140 бутылок портвейна. Это только портвейна и только по счетам, оплаченным самим Питтом. Бутылки были меньше современных, и, как считается, напиток был чуть менее крепким, однако показатели все равно впечатляющие. Они выпивали, и много, но и работали тоже много. Питт, как уже говорилось, человек потрясающей работоспособности. Качество, которое сильно ему помогло.

…На посиделки с друзьями Питт, конечно, отвлекался, но все рождественские каникулы 1783 года он и напряженно трудился. Риск. Ощущение страшного риска не покидало его. Король и министры обеспечили стране конституционный кризис. Начинается то, что британские ученые называют одним из величайших политических противостояний в истории Англии. Если и преувеличивают, то не сильно.

Питта сильно расстроила отставка Темпла, которого вспыльчивый Дандас назвал «подлым трусом». В какой-то момент Питт решился на крайнюю меру. Он добился от короля разрешения позвать в правительство… Фокса! Два условия. Без Норта и с отказом от предложенного законопроекта об Индии. Самоуверенный Фокс категорически отверг предложение.

Фокс, как и многие другие, полагал, что Питт попросит короля распустить парламент и назначить всеобщие выборы. Новый премьер этого не сделал. Пока. Питт понимал, что досрочные выборы требуют не только много затрат, но и крайне непопулярны среди независимых депутатов. А их поддержка нужна, очень нужна. Питт хотел все же побороться в парламенте. Не получится – тогда посмотрим. Тем более что у Питта есть мощнейший ресурс – поддержка короля.

Второму сыну герцога Нортумберлендского обещают титул пэра – и шесть из подконтрольных ему членов палаты общин переходят на сторону правительства. У одного из членов парламента финансовые трудности? Он вдруг получает королевскую пенсию для своей жены. Отец друга Питта, Элиота, становится лордом, а он контролирует шесть мест в Корнуолле. Даже на выборах – стопроцентная гарантия.

Сам Георг III «заботится» и о палате лордов. После беседы с монархом трое из шести сторонников герцога Ньюкасла решили поддерживать правительство. Остальные либо воздерживаются, либо уходят в отставку. Как все просто и эффективно!

Настроение у Питта улучшается. 30 декабря он пишет матери: «Дела обстоят обнадеживающе, чем раньше, но уверенности в результате пока нет…» Секретарь Казначейства каждый день оценивает уровень поддержки. В цифрах. 10 января 1784 года он заверяет премьера – победные цифры уже на нашей стороне.

Был ли столь оптимистичен сам Питт? Какого-то прогресса премьер, безусловно, добился. Пора отправляться в палату общин. 12 января 1784 года он приходит туда для принятия присяги в качестве члена парламента. Зал набит битком, современники утверждают, что на галерее никогда не собиралось столько народа.

А вот и Фокс! Он в палате уже с раннего утра, развил бурную деятельность. Фокс требует создать специальный комитет для изучения положения в стране. Он сильный противник, он несколько раз лишает Питта даже возможности взять слово. Премьер начинает свою деятельность с того, что выслушивает яростную критику в свой адрес. Его обвиняют в том, что он использовал «тайное влияние», что он «всего лишь слуга короля»… Питт слушает. Возможность высказаться у него все равно будет.

Два месяца. Два месяца он, Питт, будет придерживаться одной и той же манеры. Рексолл опишет ее так: «Министр в угрюмом величии, в оскорбительном молчании, невозмутимо выслушивал громкие обвинения, спокойно сидя на скамье Казначейства. Он всегда сохранял самообладание и никогда не отступал от благоразумия и осторожности».

Питт отвечал. Не все из того, что он говорил, – правда. Великих политиков, которые всегда говорят только правду, нет и быть не может. Однако и беззастенчивая ложь – совсем не про Питта. Как отметил английский историк Дж. Кэннон: «Это была ложь мастера. Совершенная в своем роде, превосходная по своей дерзости…»

Но начались голосования по нескольким вопросам – и результаты не в пользу правительства. Секретарь, видимо, плохо считал. В первые дни своего премьерства, в парламенте Питт ничего, кроме болезненных щелчков, не получил. Узнав о том, что происходит в палате, Георг III немедленно вернулся из Виндзора в Лондон.

…Общаться довольно плотно король и Питт начали совсем недавно, когда Питт вошел в кабинет Шелбёрна. Георг не был «сложным человеком». Он не любил полутона, предпочитал простой выбор. К несчастью для короля, жизнь «простого» ему почти никогда не предлагала. В отличие от выбора между «плохим» и «очень плохим». Георг, казалось бы, должен был привыкнуть, но это только к хорошему быстро привыкают.

Был ли Питт его выбором? Изначально – точно нет. С чего бы? Молод, «независимый виг». Сын человека, обладавшего редкой способностью выводить короля из себя. Крепкому семьянину, Георгу не нравилось и то, что у Питта нет спутницы жизни, а разные нехорошие слухи вокруг него – есть. Конечно, идеальный премьер для короля – Норт, с которым они знакомы с юности. Однако Норт его «предал». Появился Питт. Как обычно. Не выбор, а необходимость.

Когда ситуация того потребовала, Георг несколько раз встречался с Питтом. Об этих первых встречах мало что известно, во всяком случае, нет интересных «деталей». После отставки Шелбёрна, весной 1783-го, король попросил Питта возглавить правительство. Питт, как мы знаем, отказался, чем сильно огорчил монарха. Он даже позволил себе весьма негативные высказывания в адрес Питта. Через несколько месяцев Питт снова оказался его единственным выбором.

К чему это отступление? Да к тому, что никаких «теплых отношений» между королем и премьером не было. Пройдет время, и что-то человеческое появится. Это важно и многое объяснит. Впоследствии. Пока же Георг просто сильно нуждался в Питте, и королю очень импонировала способность премьера сохранять хладнокровие в любых сложных ситуациях.

Питт спокоен, в отличие от своих министров. Кто-то впал в уныние, Дандас – в гнев. Король предложил немедленно распустить парламент и назначить всеобщие выборы. Питт считал, что пока рано. Он чувствовал, что какие-то важные изменения происходят за стенами парламента. Он молод, но невероятно проницателен. Питт не ошибется.

А пока он попробует в последний раз. 23 января 1784 года в палате общин обсуждался законопроект об Индии, внесенный уже правительством Питта. Не вдаваясь в детали, отметим, что он не был таким сложным, как план Фокса, и получил поддержку Ост-Индской компании. Тоже неплохо, как вскоре выяснится. Фокс все равно победил, но с перевесом лишь в восемь голосов. Поражение есть поражение. Питт окончательно понял, что сейчас одолеть противников в Палате ему не удастся. Фокс торжествовал! Рано он радовался. У Питта оставался единственный выход, и окажется он поистине триумфальным.

…Король! Конституция! Народ! Питт навсегда! Такие лозунги были написаны на знамени. Знамя держали в руках люди, которые пришли на демонстрацию в Лондоне 17 января 1784 года. Да, Питт не ошибался. Фокс пока сохранял большинство в палате общин, но и в Лондоне, и в стране формировалось совсем другое большинство.

Георг III получал петиции, которые подписали десятки тысяч людей. Они поддерживали короля, они поддерживали Питта. Что так взволновало британцев?

Самое главное – им надоело. Надоели бесконечные смены правительств, конфликты министров и парламентариев, вся эта возня, казавшаяся им совершенно бессмысленной. Сами они считали, что вины короля в происходящем практически нет. Он старается, а такие, как Фокс, мешают ему. А Питт? Он молод, он не связан с этими погрязшими в интригах лордами. Он сын Чатэма, Великого Общинника. Народ за Питта!

Вот чего не предвидел Фокс – изменения настроений. Между «временем Питта Старшего» и «временем Младшего» не века, а всего лишь годы, но какие разительные перемены! Старший первым понял, сколь важным может быть общественное мнение, и получил существенную поддержку за стенами Вестминстера. Только он не сумел, или не успел, трансформировать ее в крупный политический успех. Питту Младшему даже не пришлось обращаться к народу, народ сам обратился к нему.

Общественное мнение! С 1750-го по 1780-й тиражи газет более чем удвоились. Люди читают, люди знают. По крайней мере – имеют представление. В газетах публикуют и парламентские дебаты, в газетах вообще – очень много политики. Это как раз то, что вызывает наибольший интерес. Никогда прежде такой осведомленности не было.

Разговоры в пабах и кофейнях тоже в основном о политике. Британцы – народ гордый, они остро переживают то, когда их гордость задета. Поражением в Северной Америке, например. Хотят ли политики возродить былую славу? Какой лидер нужен стране?

Питт создавал имидж в парламенте. Честного, независимого политика. Он с этого начинал, и не важно, к чему он придет. Общественное мнение на его стороне! Питт это понял. Парадоксально, но он никогда не заигрывал с народом, да и контактировал с ним лично совсем не часто. По большому счету, ему это было и не нужно. Как использовать поддержку общества, Питт, безусловно, знал. Как обратить в свою пользу случай – тоже.

Незначительное, казалось бы, происшествие. Освобождается должность, классическая синекура. Пожизненный доход в 3000 фунтов в год. Что делать – прерогатива первого лорда Казначейства. Практически все предполагали, что совсем небогатый Питт возьмет должность себе. И вряд ли бы кто-то возмутился. Питт отдает ее ветерану Семилетней войны полковнику Исааку Барре. Бескорыстно, благородно. В газетах написали, люди оценили.

Питт чувствовал, что ситуация меняется. Даже Фокс это почувствовал, особенно после того, как палата лордов обвинила оппозицию «в неконституционных действиях». Практического значения обвинение не имело, но Фокса напрягло. Настолько, что он даже согласился на предложение независимых депутатов провести переговоры с правительством. На предмет достижения компромисса. Питт отказаться от таких переговоров не мог, но чем они закончатся, знал. Свет в конце туннеля Питт уже видел, договариваться со своими противниками не имело никакого смысла.

…28 февраля Питт в карете возвращался из лондонского Сити. Его приветствовали группы людей, только одна из них вдруг оказалась совсем не дружественной. Вооруженные палками и дубинками люди напали на карету премьера, Питта защитили, отвезли в безопасное место, но инцидент получил громкий общественный резонанс.

Популярность Питта возросла, а обвинили в инциденте, конечно же, оппозицию. Фокса посчитали организатором, тем более что дело происходило совсем недалеко от его дома. Ему пришлось предоставить алиби! Некоторые посчитали, что лучше бы он этого не делал. Фокс заявил, что в момент нападения на премьера он находился у «дамы сердца». Неприглядный получался образ у лидера оппозиции, особенно в сравнении с Питтом.

Преимущество Фокса в палате общин таяло день ото дня… 9 марта правительство проиграло голосование большинством в один (!) голос. Питт пишет матери, что он «смертельно устал… но по сравнению с тем, что было, нынешняя ситуация – триумф». Вот теперь можно было и назначать всеобщие выборы. О роспуске парламента король объявил в палате лордов 24 марта.

Прецедент! Глава правительства, не получивший должной поддержки депутатов, не уходит в отставку, а распускает парламент и объявляет новые выборы. Если по их итогам он по-прежнему остается в меньшинстве, то обязан уйти в отставку. Это совсем не похоже на те роспуски парламента, которые были при Карле II. Это не попытка усиления власти короля. Инициатива исходит от премьера, это он намерен укрепить свои позиции в парламенте. Более того, он обращается за поддержкой к общественности.

Выборы! На тот момент – точно самые необычные за всю историю. Энтузиазм – огромный! Раньше британцы воспринимали выборы как что-то само собой разумеющееся и не очень волнительное. Выборы 1784 года совсем другое дело. Война карикатур (ее уверенно выигрывают сторонники Питта), митинги, драки… И деньги, конечно. Это борьба не только за места в парламенте, но и, что особенно важно, за признание Питта лидером нации.

Питт был настолько уверен в победе, что свою кандидатуру выставил не в гарантирующем ему место округе Эпплби. «Сегодня я отправляюсь в Кембридж», – написал он Уилберфорсу. Да, в Кембридж, где когда-то он потерпел сокрушительное поражение. Реванш!

…Их стали называть «мучениками Фокса». Депутатов, которые занимали свои места много лет, а теперь их выкидывали из палаты общин. Фоксу не помогли ни агитировавшие за него светские дамы, ни даже сам принц Уэльский, не поленившийся ходить по улицам и призывать к поддержке своего друга. Фокс, конечно, в парламент попадет, хотя и с большим трудом, но его соратники потерпят сокрушительное поражение. Питт рискнул – и выиграл.

Заседания нового парламента начались 12 мая. Фокс занял свое место на передней скамье, но там, где заседала оппозиция. Можно лишь представить, какие чувства он испытывал, наблюдая за человеком, сидящим на скамье Казначейства, прямо напротив него. За человеком, на стороне которого теперь было подавляющее большинство депутатов. Питт Младший стал премьером в 24 года. За несколько дней до своего 25-летия он превратился в лидера нации.

Глава третья. Успевает тот, кто делает все

Чарльз Джеймс Фокс говорил: «Мы стали жертвой чудовищного преступления, совершенного королем и лордами». Он мог говорить что угодно. В палате общин число тех, кто внимательно прислушивался к Фоксу, резко сократилось.

Король был доволен, очень доволен. В парламенте он впервые прочитал тронную речь, написанную Питтом, и не нравился ему только один пункт. Питт по-прежнему надеялся на принятие парламентской реформы, но, забегая вперед, скажем – в этом он не особо преуспеет. Да и были дела поважнее. Король (а значит – Питт) в своей речи это подчеркнул. Финансы и Индия. Задачи первостепенной важности.

Около 240 миллионов фунтов стерлингов. Государственный долг Англии в 1784 году. 1 фунт стерлингов в 1784 году – это 186,5 фунта сегодня. Если захотите – можете пересчитать. Чудовищная сумма, и тогда, и сейчас. Война в Северной Америке, потеря колоний, упадок торговли, ущерб от контрабанды. Катастрофа была совсем близко…

Многие вспоминают о Питте Младшем лишь как о главном вдохновителе антифранцузских коалиций. Это так, но и то, что Питт сделал для Англии, вызывает уважение, а порой и восхищение. С финансами, например, он разобрался мудро, дерзко и относительно быстро.

…Лорд Шелбёрн – человек просвещенный, ценитель искусств, покровитель наук. Он первым создал нечто вроде «мозгового центра» из талантливых молодых людей, учеников великого экономиста Адама Смита. Как часто случалось с Шелбёрном, до реализации идей на практике дело не дошло. Однако он и весьма скептически относился к способностям Питта решать экономические проблемы, о чем охотно рассказывал коллегам-политикам. Недооценивал, и зря.

Питт был знаком и с Адамом Смитом, и очень хорошо – с его трудами. Кроме того, как мы знаем, в Кембридже он неожиданно увлекся математикой, даже не подозревая, что это увлечение ему сильно пригодится. В общем, в отличие от того же Шелбёрна, сам Питт прекрасно разбирался в цифрах. Умел и считать, и просчитывать. Новый премьер обладал и еще одним потрясающим умением. Преобразования в экономике он всегда соотносил с политической ситуацией. Просчитывал, именно – просчитывал.

Уже 30 июня 1784 года Питт представил свой проект бюджета. Первый из двадцати с лишним, которые он предложит стране в качестве премьера. Историк Дж. Холланд Роуз написал про этот бюджет, что «…определенная смелость сочеталась в нем с честностью, что принесло Питту немалую популярность». Пока честности было больше, чем смелости, что было абсолютно оправданно. Питт предупреждал – будет трудно, но правительство делает то, что необходимо.

Его поняли. Поняли и потому, что премьер, как выяснилось, действительно хорошо разбирался в экономике. Жена одного из сподвижников Питта, леди Гауэр, в 1785 году восхищалась премьером: «Он демонстрирует столь глубокие знания о финансах, торговле, фондах и прочем, что, слушая его рассуждения можно подумать, что у него за плечами многолетний опыт. Даже оппозиция не скрывала изумления».

Пост первого лорда Казначейства (премьера) – отнюдь не гарантия того, что человек, занявший его, обязательно хорошо разбирается в экономике. Норту мешала лень, Шелбёрну – неспособность сосредоточиться, Фокс, хоть и не премьер, но политик влиятельный, считал экономические вопросы скучными. Питту это было по-настоящему интересно.

Он вникал в детали и обладал необыкновенно цепкой памятью, чем поражал всех, кто с ним работал. Питт любил привлекать экспертов, он прислушивался к советам людей знающих и поразительно быстро формулировал выводы на основе полученных знаний. Юнец не сможет управлять страной? Питт сильно разочаровал тех, кто так думал. Он не просто мог, но и делал это блестяще.

Перечислять все меры Питта по стабилизации экономики мы не будем. Трудно не согласиться с Фоксом, это не так уж и весело. Констатируем лишь, что они были всеобъемлющими. Займы, акции, регулирование торговли – все, что необходимо. Одну область, все же, следует выделить особо. Налоговая политика.

…Уильям Питт Младший вошел в историю и как первый государственный деятель, который ввел подоходный налог. Это произойдет уже в 1799 году, когда страна остро нуждалась в средствах для ведения войны с революционной Францией. «Налог, победивший Наполеона» – так его часто называют. Об этой мере мы еще поговорим отдельно, пока же констатируем, что усиление налогового бремени происходило на протяжении всего премьерства Питта. И уже в самом его начале, выступая в палате общин, Питт произнес наиважнейшие слова: «Я понимаю, сколь сложная задача передо мной стоит. Многие будут недовольны. Однако нужды страны не позволяют мне уклониться от ее решения. Я доверяю здравому смыслу и патриотизму английского народа».

Значение «здравого смысла» Питт, возможно, преувеличивал, но «патриотическую карту» он разыгрывал очень умело. Он взывал к тонкой материи, чувству национальной гордости, и в большинстве случаев это работало. Недовольство, разумеется, имело место, однако Питту как-то удавалось заставить нацию примириться с его инициативами. В том числе – и благодаря огромному кредиту доверия.

Да и действовал Питт достаточно тонко. По мнению ряда историков, секрет его «успеха» заключался и в том, что премьер не повышал резко какой-то один налог, он «размазывал» налоговое бремя на очень широкий спектр товаров. Что только не облагалось налогом! Бумага, свечи, белье, ткани, золотая и серебряная посуда… Питту иногда приписывают и налог, в результате которого многие здания стали выглядеть странно, с замурованными окнами. Но так называемый «налог на окна» ввел не Питт, это произошло еще в конце XVII века. Однако сама идея очень похожа на то, что он делал, тем более что сам этот налог при Питте был увеличен.

И нельзя не признать, что введение новых налогов сильно помогло в улучшении финансовой ситуации. Да, ему пришлось отменить налог на уголь, Питт вовремя оценил опасность, но курс на последовательность действий продолжил.

…Питт и его друзья не зря предпочитали портвейн другим напиткам. Практично и патриотично. Стоил портвейн гораздо дешевле кларета и изысканных французских вин. Считалось, что по выбору напитка можно судить и о политических предпочтениях. Портвейн пьют приверженцы Ганноверской династии, а кларет – люди подозрительные.

Преувеличение, наверное. Кларет, вообще-то, потребляли в изрядных количествах, как и французский бренди. Да даже жены фермеров в сельской глуши использовали бренди для приготовления пудингов, тортов и т. д. Но бренди – напиток не дешевый, а бутылка того же кларета стоила 5 шиллингов, а портвейна – только 2. Как сэкономить? Спрос рождает предложение. Жителям Британии в широком ассортименте предлагались контрабандные товары.

Меж тем три четверти государственных доходов поступали от косвенных налогов, таможенных и акцизных сборов. Контрабанда – огромная дыра в бюджете и невероятно выгодное занятие. Искушение! Сам премьер Роберт Уолпол принимал меры по борьбе с контрабандой, а при этом не только покупал не облагаемые налогом товары, но и получал кое-какую прибыль.

В прибрежных районах страны контрабанда даже не бизнес, а образ жизни. По меньшей мере 40 тысяч человек вовлечены в незаконную торговлю. Наиважнейший товар для них, конечно, не вина, а чай. Как раз в XVIII веке чай стал главным домашним напитком. Его потребляли все, вне зависимости от социального статуса. К 1780 году некоторые писатели и филантропы даже начали высказывать озабоченность «воздействием чаепития на представителей рабочего класса». Это при том, что пошлины на импорт чая огромные, до 119 %. Контрабандисты, конечно, предлагают любимый продукт по другой цене.

Что делает Питт? Заявляет о намерении «снизить пошлину на чай до такой степени, что контрабандисты лишатся соблазна заниматься незаконной торговлей». Сказал – и сделал. Пошлина снижена до 25 %. Образовавшийся дефицит компенсируется за счет других налогов. В частности – увеличивается «налог на окна». От этого налога «страдают» в основном люди состоятельные, а бедняки… пьют чай.

Контрабандисты, конечно, сильно недовольны. Они пытаются всеми силами помешать «чаепитию по Питту». Премьер начинает решительную борьбу. Таможенникам предоставляются новые полномочия по перехвату судов контрабандистов, создаются чрезвычайные запасы чая. Государство объявляет о поддержке тех, кто займется поставками чая официально.

Фокс в парламенте кричал о том, что «людей обманули». Что они будут платить больше налогов за другие товары. Однако народу «чайные инициативы» Питта понравились. Очень. Кредит доверия к нему только укрепился. Питт получал деньги в казну и думал о будущем.

Он помнил о сложностях, с которыми столкнулся военноморской флот Британии во время войны в Северной Америке. Правительство выделило 2 миллиона фунтов на строительство новых кораблей и модернизацию верфей. Флот всегда будет предметом особой заботы Питта, морская мощь – это защита интересов страны и британской торговли. К армии, надо признать, Питт относился не столь же трепетно. Именно потому, что видел в ней мало практической пользы.

Переходим к задаче № 2, Индии. Улучшение ситуации с финансами требовало времени, новый законопроект об управлении Индией нужно было принимать срочно. Питт внес его в палату общин уже 6 июля 1784 года. По сути, это тот же список мер, который был отвергнут палатой совсем недавно. Только теперь состав палаты совсем другой.

Создается Контрольный совет, члены которого назначаются королем. Совет несет ответственность за контроль над всеми владениями короны в Индии и осуществляет надзор за деятельностью Ост-Индской компании. Должностные лица компании назначаются ее директорами, ключевой вопрос «примирения» компании с государством. В Контрольный совет вошел сам Питт и несколько его министров, включая Генри Дандаса. Именно он станет главной фигурой в индийских делах.

Питт полностью ему доверял, хотя самые важные решения принимал, конечно, премьер. Именно Питт сделает генерал-губернатором Индии Ричарда Уэлсли, старшего брата Веллингтона. И в губернаторство Уэлсли Англия значительно расширит свои владения в Индии. Это все впереди, а пока Питт просто добился очередного успеха. Важного, и в самом начале своего премьерства.

Эдуард Гиббон, который совсем не испытывал симпатий к Питту, вынужден был признать: «Этот совсем молодой человек поднимается до уровня правителя империи. Удивительное событие, не имеющее аналогов в истории, для страны не менее славное, чем для него самого».

…У Питта будут и неудачи, причем – крупные, как в случае с его любимой идеей, осуществлением парламентской реформы. В 1785 году Питт предложит проект весьма мягких преобразований в этой области. Нет, даже с парламентом, в котором его сторонники составляли большинство, предложение не прошло. Больше Питт попыток не предпринимал, что многое говорит о нем.

Питт – прагматик. Просто цель не для него. Он решал задачи пусть и сложные, но решаемые. Не имея ни опыта, ни специального образования, Питт проявил себя как гениальный финансовый управленец. И он станет выдающимся военным лидером. Он знал, что справится. В том числе потому, что помешать ему будет крайне сложно.

Глава четвертая. Безумие короля

Фильм «Безумие короля Георга», вышедший на экраны в 1994 году, очень хорош. Множество призов! Драма, основанная на реальных событиях. Сыгравший короля Георга III английский актер Найджел Хоторн бесподобен, а Джулиан Уэдэм очень похож на Питта. Там все и всё похоже на правду. Историческую. Хотя допущения есть, а какое кино без них? Главное ведь в том, что один из самых острых кризисов в истории страны показан таким, каким он и был.

…Георг III очень внимательно относился к своему здоровью. Сильно раздражал придворных и слуг тягой к постоянным физическим упражнениям. Вставал рано, до завтрака совершал прогулки верхом, спиртными напитками не злоупотреблял и ел простую пищу. Физически крепок, даже в 50 лет.

Правда, в 1765 году случилась с ним какая-то непонятная болезнь, которую для простоты назвали «желчной лихорадкой». Выздоровел, стал еще больше следить за здоровьем. Летом 1788-го – снова «желчная лихорадка», острые боли в животе. Снова выздоровел, но совсем не надолго. Осенью королю стало настолько плохо, что он не смог ответить на письмо своего премьера, Питта, и сказал: «Надеюсь, мистер Питт поймет меня. Я не в том состоянии, чтобы писать…»

Боли в желудке – это одно, а странное поведение – совсем другое. Георг сам понимал, что с ним что-то не так, и сказал любимому сыну, Фредерику: «Молю Бога, чтобы я умер. Мне кажется, что я схожу с ума».

Похоже, очень похоже. Начались беспричинные вспышки гнева. Он внезапно набросился на своего старшего сына, принца Уэльского, и начал его душить. Принца пришлось спасать. Он осыпал бранью королеву Шарлотту и заявлял, что «никогда не любил ее». Начался 1789 год, и все стало еще хуже. 13 января Георг попросил привести к нему собачку королевы, Бадину. Потому что собачка его любит, а королева – нет. И дети ее боятся! Он начал разговаривать по несколько часов подряд. По большей части это бессвязный бред. Он ругал слуг, поваров и, особенно, врачей.

С врачами дела обстояли и впрямь нехорошо, но можно ли их винить? Они не понимали, что происходит с королем, и не могли поставить диагноз, а как можно лечить болезнь без диагноза? Поразительно, но и сегодня медики затрудняются с уверенностью утверждать, так чем же был болен Георг III? Наиболее популярная версия, недуг короля – порфирия. Редкое заболевание, которое поражает нервную систему и передается по наследству. По симптомам очень похоже. Немало, впрочем, и тех, кто считает, что король страдал биполярным расстройством. Порфирия, кстати, неизлечима, бороться можно только с симптомами.

…«Здоровье нации» – понятие абстрактное. А здоровье короля, особенно в Англии второй половины XVIII века, – конкретное. Это серьезнейшая политическая проблема. Едва лишь появились слухи о возможной смерти монарха, как государственные акции немедленно стали падать. Число желающих воспользоваться ситуацией, напротив, расти. Бюллетени о состоянии здоровья короля превратились в средство политической борьбы.

В фильме «Безумие короля Георга» все максимально упрощено. И правильно. Суть зрители прекрасно понимают. С одной стороны – Питт и королева, с другой – принц Уэльский и его друг, Чарльз Джеймс Фокс. За короля и против. Однако есть масса тонкостей, проигнорировать которые, как в кино, мы не можем.

Принц Уэльский, будущий король Георг IV, как уже говорилось, человек малоприятный. Отца он практически ненавидел, Георг III своего старшего сына просто не любил. Было за что. Тем не менее король многое прощал принцу, что укрепило в последнем ощущение вседозволенности. Нужно отметить и то обстоятельство, что в желающих сыграть на противоборстве отца и сына недостатка никогда не было. В конце концов, принц все равно рано или поздно должен был стать королем. Принцу же сильно повезло иметь такого друга, как Фокс. И скажем в последний раз, они действительно друзья. Без подтекста. Фокс гораздо умнее и в чем-то – благороднее, но шанс «помочь другу» он упускать не стал. Задача казалась простой. Признать короля недееспособным и назначить принца Уэльского регентом.

Ситуация, в которой оказался Питт, более сложная. Парадоксально, но Питт довольно последовательно проводил линию на сокращение королевских прерогатив. Так делал его отец, такой же подход исповедовал и он. Ничего удивительного. Однако и черту, за которую нельзя переходить, Питт видел. Королю многое не нравилось в своем премьере, однако он понимал, что Питт – наилучший вариант. Два человека, которые нуждались друг в друге. Причем Питт сейчас – особенно остро.

Если король умрет, то даже огромной личной популярности не хватит, чтобы удержаться у власти. Новый король немедленно отправит Питта в отставку, назначит Фокса, объявит всеобщие выборы, и на стороне вигов будет колоссальное преимущество в виде поддержки монарха и привлечения всех ресурсов. С другой стороны, а что если король и правда безумен? Продолжать бороться за него? Чревато. Серьезными обвинениями. Нужно назначать регента? Но им может быть только принц Уэльский… Питт писал одному из своих сподвижников: «Если это продлится достаточно долго, мы столкнемся с кризисом, чудовищнее которого невозможно представить…» Король не умирал, но и лучше ему не становилось.

Питт, кстати, пригласил и своего собственного врача. Того самого Аддингтона, который когда-то предложил ему использовать портвейн в качестве лекарства. Аддингтон заявил, что король вполне может поправиться. Порекомендовал ли он употреблять бренди в больших количествах? Вы удивитесь, но эта версия весьма популярна, хотя, уже поправившись, Георг крепкими спиртными напитками не злоупотреблял.

…История с привлечением доктора Уиллиса в фильме показана деликатно, оценка не навязывается. Многие считают, что именно Фрэнсис Уиллис избавил короля Георга от недуга, немало и тех, кто называет Уиллиса «ловким шарлатаном». Неслучайно Питт в фильме произносит знаменательную фразу: «Его вылечило время». Медицинское образование Уиллис, в любом случае, имел, хотя и начинал как священнослужитель. Лечил он только душевнобольных, методы практиковал нетрадиционные. Кто предложил прибегнуть к услугам Уиллиса, так до сих пор и неясно.

«Безумного» короля безумно жалко. Настрадался он – врагу не пожелаешь. Уиллис считал, что продолжительные занятия физическим трудом, в поле например, дают положительный эффект. Но короля нужно было вылечить как можно скорее, такую перед ним поставили задачу. И доктор торопился…

Описывать «лечение» подробно мы не будем. Удивительно то, что он вообще выжил после этих процедур. Слабительное, холодные простыни… А знаменитое «смирительное кресло»! Инструмент, с помощью которого Уиллис осуществлял так называемое «принуждение». Короля привязывали к высокому стулу, закрывали специальной повязкой рот. На много часов! Лечил Уиллис, но и личные врачи Георга были «при деле». Они решали проблемы скорее не медицинские, а политические.

Бюллетени… Отчетами о состоянии здоровья короля тряс в палате общин Фокс. Король совсем плох, вопрос о регентстве должен быть решен как можно скорее! Уиллис писал, что «улучшение налицо», только его либо сильно редактировали, либо бумаги просто… исчезали. Питт лично общался с Уиллисом, доктор уверял его, что к «принуждению» приходится прибегать все реже и реже, дела идут на лад. Но у Питта времени оставалось все меньше и меньше…

Первые предложения ввести регентство прозвучали еще в ноябре 1788 года. Чем дальше – тем настойчивее. В Виндзорском замке принц Уэльский уже распоряжался, королева вынуждена была смириться с этим. В парламенте Фокс развил необыкновенную активность, Дандас называл «крысами» тех, кто уже не поддерживал Питта в вопросе о регентстве. Его практически предал один из старших соратников, лорд Тёрлоу. А что мог сделать премьер? Только тянуть время.

Он на две недели продлил парламентские каникулы, он мог противопоставить плохим медицинским бюллетеням и своим противникам то, в чем мало кто его превосходил. Ораторское мастерство. Многие историки считают, что как раз во время кризиса, связанного с болезнью короля, Питт как оратор достиг вершин. Он сохранял спокойствие, он был тверд и убедителен.

Регентство возможно? Питт не отрицает. Но полномочия регента нужно максимально ограничить. Члены его кабинета беспокоятся за свое будущее? Питт задает им прямой вопрос – согласны ли они присоединиться к оппозиции, стоит ли начинать переговоры? Понимают ли они, что если король выздоровеет, то увидит, что его союзники превратились в его врагов? Министры промолчали. Только Тёрлоу сказал, что вопросы «слишком абстрактные». Питт возразил: нет, они очень простые.

Питт свой выбор сделал и останется верен ему до конца. Критики любят упрекать Питта в том, что он, дескать, был «непоследовательным в своих решениях». О «непоследовательности» Питта будет отдельный разговор, но вот хороший пример его последовательности. Кризис, связанный с болезнью короля, самый опасный для самого Питта. Никогда прежде риск потерь не был столь серьезным. Питт предпочел остаться тем лидером, который заслужил уважение нации.

А в газетах уже появлялись списки членов будущего правительства. При живом короле и не сдавшемся Питте. Принц Уэльский в лондонском клубе «Брукс» приятно проводил время в азартных играх и вечеринках. Победа близка! Будем объективны: если бы в рядах оппозиции было бы больше единства и организованности, то мысли о победе вполне могли стать реальностью, однако… Фокс начало кризиса вообще провел за границей, Портленд находился далеко от Лондона, Шеридан чересчур заискивал перед принцем Уэльским, а Бёрк просто потерял терпение.

Питт, как обычно, не только сохранял спокойствие, но и напряженно работал. Он поспособствовал переводу короля в небольшой дворец в Кью, для большей эффективности лечения, он стал инициатором создания специального комитета в палате общин, который периодически проводил опрос врачей, и, наконец, он использовал любой промах оппозиции, чтобы извлечь максимальную пользу. Фокса часто губила чрезмерная напористость, Питту сильно помогало его внимание к деталям.

Оппозиция искала прецеденты, но как раз плохо вдумывалась в детали. Фокс в парламенте заявил, что «…Его Королевское Высочество принц Уэльский имеет полное право взять на себя бразды правления и осуществлять суверенные полномочия во время продолжающейся болезни и недееспособности короля…». Говорят, что, услышав это, Питт от удовольствия хлопнул себя ладонью по бедру.

Попался! В Билле о правах, который называют Конституцией 1689 года и которую всегда яростно защищали виги, ни о чем подобном речь не шла. Питт моментально перехватил инициативу. А как же права парламента? Мистер Фокс предлагает забыть о них? Фоксу пришлось сильно пожалеть о сказанном. И все же… Король продолжал болеть. Комитет парламента опрашивал врачей, Уиллис утверждал, что король поправляется, доктор Уоррен с ним не соглашался.

Законопроект о регентстве все же подготовили, этого было не избежать. Питт мог лишь оттягивать его принятие, но к концу января положение стало критическим. Питт даже говорил с друзьями о том, чем он займется, если его карьера политика закончится. Адвокатурой, наверное. Ни солидной ренты, ни земельных участков у Питта не было…

…23 января 1789 года король прогуливался в сопровождении Уиллиса и санитаров. Вдруг он остановился перед окном комнаты королевы и позвал ее присоединиться к нему. Они прогуливались, как когда-то в Виндзорском замке. Полковник Гревилл, однако, говорит о том, что в облике короля «оставалось еще много дикости». Что-то происходит, и Уиллис докладывает Питту. Однако «что-то» – аргумент не сильный, Питт надеется, но пока Уиллис его не убедил.

12 февраля Питт вносит законопроект о регентстве в Палату общин. Он «смягчил» его как мог. Законопроект принимают. 16-го его одобряют и лорды. В течение нескольких дней правительство Питта может быть отправлено в отставку. Теперь уже уверенный в победе Фокс, находящийся на лечении в Бате, пишет: «…немедленно сообщите мне, в какой день начнется регентство».

…26 января король бреется. Сам. Уиллис разрешил. Он ведет абсолютно нормальные, вполне адекватные беседы. Стивен Риго, глава королевской обсерватории, прибегает чуть не плача от радости. Король снова употребляет свою любимую присказку: «Что-что?» Он выздоравливает! Только доктор Уоррен отказывается признавать факты.

10 февраля и Уоррен вынужден смириться – королю лучше. Он разумен, полностью выполняет предписания врачей. И шутит, что врачи ему больше не нужны. В бюллетенях уже отмечают улучшение, но 12-го, во время обсуждения законопроекта о регентстве, Бёрк все равно называет короля «безумным». «Что-что?» 15-го Уоррен говорит, что «…если Его Величество продолжит в течение дня оставаться в том же состоянии, в котором я его видел утром, то можно сказать – он здоров». «Что-что?»

…Законопроект о регентстве предстояло принять в последнем чтении, а 17 февраля последовало официальное объявление – «Король выздоровел!» Неделю спустя премьер получил от Георга III письмо.

«Мистер Питт, я с огромным удовольствием возобновляю переписку с Вами. Сообщаю, что я виделся со своими сыновьями, и мы позаботились о том, чтобы беседа была дружественной… Мне не терпится увидеть мистера Питта завтра и поблагодарить его за приверженность моим интересам и интересам нации, которые неразделимы…»

Будет все. И ликование лондонцев, и торжественный прием 1 апреля, и благодарственная служба в соборе Святого Павла. Фокс придет, и его встретят негодующим шипением. Питт – объект всеобщего восхищения. Торжества не затянулись надолго. 14 июля 1789 года во Франции началась Великая революция…

Часть шестая. Предупреждения Бёрка

Введение

Они видели друг друга сотни раз, но первая личная встреча состоялась лишь осенью 1791 года. Эдмунд Бёрк и Питт Младший. С Питтом – Уильям Гренвилл, его правая рука и министр иностранных дел. В то время они практически неразлучны. Бёрк старше кузенов и ровесников на тридцать лет, ему уже за шестьдесят, считай, старик…

Многие годы Бёрк был одним из главных противников Питта, сподвижником и другом Чарльза Фокса. В мае 1791 года дружбе пришел конец, о чем Бёрк объявил прямо во время заседания в палате общин: «В любое время, а особенно в моем возрасте, неосторожно давать друзьям повод тебя покинуть, и все же долг перед обществом и благоразумие заставляют меня сказать последнее слово: бегите прочь от Французской революции!»

Друзей поссорили французы. Уже в 1790 году, до казни Людовика XVI, до начала «революционной войны» и якобинского террора, Бёрк написал «Размышления о революции во Франции». Он предупреждал тех своих соотечественников, включая Фокса, которые восхищались событиями во Франции. Зря радуетесь, вы не знаете, к чему это приведет. Бёрк знал, точнее – предвидел. Многие из мрачных предсказаний Бёрка сбылись, в том числе и такое – Англии предстоит борьба не на жизнь, а на смерть.

Почти никто не хотел прислушиваться к Бёрку, Фокс, горячо одобрявший революцию, возражал своему другу. Бёрк порвал с ним, прямо в парламенте. Циничный Фокс едва не расплакался: «Это ведь не конец нашей дружбы?» Побледневший от волнения Бёрк был тверд: «Мне очень жаль, но это так. Я выполняю свой долг даже ценой потери друга». Бёрк оказался в одиночестве, но в сентябре 1791-го Питт согласился встретиться с ним. От кого исходила инициатива точно неизвестно.

В доме Гренвилла они общались несколько часов и чувствовали себя неловко. Не очень хорошее прошлое… Бёрк говорил о том, что, если не предпринять активных действий, грядет катастрофа. Питт и Гренвилл были категорически против интервенции во Францию. По итогам встречи Бёрк написал своему сыну: «Они, безусловно, правы, если исходить из их собственных предпочтений. Совершенно правы, у меня нет и тени сомнения. Но в то же время они холодны и мертвы…»

Бёрк, конечно, хотел «зажечь» Питта. Не очень перспективная затея. Питт обладал холодным разумом и считал, что время еще не пришло. Ошибался? Трудно его винить. Они все ошибались относительно оценки перспектив, даже политикам свойственно надеяться на лучшее. Только Бёрк все предвидел…

Глава первая. Дела как обычно

С Жаком Неккером Питт познакомился во время своей единственной поездки во Францию. В дружбу знакомство не переросло, да и не могло, но Питт, несомненно, следил за деятельностью знаменитого финансиста и министра Людовика XVI, ведь все, что было связано с финансами, у Питта вызывало живой интерес.

В июне 1789 года Неккер, опасаясь голодных бунтов, обратился к британскому премьеру с просьбой поставить во Францию зерно. 3 июля Питт ответил: «…Я с огорчением обнаружил, что согласно сведениям, полученным мною от наиболее осведомленных лиц… нынешнее соотношение спроса и предложения, а также ненадежные перспективы получения урожая делают невозможным внесение в парламент предложение о разрешении какого-либо экспорта…»

Отказал, одним словом. Некоторые историки считают, что Питт вполне бы мог помочь французам, выделив зерно из государственных запасов. И даже на этом основании обвиняют премьера в том, что он «поспособствовал революции». Это вряд ли. В Англии тоже были неурожаи, причины отказать имелись. Другое дело, что Питту отказ еще припомнят, обвинят его в том, что он «перестал быть другом Франции». Тоже странно. У Питта и просто друзей раз-два и обчелся, а иметь в друзьях целую страну… Франция была обречена на революцию в тот самый момент, когда 5 мая 1789 года Людовик XVI распорядился созвать Генеральные штаты. Вскоре ни король, ни Неккер ситуацию контролировать не смогут.

…Фокс в парламенте назвал революцию во Франции «величайшим событием». Восхищался, как и многие. Спустя год после ее начала Бёрк значимость происшедшего тоже признает: «…Французская революция – удивительнейшее в мире событие. Самые высокие цели достигаются, и тому есть множество примеров, средствами совершенно абсурдными, смешными и презренными. В этом странном хаосе легкомыслия и ярости каждый предмет утрачивает свою природу, и все виды преступлений смешиваются со всеми видами безумств. При виде того, что происходит в этом чудовищном трагикомическом спектакле, где бушуют противоречивые страсти, зритель поочередно оказывается во власти презрения и возмущения, слез и смеха, негодования и ужаса». Фокс одобрял, Бёрк предупреждал, Питт демонстрировал сдержанность.

В феврале 1790 года он впервые оценит ситуацию в парламенте.

«Нынешние потрясения во Франции рано или поздно приведут к гармонии и установлению порядка, хотя, случайные обстоятельства могут сделать ситуацию более тревожной…»

«Случайными обстоятельствами» подстраховался. В кругу близких выразился по-другому: «Нам остается надеяться на лучшее и не расслабляться…» Как минимум – напряженно работать. Что Питт и делал.

…Мы еще ни разу не затрагивали его собственный финансовый вопрос. Деньги, на которые существовал сам Питт. Удивительно, но человек, прекрасно разбиравшийся в финансах государственных, плохо следил за своими собственными. Жалованье Питта – 7000 фунтов стерлингов в год. В 1792 году король буквально заставит его принять пост смотрителя портов Чинкве (пяти гаваней). Это добавит еще 3000, итого 10 000. Все.

Сумма по тем временам очень солидная и точно гарантировала безбедное существование, но никак не расточительность. Питт после смерти оставит колоссальные долги. Своими деньгами он распоряжаться совершенно не умел. Он не жил в роскоши, но тратил много. В оправдание можно напомнить, что Питт начинал с плохих стартовых позиций. Наследства, а значит первоначального капитала, у него фактически не было. Еще в 1780 году, чтобы купить апартаменты в Линкольнс-Инн, он взял кредит и с тех пор брал все новые и новые займы, чтобы погасить старые долги. Практически до конца жизни! Он ведь еще и купил дом в Холвуде, тоже в кредит.

Ежегодно Питт выплачивал чудовищные проценты, а его еще и бессовестно обворовывали собственные слуги. 1000 фунтов в год на вино, огромные деньги на содержание конюшни… Питта спасало то, что кредиторы терпеливо относились к должнику, занимавшему пост премьера. Долги его после смерти придется погасить специальным постановлением палаты общин.

При этом Питт был безупречно честным человеком. Он не допускал даже мысли о том, чтобы использовать свое положение в целях обогащения. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Что, конечно, и сильно способствовало популярности Питта, и лишало его противников важных козырей.

В последний раз коснемся популярной темы про «алкоголизм Питта». Вообще-то крайне сложно представить, что человек, так много и напряженно работавший, причем – ежедневно, был настоящим алкоголиком. Питт сильно выпивал, о чем уже говорилось, однако, и здесь стоит доверять воспоминаниям современников, на работе это не сказывалось.

Хотя есть какие-то байки о том, как Питта тошнило прямо во время его выступления в парламенте. Про подобную историю рассказывает и один из очевидцев, только он утверждает, что Питт поднялся на трибуну тяжело больным, с высокой температурой. Кому верить? Решайте сами. Однако есть нечто бесспорное. Питт практически не страдал от похмелья, вечного проклятия алкоголиков. Его сон был не «краток и тревожен», а глубок и продолжителен. Не менее восьми часов без пробуждений. Всегда! И да, он мог выпить много, не теряя при этом ни человеческого облика, ни рассудка. Другое дело – разрушительное воздействие на организм в целом. Отрицать просто нелепо.

Пора переходить к работе. Ни один премьер, что во времена Питта, что сейчас, не знает, что такое «обычный рабочий день». И все же Питт, по мере возможности, старался следовать им самим установленному порядку. Когда мог, он обязательно завтракал на Даунинг-стрит примерно в девять часов утра. Как правило, с кем-то из посетителей или членов правительства. Принимал ли он первую «лечебную дозу портвейна»? Обычно да. Но с утра Питт старался не злоупотреблять.

Затем – встречи и заседания в комитетах. Часто около полудня премьер отправлялся на прогулку верхом в Сент-Джеймсский парк. С Дандасом, например. Потом – снова работал. Ужинал или обедал, как было принято в те времена, часов в пять. Это мероприятие могло растянуться на несколько часов. Еда, питье, беседа с друзьями, возможно, самая приятная часть дня.

Много ли выпивал? Смотря когда. Доподлинно известно, что практически каждый день, примерно с девяти вечера, Питт обязательно работал с бумагами, причем до поздней ночи. Если возникала необходимость – проводил встречи. Правилу Питт следовал неукоснительно, даже когда находился не на Даунинг-стрит, а в гостях у Уилберфорса или Дандаса либо в своем арендованном доме в Патни. Заметим, что у Питта была и одна особенность ведения дел, о которой говорят все, кто составлял его окружение.

Окружение это состоит из людей, работающих вместе с Питтом. Серьезные проблемы они обсуждают прямо во время летних вечерних прогулок, в непринужденной обстановке. Если премьеру необходимо было присутствовать на заседаниях палаты общин, то распорядок, конечно, менялся. Как и в случае встречи с королем.

Со временем премьеры начнут обзаводиться штатом секретарей, помощников, словом, людей, сотрудничающих исключительно с первым человеком в правительстве. При Питте такого и близко не было. В каждом конкретном случае премьер сам решал, какие специалисты могут ему понадобиться. И вот еще одна особенность.

Питт предпочитал концентрироваться на каком-то одном вопросе, зато изучал его досконально. Это и хорошо, и плохо. Плохо хотя бы потому, что он часто просто откладывал в сторону документы, не касавшиеся темы, которая интересовала его в данный момент. К счастью, у него были министры, которые работали очень эффективно и могли, в случае необходимости, «перенаправить» премьера. Такие как Гренвилл или Дандас.

И тем не менее нежелание создать хоть какую-то систему – большой недостаток Питта, сильно затруднявший работу правительства. В его кабинете скапливалось огромное количество бумаг, в том числе крайне важных, про которые премьер просто забывал. Доходило до того, что некоторые послы просили министра положить их письма «на видном месте». Не сильно помогало. Пунктуальность и методичность не сильные стороны Питта. Король сказал о своем премьере: «Мистер Питт был склонен откладывать трудоемкие или неприятные для него дела до последнего, но в конце концов справлялся с ними с необыкновенной быстротой».

Остается, конечно, вопрос. Как человек, который пренебрегал важной перепиской и игнорировал организационные вопросы, мог столь долго занимать пост премьера и, главное, давать результат? Сильные качества все компенсировали. Если Питт вникал в какую-то тему, то можно было уже не сомневаться – он будет контролировать ситуацию, он видит все возможные повороты.

Даже если он что-то знал не очень хорошо, в палате общин он демонстрировал «необыкновенную осведомленность» и полную уверенность. Доминировал и убеждал. Феноменальная способность, которой не обладал никто из членов его правительства и мало кто из премьеров за всю историю. На заседаниях кабинета он «заряжал» министров своей энергией, он умел организовать работу, а в решении кадровых вопросов Питт был очень хорош. Намного сильнее, чем его отец.

Как раз во второй половине восьмидесятых годов началось обновление правительства.

Эдвард Тёрлоу, лорд-канцлер, второй человек в правительстве, друг короля… Во время «регентского кризиса» Тёрлоу, вступив в тайные переговоры с принцем Уэльским и Фоксом, предал и короля, и Питта. Георг старого друга простил, Питт делать это не собирался. Он предложил Тёрлоу уйти в отставку добровольно, лорд-канцлер отказался, ведь его поддерживал монарх. Дело закончится тем, что уже в 1792 году Питт выдвинул королю ультиматум – или он убирает Тёрлоу, или сам Питт уйдет в отставку. Георг с неохотой уступил.

Казалось бы, король должен быть отныне и навек благодарен Питту, но… Повторим – близких, доверительных отношений между монархом и премьером никогда не будет. Питт в них не особо и нуждался, а Георг так и не избавился от предубеждений. Однако можно с уверенностью сказать, что отношения короля с Питтом после кризиса стали ровными и вполне рабочими. Выздоровевший Георг снова стал «проявлять активность», но, если кабинет министров давал монолитный отпор, сразу же уступал.

Это одна из причин того, что Питт постепенно формировал правительство из «своих» людей и укреплял их позиции. Наиболее наглядный пример – возвышение уже не раз упоминавшегося Гренвилла. Представителя знатного рода, типичного, как считалось, представителя своей фамилии. Сдержанного, расчетливого, заносчивого и жесткого. Гренвилл даже позволял себе критиковать Питта за «мягкотелость». Слегка необычная внешность (у Гренвилла была большая голова и внушительная нижняя часть тела) сделает его популярным персонажем карикатур. Великий Гилрей издевался над Гренвиллом с особым удовольствием.

А Гренвилл – умный, способный и, как уже было сказано, довольно жесткий политик. Он очень помог Питту во время кризиса 1789 года, и в том же году премьер назначил его министром внутренних дел, а 1791 году – иностранных. Поскольку вопросы внешней политики вышли на первый план, Гренвилл стал человеком очень влиятельным и фактически правой рукой Питта.

Впрочем, на эту роль вполне мог претендовать и Дандас, с которым Питт был очень близок.

Еще один «назначенец» Питта – Генри Аддингтон. Сын его личного врача и друг с детства. Аддингтон не входил в состав правительства, но в 1789 году Питт сделал его спикером палаты общин, чем заметно укрепил позиции в парламенте. Уходя в отставку в 1801 году, Питт предложит кандидатуру Аддингтона на пост премьера. Это приведет к последствиям, о которых мы будем говорить подробно. Пока отметим интересную деталь. Аддингтон, по воспоминаниям современников, был единственным человеком, который мог хоть как-то контролировать потребление Питтом спиртных напитков. Настоящий друг.

Относительная кадровая неудача Питта – привлечение в «большую политику» его старшего брата, Джона Питта, 2-го графа Чатэма. Он, разумеется, поддерживал младшего брата в парламенте, Питт в 1794 году введет его в состав правительства, но 2-й граф Чатэм не обладал способностями ни своего отца, ни «тем более» брата. Он крайне неудачно проявит себя во время экспедиции в Голландию в 1799 году, и с того момента отношения между братьями испортятся.

Впрочем, в «ближний круг» Питта входили не только члены правительства. Премьеру нравилось работать с энергичными, инициативными и молодыми управленцами. Людьми, близкими Питту по духу и по манере ведения дел. Эта группа сформируется в основном в середине восьмидесятых годов и останется с премьером надолго, с ними он вступит в войну.

Заметим, что как раз наличие таких помощников говорит о потрясающем умении Питта находить таланты. Большинство из них со временем станут настоящими звездами на британском политическом небосклоне или, по крайней мере, сильно помогут Питту в решении самых разных вопросов.

Перечислим некоторых. Эван Непин, заместитель министра внутренних дел. Джон Кинг из этого же ведомства, он сыграет большую роль в организации английской разведки. Как и Уильям Уикхэм, который будет не только руководить шпионской сетью, но и отвечать за внутреннюю безопасность.

В МИДе – Уильям Фрейзер, тоже заместитель министра. Джеймс Харрис (граф Мальмсбери), один из наиболее известных британских дипломатов того времени. Сотрудники Таможенной службы Томас Ирвинг и Уильям Стайлз.

В группу «молодых соратников Питта» входили и Чарльз Арбэтнот, ближайший друг герцога Веллингтона, и Ричард Уэлсли (старший брат Веллингтона), и совсем еще юные Джордж Каннинг (будущий премьер) и Роберт Стюарт (лорд Каслри, будущий глава МИДа).

Нам остается лишь констатировать, что Питту было на кого опереться. Кадры – превосходные. Они, безусловно, готовы к любым испытаниям. Но насколько готова к ним страна?

Глава вторая. «Миф голубой воды»

Когда в восьмидесятые годы XVIII века Питт проезжал с Даунинг-стрит по Стрэнду, он часто задерживался в построенном недавно Сомерсет-хаус. Здесь жил его друг Дандас, занимавший в том числе и пост казначея военно-морского флота. Сомерсет-хаус как раз и принадлежал Военно-морскому ведомству. Жил здесь не только Дандас, но и чиновники Адмиралтейства. Питт мог пообщаться и с Дандасом, и с контролером ВМФ Чарльзом Миддлтоном, и с первым лордом Адмиралтейства адмиралом Хау. Впрочем, с Хау он встречался только при острой необходимости. Адмирал был человеком тяжелым и консервативным.

Флот! Предмет особой заботы и Питта, и всего правительства. Историки часто говорят о так называемом «мифе голубой воды». О якобы «слепой вере» британских государственных мужей в то, что островное положение и наличие мощного военно-морского флота могли защитить страну от любых напастей. Критикуют post factum, уже зная о том, какой была «Большая война» конца XVIII – начала XIX века. И о том, что Англия окажется перед угрозой реального вторжения. Но если исходить из жестких рамок «здесь и сейчас», то действия Питта и его сотоварищей выглядят и логичными, и вполне оправданными.

Англия проиграла войну в Северной Америке, и она не могла не готовиться к новой войне. Закон! Если ты потерпел поражение, тебя считают слабым и постараются этим воспользоваться. Так что Англия готовилась, как, впрочем, и все. Только Британия не собиралась воевать в Европе. Она намеревалась защищать колонии и торговлю. Для этого не нужны большие армии, а флот – нужен. Все просто.

…Страшный промах любимца короля лорда Норта – он не сумел осуществить программу переоснащения флота, и в результате англичане мало что могли противопоставить объединенным франко-испанским эскадрам. «Для того чтобы успешно сражаться с теми же могущественными врагами, нам нужно приложить огромные усилия…» – писал в 1784 году один из чиновников Военно-морского совета. Огромные, поскольку совокупный тоннаж кораблей Франции и Испании к концу восьмидесятых превышал британский на 35 %!

Начали, как обычно, с денег. Питт сократил долг военноморского флота, а затем добился от парламента существенного повышения расходов на флот. Англичане стали тратить на корабли и их содержание от 2 до 3 миллионов фунтов ежегодно. Это уже было очень серьезно.

Ближайшие помощники Питта в Военно-морском ведомстве – Дандас и Миддлтон. С Дандасом, отвечавшим за финансы, у премьера проблем никогда не было, а вот Чарльз Миддлтон – фигура противоречивая. Он немолод, старше Питта на тридцать с лишним лет, с огромным опытом боевого офицера и крайне сложным характером. Миддлтона многие недолюбливали, включая и самого Питта. Однако Питт признавал, что какие-то вопросы удавалось решать именно Миддлтону. Он разработал проект реорганизации верфей, ввел прогрессивную оплату труда, в общем, пользу, несомненно, приносил.

Огромное преимущество британцев перед всеми странами – прогресс, который принесла промышленная революция. Английский вариант – раньше всех и невероятно эффективно. В период с 1783 по 1802 год британская экономика ежегодно давала рост в 6 %. Никогда раньше подобного не было. Сложившаяся политическая система позволяла государству плодотворно сотрудничать с частными предпринимателями и давала то, в чем никто не мог соперничать с англичанами, – скорость.

От подписания контракта до реализации – все происходило быстро. Некий Джон Троттер во время войны в Северной Америке поставлял армии постельное белье. После ее окончания он убедил правительство не выставлять на аукцион оставшиеся излишки. Организовал склады, на которых предусмотрительно размещал товары, которые могли бы понадобиться армии. Он придумал новые палатки для солдат, которые назовут «колоколами Троттера». Он рисковал, вкладывая деньги, и… В 1807 году Троттер получит звание «генерального кладовщика». 107 складов по всей стране, с которых в армию поставляют все, что ей необходимо. Пример предприимчивого и добросовестного бизнесмена, так это работало.

Питт, стремясь к максимальной эффективности, тоже принимал меры. Он упростил систему взимания налогов, навел порядок в сборе таможенных пошлин специальным законом 1787 года. В результате – поступления от таможенных акцизов выросли на 50 %, а расходы на сборы снизились на 14 %.

Примеры… Их можно привести много, но вывод все равно будет один. Растущее производство и деньги, которые правительство вкладывало в экономику, привели к тому, что Британия и выстоит, и одержит победу в войне. Это произойдет в 1815-м, но основа была заложена при Питте и, во многом, благодаря Питту. Самого же премьера, как уже говорилось, больше всего волновал флот.

…В начале восьмидесятых годов XVIII века сэр Джон Синклер, политик, человек прекрасно образованный, написал книгу, до сих пор считающуюся классической. «Размышления о военно-морской мощи Британской империи». Наполеоновские войны еще впереди, однако кое-какие из размышлений Синклера опережали время.

«Военно-морская мощь не появляется в один день. Приобретенную однажды, ее нельзя сохранить навсегда без преодоления величайших трудностей и неослабного внимания. Англичане на протяжении двух столетий показывали твердость и уравновешенность своего морского характера. У французов же морской энтузиазм проявлялся лишь изредка, он, по-видимому, не соответствует склонностям и характеру этого народа».

Повторим, до Трафальгарского сражения, триумфа Англии и катастрофы Франции, далеко, но Синклер уже сказал о важном. Питт книгу наверняка прочитал. Говорите, «миф голубой воды»?

Питт понимал, что два его главных потенциальных противника, Франция и Испания, находятся в состоянии острейшего финансового кризиса. Денег на то, чтобы вкладываться в развитие флота, у них практически нет. У Англии есть и деньги, и возможности, и желание. Значит, моментом нужно воспользоваться. По максимуму.

На верфях кипела работа! Причем верфи в Британии не только королевские, то есть государственные, но и частные. «Частники» сначала занимались исключительно постройкой судов для торгового флота, но постепенно начали строить и военные. Их возможности ограничены, максимум – 74-пушечные корабли, зато королевские верфи могли теперь сосредоточиться на создании больших, 90- и 100-пушечных кораблей.

Англичане еще и вовсю используют новые технологии, их верфи оборудованы «по последнему слову».

Главная сложность, с которой сталкивались англичане, – зависимость от поставок строительных материалов. Мачтового леса, дерева лиственных пород и пеньки из Балтийского региона и России. В 1796 году импортировали больше 21 тысячи мачт, из них порядка 17 тысяч – из России. Это создало некий стратегический запас, но во внешней политике потребность в мачтовом лесе и пеньке всегда будет «сдерживающим фактором».

Несмотря на все трудности, Британия добилась впечатляющих результатов. За десять «мирных лет» построено или полностью отремонтировано 138 линейных кораблей. Все – готовы к бою. Для сравнения. К 1793 году у Франции 76 кораблей и только 42 из них могут прямо сейчас выйти в море. У испанцев – порядка 70, многие нуждаются в ремонте, команды укомплектованы крайне плохо. А кадровый вопрос для флота наиважнейший.

Здесь мы можем с уверенностью говорить о превосходстве англичан и над французами, и над испанцами. Обученность британских моряков на порядок выше. Офицерский состав исключительно хорош, высший командный – просто превосходен. Адмиралы Джервис, Коллингвуд, Нельсон… Ни у кого из противников и близко не было такого количества «звезд».

«Миф голубой воды»? Американский историк, контрадмирал Альфред Тайлер Мэхэн, которого многие называют «отцом геополитики», написал несколько книг о «влиянии морской силы на историю». В них он ввел и само понятие «морская сила», и утверждал, что именно мощь флота определяет победу в войне. Пример? Британия конца XVIII – начала XIX века, разумеется. Многие из его доводов спорны, да и книги Мэхэна Питт прочесть не мог, но в «морскую силу» верил безоговорочно.

Питт сделал ставку на флот и, по большому счету, не прогадал. В «Большой войне» Англии придется сражаться не только с помощью военно-морских сил, но флот все равно будет самым важным и надежным оружием. В этом Питт не ошибся. Что же касается всего остального… При желании можно порассуждать и об ошибках.

…Иностранцы, приезжавшие в Англию в XVIII веке, сразу обращали внимание на то, что страна выглядит очень мирно. Древние укрепления в городах пришли в упадок, в новых городах их и вовсе нет. В отличие от других европейских столиц, солдат на улицах крайне мало. Нет ни огромных казарм, ни плацов для парадов.

Можно ли, например, считать, что отсутствие фортификационных сооружений – серьезный просчет? Во-первых, кое-что англичане все же сделали. Благодаря усилиям герцога Ричмондского, занимавшего пост Master – General of the Ordnance (по сути – Генеральный интендант), в 1784 году был утвержден план улучшения фортификационных сооружений. Укрепили оборону Плимута, других важных корабельных верфей, но – не более того.

Причина отчасти в самом герцоге (тоже, кстати, близком друге другого герцога, Веллингтона), к которому с сильным предубеждением относились в палате общин. Когда Генеральный интендант в 1786 году представил в парламент доклад о создании укреплений на случай возможного нападения французов, парламент отверг его, а Шеридан заявил: «Зачем нам эта крепость из софистики?»

Когда возникнет реальная угроза вторжения, англичане в спешном порядке будут сооружать систему оборонительных укреплений. Она будет слабой и вряд ли смогла бы защитить от «наполеоновских полчищ», флот выручит. Но кто мог в 1786 году всерьез относиться к «угрозе вторжения»? Разве что жители того же Плимута, которые едва не бежали из города в 1779 году, когда французские и испанские корабли просто приблизились к побережью. Плимут как раз и успели укрепить…

Что касается казарм, то они нужны для солдат, а с солдатами, точнее – с армией, дела обстояли совсем не так хорошо, как с флотом. Отношение… Моряками гордились, а армию, как выразился историк К. Барнетт, «…и не любили, и презирали». Это не преувеличение. После поражения Англии в войне в Северной Америке отношение было именно таким. Если и с набором на флот имелись некоторые трудности, то с армией просто беда. Понадобится много побед Веллингтона для того, чтобы армию снова включили в «систему традиций».

Питт до Саламанки и Ватерлоо не доживет. Армию он воспринимал пусть и не так, как большинство его соотечественников, но скептически. Цели и задачи флота понятны, а армия… Что она будет делать? Где? Зачем? При Питте Англия успеет повоевать в Европе, в Нидерландах в девяностые годы, и славой себя солдаты не покрыли. В общем, армию обустраивали по «остаточному принципу». Пространно развивать эту мысль необходимости нет. Нельзя сказать, что не делалось ничего, но делалось очень мало.

Ошибка? Эта армия под руководством Веллингтона будет бить французов на Пиренеях и победит при Ватерлоо. Она была способна к переменам, но можно ли говорить о какой-то заслуге Питта? Скорее, очень относительной. Некоторые британские историки отмечают тот факт, что в последние месяцы жизни Питт часто встречался с братьями Уэлсли, Ричардом и Артуром. Он подолгу разговаривал с будущим герцогом Веллингтоном. О чем? Будем считать, об армии.

…Одна огромная ошибка была. В июне 1793 года, сразу после прихода к власти якобинцев во Франции, Питт скажет: «…Лучшей гарантией безопасности, которую мы могли бы получить, станет эта дикая неуправляемая система». Как сильно он заблуждался! Впрочем, не он один. Нельзя недооценивать революционеров. Во многом благодаря якобинцам Европа получит такого врага, с которым придется воевать много лет, терпеть унизительные поражения и мобилизовать все силы.

Глава третья. Система приоритетов

«– Питт? – переспросил, снова усмехнувшись, Воронцов. – В частной жизни это честнейший, благороднейший человек, безукоризненный джентльмен, образцовый сын, брат, дядя, друг. В политике, особенно во внешней, это совершеннейший мошенник и бандит, готовый для Англии на что угодно… Питт – англичанин, и необыкновенно типичный англичанин: в этом его страшная сила. Он, как никто другой, угадывает чувства, настроения, мысли рядового великобританского гражданина. Какова бы ни была в данное время его политика – а она меняется часто, – как бы сильна ни была критика оппозиции – Фокс умнее и образованнее Питта, – вы можете быть уверены: Англия пойдет за Питтом. Он вдобавок большой знаток парламентского дела и поистине замечательный оратор: бюджетные речи произносит без клочка бумаги в руках. Я, впрочем, не считаю его большим государственным человеком. В иностранной политике он наделал много ошибок… Заметьте, этот властолюбец ничего не желает лично для себя: он раздает огромные синекуры друзьям, а сам беден, как церковная крыса. Ему часто предлагали награды, титулы, орден Подвязки, – он отказывался от всего. К женщинам тоже совершенно равнодушен, – говорят, будто он девственник. Питту ничего не нужно, кроме власти, – да еще нескольких бутылок портвейна в день: он пьет старый портвейн, как московские купцы пьют чай. Мы с ним большие друзья. В частной жизни я, ни минуты не колеблясь, доверил бы ему свое состояние, свою честь, все, что имею. Но когда я, как русский посланник, говорю о делах с ним, как с британским премьером, я держу себя так, как если бы передо мной находился бежавший из каторжной тюрьмы грабитель-рецидивист. Он это знает и потому относится ко мне с уважением – и как к человеку, и как к посланнику…»

Эти слова писатель Марк Алданов вложил в уста русского посла в Англии Семена Романовича Воронцова. Что-то правда, где-то – метко, и не без преувеличений, конечно. Как и положено в художественном произведении, а роман «Девятое термидора» им и является. Реальный Воронцов, вообще-то, оценивал Питта очень высоко, они были в хороших отношениях, но время и посты такие, что интересы стран и чувства людей далеко не всегда совпадают.

Воронцов – один из наиболее известных русских англоманов, он предпочел жить в Лондоне даже после отставки. Однако он последовательно отстаивал интересы России. Питт, как совершенно правильно говорит Воронцов – литературный герой, «готов для Англии на что угодно». И Питт, в отличие от многих великих дипломатов того времени, например Талейрана, никогда не включал во внешнеполитические комбинации свои личные интересы. Он мог и ошибаться, но его ошибки происходили от искреннего желания сделать лучше для Англии. Все это нужно просто иметь в виду, когда мы говорим о внешней политике Питта. Он настоящий патриот в подлинном смысле слова. Питт всегда хорош только для Англии, для остальных вполне может быть плохим. Иногда даже очень.

Вокруг фигуры такого масштаба, как Питт Младший, не могли не появиться легенды. Две прямо противоположные, и очень популярные, имеют оттенок благородного металла. У Питта, прямо как у Наполеона, есть легенда, которую можно назвать «золотой». Благородный металл для самого благородного из государственных деятелей! Бессребреника, отдавшего всего себя великой цели – спасти не только Англию, но и Европу от «тирании и анархии». Великий «спаситель», каким его видят не только большинство британцев, но и многие европейцы.

Есть и легенда про «золото Питта». Считается, что придумали ее французы (так и есть), но популярна она и в других странах. Неприглядно выглядит английский премьер. Воевал исключительно деньгами, раздавал тайные субсидии и взятки врагам Франции, «честного боя» всячески избегал. Автор популярной биографии Питта Дерек Джаретт считает, что истина где-то посередине, но не все согласны с его версией «середины».

Попробуем сформулировать свою. «Спасителем Европы» Питта считать точно не стоит. Хотя бы потому, что он умер в начале 1806 года, почти все главные события наполеоновских войн еще впереди. Преуменьшать его роль в борьбе с революционной, а затем и наполеоновской Францией тоже не следует. Она была весьма значительной, пусть некоторые из методов Питта не всем нравятся.

И, повторим, Питт всегда отстаивал интересы Англии, других только тогда, когда интересы совпадали. Если Питт чувствовал хотя бы малейшую угрозу тому, что «нужно Англии» со стороны союзников, он мог легко поменять приоритеты. Обижаться бессмысленно, нужно всегда помнить.

Помнить о том, что судьба какого-то мелкого европейского княжества Питта вряд ли могла сильно взволновать. Интересы Англии широки, очень широки. Колонии, британская торговля, пресловутый «восточный вопрос», морские пути… По сути, это даже важнее, чем европейские дела. Питту постоянно приходилось обдумывать многоходовые комбинации, о чем-то он мог просто забыть. Звучит, может, и не слишком убедительно, но напомним, что Питт был хорош тогда, когда он досконально изучил вопрос. Если его представление поверхностно, то он вполне мог бы и совершить ошибку.

Только Наполеон обладал феноменальной способностью держать в голове абсолютно все и не забывать ни о чем. Питт считал это лишним, однако он мог быстро реагировать, что чаще всего компенсировало упущения, но иногда получалось не лучшим образом.

И, наконец, поскольку Питт был настоящим англичанином, он ценил традиции. Британцы уже много лет считали себя и своих государственных мужей людьми довольно миролюбивыми. На чем основывалось это убеждение, не очень понятно. Возможно, на том, что подавляющему большинству повоевать не довелось. Они жили в своем мире, а иллюзии – неотъемлемая часть этого мира. Питту хотелось выглядеть миролюбивым, и к пониманию того, что все стало другим, он пришел не сразу.

Есть историки, считающие, что Питту не очень-то нравились вопросы внешней политики. Что он предпочитал финансы и что-то сугубо британское. Доля истины в таком предположении есть. Однако систему приоритетов Питт выстраивать умел, что в мирное время, что в военное.

…В августе 1785 года Питт приобрел Холвуд-Хаус, бывший охотничий домик в графстве Кент, совсем недалеко от того места, где он родился. Питт купил и соседнюю ферму и получил участок земли и возможность самолично заниматься «работой на воздухе». Премьер с удовольствием выходил помахать топором или что-то вспахать. Начиная с 1790 года Питт стал посещать Холвуд при первой возможности. Единственное место, куда он всегда стремился попасть. К матери ездил не чаще двух раз в год и иногда – в Кембридж, где он получил почетную и ни к чему не обязывающую должность. В Холвуд-Хаус, разумеется, бывали Гренвилл, Дандас, Арбэтнот… Многие важные решения принимались именно здесь.

Как раз в 1790-м премьер убедил короля распустить парламент, прозаседавший уже шесть лет, и назначить новые выборы. Он ничем не рисковал, выборы стали откровенно скучными и с предсказуемым результатом. По окончании Питт написал матери: «…не могу сказать, что у меня появится больше свободного времени, но не сомневаюсь в том, что наши позиции укрепятся… Относительно дел зарубежных я едва ли могу делать какие-то предположения о вероятности войны или мира…»

Бёрк предвидел, Питт себе такого позволить не мог. Лорд Розбери, который и сам поработал премьером, и написал книгу о Питте, отмечал, что «…многие историки предпочитают не замечать ту упорную решимость, с которой Питт игнорировал Французскую революцию».

Розбери, которого называют «идеологом либерального империализма», не принадлежал к числу поклонников Питта Младшего. Возможно, потому, что его самого считают одним из худших премьеров в истории Британии XIX века. Историк Розбери неплохой, он автор нескольких интересных монографий, в первую очередь – об известных политических деятелях Британии. Однако применительно к Питту Младшему некоторая предвзятость есть. Розбери как раз из тех, кто обвиняет Питта в «бездействии». Есть и те, кто упрекает его в том, что он, дескать, «слишком долго сохранял симпатию к французам».

Слово «симпатия» не слишком подходящее. Какого-то ярко выраженного личного отношения к французам у Питта не было. Вот адмирал Нельсон ненавидел французов с детства, его так мать воспитала. Георг III был ярым франкофобом. Когда Франция поддержала народ Северной Америки, негодованию короля не было предела, иначе как «подлостью» он случившееся не называл. Впрочем, поведение французских революционеров, посягнувших на права законного монарха, Георгу тоже категорически не нравилось. Своего сына, принца Уэльского, восхищавшегося революцией в соседней стране, король осуждал, но вмешиваться в дела правительства не стал.

В правительстве тон задавал «триумвират». Сам Питт, Гренвилл и Дандас. Дандас выступал за активизацию колониальной политики, полагая, что ослабление Франции дает хорошую возможность. Но между Гренвиллом и Дандасом, по понятным причинам, периодически возникали серьезные разногласия. Питт не из тех, кто любил играть на противоречиях, он прислушивался к обоим, но некую общую линию он разрабатывал скорее с Гренвиллом. Хотя бы потому, что тот возглавлял МИД.

Оба, и Питт, и Гренвилл, считали, что, пока события во Франции не будут напрямую угрожать интересам Англии, вмешиваться не стоит. Более того, нужно максимально воспользоваться возможностями мирного времени для решения каких-то важных задач. Питт активизировал налоговую политику, и некоторые из новых налогов, скажем – на женскую прислугу, подарят карикатуристам сюжеты для работ.

Любимым сюжетом станет, наверное, введенный Питтом в 1795 году налог на пудру для париков. Налог был довольно высок, ведь парики носили люди состоятельные. Практическая польза? Есть мнение, что налог Питта и мода, введенная французскими революционерами, практически уничтожили парики. Отчасти так и есть, но в самой Англии все оказалось немного сложнее.

Налог был крайне непопулярен, и Питту даже пришлось снизить его. Но к тому моменту парики и просто начали выходить из моды. Во многом это «заслуга» небезызвестного Красавчика Браммелла. Браммелл, и вовсе не из-за расходов на пудру, деньги, потраченные на внешность, никогда не считал, но Красавчик начал красиво стричь волосы. Для большинства аристократов этого оказалось вполне достаточно.

Женщины держались дольше. Парик все же украшение серьезное. И здесь как раз решающую роль сыграли француженки. Уже во времена Директории женщины Франции, как и в прежние времена, стали задавать тон в европейской моде. Прически! Без всяких там париков. Потребность в пудре для париков резко упала, налоговые поступления стали крайне незначительными.

Пудра дает нам возможность поговорить об очень важной проблеме. Налоговое бремя Питта. Постоянно вводя все новые и новые налоги, Питт добился впечатляющих результатов. Резко снизил государственный долг, получил средства, необходимые для развития того же флота. Но почему все-таки население Британии в целом спокойно воспринимало налоги Питта? Как Питт сумел «подготовить» нацию к принятию своего главного налога, подоходного, в 1799 году?

Совпали человек и время. Англичане нуждались в новых героях, Питт хорошо подходил на эту роль. Над его возрастом посмеивались «опытные государственные мужи», а людям его молодость нравилась. Она внушала надежду. Происхождение? Минус для короля, но в народе граф Чатэм был очень популярен. Газеты читают почти все, и почти все знают, что Питт последовательно выступает против тех, кто народу не нравится. Против Норта, например.

Питт занял должность в сложный для страны момент. Как уже говорилось, чувство национальной гордости было сильно задето поражением в Северной Америке. Молодой лидер вводит новые налоги, но люди понимают, для чего он это делает. Конечно, Питту в какой-то степени «помогла» промышленная революция. Как раз в восьмидесятые годы XVIII века ее результаты уже хорошо заметны. Жить становилось лучше. Велика ли в том заслуга Питта? Она тоже заметна.

Питт Младший получил очень солидный кредит доверия. У его предшественников, включая и отца, такого не было. Долго не будет и у преемников. Есть, правда, те, кто утверждает, что свой кредит доверия Питт использовал главным образом для того, чтобы удержаться у власти. Что он со временем стал настоящим политиканом и заботился лишь о себе и своих друзьях. Подобного рода обвинения звучат в адрес практически любого политика, который сохраняет власть достаточно долго. Это особенно популярно в Англии.

Однако есть у Питта достижение, про которое даже критикующий его Розбери сказал так: «Для тех, кто считает Питта выдающимся парламентским фокусником, жадным до власти и заботящимся только о том, что может привести к власти, его курс в отношении работорговли, где он не имел никакого личного интереса, а мог только задеть интересы влиятельных людей и нажить опасных врагов, вполне заслуживает похвалы».

Выделено мною, оценка вполне в стиле Розбери. Другая крайность – считать закон об отмене работорговли главной победой Питта, его истинной славой. Правильно будет сказать – важной вехой в его жизни.

…На прилегавшей к Холвуд-Хаус территории Питт собственноручно посадил дуб. Дуб этот доживет до XX века, теперь от него остался лишь пень. Дерево назвали «дубом Уилберфорса», сейчас мы поймем почему.

Уильям Уилберфорс – один из самых близких друзей Питта. И человек, с которым произошла удивительная метаморфоза. В совсем юном возрасте, по сути еще мальчишкой, он увлекся идеями методистов, одной из протестантских конфессий, впоследствии отделившейся от англиканской церкви. Потом увлечение прошло, а став студентом, Уилберфорс о Боге практически забыл и с удовольствием предавался «радостям жизни». Азартные игры, скачки, пирушки… Очень часто – вместе с Питтом, его закадычным другом. Дружба с Питтом вообще останется едва ли не единственной константой в жизни Уилберфорса.

В какой-то момент он сильно изменится. В детали – как, почему – мы вдаваться не будем. Примерно в середине восьмидесятых годов Уилберфорс не только вернулся к Богу, но и стал буквально одержим одной идеей – запретить работорговлю в Атлантике!

…В июне 1787 года у того самого дуба сидели три ровесника: Уилберфорс, Гренвилл и Питт. Уилберфорса одолевал какой-то недуг (сейчас врачи называют это язвенным колитом), но он был полон решимости. Работорговлю нужно искоренить! Питт и Гренвилл согласились. Не потому, что помогали другу, они и сами считали работорговлю злом. Премьер предложил Уилберфорсу представить законопроект в палату общин и пообещал полную поддержку.

Как и предполагалось, принятие закона о запрете работорговли оказалось делом крайне сложным. Торговля рабами была невероятно прибыльным бизнесом, доходы от нее получало большое число людей. В общем, Уилберфорс вносил законопроект, его благополучно отклоняли. Наконец, в 1792 году, при очередном обсуждении, на трибуну поднялся Питт. Многие считают, что выступление Питта – лучшая из когда-либо произнесенных в парламенте речей.

«Если мы прислушаемся к голосу разума и долга и этим вечером будем придерживаться такой линии поведения, то, возможно, некоторые из нас увидят другую картину, непохожую на ту, от которой сегодня мы отворачиваемся со стыдом и сожалением. Возможно, мы увидим туземцев Африки, живущих достойной жизнью. Занятых в промышленности, в свободной и законной торговле. Мы сможем наблюдать, как лучи науки и философии проникают на их землю, и наступит тот счастливый период, когда земля эта засияет во всей красе».

Бешеный восторг! Питту аплодируют его противники – Фокс, Шеридан… Закон будет принят! Однако… Ох уж это «однако»… Ближайший соратник Питта, Дандас, убедил премьера в том, что в законопроект следует включить пункт о «постепенности». Постепенность означала, что вступление закона в силу можно откладывать. Официально работорговлю отменят лишь в 1807 году. Уилберфорс доживет, Питт нет.

Генри Дандасу «постепенность» обойдется дорого. Его соотечественники до сих пор спорят, можно ли считать «великим шотландцем» того, кто намеренно задерживал отмену работорговли? Активисты движения Black Lives Matter устраивают митинги, на которых Дандаса называют «убийцей». Его потомкам пришлось организовать кампанию в прессе против «дискредитации». Дандас, утверждают они, был аболиционистом, то есть сторонником отмены рабства, он лишь считал, что принятие закона «нужно правильно подготовить».

Подходящие аргументы найдут все, но вот вопрос. Почему на «постепенность» согласился убежденный аболиционист Питт? Неужели, как говорили в советские времена, речь идет об «очередной уступке правящим классам»?

Выскажем свою точку зрения. Со стороны Питта это была уступка лично Дандасу. Дандас предложил – Питт согласился. В те дни Уилберфорс оставался лишь другом, а Дандас – важнейшим для Питта человеком. Никому, включая Гренвилла, он не доверял так, как Дандасу. Дандас и его любимый собутыльник, и настоящая правая рука. Питт говорил, что «поступки Дандаса совершил бы и я». Мотивы Дандаса оставим в стороне, важен мотив Питта, а он, на наш взгляд, именно такой.

Да и слово «постепенность» не вызывало у Питта отторжения. Напротив, вполне в его стиле. Вся внешняя политика до 1793 года – сплошная постепенность. Можно перечислять события, но суть не меняется. Питт, конечно, отвечал на кризисы. Как в 1790 году, когда конфликт с испанцами в проливе Нутка в Северной Америке привел к жестким мерам и объявлению ультиматума. Обошлось.

Однако Питт до последнего стремился сохранить имидж Англии как миролюбивой державы. Он совсем не хотел «большой войны» и искренне надеялся, что дело до нее не дойдет. На одном из званых обедов на Даунинг-стрит Эдмунд Бёрк в очередной раз заговорил об опасностях, которыми грозит революция во Франции. Питт ответил: «Не беспокойтесь, мистер Бёрк. Будьте уверены, мы будем продолжать в том же духе до Судного дня». Бёрк немедленно отреагировал.

«Как раз Судного дня я не боюсь».

Часть седьмая. Начало «Большой войны»

Введение

17 февраля 1792 года Питт делал то, что всегда доставляло ему удовольствие. Представлял в парламенте очередной бюджет. Премьер был горд и доволен. Его меры работали. Доходы увеличивались, общий рост торговли и предпринимательства привел к притоку денег. Экспорт британских товаров за десять лет вырос на 65 %. Вся Европа покупала продукцию английских фабрик.

Большая часть государственного долга погашена. Значит, можно снижать налоги, а некоторые и вовсе отменять. Где там налог на служанок, по поводу которого язвил сам Питт? Нет его! Упразднены налоги на подводы и повозки, на свечи… Пресловутые окна? Если в доме их меньше семи – не платите.

Премьер посчитал международную обстановку вполне благоприятной для того, чтобы сократить на 200 тысяч фунтов финансирование армии и флота. Деньги планируется перевести в Амортизационный фонд. Любимая затея Питта. Через 15 лет сэкономленные средства можно будет использовать уже не для погашения государственного долга, а расходовать на что-то важное.

«Я, разумеется, не настолько самонадеян, чтобы, называя этот срок, пятнадцать лет, предполагать, что в этот период не могут произойти события, недоступные человеческому предвидению. Мы не должны с уверенностью рассчитывать, что наше нынешнее процветание продолжится в течение такого промежутка времени. Но, несомненно, в истории нашей страны никогда не было такого периода, когда, исходя из положения в Европе, мы могли бы с большим основанием ожидать пятнадцать лет мира, чем в настоящий момент».

На следующий год, в 1793-м, Англия вступит в войну…

Глава первая. Цепная реакция

В феврале Питт произносил свою триумфальную речь в парламенте, а 1 марта 1792 года, неожиданно, проболев лишь несколько часов, скончался император Священной Римской империи, эрцгерцог Австрии Леопольд II. Человек осторожный, придерживавшийся выжидательной тактики. Его сменит Франц II, будущий тесть Наполеона. Тогда – молодой человек, мечтавший о военной славе и настроенный очень решительно.

События, события… Выстраивается цепь, происходит реакция. Но с чего все началось, почему реакция стала необратимой? Прямо со штурма Бастилии? Или дворца Тюильри? Нет. Все началось 21 июня 1791 года, когда скромный почтмейстер из местечка Сен-Мену, Жан-Батист Друэ, опознал в пассажире кареты короля Людовика XVI. Пытавшегося сбежать из Франции и присоединиться к контрреволюционерам-эмигрантам. Случился так называемый Вареннский кризис.

Вот она, точка невозврата! Миф о «короле-патриоте» развеян, судьба монархии, по сути, предрешена, отныне все в черно-белых цветах, никаких примиренческих полутонов.

Тогда еще здравствующий император Леопольд пишет письмо королю Георгу – не присоединится ли он к общему требованию освободить французских короля и королеву? Британский монарх ответил, что Людовику и его жене он, конечно, симпатизирует, но есть и другие дела.

Французские принцы из немецкого Кобленца, «опорной базы» эмигрантов, прислали в Лондон посла, экс-министра Колонна. Питт и Гренвилл даже отказались его принять.

Еще событие. 29 марта 1792 года в результате заговора убит шведский король Густав III, именно его прочили на роль руководителя крестового похода против французских революционеров. Плохо, плохо, еще хуже…

А чего боится Питт? Может, «страшилок» Бёрка, все время утверждавшего, что «французская зараза» вот-вот перекинется на Англию? Ни Гренвилл, ни Питт, как мы знаем, так не считали. Хотя слегка насторожиться стоило бы.

…Томас Пейн хоть и англичанин, но в Америке его почитают гораздо больше. Даже называют «крестным отцом США». Считается, что именно его памфлет «Здравый смысл» произвел переворот в умах жителей североамериканских колоний Англии. Пейн вернулся на родину, когда началась уже и Французская революция, и опубликовал новый памфлет, первую часть «Прав человека».

Это ответ на «Размышления» Бёрка, и хотя такого же сокрушительного эффекта, как «Здравый смысл», новое произведение не имело, но семена все равно упали на подготовленную почву. После все того же Вареннского кризиса в Англии усилился раскол в обществе. Кто-то еще больше стал страшиться перемен, кто-то – укреплял симпатии к французским революционерам. Появились клубы, в которых в том числе распространяли дешевое издание «Прав человека» Пейна.

Не страшно? Как сказать. 14 июля 1791 года в нескольких британских городах собирались отмечать вторую годовщину со дня штурма Бастилии. В Бирмингеме на участников торжественного ужина было совершено нападение, а затем начались беспорядки. Причем устроили их как раз лоялисты, то есть противники «друзей народа». Узнав об этом, Гренвилл сказал: «Я восхищаюсь бунтами в пользу правительства не больше, чем бунтами против него». Питт не сказал ничего.

Наступил 1792 год, и обстановка стала еще более «бурлящей». Появилась вторая часть «Прав человека» Пейна. В первой он оправдывал Французскую революцию, во второй – говорил о том, что примеру Франции должны последовать и другие страны, включая Англию. Идеи Пейна осудил даже Фокс. Пейну придется бежать во Францию, где его, ни слова не говорящего по-французски, сделают членом Конвента. В Англии – заочно предадут суду.

Переворот в умах, как в Америке, Пейн не произведет, но «брожение» усилит. Появляются клубы уже не для джентльменов, а для рабочих. И вообще – для недовольных. Они активны, их голос хорошо слышен. Неужели «страшилки» Бёрка сбываются? Позже в Англии будут и массовые беспорядки, но уже весной 1792 года Питт начал понимать, что «угроза конституции и королю», то, в чем обвиняли Пейна, существует. И, по мнению ряда прогрессивных историков, как раз в то время и началось «сползание Питта в ряды паникеров и реакционеров».

Не будем спешить с оценками, но Питт определенно почувствовал опасность. Он видел, как все развивалось во Франции. Он сам говорил о том, что анархия в соседней стране на руку англичанам, но анархии в своей собственной Питт категорически не хотел.

…В начале девяностых у вигов появился еще один лидер, молодой и энергичный Чарльз Грей. Считается, что в его честь назвали один из самых популярных сортов чая, Earl Grey. Соотечественники, впрочем, помнят его как человека, в премьерство которого в 1832 году была принята знаменитая парламентская реформа.

За реформу Грей выступал с того дня, как попал в парламент, в 22 года, в 1786-м. Грей ярый критик политики Питта, что неудивительно, ведь он – сподвижник Фокса. Однако Питт, как мы уже знаем, тоже приверженец реформы парламента, более того, он сам не раз признавался, что реформа – важнейшая его цель. Попытка Питта принять очень «мягкий» законопроект успеха не имела, и инициативу взял на себя Грей. Только Грей делал еще и много всего другого. Он выступал и против дискриминации прав по религиозному признаку, и создал общество «Друзей народа», одно название которого уже настораживало.

30 апреля 1792 года Грей в палате общин предложил немедленно включить в повестку следующей сессии законопроект о парламентской реформе. С Казначейской скамьи поднялся Питт.

«Моей целью всегда было, и сейчас это особенно важно, сохранять постоянство в том, чем мы наслаждаемся по сей день, а не устранять существующие обиды… Когда-то я думал, и думаю до сих пор, что если бы можно было найти какой-то способ, с помощью которого народ получил бы дополнительную гарантию для упрочения тех благ, которыми он и сейчас пользуется, это стало бы улучшением конституции нашей страны. Вот что было моей целью. Идти дальше я никогда не хотел.

Если бы это можно было приобрести без риска потерять то, что мы имеем, то эксперимент был бы вполне разумным. Я говорю так вовсе не потому, что считаю, будто в стране существует какое-то недовольство».

Историки считают, что словами про «недовольство» Питт полностью себя выдал. Знал и боялся. Вывод следовал очевидный.

«Из-за неосторожных действий может быть потеряно все».

Питт «закрыл» вопрос о реформе, причем – на долгие годы. 25 мая Грей обрушился на премьера с разгромной речью. Очень убедительной, ведь Грей постоянно цитировал в ней самого Питта. Доказывал, что премьер не держит слова, что он всегда вводил в заблуждение и народ, и парламент. Питт спокойно парировал. Разве он когда-нибудь говорил о введении всеобщего избирательного права? Разве многие клубы и господин Пейн не к этому призывают? Разве они не хотят и чего-то большего?

Дандас, выступивший вслед за Питтом, высказался более резко. Он уже прямо называл виновников нынешних действий правительства. И парламент действия одобрил. Далее последует еще целая цепь мер, которые вполне можно назвать реакционными. О некоторых из них мы еще поговорим, сейчас самое время сказать о другом.

Питта справедливо упрекают в том, что он упустил шанс провести умеренные реформы в период с 1787 по 1790 год. Он вполне мог это сделать, что снизило бы и уровень недовольства, и остроту противостояния между политическими партиями. Но Питт не был провидцем. Он – прагматик. Отвечать на вызовы времени он умел. Предугадывать, играть на опережение – нет.

Стоит согласиться с прекрасным английским историком, профессором Кембриджа Джоном Холландом Роузом: «Для своего ремесла Питт не обладал высочайшим чутьем… Его нельзя поставить в один ряд с гигантами его эпохи, Наполеоном или Штайном. Эти люди не только смело боролись с элементами беспорядков или нелояльности, но и мудрым законодательством встраивали их в систему».

Нельзя не признать, что слабостью Питта была и его чрезмерная английскость. Он лишь раз выезжал за пределы страны, причем на очень короткий срок, Питт практически не знал другой мир. Относительно мира, в котором он жил, у Питта имелись свои представления, менять которые он не желал. Он, например, считал, что англичане всегда будут сохранять лояльность. Потом решил, что они обязаны это делать. Питт полагал, что налоговых послаблений вполне достаточно для того, чтобы народ не претендовал на большее. Начнется война – и его главной заботой станет безопасность страны. Для ее укрепления он сделает все, в том числе и то, без чего вполне можно было обойтись. Но не будем забывать и о том, что распознать в происходящем в Париже «торжество демократии» было крайне сложно, если вообще возможно. Страшно… Они все имели неотъемлемое право. Бояться.

…В те времена разведывательной деятельностью в Англии занимались три департамента. Министерство иностранных дел, министерство внутренних дел и Адмиралтейство. Каждое учреждение руководило собственной разведывательной сетью. Координация и обмен информацией оставляли желать лучшего, но общее между ними то, что еще до начала Французской революции, в середине восьмидесятых годов, все разведструктуры активизировали свою деятельность, а расходы на них существенно возросли.

Так, в МИДе ежегодные расходы на разведку до 1786 года оставляли 25 тысяч фунтов стерлингов. В 1787-м – уже 98 тысяч, а год спустя – больше 200. Деньги в основном тратились на подкуп более-менее важных лиц за рубежом. Информация сильно различалась по качеству.

В Адмиралтействе разведданные в основном получали от наблюдений небольших военных скоростных кораблей – фрегатов и канонерок. Однако в портовых городах той же Франции, Тулоне, Бресте, имелись и «свои люди». Считается, что обширной сетью, разбросанной по всей Европе, из Роттердама руководила некая Маргарет Уолтерс. Кроме того, в случае необходимости Адмиралтейство посылало доверенных офицеров с «секретными миссиями».

Главная фигура в британской разведке – Эван Непин, бывший морской офицер. Совсем не благородного происхождения, сын хозяина гостиницы из Корнуолла, Непин сделает впечатляющую карьеру и даже станет губернатором Бомбея. Увлеченный ботаник, организовавший несколько экспедиций по изучению флоры в разных уголках земного шара. И – отличный организатор, которого высоко ценили и Питт, и король Георг III. Непин, будучи заместителем министра внутренних дел, контролировал «секретный фонд», из которого выделялись средства агентам. Иногда – весьма значительные, в зависимости от важности информации. Сам Непин не знал французского языка, и у него был штат помощников, готовящих доклады.

Питт, Гренвилл и Дандас часто общались с Непином. Они, несомненно, были людьми информированными. Куда более информированными, чем, скажем, тот же Питт Старший. Однако, в отличие от графа Чатэма, они совершенно не имели опыта руководства страной в военное время. Когда война в Европе уже будет в разгаре, они еще долго будут предпочитать политические решения военным.

…20 апреля 1792 года Франция объявила войну Австрии. Дату традиционно считают началом революционных войн. Дальше все будет развиваться достаточно быстро, но Питт не спешил. Более того, значительную часть лета 1792 года он вообще провел почти в праздности. Либо в Холвуде, где жил как сельский джентльмен, либо в замке Уолмер на берегу моря, куда он приехал по приглашению Георга III. Отношения между королем и премьером заметно улучшились после того, как Питт решительно выступил против обсуждения избирательной реформы.

Только монарх сильно переживал по поводу происходящих во Франции событий, а Питт пока нет. Ему, конечно, передавали «страшные истории», которыми делились прибывавшие в Англию эмигранты, но произвели ли они на него впечатление, мы не знаем. О том, как Питт провел лето 1792 года, нам известно крайне мало, даже писем практически нет. Неплохо отдохнул перед бурей.

Пришел самый тревожный в истории месяц, август, и буря наконец грянула. 10 августа 1792 года парижане штурмом взяли дворец Тюильри и свергли монархию. В начале сентября по Франции прокатилась волна так называемых сентябрьских убийств. Беспрецедентных по жестокости расправ над «подозрительными».

Георг III пришел в ужас, Питт с Гренвиллом по-прежнему сдержанны. Что нужно для того, чтобы лишить душевного равновесия и их? Наверное, очередная цепь событий.

20 сентября французские революционные войска одержали победу над объединенными силами пруссаков, австрийцев и роялистов под командованием герцога Брауншвейгского в битве при Вальми. Ни о каком «сокрушительном успехе» речь не шла, но сам факт победы вызвал во Франции взрыв энтузиазма. Вот чего Питт, и не только он, не могли оценить очень долго. Мощный потенциал революционного энтузиазма. Скоро Европа будет сражаться не с армией, а с целой нацией с оружием в руках. Непривычно? Это новый мир, только не все еще поняли.

Во Франции – республика, власть – у революционного Конвента. 19 ноября Конвент принимает декрет о помощи всем народам, «желающим свергнуть тиранов». Прямая угроза? Питт ограничивается тем, что соглашается на «усиление военных приготовлений». Ничего экстраординарного.

Кто ищет – находит. Невинное хобби Людовика XVI, увлечение слесарным делом, привело к трагическим последствиям. Тоже в ноябре 1792 года в кабинете короля обнаружили сделанный им тайный сейф, а в нем – документы, компрометирующие Людовика. Король был арестован и препровожден в крепость Тампль. В декабре начинается суд.

Что делают в первый месяц зимы Питт и Гренвилл? Всеми силами стремятся избежать войны. Они проводят встречи, большинство из них – тайные. И с французским послом де Шовеленом, отправленным в Лондон как раз в 1792 году, и с дипломатом Югом-Бернаром Маре, будущим министром иностранных дел Наполеона. Маре производит на Питта самое благоприятное впечатление, он с удовольствием с ним общается.

Однако и полномочия у французских дипломатов какие-то неопределенные, и никаких гарантий дать они не могут. Питту нужны гарантии по вопросу о статусе Нидерландов и судоходства в районе реки Шельда, французы хотят признания революционного правительства. Какие гарантии в Нидерландах?! Армия генерала Дюмурье уже готова «освобождать» новые территория. Правила судоходства? Пусть все плавают как хотят и где хотят!

…21 января 1793 года Людовика XVI казнили на гильотине. Спустя десять дней Дантон произнес знаменитую речь в Конвенте, про вызов, про «перчатку, которой стала голова тирана». 1 февраля 1793 года Франция объявила войну Англии.

Питт, назвавший казнь Людовика «гнусным и зверским деянием», за королевскую французскую семью воевать никогда не стал бы. За уничтожение «революционной заразы» – тоже. Однако он уже все понял и наконец высказался в палате общин вполне определенно:

«Они (французы. – М. К.) объяснили, какую свободу они хотят дать каждой нации, и что если эту свободу не принять добровольно, они заставят сделать это. Они будут использовать любую возможность, чтобы разрушить все институты, наиболее почитаемые в каждой стране… Мы видим, что Франция растоптала ногами все законы, человеческие и божественные. Она, наконец, призналась в самых ненасытных амбициях и величайшем презрении к правам наций, которые все независимые государства до сих пор свято соблюдали…»

Питт очень не хотел войны, но теперь он ее начнет. Французские революционеры стали представлять опасность для безопасности и национальных интересов Британии. Единственное, что могло заставить Питта воевать. Французы запустили цепь событий и в итоге получили самого непримиримого врага.

Глава вторая. 1793 год

Вскоре после начала Французской революции Георг III сократил общение со старшим сыном, наследником престола принцем Уэльским, до минимума. Принц, вместе со своим другом Фоксом, слишком горячо приветствовал то, что у короля вызывало гнев. Правда, казнь Людовика XVI осудили и Фокс, и принц, но слишком уж много всего было сказано раньше.

Привязанность же к другому сыну, Фредерику, герцогу Йоркскому, напротив, крепла день ото дня. При любом удобном случае Георг теперь вспоминал, что его сын успел поучиться военному искусству у самого Фридриха Великого. Чему Фредерик мог научиться в 16 лет за довольно короткое пребывание в Пруссии? Георг таким вопросом не задавался. Чины, в том числе генеральские, Фредерик исправно получал и в мирное время. В общем, к началу войны у Британии был как минимум один кандидат на высокий командный пост. Он его и займет, что многое говорит о подходе.

Не военная нация… Еще раз убедимся в справедливости этого утверждения. В 1794 году Питт скажет: «Я крайне не доверяю любым своим идеям на военные темы». Самокритично, трезво. Он никогда не видел поле боя, его знания об армии крайне поверхностны, беседы с генералами до поры до времени его абсолютно не интересовали. Флот? Здесь скорее можно говорить об энтузиазме. Его вполне хватило для того, чтобы британский Королевский флот был лучшим в мире.

Но война… Особое искусство. Методичность и целеустремленность помогут Питту постичь многое, однако начало войны стало серьезным испытанием. Проблемы, сложности… Преодолевать их нужно быстро.

Экономическая ситуация заметно ухудшилась. Всего год назад Питт с большим оптимизмом смотрел в будущее и говорил о грядущем процветании. В 1793 году резко увеличилось число банкротств, государственные акции потеряли 25 % стоимости. Питт немедленно отреагировал преднамеренным увеличением денежной массы. Это поможет.

В марте 1793 года он представил первый бюджет военного времени. Некоторые временные налоги стали постоянными, военные расходы резко увеличились. Впрочем, от своей любимой затеи, Амортизационного фонда, Питт не отказался. 1 миллион фунтов перевели. Как выразился Питт: «…Мы не должны пренебрегать интересами и нас самих, и наших потомков». Питт все еще верил в то, что конфликт будет недолгим, и даже не представлял, каких денежных затрат потребует его продолжение.

Вторая огромная сложность. Питт войдет в историю как мастер создания коалиций, но весной 1793 года он еще плохо представлял, как объединять страны, мотивы действий которых сильно различаются. Французы-то легко добавляли в список «врагов» страну за страной, а у их противников имелись и собственные интересы. Англию прежде всего волновали Нидерланды, а Австрию, Пруссию и Россию – Польша. Питт со временем научится «учитывать тонкости», не забывая об интересах Англии. Как раз это ему и будут ставить в вину. Называть «беспринципностью». Однако объяснения будут. Их можно понять, а уж как называть… Многое зависит от того, за кого воевали ваши предки.

Кстати, основные усилия по оформлению Первой коалиции предпринял не Питт, а Гренвилл. Переговоры, как глава МИДа, чаще проводил он. Но общую стратегию они вырабатывали вместе. В любом случае и финансы, и альянсы – это не нечто совершенно новое для Питта. В отличие от сугубо военных дел. Как, например, использовать армию и флот?

Флот – грозный. Более 600 судов (со вспомогательными) с экипажами в 100 тысяч человек. Армия – чуть больше 40 тысяч, из них примерно 14 тысяч в Британии, остальные – в колониях. У англичан был апробированный способ пополнения армии – наемники из немецких княжеств. Взяли больше 20 тысяч. Забегая вперед, скажем, что именно немцы на английской службе окажутся едва ли не лучшими солдатами. Так называемый Королевский германский легион – любимая воинская часть герцога Веллингтона, он доверял ей самые трудные задачи.

И все же войну Питт, как и Гренвилл с Дандасом, начинали с твердым убеждением в том, что сражаться предстоит в основном флоту. Что можно отнимать у Франции колонии, а в Европе пусть воюют другие.

Деньги дадим. По сути, они хотели повторить трюк графа Чатэма, не понимая, что имеют дело с принципиально другим противником. Как раз в этом непонимании кроются причины и военных, и дипломатических неудач первых лет войны.

Но прежде чем перейти к военным действиям, стоит затронуть еще одну тему. Все знают о том, сколь важную роль в успехах французских армий, и во времена революции, и при Наполеоне, играла идеология. А как с этим обстояло дело в Англии?

Во-первых, уже начиная с 1792 года усилилась «борьба с крамолой». Поощрял ли ее лично Питт? Доподлинно неизвестно. Сам он на сей счет никогда не высказывался. Однако, учитывая тот факт, что среди наиболее активных «борцов» немало государственных чиновников, можно предположить, что премьер, по крайней мере, не препятствовал.

В 1792 году некий Ривз, казначей Вестминстерского магистрата, основал «Ассоциацию защиты свободы и собственности от республиканцев и уравнителей». Ривз, по сути, призывал «сознательных граждан» к доносительству. Сообщать, например, о незаконном распространении произведений Томаса Пейна и вообще – о любой «крамоле». У Ривза нашлось очень много последователей. «Сигнализировали» и о недостойном поведении в пивных и кафе, и о типографиях, печатавших «подозрительные карикатуры».

В конце 1792 года начались и аресты книготорговцев, продававших «подстрекательские материалы». Уже известному нам Эвану Непину, ранее занимавшемуся исключительно разведывательной деятельностью за рубежом, пришлось заняться и поиском внутренних врагов. Непин, правда, сразу передоверил миссию Джону Кингу. Сыну священника из семьи, имевшей тесные связи с главным критиком Французской революции Эдмундом Бёрком.

О Кинге говорили как о «достойном и весьма дружелюбном человеке», но к своему малопочетному, по мнению многих, к делу он относился крайне ответственно. Кингу пришлось озаботиться и крайне болезненной проблемой эмигрантов. В том, что среди них вполне могли оказаться и враги Англии, проще говоря – шпионы, нет никаких сомнений. Однако война, как обычно и случается, породила истерию и подозрительность.

Уже в январе 1793 года был принят «Закон об иностранцах». Их обязывали регистрироваться у мирового судьи, и на них не распространялось действие Habeas Corpus, то есть иностранцев могли задерживать без освобождения под залог и до выяснения личности.

Наконец, ввели и специальную должность – первый суперинтендант по делам иностранцев. Ее занял только что приехавший из Парижа молодой Уильям Хаскиссон. Отец Хаскиссона несколько лет проработал в посольстве Британии в Париже, Уильям не только прекрасно говорил по-французски, но и был очевидцем революционных событий, хорошо разбирался в нюансах. Работал эффективно, однако в историю войдет по другому поводу. Хаскиссон – первый человек, который погибнет под колесами поезда. Это случится в 1830 году.

Существовала еще и секретная канцелярия, занимавшаяся иностранной корреспонденцией. Вскрывались и, при необходимости, расшифровывались письма. Причем не только иностранцев, но и «подозрительных» граждан. Посягательства на короля и конституцию отслеживались очень внимательно.

Была, разумеется, и пропаганда. Та же «Ассоциация» Ривза распространяла брошюры, листовки, в которых создавался «положительный образ» Британии. В противовес, разумеется, «ужасной» Франции. Памфлеты, критикующие главного врага, приветствовались и хорошо оплачивались. Хорошо знакомый нам Бёрк в течение нескольких лет получил лично от короля две пожизненные пенсии.

На государственном жалованье находился один из наиболее известных памфлетистов, Джон Боулз. Он не только обличал французских «мятежников и врагов человечества», но и находил таких среди соотечественников. Боулз – ярый монархист, требовавший начать крестовый поход против Французской революции. Несмотря на экстремизм его взглядов, Боулз получил и пенсии, и весьма прибыльную должность комиссара по делам банкротств.

Как относился к пропаганде сам Питт? Точно – не с таким же неослабным вниманием, как Наполеон. Питт полагал, имея на то основания, что большинство британцев – люди вполне здравомыслящие. Однако война есть война, она требует и каких-то новых мер. Были печатные издания, которые без преувеличения можно назвать проправительственными.

В 1792 году, при непосредственном участии Питта, была основана газета The Sun. Кроме названия, она не имеет ничего общего с существующей ныне знаменитой бульварной газетой. Та The Sun просуществовала до 1806 года.

Ее главным редактором и издателем стал талантливый и хорошо знакомый Питту человек, Джон Хериот. Бывший морской офицер, Хериот, уйдя со службы, написал пару не имевших большого успеха романов. Однако во время кризиса, связанного с «безумием короля Георга», кто-то порекомендовал его Питту в качестве журналиста, который мог бы противостоять критикам правительства в печати. Хериот успешно справился с задачей, и ему поручили создание проправительственной газеты. Деньги Хериот получал от Казначейства, хотя это и не афишировалось. Хериот, также на государственные деньги, учредил и еще одно издание, True Briton (Истинный британец), и две этих газеты стали настоящим рупором власти.

Закончить разговор о пропаганде следует чем-то звонким. «Золото Питта»! Отлично подходит. Считается, что слова про золото впервые прозвучали как раз в 1793-м. Скорее всего – в очередях за продуктами в Париже. При чем здесь Питт? А нехватка хлеба или сахара – его рук дело. Это его агенты получили деньги для того, чтобы парижане страдали. Заметьте, пресловутое «золото» появилось сначала не в абстрактных разговорах о войне, а в обычной жизни, в быту.

Как там сказал Наполеон? «Во Франции если дом горит дотла, то это приписывается простонародьем проделкам англичан. Все кричат вокруг: это сделал Питт, Питт». «Вина Питта» во всем – не плод каких-то пропагандистских усилий, а результат «движения снизу». Дальше пропаганда будет уже это активно использовать. А «золото Питта» заживет своей жизнью. О нем будут упоминать везде и по любому поводу. Звучно, просто.

Вполне реальное золото, конечно, тоже было. Самая первая субсидия была выделена в 1793 году Ганноверу. 452 тысячи фунтов. В течение следующих двадцати лет субсидии выделялись разным странам более ста раз. Точную цифру назвать затруднительно, данные часто расходятся, но речь идет об огромных суммах. То, что Англия была главным спонсором войн с революционной Францией и Наполеоном, – факт неоспоримый. От слов и монет пора переходить к ружейным выстрелам и артиллерийским залпам.

1793 год – тяжелейший для Франции. Казалось, что Республика вот-вот погибнет. Из 83 департаментов центральная власть контролирует только 20. Остальные – в той или иной степени охвачены мятежами. Войска Первой коалиции наступают, а что революционеры могут противопоставить хаосу и врагам? В результате восстания 31 мая – 2 июня 1793 года к власти приходят якобинцы.

Оставим в стороне их конституцию, «максимумы» и даже – террор. Они сумели спасти Республику от внешних и внутренних врагов, и это – их главная заслуга. О методах можно спорить. Но как внести перелом в почти проигранную войну?

Еще в 1792 году принимается декрет «Отечество в опасности». Документ предлагал гражданам вступать в армию «для защиты… самого дорогого». Прилив революционного энтузиазма способствовал пополнению армии, и даже – победам, но год спустя потребовались другие меры.

«С настоящего момента и до тех пор, пока враги не будут изгнаны с территории Республики, все французы объявляются в состоянии постоянной реквизиции. Молодые люди пойдут сражаться на фронт; женатые должны изготовлять оружие и подвозить продовольствие; женщины будут готовить палатки, одежду и служить в госпиталях; дети щипать корпию из старого белья. Старики пусть выходят на площади, чтобы возбуждать в воинах храбрость, ненависть к королям и мысль о единстве Республики».

С этих звучных слов начинался принятый якобинцами «Декрет о массовой мобилизации». Против европейских армий французы, по сути, выставили всю нацию. В короткие сроки будет сформирована армия в 450 тысяч человек, такой большой Европа еще не знала. Численностью она уже заметно превзойдет своих противников. Якобинцы отправят в армию комиссаров Конвента. Для поддержания боевого духа и чтобы присматривали за офицерами. Главное оружие новой армии – энтузиазм. Его в избытке. С такой армией теперь придется сражаться и англичанам.

Часто можно встретить высказывания историков, что союзники из Первой коалиции, дескать, воевали с французами «старомодно», что стало едва ли не главной причиной их неудач. Доля справедливости в подобных утверждениях есть, но главное все же другое.

У них не было, и не могло быть, единого плана. О координации действий тоже говорить не приходится. У каждого – свои представления и свои цели. Питт – не исключение. Скорее даже – наглядное подтверждение. В Европе он собирался воевать прежде всего в Нидерландах. Там – интересы Британии. Однако после того, как Питт наконец решился на участие в боевых действиях, резко усилилась воинственность короля Георга.

Это может показаться довольно странным. Монарх был ограничен в возможностях влияния на внутреннюю политику. Правило достаточно строго соблюдалось. Но вот началась война, и некоторые решения будут приниматься лично королем. Ошибочные – в том числе. Почему так происходило? Только из-за того, что Питт и Дандас не обладали опытом в военных делах? У Георга опыта было, конечно, побольше, но, учитывая катастрофу в Северной Америке, вряд ли стоило полагаться на подобный опыт.

Дело, конечно, в вопиющей (пока, во всяком случае) несерьезности подхода. В отсутствии четко поставленных задач, в недооценке противника, в управлении, наконец. Член Комитета общественного спасения, отвечавший за военные дела, Лазар Карно, не только создавал революционные армии, но и быстро осознал необходимость централизованного руководства.

В Англии Дандас занимал три (!) важнейших должности. Министра внутренних дел, первого комиссара по делам Индии и казначея Адмиралтейства. Один из депутатов парламента заявил, что «…в результате он не справлялся ни с одной». Может, и преувеличение, но сам факт совмещения уже обеспечивал некий «конфликт интересов». Скажем, Дандас ведь не мог отодвигать в сторону индийские дела. Когда Питт заговорил о необходимости введения должности военного министра, именно Дандас резко возразил против этого.

И почему не давать принимать решения королю? Хуже не будет. Так они, наверное, рассуждали. Как выразился английский историк: «Контраст между мальчишеской безответственностью военного руководства Англии и ужасающей концентрацией власти в руках Карно в Париже во многом объясняет те бедствия, которые постигли Британию в первые месяцы войны».

Руководить британскими войсками, отправившимися в Нидерланды в 1793 году, назначили герцога Йоркского. Выбор короля, против которого никто не возразил. По правде говоря, и смысла возражать не было никакого. Герцог неопытен? А кто там опытен? Неопытные руководители, неопытная армия… И они еще рассчитывали на победу! Или хотя бы на обеспечение «интересов Британии».

Наиболее здравомыслящим и одновременно самым опытным в правительстве был герцог Ричмондский, отвечавший за артиллерию и снабжение. Генерал, как-никак. Герцог говорил премьеру о неподготовленности армии и советовал не распылять силы и не браться за решение «больших задач». Против экспедиции в Нидерланды, а главное – попытки захватить порт Дюнкерк во Фландрии, Ричмонд категорически возражал. Дандас, напротив, предлагал немедленно двигаться на Дюнкерк, стратегически очень важный для Британии пункт. Король поддержал Дандаса.

…В составе британского контингента одной из бригад командовал Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон. Позже он скажет об этом опыте: «Я, по крайней мере, научился тому, что нельзя делать ни в коем случае». Очень показательная оценка! Армия – в ужасном состоянии. Солдаты, кроме ганноверцев, плохо обучены. Командный состав… Один из участников событий написал: «…из встреченных там мной офицеров двадцати трем я бы не доверил командовать никем…» Категорически не хватало артиллерии, отвратительное снабжение.

Наверное, самым правильным для британского контингента было бы действовать строго во взаимодействии с австрийцами и подчиняться приказам их главнокомандующего, принца Кобурга, опытного и очень неплохого полководца. Однако герцог Йоркский мечтал о славе, а его отец, король Георг, всячески ему потворствовал. Британцы проинформировали Кобурга о своих намерениях, принц совсем не обрадовался, но сделать ничего не мог. На Дюнкерк!

Какой все же странной была эта война… В рядах союзников – полная неразбериха. Военные историки любят рассуждать о том, что продуманная стратегия и отлаженное взаимодействие почти наверняка уничтожили бы французскую Республику в 1793-м. Снова сослагательное наклонение… Скажем лишь, что отсутствие координации сильно помогло французам. Но они и сами уже были способны на многое.

Военные действия… Как качели. Победы, поражения… Никто не близок к полному успеху. Скажем, австрийские и прусские солдаты подготовлены гораздо лучше французских. Тот же Кобург, повторим, талантливый генерал. Но даже получая преимущество, они медлят, потому что начинают решать не военные вопросы. А французы реагируют быстро и единственным для них возможным образом. Они посылают все новые и новые войска. У них мобилизация, революционный энтузиазм и Карно, они могут себе это позволить. Раздосадованный Кобург скажет: «…на смену той орде, которая уже погибла или растаяла, они присылают еще одну».

7 августа 1793 года Конвент объявляет Питта «врагом человечества». Настоящее признание! Кто-то называет декрет одним из наиболее нелепых, кто-то – провидческим. Как раз в августе воинский контингент герцога Йоркского подошел к Дюнкерку. В его составе не только англичане, но и представители германских княжеств и даже немного австрийцев.

Снова из «сослагательного». Французы нападения Йорка не ожидали, а сам город был укреплен слабо. Если бы с моря Дюнкерк атаковал бы британский флот, то он бы наверняка пал. Так считают многие британские историки. Герцогу Йоркскому пришлось обходиться без флота. Почему? Называют разные причины. Мы лишь напомним про отвратительное военное руководство.

…Герцог Йоркский – храбрый, что признают все, и решительный человек. Но даже такому генералу трудно захватить укрепленный стенами город без тяжелой осадной артиллерии. Дандас ее обещал, но не прислал почти ничего, хотя атака на Дюнкерк замысел прежде всего Дандаса. А Карно, понимавший стратегическую важность города, реагировал, как всегда, быстро. Перебросил на защиту Дюнкерка значительные силы, и первоначальный энтузиазм герцога Йоркского стал угасать.

В Лондоне Питт, а особенно Дандас с тревогой ожидали новостей из Дюнкерка. Сейчас они уже прекрасно понимали, как будет воспринята неудача. Ведь она будет сугубо английской, спрятаться не за кем. Новости приходили – одна хуже другой. Командующий обороной Дюнкерка генерал Суам приказал открыть городские шлюзы, британские траншеи наполовину затоплены. Началась эпидемия, которую назовут «дюнкеркской лихорадкой». У герцога Йоркского сил осталось только на то, чтобы атаковать город лишь с одной стороны. К французам прибывали подкрепления, к нему – нет. Долгожданный флот появится с трехнедельным опозданием, лишь 11 сентября. Герцог Йоркский распорядился снять осаду 8-го. И написал письмо королю: «Не могу даже выразить то душевное смятение, которое я испытываю».

Когда пришло известие о неудаче под Дюнкерком, как вспоминает один из очевидцев, «…на Дандаса было больно смотреть, а Питт держался лишь чуть лучше». Видимо, не намного лучше. У Питта случился сильнейший приступ подагры. Оправившись от него, Питт, по мнению ряда биографов, стал больше пить.

Это все в рамках теории о «непосильном бремени», которое в конце концов его и погубило. Развивать ее нелепо, с таким бременем в те времена жили многие государственные деятели. Что Питт работал на износ – правда, что много выпивал – тоже. Однако бремя, сколь тяжелым оно ни было, вынес. Достойно. Человеческие же ресурсы не безграничны.

1793 год… Есть еще одно событие, которое не просто достойно упоминания, ведь это – символ. Тулон. Можно сказать, что отчасти благодаря англичанам мир узнал о Наполеоне Бонапарте. И мало кто помнит, что свое первое и самое серьезное ранение Наполеон получил от штыка британского пехотинца…

Задумка в целом была неплохой. В ходе переговоров с Австрией, Неаполем и Сардинией Англия пообещала прислать в Средиземное море эскадру для поддержки действий союзников на суше. И с точки зрения стратегии хорошо, и есть то, что англичанам очень нравится. Выбор. Выполняя союзнические обязательства, они и сами могут решать, куда плыть, на Корсику или в Тулон.

Командование Средиземноморской эскадрой поручили адмиралу Сэмюэлю Худу, хорошему флотоводцу, но человеку непростому, со склонностью к политическим играм. Так повелось со времен, когда на одном из его кораблей служил принц Уильям, один из сыновей Георга III, будущий король Вильгельм IV. Поневоле начнешь «играть», что Худ и продолжил. Кто-то считает Худа убежденным монархистом, кто-то просто предполагает, что Худ всегда хотел прежде всего нравиться королю, но в любом случае взгляды адмирала отличались от точки зрения правительства. Питт, как мы знаем, вовсе не стремился к непременной реставрации Бурбонов, Худ, как и король Георг, считал ее желательной.

…Французский флот в 1793 году находился в почти плачевном состоянии. Флот пострадал от революционеров сильнее, чем армия. С офицерами расправлялись, многие предпочли бежать из Франции. На кораблях с одним энтузиазмом не повоюешь. Но в Тулоне стоит почти треть французского флота, десятки кораблей! Худ совсем недалеко. Есть искушение, есть и боязнь. Есть, впрочем, и корабли союзников-испанцев.

В Тулоне – мятеж! Власть больше не принадлежит якобинцам. Худа и испанцев фактически приглашают к тому, что называется интервенцией. 28 августа 1793 года, примерно в половине одиннадцатого, часть британских кораблей вошла в Тулон. Остальные, как и испанцы, остались на рейде. Над фортами были подняты королевские штандарты Франции, мятежники, по настоянию Худа, признавали «единственной законной властью» власть малолетнего короля. Об этом Питт Худа не просил. Осада Тулона революционными войсками под командованием генерала Карто началась почти сразу же.

О первой победе Бонапарта столько написано, что повторяться не хочется. Сейчас нас интересует другой вопрос, а почему англичане потерпели фиаско? Ключевая ошибка в том, что они собирались лишь оборонять Тулон, надеясь в будущем превратить его в очаг сопротивления, с которого начнется крестовый поход против революции. Так себе надежда, прямо скажем.

Снова, как у Дюнкерка, случилось нечто совершенно позорное. Тулон потеряли, но с французскими кораблями-то можно было что-то сделать? Из почти тридцати боевых судов девять успели сжечь, три – забрали. Остальные составят основу того флота, с которым Нельсон будет сражаться при Абукире.

Несчастного Худа обвинили в медлительности и нещадно критиковали на родине. А почему Худ медлил? Главным образом из-за того, что у него не было четких инструкций. Надо отдать должное Питту и Дандасу, они не стали делать из Худа козла отпущения и оставили его во главе Средиземноморской эскадры. Хотя бы косвенное признание вины.

…Из Фландрии герцог Йоркский отправил своему отцу отчет о причинах неудачи при Дюнкерке. Он насчитал три главных. «…Первая из-за того, что обещания и заверения, которые я получил от министров Вашего Величества, никоим образом не были выполнены…» Вторая и третья уже не столь важны. 1793 год показал, что ни Питт, ни Дандас к «большой войне» еще не готовы. Уроки? Время идет, можно будет понять, хорошо ли они их усвоили.

Глава третья. Обманутые надежды

Еще летом 1793 года Питт выглядел вполне благодушным. Чарльз Дженкинсон, общавшийся с премьером, отмечал: «Я никогда не видел ни одного публичного человека, который бы так мало унывал и столь стойко противился несчастьям. Он обладал особой способностью откладывать в сторону заботы, развлечься праздной книгой или тривиальной беседой в то время, как был занят важным делом. Я слышал, как он говорил, что ни тревоги, ни бедствия не влияют на его сон».

Про сон мы уже знаем, но есть подозрение, что и сон мало помогал. Какой же это был плохой год, 1793-й! 1794-й не обещал быть лучше… Угроза на угрозе! Питт любил сосредоточиться на каком-то одном деле. Роскошь, которой у него больше не будет никогда.

21 января 1794 года, на открытии сессии парламента, Питт выступил с речью. Конечно, он говорил о войне. И как он расставил акценты! Успех обеспечат не столько военные достижения союзников, сколько крах противника. Внутренний, так как власть, основанная на терроре, неизбежно будет свергнута. Здесь он не ошибся, от жестокой диктатуры якобинцев французы избавятся, только война на этом не закончится.

Однако пафос речи Питта – он тоже во многом для «внутреннего потребления». В делах военных Питт пока не очень хорош, но в делах своей страны никто не разбирался лучше него. Он воспользуется ситуацией и сделает это мастерски.

Вслед за Питтом со скамьи поднимается «миролюбивый» Фокс. «…Успех Франции наименьшее из зол, что могут случиться…» Не то он говорит, совсем не то. Просит внести поправку к воинственной речи короля, ставит на голосование и получает всего… 59 голосов. Раскол начался!

Питт ждал его. Он уже давно хотел сделать что-то вроде «политической перестройки» и привлечь ведущих вигов в свое министерство, вопреки очевидному недовольству короля. Питт, как лидер нации, понимал, что среди них немало очень способных людей, к тому же в некоторых из своих соратников он уже успел разочароваться.

Критики Питта утверждают, что, склоняя приверженцев Рокингема и Фокса на свою сторону, он прежде всего хотел укрепить личную власть. Отрицать, что Питт держал это соображение в голове, бессмысленно. Однако главная цель все же была другой. Питт полагал, что в крайне сложной обстановке элита страны должна быть по возможности единой.

Процесс оказался сложным. В 1793-м на сторону Питта перешел лишь один из ведущих вигов, лорд Лафборо, сразу получивший пост в правительстве. Лафборо обладал серьезным влиянием в палате лордов, и вигов его потеря огорчила. Однако большинство продолжало придерживаться позиции, сформулированной лордом Кавендишем: «…ни один джентльмен не может действовать в соответствии с принципами, которых придерживаются мистер Питт и король».

«Джентльменов», как выяснилось, тоже можно уговорить. Мало кто верил в успех переговоров Питта с герцогом Портлендом, лидером парламентских вигов. Шли они долго и тяжело. И надо признать, что Питту, конечно, сильно помогли и ухудшение внешнеполитической ситуации, и начавшиеся беспорядки в самой Англии. Есть перед чем сплотиться!

Питт же был готов заплатить высокую цену. Он увеличил состав кабинета с десяти до тринадцати членов и собирался отдать своим бывшим оппонентам не менее пяти мест. Удивленный Аддингтон спросил, не боится ли премьер оказаться в меньшинстве в своем собственном правительстве? Питт рассмеялся в ответ. Он не боялся, хотя некоторые из его старых друзей открыто высказывали недовольство. Это его тоже не смущало.

Он следовал определенной стратегии, и она себя оправдает. Во-первых, сам Питт обеспечит себе такое превосходство в британской политике, которого ранее не было ни у кого. В палате общин оппозиция составляет жалкое меньшинство, некоторые депутаты просто перестали посещать заседания. В палате лордов оппозиционеров какая-то… горстка.

Кабинет министров? Историк Дж. Холланд Роуз назвал его «политическим шедевром». Раз пока нет победы в войне, пусть пока будет победа в политике. «Разгрузили» Дандаса. Специально создан пост военного министра. И разумно, и близкий друг Питта может сосредоточиться на главном. Гренвилл во главе МИДа, Портленду отдали министерство внутренних дел. Умно! Отныне Портленд, в случае чего, противостоял бы бывшим коллегам. Единственный, кто долго отказывался входить в состав, – Уильям Уиндэм. Однако и его уговорили войти в военное министерство в качестве еще одного министра, хотя формально он и подчинялся Дандасу.

Именно Уиндэм будет наиболее способным из новых членов правительства, что же касается остальных… Насчет «шедевра», пожалуй, чересчур. Скорее, Питт создал некую конструкцию, изобретательную, но не слишком-то прочную. Что практически сразу же вылилось в острый конфликт между Портлендом и Дандасом.

Без деталей можно обойтись, но дело дошло до того, что Питт чуть не лишился своего верного друга и союзника. Дандас заявил о намерении уйти в отставку! Нужно ли долго объяснять, каким ударом это стало бы для Питта. Он написал отправившемуся в свой дом в Уимблдоне Дандасу письмо, умолял его о встрече. Шотландец отказался приезжать в Лондон, как раз из-за боязни поддаться на уговоры.

Питт пустил в ход тяжелую артиллерию. Убедил короля написать записку Дандасу. Георг остался верен себе. Сначала он коротко изложил то, что ему не нравилось, а в конце написал: «…Я самым решительным образом призываю мистера Дандаса продолжать исполнять обязанности секретаря по военным делам…» Питт сам отвез записку в Уимблдон, где Дандас ужинал с семьей. Дандас смягчился… 11 июля 1794 года в парламенте торжествующий Питт заявил, что правительство создано.

…Чарльз Джеймс Фокс сидел практически в одиночестве. На лице его – саркастическая ухмылка. Поздно вечером он напишет своему племяннику: «Мне трудно забыть, что эти люди много лет были моими друзьями. Как унизительно вспоминать о моей уверенности в том, что они никогда себя так не опозорят! Я не испытываю ничего, кроме презрения».

Провидицей оказалась мать Фокса. Помните, как, увидев маленького Питта, она предрекла, что этот мальчик «может стать занозой в заднице ее сына»? Стал, и еще какой. Победа? Для Питта – да. Для Англии – совсем нет. Дело не в том, что многолетнее противостояние Фокса и Питта – яркое событие политической жизни, а в том, что «фактор Фокса» действовал на Питта отрезвляюще. Питт должен был всегда о нем помнить, и это часто удерживало его от решений, которые он побоялся бы принять, зная, что Фокс и его сторонники тут же поднимутся со скамей.

Обеспечивая переход вигов на сторону власти, Питт руководствовался «законами военного времени». Стратегически, вроде бы, правильно. Только дальше «войной» будут оправдывать слишком многое. Искушение, которому Питт поддался. Которому не будет противостоять и та «монолитная элита», которую он создал. Фокс еще станет возражать, но у него уже практически не было серьезной поддержки. Этого добился Питт.

Фокс появлялся в палате общин все реже и реже, а в 1797-м он и вовсе перестал приходить в парламент, хотя и сохранял свое место. Он еще вернется в «большую политику», но несколько лет она существовала фактически без Фокса. И знаете, Питт начал об этом жалеть. Достойного, лучшего из его противников не было, важный стимул Питт потерял. «Непосильное бремя»? Со стимулами его нести легче. Мобилизует.

Чарльз Джеймс Фокс… Какая же яркая фигура! Историк Маколей назвал его «самым сильным оратором из всех, что когда-либо существовали». Пронзительный взгляд из-под черных косматых бровей, покоряющая всех улыбка. Мощный интеллект в сочетании со способностью сразу располагать к себе людей.

Фокс совершал ошибки. Самая большая из них – сильно дискредитировавший его союз с Нортом. Да и тесная дружба с принцем Уэльским не красила его. Однако именно Фокс, как подчеркивает американский историк Джим Пауэлл, был «… отважным голосом оппозиции на протяжении почти всей своей карьеры. Фокс видел, что лишь немногие из его мечтаний сбылись, но он наносил мощные удары во имя свободы. Он поддерживал дух свободы тогда, когда правительство было решительно настроено его подавить».

«Настроено подавить» – как раз про деятельность правительства Питта. Как будет подавлять – мы увидим совсем скоро. Взгляды Питта будут становиться все более и более консервативными, но эта эволюция – вполне закономерная. Питт до конца жизни – человек «страны и короля», Фокс жил ради свободы и для себя. Питт получал удовольствие лишь от политики, Фокс любил красивых женщин, азартные игры, скачки.

Их всегда будут сравнивать, что неизбежно. Скажу просто. Оба – великие люди своей эпохи, и такими их во многом сделало соперничество друг с другом. Фокс нуждался в Питте, Питт – в Фоксе. Умрут с разницей всего в несколько месяцев, и похоронят их в Вестминстерском аббатстве. Рядом.

…Томас Харди был простым сапожником, но имя его станет хорошо известно всей Британии, а Питт, во многом благодаря ему, приобретет репутацию реакционера. Заслуженно? По большому счету, да. Оправдывать не стоит, объяснить следует.

Питт, как мы знаем, не сильно опасался повторения в Англии «французского опыта». Но время шло, революция в соседней стране развивалась совсем не так, как изначально виделось Питту. Казнь короля, начало войны и, особенно, приход к власти якобинцев – и Питт стал по-другому смотреть и на то, что происходило в его собственной стране. Он испугался и даже, признаем, поддался панике. Однако нельзя отрицать и то, что основания для беспокойства, и вполне серьезные, у Питта в 1793 году имелись.

Недовольство ощущалось. И войной, к тому же пока совсем неудачной, и последствиями экономического спада. Хотя пока большая часть британцев так и не разобралась, как следует относиться к Французской революции, но немало было и тех, кого она вдохновила. Например – на создание радикально-демократических организаций. Одной из них стало основанное Томасом Харди «Лондонское корреспондентское общество».

Харди, по словам современников, отнюдь не был сильным оратором, а организатором оказался блестящим. Он не только наращивал численность «Общества», но и использовал подходящие поводы для «пробуждения сознания масс». Харди и его соратники активно распространяли памфлет Томаса Пейна «Права человека», который власть уже признала «подрывной литературой». Правительство обратило внимание на деятельность «Лондонского корреспондентского общества» и для начала ответило внедрением в его состав шпионов.

Опасная практика. Правительственные агенты должны оправдывать и статус, и деньги, которые они получают. С января 1794 года и министр внутренних дел, и Питт получают сообщения о планах проведения какого-то «Всеобщего народного собрания», о резко возросшей активности радикалов и даже о возможном «применении насилия». Поползли слухи о тайниках с оружием, они накладывались на чрезвычайно популярные разговоры о «грядущем французском вторжении», в городах проходили митинги против посягательств на свободу граждан. Король призывал к решительным действиям, наступил момент, когда мнения и Георга, и правительства, совпали.

Есть историки, которые полагают, что донесениям шпионов и судей на местах не стоило слишком уж доверять. Утверждение имеет право на жизнь, особенно в свете той жесткости, с которой власть начнет расправляться с радикалами. Однако в памяти правительства свежи и воспоминания о совсем недавних событиях. О так называемом «мятеже лорда Гордона» в 1780 году, о массовых беспорядках в Бирмингеме. К ним власть оказалась совершенно неподготовленной, повторения подобного никто не хотел.

Осталось прояснить один вопрос. Существовала ли у английских радикалов связь с французскими якобинцами? Правительственные агенты утверждали, что да. Прямых доказательств нет, но это тот страх, который глаза непременно должны были увидеть. Репрессии начались…

Аресты, изъятие документов, судебные процессы, суровые наказания. Питт не препятствовал, он поощрял. И даже присутствовал на допросах «бунтовщиков», которые проводил Тайный совет. Теперь – «вишенки на торте». Законы 17941795 годов. Питт приостановил действие Habeas Corpus, фактически разрешив тюремное заключение без суда. А новые акты с устрашающими названиями! «Закон о подстрекательстве к мятежу», «Закон о собраниях», «Закон о государственной измене»…

Все они приняты с одобрения Питта. Он скажет, что «своевременное вмешательство должно предотвратить большое несчастье». По-своему прав. Однако правы и те, кто задается вопросом – что случилось с Питтом? Почему человек, мечтавший о реформе парламента и так много сделавший для отмены работорговли, столь сильно изменился?

Снова процитирую замечательного писателя Марка Алданова: «Когда Питта люди обвиняли в перемене взглядов, ему всегда казалось, что либо они над ним смеются, либо же не имеют ни малейшего представления о самом существе политики: при его огромном опыте способность быстро и своевременно менять взгляды представлялась первому министру одной из наиболее важных и драгоценных черт политического искусства. Но в глазах ничего не понимающего общества этот упрек имел значительный вес. Питт понимал, что все его будущее зависит теперь почти исключительно от успехов английского оружия».

Художественный вымысел, с которым я полностью соглашусь. Наверняка именно так Питт и думал. В 1794 году он уже понимал, что война, скорее всего, станет затяжной. Что она потребует напряжения всех сил, и он, как лидер нации, обязан сосредоточиться на решении главной задачи. Нужны непопулярные меры? Он готов на них пойти, без колебаний. Более того, Питт допускал, что если война продолжится, то недовольство сохранится. Искоренить его полностью невозможно, но Питт обозначил границы. Реакционными мерами, но цели достиг. Беспорядки, в том числе серьезные, еще будут, однако и опыт борьбы с ними – тоже.

Примечательно, что многое из того, что сделано Питтом, взяли на вооружение и политики следующих поколений. В 1819 году, после массовых беспорядков, которые привели к человеческим жертвам, правительство лорда Ливерпула тоже приняло ряд законов, направленных на их предотвращение в дальнейшем, так называемые «Шесть актов». Очень похожи на те, которые одобрил кабинет Питта. При их обсуждении в палате все депутаты вспоминали про Французскую революцию, хотя даже Наполеона во Франции уже не было.

…А Питт отчаянно нуждался хоть в какой-то победе, для поднятия духа. Его «выручил» флот. В конце мая 1794 года адмирал Ричард Хау у острова Уэссан в Атлантическом океане вступил в бой с французской эскадрой. Первое крупное сражение на море в ту эпоху между англичанами и французами. Войдет в историю как «Славное 1 июня», основные события произойдут в этот день. Хау по прозвищу Черный Дик разбил противника, и, хотя транспорту с зерном (его и защищали французы) удалось ускользнуть, победу Хау в Англии встретили с восторгом.

В Портсмут, куда Хау привел шесть захваченных кораблей, приехали и члены королевской семьи, и Питт, и Дандас. Торжества продолжились в Лондоне, в общем – отметили с помпой. Победа! На море. На суше до побед далеко.

10 июля 1794 года Питт выступил с речью в палате общин. «Было бы постыдной слабостью, самым подлым пренебрежением к своему долгу пасть духом сейчас… из-за некоторых городов во Фландрии, обладание которыми во всех войнах было непостоянным следствием любого временного преимущества…» Хорошая мина при плоховатой игре.

Далее Питт обрушился на «террористов в Париже» и заявил, что «это правительство должно быть уничтожено». Буквально через пару недель «это правительство» уничтожат сами французы, якобинская диктатура будет свергнута. Стало ли легче воевать? Скорее, наоборот.

По настоянию Дандаса (Питт, разумеется, не возражал) англичане развили большую активность в Вест-Индии, грех не воспользоваться моментом. Сначала – успехи, некоторые из них – серьезные, но к осени 1794-го и здесь французы воспряли духом и стали теснить противника. В Европе же осень, а в особенности – зима, резко охладили пыл союзников по Первой коалиции.

Пруссаки бездействовали, голландцы впали в апатию, австрийцы требовали от Англии денег. Кстати, о деньгах. Питт деньги давал, но – не бездумно. Более того, в сентябре 1794 года, например, он вызвал прусского посла и побеседовал с ним весьма жестко. Пруссаки получили миллион фунтов и, похоже, не собирались его «отрабатывать». Вскоре Берлин вообще начнет тайные переговоры с Парижем.

Австрийцы хотят получить шесть (!) миллионов! Голландцы уже просто не хотят воевать. Такой у союзников «боевой дух». Против них – полуголодные оборванцы, у которых с боевым духом все в порядке. И есть отличные командиры!

На смену изменнику Дюмурье Карно отправляет генерала Шарля Пишегрю, который, как и Наполеон Бонапарт, учился в военной школе в Бриенне. По иронии судьбы Пишегрю тоже станет изменником, потом, но в 1794–1795 годах он проводит блестящую военную кампанию во Фландрии. Рассказывать подробно о триумфе Пишегрю и провале союзников мы не будем, определения говорят сами за себя. Однако есть один эпизод, не имеющий прямого отношения к военным действиям, зато много говорящий о Питте.

25 ноября 1794 года, в Холвуде, Питт написал пространное письмо королю. Полное почтительных отступлений, которые не отменяли главного. Питт выражал убежденность, свою и кабинета, что герцога Йоркского следует отозвать. Это «…и в его собственных интересах, и в интересах страны». Кроме того, Питт считал, что Англии целесообразно направить усилия в «более перспективные Бретань и Вандею». Перспектива пока так себе, но главное – Питт продемонстрировал и государственную мудрость, и незаурядную смелость.

Георг III ответил, что он «очень обижен», а в поражениях виноват не его сын, а «поведение Австрии, вероломство Пруссии и трусость голландцев». Питт проявил настойчивость – и герцога Йоркского отозвали.

Пройдет буквально лишь месяц – и Питт покажет англичанам, что он человек принципиальный. «Мой дорогой брат, я пишу тебе после мучительной борьбы в моем сознании…» Питт решил отстранить от руководства флотом и своего собственного брата, графа Чатэма. Признал-таки собственную ошибку!

Питт, Гренвилл, Дандас… Все они в 1793–1795 годах наделали немало ошибок. Сделают и еще. Однако эти два решения Питта имели большой общественный резонанс. Их одобрили буквально все, авторитет премьера заметно укрепился. А война ведь еще была далека от завершения…

Часть восьмая. Одиночество Питта…

Введение

Война войной, а один из званых обедов у Питта на Даунинг-стрит в сентябре 1796 года был таким. Меню сохранилось. Черепаха, баранина, телятина, оленина, курица, кролики, индейка, куропатки, голуби, говяжий язык, сосиски. Лосось и морские гребешки. Цветная капуста, французская фасоль, макароны. Салат. Волованы, сладкие хлебцы, несколько видов мясного пирога. Десерт скромный – фрукты и орехи. Напитки – разнообразные.

Все как положено. Аристократическим привычкам не изменили, иностранных гостей порадовали. Даже скромные «трапезы для близких» выглядели не такими уж и скромными. Но это – образ жизни, от которого никто не собирался отказываться. Они играли в крикет, регулярно ездили на охоту. Они жили так, как привыкли. Несмотря на войну.

Питт, однако, работал все больше, а отдыхал все меньше. Примерно в конце 1795 года он довольно сильно изменился. Напряжение сказалось. Нет, на публике он продолжал оставаться доброжелательным и уверенным в себе, но близкие перемены замечали. Приступы подагры участились, болезнь изматывала его. Питт, чего раньше никогда не случалось, стал впадать в депрессию. Непродолжительную, но все же…

Вот оно, началось по-настоящему. Знаменитое «одиночество Питта». Может, он сам виноват в том, что бремя власти стало непосильным именно из-за того, что все понимали – окончательное решение только за Питтом. Внутренняя политика, дипломатия, военное руководство. Питт, Питт, Питт… Сложилась система, которая только так и работала. Это и есть одиночество Питта?

Глава первая. Стрелы Купидона, пушки Бонапарта, корабельные реи

Великий Джеймс Гилрей отреагировал. Нарисовал не злобную, но актуальную карикатуру. В Эдемском саду Питт в роли Адама ведет к брачному ложу молодую девушку. Одна из главных тем британских газет в конце 1796 года – премьер помолвлен, скоро свадьба. Избранницу зовут Элеонора Иден.

Свадьбы не будет. Помолвка – лишь слух. Произошла история, которая многое говорит о Питте и позволяет окончательно разобраться с тонкой темой. Питт и женщины.

Близкий друг Питта, Дандас, был готов поставить 500 фунтов в споре. Он утверждал, что Питт никогда в жизни даже не прикасался к женщине. Главная защитница Питта в «женском вопросе», его племянница леди Эстер Стэнхоуп, напротив, охотно рассказывала всем желающим истории о своем дяде, доказывающие, что Питт вовсе не был равнодушен к женской красоте. Про его увлечение в молодом возрасте некой леди N про то, что он пил вино из ее туфли. А уж как он разбирался в женской моде, в деталях нарядов! Однажды, по словам леди Эстер, дядюшка лично посоветовал ей «сделать петлю на другой складке», сразу наступила гармония. Признаем, что племяннице мало кто верил. Женщина она взбалмошная и чересчур говорливая. Однако слухи о помолвке и грядущей свадьбе возникли не на пустом месте.

…По дороге в Холвуд-Хаус, загородную резиденцию Питта, находилось имение лорда Окленда, Иден. Здесь жила большая, дружная семья. Они умели весело проводить время, Питт приезжал сюда с удовольствием. В какой-то момент, как раз в конце 1796 года, зачастил. Считается, что причина – старшая дочь лорда Окленда, Элеонора Иден. Упоминавшаяся леди Эстер Стэнхоуп называла Элеонору «восхитительно красивой».

Сохранилось немало портретов, и мы можем признать правоту слов племянницы Питта – Элеонора была очень хороша собой. В момент начала «романа» ей 19 лет, она вдвое младше Питта. Как утверждают современники, Элеонора «сочетала красоту со здравым смыслом, жизнерадостность – с тактом». Безупречные светские манеры, чего всегда не хватало Питту и многим людям из его ближайшего окружения. Впрочем, ни Питт, ни Дандас никогда не были завсегдатаями светских салонов. Простительно. Однако Элеонора прекрасна во всех отношениях.

Прогуливался ли Питт с ней по окрестностям? Безусловно, да. И общество Элеоноры доставляло ему удовольствие. Он и сестре, и матери об этом писал. Но насколько серьезно его увлечение? Здесь мы вступаем на скользкий путь предположений, но по-другому никак не получится.

И лорд Окленд, и его дочь были уверены – все идет к свадьбе. Окленд, ко всему прочему, человек небогатый, он рассчитывал, что брак Элеоноры с премьером может сильно улучшить его материальное положение. Элеонора, которая еще выйдет удачно замуж, за графа Бакингемшира, про свои отношения с Питтом никогда не вспоминала, что вполне объяснимо. Наступит момент – и Питт разочарует и отца, и дочь, и всю нацию.

В начале 1797 года Питт пишет лорду Окленду пространное письмо:

«Мой дорогой лорд… Едва ли нужно говорить, что время, проведенное в вашей семье, привело к тому, что я проникся искренней привязанностью ко всем вам и к той, кого мне не нужно называть… Я бы не отдал должное собственным чувствам… если бы не признался, что каждый час моего знакомства с человеком, о котором вы легко догадаетесь… убедил меня в том, что тому, кому посчастливится быть с ней, суждено испытать больше человеческого счастья, чем кому-либо другому… Если бы у меня были основания надеяться, что это могло бы стать моей судьбой, я должен был бы упрекать себя за то, что так долго потакал этой идее, не задаваясь вопросом о том, какие трудности могут помешать ее осуществлению… Теперь, когда я поразмыслил над этим в полной мере и так спокойно, как только мог… я вынужден сказать, что нахожу препятствия непреодолимыми…»

Вежливый, решительный и совершенно неожиданный отказ. По словам очевидцев, потрясенные отец и дочь три дня не выходили из дома. Лорд Окленд все же поинтересовался, что это за «непреодолимые препятствия» такие? Питт ответил. С большим искусством сказать многое, чтобы не сказать ничего. Самое главное в конце.

«Поверьте мне, что дальнейшие объяснения или обсуждения не приведут ни к какой благой цели. И позвольте мне умолять вас избавить меня и себя от необходимости настаивать на этом дальше. Это может привести только к длительному напряжению и усилению тревоги, без возможности получения, какой-либо конечной выгоды».

Уже похоже на довольно строгое предупреждение. И мы так и не знаем, пообщался ли он на прощание с Элеонорой. Скорее всего, нет. Предпочел объясниться с отцом, что уже говорит о многом. Аддингтон утверждает, что Питт «сильно переживал», только вот из-за чего – не очень понятно. Сам Питт в письме тому же Аддингтону сообщает нечто очень показательное: «…Ответ, который я получил (от лорда Окленда. – М. К.), был самым неловким из всех возможных. В нем говорилось, что чувства, которые я испытывал, были взаимными… и предлагалось взять время на то, чтобы воспользоваться шансом преодолеть трудности…»

Еще раз подумать? Да он уже все решил, окончательно и бесповоротно. Действительно, какая нелепость! Во всех описаниях своих отношений с Элеонорой Иден самое сильное слово – «привязанность». Внимание со стороны молодой, красивой и яркой девушки Питту, безусловно, льстило. А «привязанность» в XVIII веке значила гораздо больше, чем сейчас. Совсем не безобидная вещь, основание для серьезных выводов.

Кому-то все рассуждения Питта кажутся просто отговорками, что у него и не было никакого желания связывать себя узами брака, пусть и со столь хорошенькой девушкой, как Элеонора Иден. Похоже на то. Его ошибка заключалась в том, что он подарил некую надежду, за это он, по большому счету, и извинялся. Но вот нюанс – в последующие годы Питту очень нравилось, что люди думали – если бы он был частным лицом, то непременно женился бы. И ведь так думали многие, что хотя бы отчасти избавляло Питта от шуток на тему «последнего девственника Британии».

«Я останусь холостяком ради короля и страны…» – звучит благородно и образу соответствует. Ему нравилось общаться с Элеонорой, приезжать в дом Окленда, но как только он почувствовал, что на него уже рассчитывают, Питт немедля разорвал отношения. Ничего «неожиданного» на самом деле. Возможно, симпатия и могла перерасти в нечто большее, однако Питт очень хорошо все просчитывал.

Семья – это ответственность, время, обязательства. Не только перед женой, но и перед ее родственниками. Мать Элеоноры – очень шумная и болтливая женщина, да он приходил в ужас от одной мысли о присутствии такой дамы в своей гостиной! Питт помнил и о своем слабом здоровье. Хотя у него перед глазами – пример собственных родителей. Его мать вышла замуж за страдавшего от болезни человека, но она была уже и не молода, и не хороша собой. А «методы лечения» Питта? Он выпивал, и крепко. Отказываться от этой привычки не собирался.

История «единственной любви Питта», как ее часто называют, закончилась так, как и должна была. Жить в свое удовольствие, служить королю и стране. Простой выбор, абсолютно логичный для Питта. Он наверняка не назвал бы случившееся «любовью» и почти не вспоминал об Элеоноре Иден. Столько дел, столько дел…

…Это имя он почти наверняка запомнил осенью 1795 года. Английские агенты из Парижа сообщали об антиправительственном заговоре и о человеке, который подавил мятеж 11–13 вандемьера (3–5 октября). Расстрелял мятежников из пушек прямо на улицах французской столицы. Его звали генерал Бонапарт. Вряд ли Питт тогда много размышлял о генерале, время еще не пришло. Но – запомнил.

Свержение якобинцев Питт воспринял с удовлетворением и надеждой. Сколько бы он ни рассуждал о войне, он всегда хотел войти в историю как министр-миротворец. Когда к власти пришли термидорианцы, Питт решил, что появился шанс. Особенно после того, как была принята Конституция 1795 года. Сильной власти теперь во Франции нет. Что правильно, но не является основой для далеко идущих выводов. Однако не попробовать Питт не мог.

Вскоре после того, как мятеж в Париже был подавлен, Питт сказал королю о своем намерении заключить мир с Францией. Георг потерял дар речи. Он не мог даже представить, что его премьер может предложить нечто подобное. Питт попробовал объяснить. Заключение мира могло бы улучшить положение в Англии, где недовольство войной может привести к серьезным последствиям. Король не дослушал его, махнул рукой и ушел.

В январе 1796 года Георг III составил меморандум. Никакого мира с французскими революционерами! Меморандум получили все министры, включая Питта. Премьер продолжал говорить о проведении мирных переговоров. Король, который еще не забыл о том, какую роль сыграл Питт в отставке его сына, герцога Йоркского, сильно рассердился.

Никакого мира не будет, а конфликт между королем и премьером – случится. Поползут даже слухи о том, что Георг намерен «заменить» Питта, например – Аддингтоном. Это лишь слухи, но обвинения в адрес Питта в «миролюбивости» звучали вполне себе громко. Король же зондировал министров на предмет «воинственности». Увлекательное занятие, на которое Питт практически не реагировал. Про «мир» он уже и сам все понял, а вопрос, который нужно было решать срочно, – финансы.

Зима 1796–1797 годов оказалась мрачной прежде всего с точки зрения экономики. Кризис… Прогнозируемый и неизбежный. Крайне трудно сохранять стабильность, выделяя при этом большие деньги союзникам. Весной 1796 года войска генерала Бонапарта вторглись в Италию. Теперь его имя узнала вся Европа, французы нещадно били австрийцев. Правительство Австрии буквально умоляло англичан: дайте денег. Питт пошел на беспрецедентный шаг – он тайно перевел австрийцам 1 200 000 фунтов.

Тайное быстро стало явным, и Фокс в парламенте обвинил премьера в «неконституционных действиях». Питт ответил и предложил поставить на голосование вопрос: одобряет ли палата общин действия премьера и правительства? Одобрили. Питт по-прежнему обладал поддержкой депутатов. Однако он понимал, что без срочных мер по стабилизации финансов обойтись нельзя.

…«Есть один великий ресурс, который, я в это верю, никогда не покинет нас. Он проявляется в английском характере, благодаря которому мы сохраняемся как славная нация. И мы, в это я тоже верю, полны решимости никогда от него не отказываться. Если нужны большие усилия, мы готовы их предпринять…»

Слова, произнесенные Питтом 10 ноября 1797 года. Он предпринял усилия, нация их приняла. Формально – все так и было, но сколько событий произошло до того! Испытание на испытании, некоторые – совершенно непредвиденные.

Финансы. В феврале 1797 года разразился острейший банковский кризис. Критики Питта упражнялись в остроумии, самая популярная шутка: «Питт нашел Англию золотой, а сделал ее бумажной». В какой-то момент запасы золота действительно резко сократились. Питт разрешил печатать деньги номиналом в 1 и 2 фунта, денежная масса заметно выросла. Риск инфляции премьер прекрасно понимал, а пример Франции, в которой деньги стремительно обесценивались, прямо на глазах. Повторения Питт категорически не хотел, у него были и другие предложения.

Питт убедил короля созвать срочное совещание Тайного совета по финансовым вопросам. В выходной день, в воскресенье, что являлось нарушением традиций. Премьер представил свою программу. Чуть позже он выступил и в палате общин. Гренвилл скажет, что «это был самый тяжелый день в его политической биографии». Питта критиковали, особенно, что естественно, старался Фокс. Ошибки? Конечно, и Питт их совершал. Однако он – единственный, кто мог вывести страну из кризиса. Что, собственно, Питт и сделает.

Подробно останавливаться на всех мерах, принятых Питтом, мы не будем. Возьмем один пример, то, что прочно связано с именем Питта Младшего. Налоги. Время главного налога еще не пришло, но ужесточение налоговой политики состоялось. Повышены пошлины на чай, сахар, вино, крепкие спиртные напитки, табак, лицензии на охоту и т. д. Однако для Питта это никогда не простое механическое решение.

Он внимательно следил и за доходностью новых налогов, и за тем, не сдерживает ли рост цен потребление. Обнаружив, что отказывать себе в чае и крепких напитках соотечественники не собираются, Питт повысил пошлины, но одновременно понизил их на дешевые сорта чая, популярные у бедных. Убедившись, что потребление, скажем, масла, сахара и угля не снижается, Питт повысил налог. Некоторые из новых налогов – на газеты, поездки на дилижансах, почтовые услуги – вызвали определенное недовольство, но в целом политика Питта англичан вполне устраивала.

Можно назвать это «ресурсом национального характера», однако по-своему правы и те, кто считает Питта «финансовым волшебником». Ему удавалось и сохранять экономику на плаву, и оставлять страну кредитоспособной. Вовремя подоспела и очередная крупная победа.

14 февраля 1797 года у мыса Сен-Винсент в Португалии британский флот под командованием адмирала Джервиса разбил численно превосходящий англичан испанский флот. Наголову! В сражении отличился коммодор Горацио Нельсон, который вскоре получит свое первое адмиральское звание. Флот снова не подвел, Питт не зря в него верил. И кто бы мог представить, что спустя короткое время после славной виктории именно флот станет причиной одного из самых тревожных кризисов в Англии за весь период «Большой войны».

…Говорят, что адмирал-победитель, Джон Джервис, почувствовал неладное уже когда его корабли возвращались домой. Джервис был строгим поборником дисциплины и особое внимание всегда обращал на внешнюю сторону. На нечто, что многим казалось не очень существенным, но для Джервиса – показательным. Адмирал говорил: «Когда я вижу, что дисциплина соблюдается в мелочах, значит, она есть на самом деле». Джервис сначала заметил, что что-то не так с мелочами, а потом увидел и бунт.

Адмирал беспощадно подавил его, прямо во время похода. Некоторые из его поступков обрели статус легенд. Так, один из его капитанов заступился за бунтовщика, сославшись на его прежде безупречную службу. Джервис спокойно ответил: «Что ж, я этому только рад. До сих пор мы вешали лишь негодяев, а теперь матросы узнают, что преступление мятежника не искупит никакая репутация». Широкую известность получила и так называемая «история с воскресной казнью», к которой оказался причастен и Нельсон.

Вице-адмирала Томаса Томпсона смутило то обстоятельство, что казнь мятежника назначили на воскресенье. Как-то не по-христиански. Он попросил Джервиса перенести экзекуцию. Реакция командующего: «Вице-адмирал Томпсон в официальном донесении осмелился порицать казнь в священный день, поэтому я настоял на том, чтобы он незамедлительно покинул флот, иначе я бы сам отправился домой».

Отрывок из письма Нельсону. Ответ Нельсона: «Мне жаль, что Вам пришлось разойтись во взглядах с вице-адмиралом Томпсоном, но даже если бы день казни выпал на Рождество, я бы все равно приказал казнить бунтовщиков. Можно лишь догадываться, что их сторонники внушали бы матросам за воскресным грогом».

Ни Джервис, ни Нельсон не были жестокими людьми, но замечание про «воскресный грог», конечно, не случайное. Адмиралы сильно опасались проникновения на флот революционных идей, а уже в Англии выяснится, что это уже свершилось.

Мы, взбиравшиеся среди бурь и военной грозы по качающимся снастям на смертельную высоту гнущихся мачт, будем ли мы терпеть, что с нами обращались хуже, чем с собаками на улицах Лондона?

Таких обращений будет много, ведь терпению пришел конец…

Недовольство на флоте зрело уже давно. Более того, в феврале-марте 1797 года в Адмиралтейство пришло много анонимных писем от матросов, где они возмущались своим положением. Обращения проигнорировали, хотя, возможно, если бы сразу были приняты какие-то меры, то до массовых беспорядков дело не дошло бы. Флот – гордость нации, но службу и жизнь на кораблях иначе как ужасными не назовешь.

Жалованье – мизерное, да и то его получают с задержками. Отвратительное питание, а самое главное – абсолютно бесправное существование. Жестокие наказания за малейший проступок. Французы называли английских матросов «тиграми», ведь их спины исполосованы шрамами от ударов плетьми. Солдаты получают больше, благодаря герцогу Йоркскому, но у матросов есть и преимущество. Сплоченность, дух товарищества на кораблях на порядок выше. Они лучше и воюют, и бунтуют.

В марте командующий так называемым «флотом Ла-Манша» адмирал Хау получил обращения с нескольких подчинявшихся ему кораблей. «Черного Дика» матросы уважали и считали человеком справедливым. Они надеялись, что на просьбу об увеличении жалованья адмирал откликнется. Хау находился на лечении в Бате и реагировать не стал. Сменивший его Александр Худ, брат знаменитого адмирала Сэмюэля Худа, популярностью у матросов не пользовался. Его приказ о выходе в море стал сигналом к началу мятежа.

Мятеж – слово страшное. Однако восстание на флоте Его Величества в 1797 году выглядело довольно необычно. Во-первых, организованность. Необыкновенная для «бунта». Во-вторых, в отличие от похожих событий в других странах, практически никакой жестокости. Ни убитых или сброшенных за борт офицеров, ни пьяных дебошей. Наоборот, за дисциплиной следили, нарушителей наказывали. Возможно, именно прекрасно организованное «мирное непослушание» вызвало у правительства наибольшую озабоченность.

Итак, 15 апреля 1797 года в Спитхеде близ Портсмута матросы отказались поднимать якоря и выходить в море. На следующий день, в пасхальное воскресенье, был сформирован комитет, на который возложили общее руководство. Вызывавших неприязнь офицеров высадили на берег, сформулировали требования, особо подчеркнув, что без их выполнения сражаться с французами не будут.

Плохим выдалось для министров пасхальное воскресенье. Новости из Портсмута повергли их в смятение. Война продолжалась, а флот воевать отказывался! Поздним вечером Питт собрал заседание кабинета. Короля проинформировали, возмущенный Георг снова настаивал на «решительных мерах». Питт, хотя поначалу и он растерялся, распорядился начать переговоры.

В Портсмут отправили главу Адмиралтейства Спенсера, которого на флоте уважали, к нему присоединились Александр Худ и еще несколько адмиралов, Колпойс, Паркер и Гарднер. Матросский комитет разрешил Худу сохранить командование при условии, что он не будет отдавать приказ о выходе в море.

Адмиралам «мирное непослушание» категорически не нравилось. Особенно – Гарднеру. Алан Гарднер был одним из самых лихих командиров британского флота и человеком, заботящимся о своих подчиненных. Именно благодаря Гарднеру в морской рацион были включены лимоны, что значительно снизило заболеваемость цингой. Но неподчинение приказам для адмирала – абсолютное зло. Человек он горячий, и переговорщик из него не лучший.

Общаясь с «делегатами», Гарднер не удержался и обвинил матросов в трусости, что едва не привело к трагическим последствиям. Адмирал не успокоился. На следующем этапе переговоров Гарднер, слушая очередной список требований, вышел из себя и схватил одного из делегатов за шиворот и сказал, что будь на то его воля – повесил бы всех. Расхрабрился – и сам чуть не погиб. Здравый смысл возобладал, но стало ясно, что запугать матросов не удастся. Переговорщики вернулись в Лондон.

Случилось то, чего Питт и опасался. Когда он убеждал короля в необходимости заключить мир с Францией, Питт как раз и говорил, что в стране «взрывоопасная обстановка». Премьер, конечно, не мог предположить, что беспорядки вспыхнут на флоте, это и для него стало сюрпризом. Однако вряд ли стоит сомневаться в том, что если бы Питта своевременно проинформировали, он бы сыграл на опережение. Виновато скорее Адмиралтейство, причем не Спенсер, а обычные чиновники.

Спенсер и адмиралы в Лондоне немедленно провели совещание с Питтом. Кто-то из флотоводцев предлагал «альтернативные решения», но и премьер, и глава Адмиралтейства выступили за выполнение требований матросов, по крайней мере – большинства из них. Королю предложили «согласиться», что он сделал с большой неохотой. 22 апреля была составлена Королевская декларация, гарантировавшая помилование всем экипажам кораблей, если они вернутся к исполнению своих обязанностей. Вопрос о повышении жалованья Питт пообещал решить в ближайшее время. Порядок восстановлен? Нет, вмешались лорды и оппозиция. Критики в адрес правительства и лично Питта хватило для того, чтобы матросы решили – их собираются обмануть. Беспорядки продолжились…

Питт вернул в Лондон адмирала Хау (Ричарда – М.К.) и поручил ему отправиться в Портсмут и заверить моряков в искренности намерений кабинета министров. Это был умный ход. Адмирал сейчас не занимал никаких правительственных постов и был самым популярным командиром на флоте. Хау побывал на каждом корабле, действовал с присущей ему уверенностью и не повторял ошибок Гарднера. 17 мая флот из Спитхеда вышел в море.

А чуть раньше начался новый мятеж, в Норе. Его считают даже более опасным, и протекал он уже не столь же мирно. Офицеров брали в заложники, корабли блокировали… В конце концов в рядах мятежников наступил раскол, чем и воспользовалось Адмиралтейство. Амнистию объявили, но «зачинщиков» предали суду. 59 человек приговорили к смертной казни.

К Питту вернулось самообладание. Спенсер вспоминает про любопытный эпизод. Однажды ему понадобилось решить какое-то срочное дело, ночью. Он отправился на Даунинг-стрит и обнаружил Питта крепко спящим. Спенсер разбудил премьера, дело решили. Спенсер отправился в Адмиралтейство, а по дороге вспомнил про еще один важный вопрос. Вернулся буквально через 20 минут, Питт снова спал глубоким сном…

…Мы бесконечно далеки от мысли о ниспровержении правительства нашей любимой Родины. Мы самого высокого мнения о нашем короле, и мы убеждены, что не по его указанию принимаются меры, дабы лишить нас прав человека.

Соотечественники! Вы и отдаленно не можете представить себе тех условий, в которых мы живем не один год.

Еще одна из прокламаций мятежников. Кстати, напечатана в типографии. У них были союзники на суше? Они от кого-то получали деньги? Это сильно беспокоило правительство. Агенты провели тщательное расследование, убедительных доказательств не нашли. Но мятежи были. Адмиралы дружно говорили премьеру одно и то же. Чтобы матросам не приходили в голову дурные мысли, они должны быть в море и при деле. Питт задумался. Но он по-прежнему очень хотел заключить мир с французами…

Глава вторая. Мятежный остров

Генерал Лазар Гош по праву считается одним из самых талантливых полководцев Французской Республики. Кто-то даже ставит его выше Наполеона, но именно в эту игру сравнений мы ввязываться не будем.

Гош очень, очень хорош. Невероятно дерзкий. Брался за решение любой задачи. Генерал Бонапарт, например, отказался окончательно усмирить мятежников в Вандее, а Гош – первый, кто начал эффективно бороться с ними. Неудивительно, что именно Гошу в 1796-м поручили проведение смелой и авантюрной операции. Организовать военную экспедицию в Ирландию. Помочь местным многочисленным «недовольным» поднять восстание против английского господства. Это был бы удар. Мощный удар по главному врагу. А Питт все собирался заключать мир!

Гоша превосходство англичан на море абсолютно не смущало. Его вообще мало что смущало. Генерал энергично взялся за дело В Бресте к концу 1796 года собралась армия из почти 20 тысяч человек, ее погрузили на корабли для высадки в ирландском заливе Бантри. Выглядело все внушительно. Около 40 кораблей, отличные командиры. Включая, кстати, некоего Груши. Да, того самого, который «подведет» Наполеона при Ватерлоо. Самое любопытное. По объективным обстоятельствам, у британцев не было достаточно сил, чтобы легко отразить нападение. Успех был возможен?

Для начала – французам сильно не повезло с погодой. Зима 1796–1797 годов оказалась едва ли не самой холодной в XVIII веке. Со снегом, метелями и т. д. Отплыли в декабре 1796-го, и сразу появились проблемы. В тумане корабли потеряли связь друг с другом, кто-то вообще сбился с курса и потерпел крушение. Корабль, на котором находился Гош, вышел из Бреста последним и задержался из-за погодных условий. В его отсутствие командиры не решались принять решение о высадке. В общем, экспедиция провалилась. Однако от самой идеи не отказались ни ирландцы, ни французы. Ирландия вызывала у правительства Питта сильное беспокойство. Все без исключения понимали, что «Зеленый остров» легко может превратиться в Красный. В любой момент.

«Мрачная судьба Ирландии вновь восторжествовала…» Эти слова принадлежат лорду Эдварду Фитцджеральду. Двоюродному брату Чарльза Джеймса Фокса, бывшему офицеру британской армии и одному из руководителей восстания в Ирландии 1798 года. Аристократу, отказавшемуся от ответственного поста, предложенного ему когда-то Питтом, а затем и от титула. С восторгом воспринявшему Французскую революцию и решившему дать свободу своей родине, Ирландии. Судьба Фитцджеральда будет трагической. Как и восстания, так и самой Ирландии.

Беды Ирландии в конце XVIII века можно разделить на «вечные» и «временные». К первым относились чудовищная бедность большинства населения, беспощадная эксплуатация во всех ее видах, разногласия между католиками и протестантами и практически полное отсутствие политических прав. Ко вторым – законы, принимавшиеся в Лондоне и из-за которых жизнь ирландцев становилась еще хуже, и люди, которых из Лондона присылали управлять Ирландией.

Заметим, что во второй половине XVIII века некоторые из реакционных законов были отменены, а Питт, хорошо понимавший взрывоопасность ирландской проблемы, даже пошел на уступки в вопросе о правах. Например, католикам разрешили заниматься адвокатской практикой, а в 1793 году дали им право голоса, хотя избираться в дублинский парламент они по-прежнему не могли. А «ветры перемен» к ирландцам прилетели не из Лондона. Сначала их воодушевила победа американцев в Войне за независимость, а затем, в еще большой степени, Французская революция.

Связь взбунтовавшихся матросов с французами выявить не удалось, а борцы за свободу Ирландии сразу не только «вдохновлялись идеями», но и искали поддержку у французских революционеров. Такой подход не мог не вызвать крайне негативную реакцию у британских властей, как и популярный в Ирландии тех времен лозунг: «Беды Англии – наш шанс».

…Он верил, что слово «ирландец» может объединить и католиков, и протестантов, и богатых, и бедных. Он многое сделал для того, чтобы слово стало реальностью. Его звали Теобальд Уолф Тон. Вообще-то наличие среднего (второго) имени для ирландцев нехарактерно, что привело к некоторой путанице. Теобальд Уолф – это его имя, но многие стали называть его просто Уолф Тоном, что неправильно, но получило большое распространение, в том числе – в Ирландии. Как ни называй, почетное звание героя и родоначальника ирландского республиканского национально-освободительного движения у Теобальда Уолф Тона никто не отнимет.

Именно Тон, адвокат из Дублина, основал «Общество объединенных ирландцев», организацию, которая сыграет ключевую роль в ирландских событиях конца XVIII века. В Ирландии, видимо, очень ждали появления чего-то подобного, поскольку численность «Объединенных ирландцев» росла не по дням, а по часам. Вступали и католики, и протестанты! Поначалу занимались исключительно мирной агитацией, но по мере того, как Французская революция становилась все более устрашающей, «Объединенные ирландцы» радикализировались.

Характерный пример – уже упоминавшийся лорд Фитцджеральд. Он отправился в Париж сразу после того, как началась Французская революция. Снимал квартиру с Томасом Пейном, встречался со многими революционерами. Говорят, что свидетелем на его свадьбе во Франции в 1792 году был будущий король Франции Луи-Филипп I, тогда еще просто сын знаменитого герцога Эгалите (герцога Орлеанского). В Ирландию в 1793 году он вернулся весьма решительным, тут же не просто присоединился к «Объединенным ирландцам», но и стал одним из лидеров организации. Никакой «мирной агитации»! Теперь цель другая.

Независимая ирландская республика! Отмена англиканской церкви, феодальных и сословных привилегий! Как только британские власти убедились в «серьезности намерений», начались репрессии, и в 1794 году «Объединенные ирландцы» ушли в подполье. Хотя от намерений совсем не отказались. Пора вспомнить о Питте.

В 1797 году он впервые заговорил об отставке. Устал? Странно говорить такое о Питте. Он, конечно, не железный и управляет страной больше десяти лет, но мотивы у него другие. Поразительно, однако Питт действительно так сильно хотел заключить мир, что ради этого был готов пойти на жертву. Если французам удобнее вести переговоры с другим человеком, Питт может уйти.

Других, кого называл сам Питт, двое. Герцог Портленд (во что мало кто верил) и Аддингтон. Последний – это уже более-менее серьезно. Считается, что и король не прочь заменить Питта на Аддингтона. А что думает сам Аддингтон?

Он, как мы знаем, настоящий друг Питта. Они с семи лет вместе! Только в силу определенных обстоятельств Питт больше общался, скажем, с Гренвиллом и Дандасом. Но отношения с Гренвиллом портились, кузен начал слишком себя переоценивать. Дандас по-прежнему рядом, только все реже и реже. Чаще всего Питт проводит время с Аддингтоном. Просто, легко. Почти как в детстве.

Аддингтон не слишком амбициозен, Питт сам подтягивал его в политику. Аддингтон прекрасно справлялся с любой возложенной на него миссией, но к «вершинам» особо не рвался. Питту, например, стоило больших трудов заставить своего друга выступать с речами в парламенте. Постепенно Аддингтон превратился в серьезную фигуру, даже его премьерство не сильно бы всех удивило, но для Питта он прежде всего – друг.

Друг настолько близкий, что только с ним он делился деталями «романа» с Элеонорой Иден. Но быть секундантом на дуэли Питта с видным оппозиционером Джорджем Тирни Аддингтон отказался!

Эпизод, о котором просто стоит упомянуть. Хотя бы потому, что дуэли с участием премьер-министров событие крайне редкое, но в Англии как раз случавшееся.

Май 1798 года. Беды ничто не предвещало. Питт выступал в палате общин с предложениями об увеличении ассигнований на военно-морской флот. Фокса в тот день в парламенте не было, «возразить» от оппозиции пришлось его соратнику Джорджу Тирни. Он всего лишь хотел продлить дебаты. Питт неожиданно вышел из себя и заявил, что «достопочтенный депутат от Саутуорка, видимо, хочет подорвать боеспособность британского флота» и что так ведут себя «лишь изменники». Тирни обратился к спикеру с требованием – пусть премьер извинится. Питт извиняться не стал. Тирни вызвал его на дуэль. Питт согласился. Аддингтон пытался отговорить своего друга – тщетно. Питт оставался непреклонен. С третьей попытки нашли и секунданта.

Дуэль состоялась 27 мая. Со стороны, несмотря на драматизм ситуации, выглядела она довольно комично. Худой, высокий Питт и низкорослый, полноватый (чтобы не сказать – толстый) Тирни. С двенадцати шагов, по два выстрела. Первый – оба промахнулись. Второй – оба в воздух. Гилрей, разумеется, нарисовал карикатуру. Смешную. Королю Георгу было совсем не смешно. Он рассердился и отправил Питту письмо с таким примерно текстом: у премьера есть дела поважнее, чем стреляться на дуэли. О том, какие «дела» имел в виду король, чуть позже.

И все же некоторые историки считают, что на основании самого факта дуэли кое-какие выводы делать можно. Питт – человек редкого самообладания. Почему он решился на довольно глупый поступок? Объяснение чаще всего такое. Болезнь. Плохое самочувствие дало о себе знать, Питт проявил совершенно нехарактерную для него несдержанность.

Серьезные проблемы со здоровьем начались еще в 1797 году. Первым ухудшение заметил (кто же еще) Аддингтон. Приступы подагры участились, к ним добавилось появление болей. В голове, в желудке. Порой он не мог встать с кровати по нескольку дней. Врачи, как обычно, объясняли все перенапряжением. Рекомендовали отдохнуть, чего Питт сделать не мог. В начале 1798 года Питт отказался от идеи уйти в отставку, а весной началось восстание в Ирландии.

Питта нередко обвиняют в том, что, по крайней мере отчасти, повинен в том, что случилось на «Зеленом острове», и он. Ведь Питт согласился с отставкой с поста лорда-наместника Ирландии Уильяма Фитцуильяма. Человека довольно популярного и у католиков, и у протестантов. Это, дескать, «подлило масла в огонь».

Что ж, лорд Фитцуильям принадлежал к тому типу политиков, которые Питту сильно не нравились. Виг-магнат… Очень богатый с очень прогрессивными взглядами. Друг Бёрка и один из самых принципиальных противников Питта. Как же он попал во власть? Исключительно благодаря сделке по превращению части вигов в своих союзников. Его еще и пришлось уговаривать!

А предложение об отставке поступило отнюдь не от Питта, а от «друзей Фитцуильяма», в первую очередь – герцога Портленда. Уверенность лорда-наместника в собственной непогрешимости быстро привела к нежелательным последствиям. Фитцуильям в Ирландии смещал с постов и производил назначения, не считаясь с необходимостью советоваться с правительством. Питт указал ему на это с максимальной деликатностью. Высказал удивление, поскольку действия Фитцуильяма «…противоречили идеям, которые, как я считал, нами были полностью поняты… По большинству вопросов я должен был написать Вашей Светлости ранее, но из-за государственных дел у меня не было на это времени; и я не без глубокого сожаления вынужден отвлекать Ваше внимание подобными соображениями, в то время как есть множество других вопросов, на которые нам стоит обратить внимание».

Был вежлив, однако предупредил строго. Фитцуильям советам не внял, поста лишился, попытался оспорить решение в парламенте, в общем, энергично боролся за свои права. К Ирландии это уже не имело никакого отношения. Преемником Фитцуильяма стал Джон Пратт, 2-ой граф Кэмден.

Это уже, безусловно, «человек Питта». Его ровесник и приятель еще с университетских времен. Кэмден управлял Ирландией с 1795 по 1798 год, он уйдет в отставку после окончания восстания. Граф наслушается всевозможных обвинений в свой адрес, в том числе – в неоправданной жестокости. Какие-то из обвинений справедливы, и, возможно, Кэмден не лучший выбор для Ирландии, однако для Англии, а в особенности для Питта, он вполне подходил.

Кэмден не очень-то хотел отправляться на «Зеленый остров». Место чересчур «горячее», к тому же у него имелись финансовые проблемы. Решить их в Лондоне, конечно, было проще, чем в Дублине. Однако Кэмден – человек ответственный, обязательный и преданный Питту. Он, в отличие от Фитцуильяма, совершенно не стремился понравиться ирландцам. Противник эмансипации католиков, сторонник жестких мер. Про него говорили, что он «всегда преувеличивает опасность», хотя, учитывая, как развивались события, приходится признать, что в большинстве случаев Кэмден в прогнозах не ошибался.

…«Я мог бы докинуть морской сухарь до берега родной земли!» Теобальд Уолф Тон в 1796 году приплыл к берегам Ирландии на французском корабле, с французским генералом Гошем. Не получилось ни с сухарем, ни у Гоша. Кэмден прибывает в страну, где в подполье действует мощная и многочисленная организация, «Объединенные ирландцы». Где полно тайных складов с оружием. Людей, готовых взять его в руки и сражаться за свободу, тоже хватает. Нужна лишь поддержка!

Лидеры «Объединенных ирландцев» периодически посещают Париж и обсуждают с французскими властями координацию действий. Логично, на чью еще помощь они могут рассчитывать. Сложный вопрос, ответ на который поможет не то что оправдать, но понять и логику действий английских властей. Англия воюет с Францией. Питт, как и Кэмден, очень хочет заключить мир. Французы… вели переговоры и… готовились к вторжению на Британские острова. Неужели генерал Гош в 1796-м хотел лишь «дать свободу ирландцам»? Или к этому стремился генерал Бонапарт в 1798-м?

Питт в ирландском вопросе совсем не был реакционером, однако совпадение интересов «Объединенных ирландцев» с целями французского правительства не могло не вызывать у него беспокойства. Кэмден, знакомый с ситуацией на местах, с 1797 года бил тревогу. Своим распоряжением он ввел военное положение в нескольких графствах и предложил сдать оружие в обмен на амнистию. Одновременно он буквально умолял Питта прислать в Ирландию Чарльза Корнуоллиса, опытного генерала и политика, который буквально только что «умиротворил Индию».

Питт не торопился и успокаивал своего друга заверениями, что скоро настанет время, когда они вместе будут жить как «сельские джентльмены в Кенте». Кэмден боялся, имея на то серьезные основания. И он, да и Питт знали, что у англичан нет достаточно сил для того, чтобы полностью исключить успех французского вторжения ни в Англию, ни, тем более, в Ирландию. Время шло, страх усиливался…

В феврале 1798 года Питт получил сообщение из Гамбурга. У двух молодых людей из «Объединенных ирландцев» был обнаружен пакет документов для передачи Директории в Париже. Среди прочего – подробные сведения о численности и расположении британских войск в Ирландии, а также о местонахождении кораблей флота Его Величества. Дальше события развивались стремительно.

Командовавшего войсками в Ирландии генерала Аберкромби отправили в отставку. Генерал, офицер очень способный, выражал недовольство поведением солдат и, в особенности, местных ополченцев. Аберкромби, во многом справедливо, обвинял их в «излишней жестокости». Время для подобных обвинений посчитали «неподходящим». Теперь все, включая Питта, склонялись к «решительным мерам».

В мае 1798 года в Ирландии начнется восстание, в октябре оно закончится. Полным поражением повстанцев. Будет все. И обманутые надежды, и очередная неудачная высадка французов, и жестокие репрессии… Англичане отправят на «Зеленый остров» и достаточно войск, и лучших полководцев. Сюда приедет и Корнуоллис (он сменит Кэмдена на посту лорда-наместника Ирландии), и генерал Джерард Лейк, и генерал Джон Мур. Тот самый Мур, который впоследствии прославит себя знаменитым отступлением к Ла-Корунье в Испании в 1808–1809 годах. Он тоже принял участие в подавлении восстания в Ирландии. Медливший поначалу Питт необходимую решимость в конце концов проявил. Обвинения лоялистов в том, что его медлительность «стоила человеческих жизней»? А республиканцы клеймят его за «жестокость»! Он точно не старался кому-то угодить, сделал то, что считал необходимым.

Сами же повстанцы проиграли прежде всего по двум причинам. Первая – зря они надеялись на французов. Можно допустить, что при якобинцах, например, искренности в поддержке борцов за свободу было бы больше, но при Директории? Расчет, только расчет. Совсем неслучайно генерал Бонапарт крайне скептически относился и к «Объединенным ирландцам», и к идее высадки в Ирландию. Он просто считал, что время для вторжения на Британские острова еще не пришло.

Вторая причина более важная. Теобальд Уолф Тон мечтал, что слово «ирландец» объединит всех. Только до этого пока еще далеко. Католики и протестанты, бедные и богатые… Разные, очень разные. Почему крестьяне-арендаторы должны были поддержать «Объединенных ирландцев», если те в своих программах ничего не говорили о земле? В стране много и лоялистов, и последователей англиканской церкви. Да для них гражданская война лучше, чем «полное освобождение от господства Англии»! Почему власть не испытывала недостатка в осведомителях? Вот по этой причине. Кого-то подкупали, но многие сотрудничали вполне сознательно.

…Лорд Эдвард Фитцджеральд погиб в результате предательства. За его голову назначили награду, но храбрый лорд пренебрегал осторожностью. По доносу за ним, на одну из конспиративных квартир, отправился отряд военных. Фитцджеральд сражался как лев, убил двоих нападавших, но сам получил ранение и через несколько дней, 4 июня 1798 года, скончался в тюрьме. Ему было 34 года.

Другой лидер «Объединенных ирландцев», Теобальд Уолф Тон, погиб в 35. Снова добрался до Ирландии на французском корабле, снова неудача. Тон скрывался, когда его опознали и сообщили английским военным. На заседании военного трибунала в Дублине главный ирландский революционер заявил, что он «…поступил на службу Французской Республике с единственной целью – быть полезным своей стране. Чтобы бороться с британской тиранией, я преодолел усталость и ужасы поля боя; я пожертвовал своим комфортом, обрек себя на нищету, оставил свою жену без защиты, а своих детей – без отца. После всего, что я сделал ради священного дела, смерть – это не жертва».

Однако Тон попросил, чтобы его «как французского офицера» расстреляли, а не отправили на виселицу как бунтовщика. В просьбе было отказано, и Тон в тюрьме покончил с собой…

Глава третья. Восток – Запад

Генералу Бонапарту, покорителю Италии, грозе австрийцев, новое назначение дали. Звучало внушительно. Командующий Английской армией, или «Армией вторжения». От этой идеи французы отказываться не собирались, да и сам Наполеон попробует ее реализовать. Но – не сейчас. В 1798-м он сомневался. Вдохновения не было, а как воевать без вдохновения? Ирландские патриоты вызывали у генерала большие сомнения, возможности своего флота он не понимал. Флот через какое-то время лучше не станет, зато вдохновение появится.

В январе, прогуливаясь по парку со своим старым товарищем по Бриеннской военной школе, Бонапарт вдруг скажет: «Бурьенн, я не хочу здесь оставаться, мне тут нечего делать. Они ничего не понимают. Вижу, что, если я останусь, меня скоро погубят. Все здесь проходит, и у меня уже нет славы, в этой маленькой Европе ее не сыскать. Нужно ехать на Восток – там великая слава. Однако прежде я хотел бы объехать берега, хочу лично удостовериться в том, что можно предпринять… Если успех высадки в Англию покажется мне сомнительным, чего я опасаюсь, то Английская армия сделается Восточною, и я отправлюсь в Египет».

Он так и сделает. Совершит одну из самых грандиозных авантюр в истории, с множеством вопросов. Начиная с главного – зачем вообще это было нужно, продолжая менее важными, но не менее интересными. Как получилось, что англичане, обладая безусловным превосходством на море, не смогли его «поймать»? Ни по пути на Восток, ни, что еще удивительнее, с Востока.

Проще всего говорить о сокрушительном провале британской разведки. Секретность, безусловно, соблюдалась, и строгая, но собирать флот, войска… И остаться «плохо замеченными»?! Конечно же, здесь есть и что-то другое…

Оценивать Питта довольно удобно. Почти все «рубежи» в его карьере политика – принятие бюджетов. Почти всегда это не только про деньги, но и программа, причем совсем не обязательно лишь на ближайший год. Он измерял задачи в деньгах и формулировал их, как ему казалось, на самом надежном из фундаментов. Англичан называли «нацией торгашей», но никто не оценивал перспективы столь же трезво, как они.

Новый бюджет Питт представлял в палате общин 3 декабря 1798 года. Совсем недавно закончилось восстание в Ирландии, произошло несколько крупных внешнеполитических событий, успех сопутствовал далеко не везде. Но о дипломатии чуть позже, сейчас – деньги. Питт очень наглядно демонстрирует стабильность. Он говорит стране и миру: нас ничто не может ослабить, у Англии есть ресурсы.

Питт постоянно экспериментировал с налогами. Окна, пудра для волос, домашняя прислуга… Похоже на какую-то суету. Стране нужны деньги для продолжения войны, для достижения победы. Поступающие регулярно, несмотря ни на что. И Питт первым в истории вводит подоходный налог. Многие ли знают о том, что первым это сделал британский премьер в самом конце XVIII века? Он, Питт.

Премьер рассчитывал, что введение подоходного налога гарантирует ежегодное поступление в казну 10 миллионов фунтов стерлингов. Выйти на эту цифру не получилось, однако каким смелым был сам шаг! Питт с гордостью говорил о том, что после шести лет войны британские экспорт и импорт превышают показатели любого мирного года. Соглашусь с теми историками, которые считают – премьер рассчитывал, что страны-союзники последуют его примеру. Но кто и когда следовал примерам англичан?

Парламенту Питт рассказал, какие субсидии страна собирается выделить союзникам. Они не потрясали воображение. Прагматично. В 1798 году, когда про мир с Францией уже точно можно было забыть, прагматики стало гораздо больше. Как раз наступило время, когда Питта и Англию начнут активно обвинять в «лицемерии», «отказе от прежних обязательств» и прочих грехах. Стратегия всегда вызывает чье-то недовольство, но хорошо, когда она есть. Питт и Гренвилл ее сформулировали.

В 1858 году тогдашний премьер Пальмерстон скажет фразу на века: «У Англии нет вечных союзников и постоянных врагов – вечны и постоянны ее интересы». Питт такого не говорил, однако и здесь он первый. Первый, кто строго следовал этому принципу. Дальше – можете обижаться и высказывать претензии. Поразительно, но из всех крупных политиков того времени только Наполеон хорошо понимал тонкости британской политики. Отчасти – австрийский канцлер Меттерних. Остальные предпочитали «обижаться».

Стратегия выглядела так. В Европе Питт и Гренвилл пытались достичь компромисса. Между традициями и соображениями целесообразности. В британском понимании, разумеется. Скажем, Питт полагал, что Францию нужно вернуть к ее старым границам. Значит – гарантировать полную независимость Швейцарии и Голландии. Однако вернуть Бельгию австрийцам невозможно, наилучший вариант – отдать ее принцу Вильгельму Оранскому, когда он будет восстановлен в правах. Идея не всем нравится? Но она уже часть стратегии! Дальше действуем по обстоятельствам.

Что еще? Превратить в противовес Франции в Юго-Восточной Европе Сардинское королевство. Тоже не всех устраивает? Неважно, цель есть. То, что мешало достижению целей, Питт предпочитал… не замечать. Это очевидная слабость его внешней политики. И это одна из главных причин неудач в войне с Францией.

Как верно заметил Дж. Холланд Роуз, и Питт, и Гренвилл все же «были людьми XVIII века». Наполеон не был. Он видел, как итальянцы постепенно превращаются в нацию, что поляки хотят ею стать. Иными словами, англичане рассматривали большие и малые страны как фрагменты пазла. Причем, в отличие от игры, легко меняли любой фрагмент на другой. Своя игра, свои правила. Наполеон, пусть и не всегда, ориентировался на народы, Питт во внешней политике предпочитал оставаться в XVIII веке. Ему так было удобнее. Не будем забывать и о том, что у Англии «вечные интересы» – по всему миру. И на сей раз мы будем двигаться с Востока на Запад, в этом есть логика.

Индия… Теперь ей занимались «люди Питта». Дандас и Ричард Морнингтон, старший брат Веллингтона. Новый генерал-губернатор Индии – человек одаренный и целеустремленный. К тому же – друг премьера. Многие историки считают, что именно с Морнингтона и началось создание империи в собственном смысле слова. Основания есть.

Лорду Морнингтону хватало и амбиций, и тщеславия. Он мог (и умел) интриговать, любил внешний лоск, но в отличие от прежних генерал-губернаторов Морнингтон прибыл в Индию с конкретной программой. У него была цель, он знал, как ее достичь. И ни секунды не сомневался в том, что высшее руководство страны, Питт и Дандас, его поддержит. Какие сомнения? Эти люди смотрели на Индию так же, как генерал-губернатор.

Еще по пути в Калькутту лорд Морнингтон постоянно сообщал Дандасу, в ком он видит главного врага. Во французах, разумеется. Можно сказать, что лорд слегка спекулировал на «французской угрозе», но встречал понимание. И хотя полученные им инструкции предусматривали, как обычно, «сохранение баланса сил», но никто не помешает сделать больше. Как и намеревался генерал-губернатор. В число стратегически важных для Британии объектов он включил Ауд, Карнатик и другие области, которые англичанам пока не принадлежали. Он видел перспективу. Морнингтон четко определил и первоочередную задачу. Покончить с владыкой Майсура, профранцузски настроенным Типу Султаном.

Тигр Майсура (прозвище Типу Султана) для Индии тех времен правитель выдающийся. Решительный, смелый, с несомненными управленческими талантами. Он хоть и жил в роскоши, и гаремом обладал богатым, но о подданных своих заботился. Английский историк М. Эдвардс считает его правление «несомненно прогрессивным». Майсур, по сравнению с другими областями, просто процветал. Успехи Типу, его стремление к полной независимости давно вызывали ревность со стороны соседей и опасения у англичан.

Тигру Майсура уже пришлось повоевать с войсками Ост-Индской компании, заключившей союз с некоторыми маратхскими князьями. Типу потерпел поражение и в 1793 году подписал тяжелый мир. Он потерял почти половину территории, но независимость сохранил. Ненависть к англичанам – укрепил. Типу искал союзников и в лице французов их нашел.

Еще до Великой революции подготовкой солдат Майсура занимались французские военные. Однако это всего лишь советники, Типу было нужно нечто более серьезное. Он хотел, ни много ни мало, заключить дружественный военный союз. Для этого во Францию отправлялись тайные миссии, в 1793, затем в 1795 и 1796 годах. «Тайной» для англичан они, разумеется, не стали, а поведение самого Типу уже вызывало настоящую тревогу.

Как он хотел понравиться французам! В своей столице, Серингапатаме, он организовал подобие «революционного клуба». Перед дворцом в торжественной обстановке было посажено «Дерево свободы». Собравшиеся на площади люди произносили речи, в которых звучали слова «Смерть тиранам!», а султана именовали «гражданином Типу». Тигр Майсура надел по такому случаю фригийский колпак, а по правую от него руку стояли французские советники, число которых заметно возросло.

Зрелище выглядело комично, и вряд ли Типу получал от него удовольствие, но чего не сделаешь ради дружбы. Весной 1798 года он отправил очередную делегацию во Францию и добился пусть и небольшого, но успеха. Французы отправили в Майсур отряд добровольцев. И почему-то решили сообщить о знаменательном событии в газетах.

Лорд Морнингтон нетерпеливо ждал. Он уже написал Дандасу: «…здесь преобладает мнение, что Типу со дня на день предпримет атаку на британские владения в Индии». В действительности генерал-губернатор уже начал военные приготовления, ему лишь нужен был повод. Им стал приезд французских добровольцев. Война с Тигром Майсура началась…

Эта удачная для англичан война станет и важной вехой в жизни Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона. Он отлично себя проявит и в кампании против Типу Султана, и в дальнейших боевых действиях. В Англию вернется уже генералом. Артур и его старший брат многое сделают для укрепления британского владычества в Индии. Дандас и Питт были довольны. В Индии – несомненный успех, но чем дальше на Запад, тем меньше оптимизма.

…Генерал Бонапарт отправился на Восток, а по дороге успел прогреметь в Европе. В Англии шум стоял невероятный, шумели долго и обстоятельно. Первый повод – как могли упустить огромный флот и целую армию? Попробуем, все же, разобраться.

Неопределенность… Состояние, которое очень не любят политики. Даже Наполеон терпеть его не мог, а ведь он принимал решения один. В Англии система другая, которая увеличивает смутность состояния в разы. В 1798 году – сплошная неопределенность. Страны континентальной Европы воевать с Францией не очень-то хотят, инициатива должна исходить от англичан. А что они знают о планах французского правительства? Только то, что планы эти легко поменять. Неопределенность? Еще какая!

Французы собирают большой флот и армию, а куда они намерены нанести удар? Это грядущее вторжение или, что даже более вероятно, военная экспедиция в Ирландию? Что-то другое? У Франции есть выбор, а Англии всего-то нужно принять правильное решение. Основанное на неопределенности. Мучительные размышления, и наконец, что-то конкретное. Усилить Средиземноморскую эскадру.

Решение принял лично Питт, несмотря на возражения главы Адмиралтейства лорда Спенсера. Британский премьер очень хотел активизировать Австрию, по возможности – и Пруссию с Россией. Даже угроза вторжения пугала его меньше, чем перспектива затяжной и изнурительной войны. Однако Вторая коалиция создавалась крайне медленно…

Командующий Средиземноморским флотом адмирал Джервис сразу же просит прислать к нему Нельсона. А к будущему национальному герою в Британии отношение сложное. Он ухитрился испортить отношения со многими влиятельными людьми в Адмиралтействе, его недолюбливает сам король. Глава Адмиралтейства, лорд Спенсер, знает и о том, что Нельсон не нравится и премьеру.

О причинах подобного отношения к великому адмиралу рассуждали многие. Одного убедительного аргумента нет, понятно лишь, что здесь что-то личное, но что? Версия, которая вполне похожа на правду. Простоватый, любящий бахвалиться Нельсон не из тех, кто вызывал у Питта симпатию. Питт – сноб-аристократ, Нельсон для него – невоспитанный выскочка. Генерал Артур Уэлсли, например, совсем другое дело. Настоящий аристократ с изысканными манерами, а Нельсон… Питт колебался, и только лорд Спенсер с адмиралом Джервисом сумели его убедить. Премьер в конце концов согласился, но от замечания «надеюсь, что из этого выйдет толк» не удержался.

С Нельсоном вопрос решили, однако, куда собирается отправиться генерал Бонапарт, по-прежнему не знали. Поразительно, но из всех членов правительства только один человек точно угадал. Дандас. Во всем, что касалось революционной Франции, у шотландца было особое чутье. Можно сказать, что ненависть рождала в нем озарения. На одном из заседаний кабинета министров он прямо заявил, цель французов – Египет. Поверили ему далеко не все. Остались в неопределенности.

А генералу Бонапарту помог один из его главных союзников, случай. Нельсон подошел к Тулону, и его корабли попали в жестокий шторм, адмирал назвал его «карой небесной». Французы тоже от него пострадали, но не так сильно, ведь их суда стояли в гавани. Вечером 19 мая 1798 года Бонапарт покинул Тулон, а Нельсон остался чинить корабли.

Удивительная история. Я достаточно подробно изложил ее в своей книге о Нельсоне. Повторю главное. По пути в Египет Бонапарт играл в «морской бой» не с англичанами, а исключительно с Судьбой. Судьба ему благоволила, противостоять этому Нельсон не мог. Наполеону отчаянно везло, как никогда в жизни. Пик везения – уже его возвращение во Францию.

Сейчас мы это хорошо понимаем, но англичане того времени не понимали совсем. Нельсона яростно критиковали, досталось и Адмиралтейству, и Питту. Питт делал самое правильное – отмалчивался. Письмо матери от 22 августа 1798 года: «Боюсь, что сообщение о прибытии Бонапарта в Александрию соответствует действительности. Но никаких подробностей нет, и мы остаемся в полном неведении относительно Нельсона». Совсем скоро поступят известия о том, что Нельсон и нашелся, и уничтожил французский флот в битве при Абукире. Война на Востоке продолжится, только Бонапарт по пути на Восток ухитрился внести новизну и в «европейские расклады», захватив Мальту. И превратил остров в Средиземном море в важный фактор мировой политики.

…В декабре 1796 года Питт писал Дандасу: «Новая сцена открывается на континенте событием, о котором только что стало известно, смертью императрицы России… Полагаю, от нового императора в любом случае не стоит ожидать ничего хорошего. Трудно сказать, о чем следует сожалеть больше – о том, что она не умерла раньше или не прожила дольше».

На русский престол взошел Павел I, и он, безусловно, самый сложный из правителей, с которым Питту придется иметь дело. Эмоциональный, нетерпеливый, трудно предсказуемый. Отношения Павла с англичанами крайне противоречивы, и спешить с выводами не стоит. Правильнее всего рассматривать эпизоды, разумеется, с предысторией.

Итак, новый император России сразу отказывается от участия в войне. У него имелись на то основания, но для французов это благо, а для англичан – большая неприятность. Мальта ситуацию меняет. Павел принял титул Великого магистра Мальтийского ордена, и Англия превращается в союзника России. Оформление Второй коалиции резко ускорила возросшая агрессивность Франции. Мальтой и Египтом она не ограничилась, активизировалась и в Швейцарии, и в Италии, и на Рейне. Пруссия осталась в стороне, но Австрия, Англия, Россия и еще ряд государств вступили в войну.

Отдадим должное Павлу I – он выделил мощную армию. К Павлу можно относиться по-разному, но русский император был человеком искренним. И чересчур доверчивым. Скоро он убедится в том, что в политике нельзя доверять никому. Блистательный поход Суворова, его победы над лучшими генералами французской Республики принесут, по определению русского историка графа В. П. Зубова, лишь «пустую славу». Усилия России сведет на нет фактическое предательство австрийцев. Павел сильно огорчится, но огорчения на этом не закончатся.

Император обещал англичанам помочь им в Нидерландах – и помог. Поддержка России была настолько необходима, что 23 ноября 1798 года Гренвилл в письме в Санкт-Петербург сообщил, что у Англии нет целей завладеть Адриатикой и Мальтой. Значит, Павел что-то подозревал…

Второй раз за несколько лет англичане решились-таки повоевать в Европе. В том же месте, с тем же главнокомандующим. Фредерик, герцог Йоркский, возглавил объединенные англо-русские силы, отправленные летом 1799 года на территорию Батавской республики, марионеточного государства, основанного французами. Россию судьба голландцев и Вильгельма Оранского не сильно волновала, но англичане брали на себя все расходы, и Павел выполнял обязательства.

…«Во всех отношениях время кажется настолько благоприятным, насколько вообще можно ожидать от подобного предприятия. Если оно будет осуществлено, и мы увидим, что его осуществление находится в наших руках, мы обретем величайшую уверенность в успехе. Впрочем, в течение следующих шести недель могут возникнуть обстоятельства, которые вынудят нас отказаться от этой идеи…»

Очень странное и очень показательное письмо Питта. «Величайшая уверенность» и – возможные обстоятельства. По сложившейся плохой традиции британское правительство не имело четкого представления о том, чего оно хочет добиться. Нужна ли оккупация Голландии? Как долго она может продлиться? Сколько тогда понадобится войск? Никто не задавался подобными вопросами!

Экспедиция 1799 года тоже закончится провалом. И виноваты в этом не погодные условия, не несогласованность действий союзников и не неоправдавшиеся расчеты на мощное восстание сторонников Вильгельма Оранского. Отсутствие стратегии! В борьбе с французами – гарантированное поражение. Меж тем Россия понесла тяжелые потери, а ради чего? Англия-то одной из главных целей добилась, голландский флот уже в сентябре, без всяких потерь, был нейтрализован. После чего интерес британцев к происходящим событиям заметно снизился.

Павел I негодовал. Союзники, что австрийцы, что англичане, преследовали свои интересы. Поведением австрийцев он возмущался больше, но и британцы теперь доверия не вызывали. Совсем скоро Россия выйдет из Второй коалиции, но к тому времени все будет уже совсем по-другому.

…Один, всего один линейный корабль флота Его Величества мог бы запросто изменить ход истории. 23 августа 1799 года Бонапарт оставил на Востоке свою армию и отправился во Францию. На двух фрегатах. Попадись им на пути, скажем, 60-пушечный британский корабль – и все. Но случилось очередное чудо. В 10 часов утра 9 октября фрегаты Бонапарта вошли в бухту французского порта Фрежюс. Спустя ровно месяц, 9 ноября, Бонапарт совершит государственный переворот и станет властелином Франции. Сначала – в качестве первого консула…

Часть девятая. Искусство тайной войны

Введение

В революционной Франции празднование Рождества было отменено. Так что в Англии 24 декабря 1800 года сочельник, а в Париже – 3 нивоза IX года французской Республики по новому календарю. Среда, вечер, небольшой дождь.

Парижский бомонд устремился в Театр республики, на первое представление оратории Йозефа Гайдна «Сотворение мира». Знаменитый певец Пьер Гара, уже вышедший на пенсию, вернется только на один вечер, исполнить партию ангела Гавриила. Ажиотаж невероятный! В театр собирается и большой поклонник Гайдна, первый консул Наполеон Бонапарт.

Оркестр уже начал играть вступительную часть оратории, «Представление о хаосе», когда откуда-то снаружи донесся шум взрыва. Публика ничего не понимала, но вскоре появился Бонапарт. Спокойно занял свое место и поднес к глазам лорнет. Тут же появился его адъютант, Рапп, с бледным лицом. Консул поднял голову – Жозефина? Вот она, заходит в ложу. Бонапарт тихо говорит Раппу: «Эти ублюдки пытались взорвать меня. Пусть кто-нибудь принесет мне либретто».

Только что он чуть не стал жертвой покушения. Спустя несколько месяцев, когда Наполеон узнал о смерти русского императора Павла I, он пришел в ярость и, как считается, сказал: «Они промахнулись по мне в Париже, но не промахнулись в Санкт-Петербурге!»

Они – это англичане. Бонапарта чуть не убили, а Павла – убили. Так считал Наполеон, так думали многие. Многие и продолжают. Что ж, есть над чем поразмыслить…

Глава первая. Образ врага

Британцы, как и большинство европейцев, поначалу называли его Буонапарте, на итальянский манер. Так он и сам называл себя в Италии, где блестящие победы сделали его имя хорошо известным. Молодой генерал восхищал даже врагов Франции.

В конце мая 1796 года английский посланник в Турине сказал Нельсону: «…Если бы он не был якобинцем, я бы назвал его прекрасным парнем. За предприимчивость и выдающиеся способности». Реакция Нельсона неизвестна, но, поскольку адмирал считал «плохим» любого француза, ее нетрудно представить.

Нельсон ненависть к французам впитал чуть ли не с молоком матери, но в Лондоне живет много писателей-эмигрантов, которым, казалось бы, не с чего восторгаться генералом Буонапарте, а они чуть ли не гордятся его победами. Жан-Габриэль Пельтье, роялист и убежденный противник революционеров, в Лондоне издает журнал. И вот что он пишет о генерале: «Это необыкновенный человек, чьи действия и таланты поставили его в один ряд с величайшими полководцами столетия». Пельтье, разумеется, пишет на французском, а значит, при желании это могут прочесть многие образованные люди в Европе. Владеющих английским гораздо меньше.

Уже в 1796 году Пельтье публикует в Лондоне и что-то вроде биографии Буонапарте, с неточностями, но все же. Джон Эйкин, издатель популярного английского журнала, использует материалы Пельтье для своей небольшой биографии генерала. Ее считают одной из самых ранних. Эйкин даже пообщался с живущим в Англии великим борцом за свободу Корсики Паскуале Паоли. Тот признал, что действительно крестил кого-то из детей семейства Буонапарте, но какого именно, не вспомнил. Да это уже и не важно.

Английские либералы, а Эйкин принадлежал к их числу, описывают подвиги Наполеона Буонапарте в борьбе за свободу Корсики, а в его битвах в Италии появляется новый акцент. Сам Эдмунд Бёрк, правда в шутку, называет Бонапарта «протестантским героем». Почему нет, ведь он «разрушил папское владычество». Любые атаки на католическую церковь в Англии по традиции пользуются популярностью.

В 1797 году появляются и первые портреты героя. Сходства пока крайне мало. Однако есть интересная деталь. Когда Наполеон станет врагом, именно англичане сыграют главную роль в создании популярного мифа. О французском правителе как о «злобном коротышке». Маленький Наполеон – их изобретение. Но вплоть до его прихода к власти Наполеон даже на карикатурах вполне нормального роста. «Укоротят» его исключительно в пропагандистских целях, о пропаганде мы сейчас и поговорим.

Отправлять на войну солдат британские власти не спешили, но силу и эффективность пропаганды оценили сразу. Отметим важную вещь – английская пропаганда прежде всего для внутреннего потребления. Образцы, конечно, попадали и в Европу, однако, как уже было сказано, английский язык далеко не так популярен, как французский. А, например, для британской карикатуры текст имеет важнейшее значение. Так что создавали в основном для своих.

Еще одна тонкость. Французские революционеры, ни якобинцы, ни тем более термидорианцы, не вызывали в Англии такой живой «пропагандистской реакции», как Наполеон. Достаточно вспомнить, что Питт довольно долго рассчитывал заключить мир, договориться. Остается признать и что Питт одним из первых понял, что договариваться с Наполеоном – пустая трата времени. И пропаганда сразу же стала другой.

Миф про маленький рост – составная часть большого мифа. Творения в первую очередь англичан. Наполеон – абсолютное зло. Английский историк Н. Клэйтон считает, что впервые в истории британская пропаганда того времени была направлена «…не против нации или системы, а против отдельного человека». Человека, которого превратили в «злейшего врага человечества».

Доля справедливости в подобном утверждении есть. Однако пропаганда хорошо работает только тогда, когда цель четко обозначена, когда есть главная мысль. Нечестно, что англичане сделали Наполеона злодеем? Честность в пропаганде вещь крайне редко встречающаяся. Так что обвинять сыновей Туманного Альбиона можно только рискуя оказаться в центре дискуссии, в которой будут фигурировать другие имена и другие времена. Они же создали злую, агрессивную, целенаправленную пропаганду, которая имела успех. Едва ли не все жители целой страны дружно ненавидели Наполеона, считая его «исчадием ада». Успех? А как по-другому это назовешь? Несправедливо? Сказать можно, осудить сложно.

С чем действительно нельзя поспорить, так это с тем, что британские власти, заявляя о том, что их родина – самая свободная страна в мире, свободу попирали легко и непринужденно. Мы уже знаем о крайне реакционных законах, без принятия которых вполне можно было и обойтись. Война оправдание хорошее, но страх – более правильное. Боялись. И было чего.

Не забываем и о главных действующих лицах. Все они достаточно долго надеялись на то, что революция ослабит Францию. Оттого медлили и оставались «снисходительными». Кроме, пожалуй, короля. Но Франция не ослабевала, что усиливало уже враждебность. Все они обладали ей в разной степени, многое зависело от взглядов на будущее Франции. Гренвилл, как и король, считал необходимым возвращение к власти Бурбонов. Дандас, будучи консервативным, просто ориентировался на Питта.

Король Георг III – ярый франкофоб. Для него все французы с какого-то времени стали «врагами человечества». Георг был религиозен, Бурбонов считал своими «братьями», любой другой «правитель» для него неприемлем.

Питт – самый разумный и в то же время прагматичный. Питт прекрасно понимал, что большинство французов отнесется к реставрации негативно, и воздерживался от каких-либо резких заявлений. Из-за этого его даже обвиняли в «симпатии к французам», но симпатия у Питта была только одна. К Англии. Он хотел обезопасить страну и обеспечить экономические интересы Британии. По большому счету, все.

Принято считать, что отношение Питта к войне изменило вторжение французской Республики в Голландию. Да и к успехам Бонапарта в Италии он уже относился без всякого восторга. И Питт прислушался к советам молодого Джорджа Каннинга, который постепенно становился его любимцем.

Каннинг – человек невероятно талантливый, что сделает его одним из самых ярких политиков первой трети XIX века. Эмоциональный, как все люди с ирландской кровью, и, как многие ирландцы, наделенный артистическим талантом и способностью к стихосложению. С отличным чувством юмора (не без сарказма), обаятельный и в то же время очень упорный в достижении цели. Кроме того, Каннинг был наделен редким даже для политика даром – предвидения. Резкий, ничего не боявшийся.

Именно Каннинг еще в октябре 1797 года в одной из бесед с Питтом выразил озабоченность по поводу шумихи, которую подняли либералы вокруг «героя Италии». Каннинг считал, что «нужно ответить». Пропагандой на пропаганду. Питт с ним согласился.

По инициативе Каннинга был создан журнал «Анти-Якобинец», редактором которого стал поэт-сатирик Уильям Гиффорд. Однако общее руководство осуществлял специальный комитет, который собирался «каждое воскресенье за ужином у мистера Питта». В действительности – не каждое, но премьер принимал активное участие, а Каннинг работал постоянно. Журнал, по словам Каннинга, «должен быть полон здравых рассуждений, определенных принципов и хороших шуток… нужно правильно настраивать людей по каждому вопросу».

«Правильно настраивали» проверенные авторы, среди которых был и сам Питт. Пропаганда работала! Несомненная заслуга Каннинга – он сумел привлечь на сторону правительства и великого карикатуриста Гилрея. Гилрея, так гордившегося своей независимостью!

Художнику предложили жалованье в 200 фунтов в год, но главное – Каннинг убедил его в том, что рисунки Гилрея будут способствовать «успеху Англии в войне». Гилрею, который, несмотря ни на что, был патриотом своей страны, это польстило. Чертовски умному Каннингу, который давал Гилрею сюжеты для многих карикатур, каким-то образом удавалось делать так, что художнику казалось, будто идеи – его собственные.

Какое-то время и «Анти-Якобинец», и Гилрей, уделяли Бонапарту не так много внимания, но с того момента, как генерала сначала назначили командовать «Армией вторжения», а потом он отправился в Египет, Бонапарт превращается в главного героя пропаганды.

Характерный и очень яркий пример – серия рисунков Гилрея к так называемым «Письмам генерала Бонапарта». Якобы – оригинальным, перехваченным британскими или турецкими кораблями. Часть из них вполне могут быть оригинальными, но сама форма – письма – открывала невиданный простор для пропагандистского творчества.

Снова «рука Каннинга», отныне – изощренно и зло. С ехидными вопросами вроде: «Какое отношение целомудрие мадам Бонапарт имеет к экспедиции в Египет?» Или такой пассаж. Генерал Бонапарт, узнав о победе Нельсона в битве при Абукире, пообещал «стереть англичан с лица земли». Было? А так сказал один из ученых, сопровождающих его в походе. Приемы, как видим, традиционные. Не оригинально, но весьма эффективно.

Параллельно решалась и другая пропагандистская задача. Все же немало англичан верило и либералам. Значит, нужно дискредитировать оппозицию. В «Анти-Якобинце» существовала специальная рубрика. Она называлась «Искажение фактов». Наверняка Каннинг придумал, он в этой рубрике один из постоянных авторов. Любые «восхваления Бонапарта» немедленно получают ответ.

Вывод прост. Еще до прихода Наполеона к власти в Англии была проведена большая работа по созданию негативного образа. Усилиями пропагандистов почву подготовили. Какова роль Питта? Не решающая, но существенная. Сам Питт пропагандой занимался мало, но значение ее хорошо понимал и полностью доверял Каннингу. Совсем скоро за Наполеона возьмется не только Каннинг.

Однако вот что удивительно. «Очерняли» уже долго и усиленно, однако переворот 18 брюмера и превращение Бонапарта в главу государства оказались неожиданностью. Почти полной. Они, возможно, и ожидали чего-то подобного, но явно не так скоро. И, по большому счету, оказались в растерянности.

Только лидер оппозиции Фокс почти что радовался и заявил: «Теперь можно добиться мира на хороших условиях. Факты указывают на то, что Бонапарт действительно искренен в своем желании заключить мир». Министры в этом сильно сомневались. Долго ли вообще продержится новый режим? Может, объявленная Бонапартом готовность к миру просто уловка?

Бонапарт заставил британских политиков поволноваться. Начались бесконечные совещания на тему «что делать?». Гренвилл и Каннинг – за продолжение войны, тем более что к новой кампании Британия, в принципе, готова. Многие сомневались, и вот по какой причине. С самого начала правительственный рупор, газета The Sun, называет переворот во Франции «антиякобинской революцией». В Англии считается, что The Sun всегда выражает точку зрения Питта.

А Питт колеблется. Назвали «антиякобинской», дальше что? Питт говорит Каннингу: «Я не особо оптимистичен в оценке решимости наших друзей вести войну. Если будут предложены приемлемые условия, а власть Бонапарта утвердится на принципах, отличных от якобинских, то может случиться всякое».

Трезво. Так же Питт рассуждает и о перспективах восстановления монархии. Даже среди членов правительства есть те, кто верит, что Бонапарт станет «следующим Монком». По аналогии с английской историей – генералом, который вернет власть королю. Питт осторожен и дальновиден: «…Если даже предположить подобное, то я все равно не могу понять, на каких основаниях мы вдруг полностью откажемся от прежней линии, и уж тем более, как это будет воспринято общественным мнением».

Ведь они так усиленно формировали «общественное мнение»! В нем про Бонапарта ничего хорошего. Питт достаточно легко отказывался от «принципов», но свято верил в то, что стратегическое преимущество – вещь наиважнейшая. Его он терять категорически не хотел и решил подождать с выводами. Совсем немного. Он был убежден в том, что уже в ближайшие месяцы картина прояснится. Все станет понятно.

Глава вторая. Теория и практика заговоров

Уильям Уикхэм начинал как адвокат, Сидней Смит дослужился до адмирала, Уильям Уиндэм поработал в военном министерстве, и все они были шпионами. Или руководили работой шпионов. Имели дело с заговорщиками, сами участвовали в организации заговоров. Работы хватало, ибо уж в чем, в чем, а в заговорах Британия преуспела.

Питт – заговорщик? Внешне не сильно похож. Да и какой заговорщик из человека, который больше всего любит составлять финансовые отчеты. Сейчас впору написать «внешность обманчива», но это не тот случай, когда можно упрощать. Вопрос – насколько сильно сам Питт был вовлечен в знаменитые заговоры? – до сих пор волнует историков. Поразительно, однако аргументы можно найти в пользу практически любой точки зрения.

Самый убедительный – как, скажем, глава правительства мог не знать о готовящемся покушении на первого консула Бонапарта? Знал, конечно. Мы получили ответ на вопрос? Почти. Но есть нюансы. Дело, как обычно, в них. Легкий ответ и даже относительно полная картина – вещи разные. Про «понять и простить» речь совсем не идет. Однако поиски понимания занятие само по себе увлекательное.

Вряд ли кто-то станет отрицать тот факт, что обоюдный шпионаж Англии и Франции – занятие совершенно естественное и проверенное временем. Хотя бы потому, что они – соседи с многовековой историей противостояния. Соседи шпионят друг за другом даже по привычке, а уж когда начинаются войны…

А вот и первый нюанс. После совершения революции Англия и Франция стали воевать друг с другом в новом качестве. То есть у французов теперь есть совсем другое правительство, но есть и враги внутри, а главное – есть эмигранты, которые считают себя законной властью. За кем шпионить? И, может, обойтись без заговоров? Рассуждать об этом всерьез? Смешно.

…Уильям Уикхэм фактически возглавил британскую разведку в 1794-м, в 33 года. Его отец был офицером королевской гвардии, потому к нему благосклонно относился сам Георг III. По стопам отца Уикхэм не пошел, сначала проходил обучение в Оксфорде, а затем изучал юриспруденцию в Швейцарии. Там женился на дочери женевского банкира и обзавелся полезными связями. Он свободно говорил на нескольких языках, Гренвилл привлек его на дипломатическую службу, но довольно скоро Уикхэм стал заниматься главным делом своей жизни – разведкой.

Сначала – «под прикрытием». Гренвилл отправил его в качестве посланника в Швейцарию, там он и начал вербовать агентов. Одно из главных направлений его деятельности – установление контактов с роялистами. В Женеве Уикхэм познакомился со швейцарцем Луи Байярдом, инженером, имевшим крайне полезные знакомства в Париже. Именно через Байярда Уикхэм наладил связь и с контрреволюционерами в Париже, и с повстанцами-роялистами в Вандее. Байярда считают самым полезным британским шпионом тех времен.

Главным помощником Уикхэма стал совсем юный Чарльз Уильям Флинт, сын рано умершего дипломата. Гренвилл взял его в МИД на работу клерком, увидел в нем человека «отличающегося большим прилежанием и умом» и с этой рекомендацией отправил к Уикхэму. Добродушный, обаятельный юноша с соломенными волосами выглядел несерьезно, чем многих вводил в заблуждение. Флинт был невероятно работоспособен, сохранял хладнокровие при любом давлении и быстро стал одной из ключевых фигур в британской разведке.

Ответственным за связь с роялистами назначили Уильяма Уиндэма. Даже став военным министром, он продолжал исполнять эти обязанности. Известный дипломат лорд Мальмсбери так характеризовал Уиндэма: «Он первоклассный ученый, очень умен, но умен именно как ученый, в классическом смысле. У него есть тот же недостаток, что и у Питта. Они плохо разбираются в людях. У них нет качеств, которые помогали бы разгадать характер и увидеть истинные намерения. По этой причине Уиндэма одурачивал почти каждым эмигрант, обращавшийся к нему…»

Не без некоторых преувеличений, но довольно точно. И о Питте, и об Уиндэме. Мальмсбери как раз не только умен, но и в людях разбирался прекрасно. Его не зря считают одним из лучших дипломатов того времени.

Однако и у Уиндэма были серьезные достижения. Именно он сделал ответственным за связь с повстанцами-шуанами в Бретани и Нормандии морского офицера Филиппа д’Оверня, действовавшего не только эффективно, но и изобретательно. Наладил целую шпионскую сеть, использовал рыбаков для доставки сообщений и т. д. Д’Овернь сыграл и ключевую роль в операции по распространению во Франции фальшивых бумажных ассигнаций.

Самая яркая фигура. В будущем – знаменитый адмирал, Уильям Сидней Смит. Предпочитал, чтобы его называли вторым именем, потому обычно он – Сидней Смит. Его жизнь легко могла стать основой для отличного авантюрного романа, с крутыми поворотами и разнообразными приключениями. Смита часто сравнивают с легендарным Фрэнсисом Дрейком, и вполне возможно, что родись Смит на столетие раньше, он бы тоже стал адмиралом-пиратом. Легко нарушал уставы и законы, но ему многое прощали. Смит рисковал и именно так часто добивался успеха.

Разведкой Смит начал заниматься просто из интереса. И из тяги к приключениям, конечно. Любопытный факт. Смит прославился в боях с французами и при этом был почти франкофилом. Во всяком случае, большим поклонником французской истории и культуры. Отлично владел языком противника, а после выхода в отставку и вовсе переехал в Париж и похоронен на кладбище Пер-Лашез. При этом мало кто сумел столь сильно насолить французам, как Сидней Смит. И как адмирал флота, и как человек, активно поддерживавший мятежников и заговорщиков.

Еще в конце 1794 года Смит возглавил небольшую эскадру на Средиземном море, задача которой – блокада побережья у устьев рек Северной Франции. Только блокадой Смит не ограничился. Захватил необитаемый остров Сен-Маркуф и превратил его в своего рода базу. Отсюда к повстанцам поступали и деньги, и оружие, здесь «налаживались контакты». Весной 1796 года Смит попадет в плен к французам, два года проведет в тюрьме, а его побег станет настоящей легендой.

Как видим, тайной войной против Франции занимались люди очень способные. Вели ее активно и разнообразно, не жалели ни усилий, ни денег. Гренвилл ее, по сути, курировал, Питт – был в курсе. Хотя различия во взглядах на цели и задачи между ними имелись. Гренвилл, как мы знаем, ярый сторонник реставрации Бурбонов, Питт не столь категоричен, да и никто из Бурбонов ему особо не нравился. По большому счету, понять, скорее, можно Питта.

Иметь дело с Бурбонами было весьма непросто, поскольку отношения между ними, особенно поначалу, далеки от совершенства. Зависть, ревность, интриги – все как полагается. Даже в самой королевской семье. Граф Прованский (будущий король Людовик XVIII) конфликтовал со своим младшим братом, графом д’Артуа (будущим королем Карлом Х).

Первый, человек неглупый и достаточно здравомыслящий, но не любивший рисковать и довольно ленивый, вел бродячую жизнь в Европе, в переговоры вступал, но постоянно медлил. Второго, которого когда-то называли «самым веселым принцем Европы», обожали придворные, однако народ его искренне ненавидел. Спесивый, надменный, с презрением к «простолюдинам», упрямый. При этом граф д’Артуа в эмиграции как раз находился в Англии, и именно здесь он создал некий совет, который фактически и руководил роялистами.

Естественно, британские власти чаще имели дело с ним, по факту местонахождения. В какой-то момент братья все же закончили борьбу за влияние. Графа Прованского признали королем, д’Артуа стал его главнокомандующим. Примирило братьев согласие в принципиальном вопросе – власть короля должна быть восстановлена в форме абсолютной монархии.

Это вызвало недовольство у сторонников конституционной монархии и привело к серьезным разногласиям в британском правительстве. Считается, что именно по настоянию Питта Англия какое-то время не признавала Людовика XVIII законным монархом, вообще отношение к королю изменится в лучшую сторону лишь тогда, когда он обоснуется в Англии, но это произойдет уже после смерти Питта.

Сложность в переговорах с роялистами заключалась и в том, что они всегда оставались французами. Людьми, которые к англичанам относились с недоверием и подозревали их в желании максимально ослабить Францию. Так, в общем, и было. Один дипломат сказал Гренвиллу о роялистских группировках: «…как бы они ни ненавидели друг друга, но в глубине души нас они ненавидят все». Тоже похоже на правду.

Впрочем, никто и не ожидал от них перехода от ненависти к любви. Все, что требовалось от роялистов, – быть полезными. Цинично и прагматично. Для тайной войны подходит хорошо. Для создания впечатления, что «рука англичан» везде, – тоже. Была она не везде и не всегда, но то, что англичане предпочитали «ловить рыбу в мутной воде» широким неводом, факт неоспоримый.

Марк Алданов в своем очерке «Генерал Пишегрю против Наполеона» пишет: «Это была… издавна любимая тактика Питта. Первый министр Великобритании верил в очень немногое. Но в деньги он верил твердо». Многие французские эмигранты в Лондоне считали это слабостью и часто предлагали британским министрам подкупить то или иное лицо. Обманывались нередко, но деньги-то все равно не жалели! Ни на людей, ни на то, что называется заговорами. Подход! Выходит все равно дешевле, чем содержание армии. К тому же даже в тех случаях, когда англичане вроде и не имели прямого отношения к событию, пресловутая «рука» все равно появляется.

Взять, например, одну из самых громких историй той эпохи, измену знаменитого генерала Пишегрю. Герой Республики, прославленный полководец вдруг взял и вступил в тайные сношения с роялистами, британским правительством и союзной коалицией. Что заставило его пойти на это?

Британские деньги? Нет. Пишегрю был недоволен. И своим положением, и политикой республиканского правительства. Его недовольства и умелых действий эмиссара роялистов Фош-Бореля хватило для того, чтобы Пишегрю задумался и сделал выбор. Англичане же сразу оценили значимость такой фигуры, сделали на него ставку. Когда в результате цепи событий, главное из которых – представленные Бонапартом доказательства измены Пишегрю, генерал был арестован и отправлен в ссылку в Гвиану, Уиндэм в сентябре 1797 года предлагал правительству отправить эскадру для его освобождения. Пишегрю сумел бежать сам. В конце концов добрался на британском корабле до Англии. Теперь он нужен для новых дел. Больших.

…Убить Наполеона! Многим тогда приходила в голову эта мысль. Сколько, например, историй об артиллеристах, наводивших орудие на цель – всадник на белом коне. Но это поле боя, а убить первого человека в государстве в мирное время – дело совсем другое. Здесь без тщательно подготовленного заговора никак не обойтись. Но сначала, все же, должна появиться идея.

Идея, или идеология, особенно хороши тогда, когда в них активно используется история. Примеры из истории сильно помогают, с их помощью можно что-то и обосновать, и оправдать. В самом конце 1799 и начале 1800 года вдруг появляются брошюры, авторы которых рассуждают о «тирании» и о том, как от нее избавиться.

Переиздается, например, появившаяся еще во времена Кромвеля «Убить без убийства». Несмотря на «мирное» название, речь в ней идет как раз о том, оправдано ли возможное убийство тирана Кромвеля. Вывод – да. Вообще, два англичанина, Кромвель и Монк, становятся наиболее подходящими историческими примерами. Первый сверг монархию, второй вернул ее.

Станет ли генерал Бонапарт новым Монком? Надежда есть. Была, по крайней мере. Историк-роялист Мишо пишет две брошюры, и обе издаются в Лондоне. Первая, «Прощание с Бонапартом», выходит в декабре 1799-го. Вторая, «Прощание с победителями Бонапарта», в апреле 1800-го. Первая как раз и призывает Бонапарта «стать Монком». Во второй говорится о том, что делать, если Бонапарт откажется быть «французским Монком». Печальная ждет его судьба. Кромвель постоянно жил в «страхе покушения», то же самое может случиться и с Бонапартом.

Первому консулу угрожали, общественное мнение готовили. Возможно, влияние брошюр с призывами к «освобождению от тирании» и не было столь уж значительным, но здесь важно то, что если раньше хотели «покончить с революцией», то сейчас, как выразился Марк Алданов: «Картина упрощалась: революция облеклась в образ одного человека». Персонифицированное зло! То, чем как раз и занималась британская пропаганда.

Становиться «французским Монком» генерал Бонапарт не собирался. Победа над австрийцами в битве при Маренго в июне 1800 года вознесет его авторитет на невиданную высоту и сильно расстроит британские власти. Однако война с Францией для них давно уже «война любых возможностей». В Лондоне есть люди, настроенные очень решительно. У них есть идея.

Глава третья. «Адская машина»

Наполеон, особенно в начале правления, был очень дальновидным политиком. Как тщательно, осторожно, он, например, решал вопрос о возвращении во Францию эмигрантов. Он ведь понимал, что сам факт может вызвать серьезное недовольство, и каким-то образом сумел найти некую «золотую середину».

Первый консул попытался и усмирить своих самых грозных врагов на территории Франции – шуанов. Предложенную им амнистию приняли многие, хотя наиболее непримиримые, граф де Бурмон, Луи де Фротте и Жорж Кадудаль, отказались. Бонапарт даже устроил особый ужин для шуанских вождей, где их не только изысканно кормили, но и предлагали должности в армии. Снова согласились не все.

Де Бурмон в конце концов перейдет на службу новому режиму, Фротте продолжит борьбу, его возьмут в плен и расстреляют, а Кадудаль скроется в Англии. Уикхэм сообщит о его прибытии Питту, в дальнейшем легендарный вождь шуанов несколько раз встретится с британским премьером.

Жорж Кадудаль… Этот человек поражал своей мощью. Огромного роста, невероятно сильный физически. Крупная голова на короткой шее, рыжие густые волосы, глаза маленькие, но взгляд – пронизывает насквозь. Страшный, для крестьянского вождя – то, что нужно. При этом Кадудаль был очень умен, прекрасно учился в колледже. Любил театр, зачитывался произведениями французских просветителей, особенно – Руссо.

Подробно рассказывать о том, как Кадудаль стал легендой шуанов, не будем, отметим то, что отличало его от многих роялистов. Кадудаль, как, например, и Максимилиан Робеспьер, был настоящим фанатиком. Фанатиком идеи, а не, скажем, лично короля Людовика XIII. Кадудаль вообще не слишком хорошо относился к эмигрантам, противоречивый человек. Ему и не очень нравилось брать деньги от англичан, Кадудаль воспринимал это как неизбежное зло.

Решительный, отчаянно храбрый, фанатик… Ни перед чем не останавливающийся и готовый пойти на все. Однажды он встречался с Бонапартом и потом сильно сокрушался, что «не задушил его голыми руками». Говорят, что первый консул, считавший фанатиков людьми ограниченными, назвал Кадудаля «невежественным животным».

А для Кадудаля устранение Бонапарта стало идеей фикс. В Лондон он прибыл буквально одержимым этой идеей. Здесь он сблизился с опальным генералом Пишегрю. Последний, в отличие от Кадудаля, фанатиком-то совсем не был. Почему же он дал вовлечь себя в заговор?

Без сомнения, личная обида на Бонапарта у генерала имелась, и большая. Кроме того, на Пишегрю сильно повлияла его ссылка в Гвиану. И тяжело, и унизительно. Идея некой мести вполне могла прийти Пишегрю в голову, но он все же надеялся для ее реализации применить свои военные таланты. Пишегрю находился при штабе русской армии в кампанию 1799 года, но прислушиваться к его рекомендациям никто не стал. Обидно. Тем временем Бонапарт совершил государственный переворот, и настроения Пишегрю начали меняться.

План – убить Бонапарта – генералу, конечно, предложил Кадудаль. Пишегрю какое-то время размышлял, а потом… Скажем так, не стал возражать. Оба, и Кадудаль и Пишегрю, встречались с британскими министрами. Настало время ответить на вопрос, а в какой же все-таки степени англичане были причастны к взрыву «адской машины»?

Наполеон не сомневался. Убийц к нему подослали англичане, во всем виноват Питт. Вот что говорят сами англичане. Факты встреч с Кадудалем и Пишегрю подтверждают. 31 июля 1800 года Уиндэм общается с Кадудалем. «…Жорж предсказывает, что Бонапарт может исчезнуть до истечения двух месяцев… Похоже, он счел подобный метод вполне законным и поделился этой идеей с Питтом, как ранее уже поделился со мной. Нет необходимости говорить, что мы не поддержали его».

28 августа Пишегрю обедает с Каннингом, с которым его уже связывают довольно тесные отношения. Идея снова прозвучала, Каннинг никак не реагирует. 16 сентября – очередная встреча Кадудаля с Уиндэмом. «Он говорил о планах покончить с Бонапартом путем убийства, а также о нестабильности нынешнего французского правительства. С последним я был склонен согласиться. Что же касается первого вопроса, то свое мнение я уже высказал и на сей раз не добавил ничего нового».

Отрывки из дневника Уиндэма – практически единственный документ, в котором несколько раз затрагивается тема причастности. Никаких неопровержимых доказательств нет. Как пишет тот же Марк Алданов, «британские министры слушали речи Кадудаля и Пишегрю, ничем не свидетельствуя своего одобрения их планам». По правде говоря, только так и могло быть. Кто бы взял на себя риск «одобрить» их?

Однако наряду с «неопровержимыми доказательствами» существуют и косвенные. Они ведь тоже используются как основания для выводов. Кадудаль в своей переписке с британскими министрами не раз говорит про «главный удар». Они все, включая Питта, понимают, о чем идет речь. Повторим еще раз – они знали. Они не помешали попытке реализовать план покушения на Бонапарта.

Это, пожалуй, наиболее тонкий момент. Большинство упреков в адрес англичан основаны как раз на невмешательстве. Здесь хочется выступить в роли «адвоката дьявола». А что, собственно, выиграли бы Питт и его министры, если бы вмешались? Доброе отношение со стороны первого консула? Хм… Гарантированно испортить отношения с очень влиятельными Пишегрю и Кадудалем? Тоже нехорошо. Демонстрировать свою непричастность и не мешать вполне дальновидно.

Остается, правда, еще один спорный вопрос. Немало историков утверждает, что британское правительство оплатило операцию. Снова хитрый нюанс. Просто «британские деньги» и деньги специально выделенные – разные вещи. У Кадудаля было примерно 12–14 тысяч фунтов, но когда он их получил? Деньги ему давали достаточно регулярно уже давно, мог ли он обладать такой солидной суммой? Условно говоря, накопить. Очень даже мог, тем более что деньги он получал и из других источников. Но формально версия про «британские деньги» вполне имеет право на жизнь, да и живет.

Пишегрю в организации самого покушения участия не принимал. Он лишь одобрил замысел, все остальное брали на себя Кадудаль и несколько влиятельных роялистов.

Заговор неудачный, но само по себе событие – грандиозное. Первое в своем роде. «Адская машина», взорванная на улице Сен-Никез 24 декабря 1800 года – первый террористический акт, совершенный с целью убить одного государственного деятеля, не считаясь с «сопутствующими потерями». С помощью самодельной бомбы. Так что заговорщики в любом случае заслужили крайне сомнительную честь «быть первыми». История заслуживает того, чтобы изложить ее хотя бы вкратце.

…Министр полиции Франции Жозеф Фуше не зря ел свой хлеб. Его агенты заметили подозрительную активность и даже арестовали некоего Маргаделя, типичного разбойника, нападавшего вместе с Кадудалем на почтовые дилижансы. Вождь шуанов в Париж не приехал, но «держит руку на пульсе». Маргаделя сменяет Пьер де Сен-Режан, один из командиров армии шуанов.

Сен-Режан – бывший морской офицер. Считается, что именно Сен-Режан и решил использовать бомбу, на флоте он служил артиллеристом и толк в обращении со взрывчатыми веществами знал. Другие заговорщики, Карбон, Лимоэлан, Жуайо и прочие, имели свои «участки работы». Заговорщиков было не так уж и мало, они периодически собирали совещания, и Фуше сумел внедрить своего агента. Полиция знала, что что-то замышляется. Однако шуаны вычислили шпиона, Фуше лишился «глаз», и когда 6 декабря заговорщиков решили арестовать по «старой наводке», заговорщики уже скрылись.

Наступило 24 декабря, день Х. То, что первый консул вечером отправится в театр, – не секрет. Риск, что передумает, совсем небольшой. Такое представление он не мог пропустить. Значит, можно выбрать время и место. С временем все более-менее понятно, спектакль начинается в восемь часов. Место выбрал Сен-Режан. Улица Сен-Никез. Небольшая, узкая, довольно оживленная. «Адская машина» – это бочка, начиненная взрывчатыми веществами, смешанными с острыми камнями. Повозку с бочкой, которую везла старая кляча, прикрыли парусиной. Идущий от бомбы тонкий фитиль в зимний темный вечер заметить сложно.

Для «надежности» часть улицы перегородили. Насыпали груду камней под видом дорожных рабочих, а уже совсем незадолго до взрыва появится обычный дилижанс, который тоже превратится в препятствие. «Адская машина» на месте. Никто из прохожих ничего не подозревает.

…Бонапарт собирался в театр с семьей. Жозефина, как всякая красивая и избалованная женщина, собиралась долго и всегда опаздывала. Первый консул попросил ее быть готовой к половине восьмого, но там случилась какая-то история с новой египетской шалью, которую потребовалось уложить по-другому. Бонапарт собирался ехать в одной карете с женщинами, Жозефиной, его падчерицей Гортензией и сестрой Каролиной, но ждать их не стал. Отправился в театр раньше, в первой карете, с генералами.

Сен-Режан был человеком безжалостным. Свою жизнь он собирался спасти, жизни случайно оказавшихся на улице Сен-Никез людей его не волновали. Он остановил девушку-подростка и, дав ей монету, попросил подержать лошадь. Ему, дескать, нужно ненадолго отлучиться. Девушка охотно согласилась, а Сен-Режан, с фитилем в руках, стал отходить. Счет пошел на секунды.

Секунды, даже мгновения, и решили исход. Карета первого консула неслась быстро, и сообщники Сен-Режана слегка замешкались. Он не получил вовремя условленного сигнала, решил раскурить трубку, а когда поднял голову, в него чуть не врезался один из всадников консульского конвоя. В общем, с поджогом фитиля Сен-Режан опоздал. Совсем слегка. Карета Бонапарта успела проехать мимо «адской машины», а карета Жозефины не доехала.

Взрыв! Страшный грохот, клубы дыма… Хозяйка кафе «Аполлон» хотела увидеть проезд кареты Бонапарта и погибла, как и некоторые из ее официантов и гостей. Камердинер Наполеона Констан вспоминал, что «…сильно пострадали все дома на улице Сен-Никез и даже на улицах, примыкавших к ней». Количество жертв? Данные разнятся. Чаще всего говорят о чуть более двадцати погибших и нескольких десятках раненых. Но картина на месте взрыва была ужасающая…

В карете первого консула даже от выбитых стекол не пострадал никто. В карете Жозефины, истошно кричавшей «Это против Бонапарта!», только Гортензия, которой ранило лицо как раз осколком стекла. Генералы, сопровождавшие Бонапарта, настаивали на возвращении во дворец Тюильри, консул отправился в театр. О его поведении там мы уже знаем.

Нечто чрезвычайно интересное произошло уже потом. Сен-Режана арестовали примерно через месяц после покушения. При нем, якобы, было найдено письмо Кадудаля со словами «Мы возлагаем на тебя все наши надежды». Но даже если письма и не было, то по крайней мере один человек ни на секунду не сомневался в том, что заговор – дело рук роялистов. Жозеф Фуше.

Однако Бонапарт, вернувшись во дворец Тюильри, в присутствии всех министров и советников, заявил: «Это дело рук якобинцев!» Без доказательств! Да он не особо в них и нуждался. Политик. Большой политик любой подходящий случай использует в своих целях. Бонапарт уже почти «помирился» с эмигрантами, и как договариваться с роялистами, он хорошо себе представлял.

С якобинцами сложнее, гораздо сложнее. Как с некоторыми республиканскими генералами, упорно обращавшимися к нему на «ты». Мелочь, а неприятно. Это и правда мелочь, но крики «Вне закона!», звучавшие в его адрес во время переворота, он не забыл. Он понимал опасность, повод значительно ее уменьшить представился. Бонапарт потребовал, чтобы Фуше «разобрался со своими старыми приятелями». Фуше попробовал возразить: «Это дело явно проплачено Лондоном, разве англичане стали бы платить деньги якобинцам?»

Прав абсолютно. Не стали бы. Но вот уже и произнесены слова про английские деньги. Фуше имел право так говорить. Более того, в обвинительном акте по делу Сен-Режана говорится о врагах внутренних и внешних, среди которых главные «… англичане, которые не переставали порождать и лелеять все преступления, которые могли бы погубить французскую Республику». И все равно – якобинцы! Бонапарт сказал, Фуше сделал.

Англичане сделали вид, что никакого отношения к взрыву на улице Сен-Никез не имеют. Но Кадудаль и Пишегрю по-прежнему в Лондоне. Заговоры еще будут.

…Впоследствии Наполеон никогда не высказывал сомнений в том, что к покушениям на его жизнь британские министры имеют прямое отношение. Сомневавшемуся в этом докторе О’Мире на Святой Елене император сказал следующее: «Когда они снарядили корабли для высадки бандитов на берег Франции и снабдили их деньгами, поставив им цель уничтожить меня, разве они не были причастны к этому? Я ответил, что они снарядили корабли и предоставили деньги мятежникам для того, чтобы содействовать им в совершении революции, не зная о том, что в их планы входило убийство. – Доктор, – возразил Наполеон, – вы еще ребенок. Они прекрасно знали, что к чему. Пятьдесят или шестьдесят бандитов, большинство из которых были известны как убийцы, не могли бы совершить революцию без моего убийства».

Дальше развивать тему доктор О’Мира не стал…

Глава четвертая. Павел I, Бонапарт и англичане

Однажды на Святой Елене доктор О’Мира задал императору неожиданный вопрос. Был ли русский император Павел сумасшедшим? Наполеон над ответом думал недолго. «Под конец жизни, думаю, что да, был. В начале своего царствования он был сильно предубежден против революции и ко всем, кто имел отношение к ней; но по прошествии времени я нашел его благоразумным и полностью изменил мнение о нем».

Любопытное размышление. Некоторые историки считают, что «миф о безумии Павла I» создан исключительно англичанами. Хотя среди русской знати более чем хватало тех, кто считал самодержца «сумасшедшим», «маньяком» и т. д. Однако и Наполеон сказал. С его стороны это по меньшей мере недальновидно. Слова ведь поддаются толкованию.

«Под конец жизни»… Что он имел в виду? Сближение Павла I с Бонапартом началось в марте 1800 года, через год, в марте 1801-го, Павел был убит. Один год. Вполне можно считать «концом жизни». Он уже сумасшедший? В то же время Наполеон находит Павла благоразумным после того, как тот изменил мнение о первом консуле. И опять – все тот же год. Что-то здесь не складывается…

Снова рассказано на Святой Елене. В собеседниках уже Лас-Каз. «Павлу была обещана Мальта, когда англичане овладеют ею, и, соответственно, Павел с нетерпением ожидал, что он будет назначен гроссмейстером Мальты. Мальта была покорена, но английские министры отрицали, что обещали ее Павлу. Достойно доверия сообщение о том, что, прочитав бесстыдную ложь англичан, Павел был настолько возмущен, что, схватив депешу английских министров, он на глазах у членов своего правительства шпагой проткнул ее насквозь и приказал отправить ее обратно в виде ответа. “Если это было актом безумия, – заявил Наполеон, – то следует признать, что это было безумие благородной души: так выражает негодование добродетель, которая неспособна подозревать о подобной подлости”».

«Безумие благородной души»! Видимо, Наполеон считал, что с благоразумным сумасшедшим можно не только иметь дело, но и строить далеко идущие планы. А «подлость» англичан в случае Павла особенно заметна. Складывается? Не совсем…

Павел I, наверное, самый противоречивый из монархов Нового времени. Русский Гамлет, как его часто называют. Фигура трагическая. Тяжелое детство, страшная смерть… Поразительное сочетание рыцарства и сумасбродства. Нетерпелив, обидчив. Павел подарит нам массу эпитетов и определений. И да, «безумный» и «сумасшедший» среди них фигурируют. Людей необычных часто так именуют. Павел – необычный. Настолько, что абсолютно здравые его решения можно при желании выдать за «блажь безумца». Романтичен? По-своему. Неуравновешен? По-разному. Сложный. Простое слово и точное. Хорошо помогает в любом споре.

…Британский адмирал Горацио Нельсон и русский адмирал Федор Ушаков воевали в Средиземном море с французами. Два адмирала – как зеркало русско-английских отношений того времени. Союзники, но не надежные. Впрочем, у Ушакова с Нельсоном хотя бы взаимное уважение было. Оба – выдающиеся флотоводцы, которых сравнивают так, как хотят. Как принято у историков. Многие активно используют аргумент: Ушаков человек безупречных моральных качеств, а Нельсон – нет. И поступал он по отношению к Ушакову некорректно, чтобы не сказать вероломно. То самое слово, которое часто используют при определении политики Англии в отношении к России.

При этом оба действуют согласно инструкциям, полученным сверху. Ушаков – строго, Нельсон позволяет себе маневры. Союзники, которые никогда не забывают о своих задачах, преследуют свои интересы. Про «чувства» говорить особо и не стоит. Нельсон, кроме англичан и леди Гамильтон, никого не любил, Ушаков англичан, мягко говоря, недолюбливал. Они союзники? До поры до времени, как обычно и бывает с союзниками. Пример адмиралов показателен, прежде чем обратиться к «высокой политике», нужно почувствовать настроения.

…Когда Павел I взошел на престол, в нем буквально кипела нерастраченная энергия. Мать, Екатерина II, фактически изолировала его, теперь жажда деятельности нашла выход. Значимые, очень важные указы соседствовали с многочисленными инструкциями и предписаниями, которые выглядели мелочными и даже нелепыми. Однако система в его действиях, безусловно, была. Это в большей степени относится к внутренней политике, но и во внешней она имелась.

Поначалу Павел отказался воевать с французами. По большому счету, война с ними была и не особо-то нужна России. Однако затем Англии, Австрии и Пруссии удалось убедить русского императора все же присоединиться к антифранцузской коалиции. Павел отправил Суворова воевать в Италию, Ушакова – на Средиземное море и поддержал англичан в боевых действиях в Нидерландах. Итог? Павел имел все основания быть недовольным и обиженным.

Ф. Ростопчин, в то время – ближайший советник Павла по вопросам внешней политики, писал: «Россия… останется ни при чем, потеряв 23 тысячи человек единственно для того, чтобы уверить себя в вероломстве Питта и Тугута (австрийского политика. – М. К.), а Европу в бессмертии князя Суворова». Англичане вызвали у русского императора абсолютно праведный гнев. И историей с Мальтой, и с русскими военнопленными.

«Когда английские министры, обговаривая с нами условия обмена военнопленными, отказались включить в их число русских военнопленных, взятых в плен в Голландии и воевавших на стороне англичан, я был охвачен душевным состоянием, сродни состоянию Павла. Я воспользовался благоприятным моментом, собрал этих русских, взятых нами в плен, снабдил их одеждой и безвозмездно отправил обратно на их родину». Красивый жест со стороны Наполеона! Павел должен был оценить. Он оценил.

«С этой минуты благородное сердце Павла было предано мне полностью, а поскольку я не был заинтересован в противостоянии с Россией и всегда вел себя с ней справедливо, то не было никаких сомнений в том, что в будущем я смог бы иметь кабинет министров Санкт-Петербурга в моем распоряжении».

На Святой Елене Наполеон уже мог позволить себе хоть какую-то откровенность. Про «благородное сердце» сказал, но и расчет очень хорошо виден. Это к тому, что в искренность Наполеона по отношению к Павлу тоже не стоит сильно верить. Вообще в его высказываниях о Павле чувствуется определенная снисходительность. Однако Наполеон приобрел сильного союзника, казавшегося ему вполне надежным, остальное – малосущественные детали.

Павел же сделал настоящий разворот. Теперь Франция его друг, а Англия – едва ли не главный враг. Считается, что в разработке новой внешнеполитической доктрины активное участие принял Федор Ростопчин. В будущем – «поджигатель Москвы» и один из главных врагов Наполеона сильно поспособствовал сближению с республиканской Францией. Впрочем, Ростопчин последние годы жизни проведет в Париже. В те времена помнили только то зло, которое хотели помнить.

Они договорились. Первый консул Франции обещал русскому императору Константинополь и раздел Турции. Полную поддержку в действиях в Средиземном море, значит – в противостоянии с Англией. Но главная идея, конечно, поход в Индию. Кто-то считает его очередным сумасбродством Павла I, только ведь план-то был предложен Бонапартом. К слову сказать, некоторые из идей Наполеона тоже могут показаться не лишенными некоторого безумства или хотя бы авантюризма. Однако план по «удару англичан в самое сердце», Индию, выглядит, по крайней мере, очень перспективным. Особенно – если силы Франции и России будут объединены.

Англичанам хватило одних только слухов. Хотя помимо слухов были и реальные дела. Чего стоит лишь создание по инициативе Павла I «Лиги северных держав», или Второй лиги вооруженного нейтралитета. Россия, Дания, Пруссия и Швеция защищали нейтральные суда от бесконтрольных обысков со стороны кораблей британского военно-морского флота. Англия использовала это как повод для нападения на Данию. В экспедиции принял участие и адмирал Нельсон.

Можно добавить и еще ряд мер Павла, имеющих очевидную антианглийскую направленность, но отметим, что события развиваются быстро и движутся к главному.

Для начала с помощью Наполеона закончим с темой британского вероломства. Император, если только не примешивалось что-то личное, был порой поразительно точен в оценках: «Английские министры никогда не представляют обсуждаемое дело как проблему отношений их страны с другой страной, а лишь как вопрос, который касается только их и их собственной страны. Их мало беспокоит то, что сказали или говорят им представители другой стороны; они безапелляционно повторяют только то, что сказали им их дипломатические представители, или лишь то, что они заставили сказать своих дипломатических представителей…»

Очень похоже на правду. Здесь и слово «вероломство» выглядит каким-то нелепым. Верят-то они только своим. У того же Питта не было никакого личного отношения к Павлу I, он интересовал его лишь как правитель страны, угрожавшей национальным интересам Британии. А про дипломатов Наполеон упомянул неслучайно, дальше в разговоре с Лас-Казом всплывет имя человека, который сыграет одну из главных ролей в событиях, связанных с судьбой русского императора.

…«Мы должны быть готовы ко всему, что может произойти. Император буквально не в своем уме, в своих поступках он не руководствуется никакими правилами или принципами, все его действия – суть последствия каприза или расстроенной фантазии».

Считается, что именно после этих слов британского посла в России Чарльза Уитворта в Англии начал создаваться миф о безумии императора Павла I. Создавали быстро и, как обычно, в основном с помощью карикатур. Весьма разнообразных. Вот Павел отзывает Суворова, называется «Три приказа». На свитке в одной руке слово «Приказ», в другой – «Противоположный приказ», на короне надпись «Бардак». В голове, чтобы было понятней. Сумасбродство в чистом виде! Одна из самых популярных. Павел I семимильными шагами идет из Санкт-Петербурга в… Бедлам. Знаменитую психиатрическую больницу в Лондоне. Безумец!

Из иностранцев только Наполеон впоследствии удостоится столь же едкой злости. Не любили Павла I в Лондоне, сильно не любили. Поспособствовал ли этому Уитворт? Разумеется.

Чарльз Уитворт – дипломат очень опытный. Его родственник и полный тезка, тоже Чарльз Уитворот, был, кстати, послом в России еще во времена Петра I. А «наш» Уитворт приехал в Россию еще при Екатерине, в 1788 году. Страну он знал прекрасно и подходящими связями обзавелся. Друзья-вельможи, любовницы из высокопоставленных семей, все как положено.

Подчеркнем, что посол обладал весьма высоким авторитетом, ему полностью доверяли и Гренвилл, и Питт.

Уитворт отправлял в Лондон депеши с отзывами о Павле еще тогда, когда тот был великим князем, и продолжал делать это и после того, как он стал царем. Поначалу никаких признаков «безумия» посол не находил. Более того, отношения Павла с Уитвортом вполне можно назвать неплохими, он обсуждал с ним планы борьбы с французами, а в конце 1798 года, причем вопреки желанию британского правительства, даже наградил посла большим крестом Мальтийского ордена.

Потом Павел резко охладел к Англии и воспылал любовью к Бонапарту. Политика политикой, но здесь сыграли роль и особенности Павла. С юных лет он испытывал потребность иметь кумира. В особом почете у Павла те правители, которые добились успеха и как военные. Фридрих II для него почти бог. Бонапарт? Подходит, вполне подходит. Республиканское прошлое и (пока) настоящее для русского императора большой преградой не оказалось.

Объяснение от самого Наполеона: «Его первое письмо было своеобразным и самобытным: “Гражданин Первый консул, – написал Павел I собственноручно, – я не обсуждаю достоинства и недостатки прав человека, но когда нация ставит в качестве своей главы человека с выдающимися заслугами и достойного уважения, тогда у нее есть правительство, и в моих глазах у Франции теперь есть правительство”». Витиевато, но все понятно.

«Дружеские», это слово Наполеон употребит не раз, отношения между Бонапартом и Павлом развивались, в депешах Уитворта из России все больше негатива, появилось «безумие», и, похоже, русский царь об этом узнал. Поздней осенью 1799-го прежняя благосклонность начала исчезать. 1 февраля 1800 года Павел потребовал отозвать Уитворта из Петербурга, «…желая избегнуть неприятных последствий, какия могут произойти от дальнейшего пребывания лживых министров». «Лживых» – явный намек на то, что император был в курсе «оценок», которые посол отправлял в Лондон.

Уитворт даже стал опасаться за свою безопасность, все его вещи уже упакованы, самые важные бумаги из посольского архива собраны. 13 мая он получает разрешение на отъезд, пытается оставить хотя бы поверенного в делах – и получает отказ.

Одновременно Павел выражает и недовольство действиями своего собственного посла в Англии, графа Воронцова. Тот, дескать, не настаивал на скором изгнании Уитворта. Опустим некоторые детали и отметим главное – осенью 1800 года дипломатические отношения между Россией и Англией были фактически разорваны.

Напряженность усиливалась день ото дня, ближе к развязке Павел строил планы по отправке войск в Индию, а адмирал Нельсон намеревался уничтожить зимовавший в Ревеле русский флот. Ни того, ни другого не произошло…

Санкт-Петербург, 20 марта 1801 года

Милорд, Господу угодно было призвать к Себе Его Величество Императора Павла I, скончавшегося в ночь с 11 на 12 числа сего месяца от апоплексии, и осуществить величайшие надежды русского народа, посадив на престол августейшего Александра. Обычные отношения между нашими двумя дворами были прерваны рядом неожиданных событий, и император, мой господин, счел целесообразным послать извещение о своем восшествии на престол Его Величеству Королю Британии, приказав мне отправить его Вашему Превосходительству для передачи по назначению.

Письмо графа Палена графу Воронцову. На французском языке, хранится в Лондонском архиве. Эпоха «неожиданных событий» закончилась! Осталось только найти след.

«Английский след»… Так это называется. Версии о причастности англичан к заговору против Павла I. Единственный человек, кто с самого начала не сомневался в его наличии, – Наполеон. Более того, англичан он считал главными виновниками. Он по-своему прав. У Британии был очень серьезный мотив, то, что обязательно принимается в расчет любым, кто пытается понять причины. Павел проводил враждебную по отношению к Англии политику, сблизился с ее главным врагом. Мотив? Еще какой!

Но с «английским следом» все уже не так очевидно. В истории с заговором против императора Павла до сих пор много загадок, а версии, которые оставили нам даже участники событий, позволяют успешно опровергать любую из них. Ознакомиться с этими версиями не сложно, но нас ведь интересует исключительно пресловутый английский след.

Итак, сам заговор был осуществлен представителями русской аристократии, недовольными «сумасшедшим» императором. Убедили их в «безумстве» не англичане, они сами так думали. Одну из версий упомянуть все же стоит. Скорее всего, заговорщики действительно собирались заставить императора лишь отречься от престола. Тем более что опыт имелся прямо перед глазами. Вопрос о регентстве поднимался в самой Англии во время болезни Георга III, а в Дании при безумном короле Кристиане VII уже давно правил регент, будущий король Фридрих VI. Версию отмечаем по той причине, что именно на подобный вариант мог бы согласиться наследник престола, Александр. Молчаливым ли было его согласие или нет, это уже другой вопрос.

Что с «английским следом»? Нелепо отрицать, что британские власти, включая Питта, были в курсе относительно готовящегося в Петербурге заговора. Благодаря тому же Уитворту. Прямо обвинить их можно лишь в том, что они не мешали заговорщикам осуществить зловещие планы. А зачем? Заговор, к каким бы результатам он ни привел, внутрироссийское дело, молчаливое одобрение преступлением не считается.

Обычная тактика англичан, но есть и тоже вполне обычная для них практика спонсирования. Здесь как раз есть крайне интересная история, которая для многих и является доказательством непосредственного участия Британии в заговоре.

…У посла Уитворта имелась любовница, Ольга Александровна Жеребцова. Дама, которую почти в каждом описании ее биографии обязательно именуют авантюристкой. Что ж, жизнь и характер позволяют. Ольга Жеребцова – в девичестве Зубова, она сестра знаменитых братьев Зубовых, активных участников заговора против императора Павла. Легко предположить, что через Жеребцову Уитворт мог влиять на заговорщиков.

Однако английский посол довольно тесно общался и с другими «людьми 11 марта», еще тогда, когда находился в России. С Паниным, с Паленом. Разговоры о «недовольстве» наверняка заходили, и Уитворт, как опытный дипломат, мог потакать настроениям, разрешения английского правительства на это не требовалось.

Поддерживать через Жеребцову связь с заговорщиками после того, как Уитворта выслали из России? Вполне возможно. Однако и доказать, что за действиями Уитворта стояли британские власти, крайне сложно, если вообще возможно. Остаются английские деньги.

Есть истории о том, что кто-то видел у Палена «золотые британские гинеи», популярна и версия о том, что такие же гинеи помогли вернуть из опалы Платона Зубова. Однако главное, конечно, некая специальная сумма, которую английское правительство выделило то ли для организации заговора, то ли для поощрения его участников. Деньги большие, в русских рублях – примерно два миллиона.

По одной версии, Уитворт распространял их через Жеребцову, по другой – деньги сохранялись в качестве некой премии и впоследствии Уитворт и его любовница их присвоили.

Просто представьте такую картину. Представители высшей русской знати, люди небедные и с самоуважением, берут деньги от англичан, подчиняются некоему приказу из Лондона. Панин, Пален, Беннигсен, братья Зубовы… Утверждать подобное – просто смертельно оскорбить их. Совпадали интересы, но сам заговор, а уж тем более убийство Павла – дело рук русских вельмож, которых ни в коем случае нельзя считать чьими-то марионетками. Людей, которые имели основания ненавидеть императора Павла без указаний посла Уитворта.

Его, наверное, можно считать участником заговора, но по сравнению с другими он фигура второстепенная. А в марте 1801-го Уитворта в России уже не было. Жеребцова, кстати, тоже покинула страну до роковых событий. Это что-то да значит? Как посмотреть.

…Павел I отправил своего посла в Англии графа Воронцова в отставку, но разрешил ему остаться в Лондоне. Поэтому Пален отправил именно ему то самое письмо, которое уже упоминалось. Воронцов был англоманом, но – настоящим патриотом России. Даже после отставки он продолжал встречаться с влиятельными британскими политиками, в том числе – с Питтом. Может, доказательства есть у Воронцова? Нет.

А пресловутый «английский след» есть! Поскольку есть и кампания по дискредитации Павла I, и происки Уитворта, и нескрываемое недовольство действиями русского императора. Почти наверняка – и какие-то деньги. Панина Уитворт вряд ли мог подкупить, но добывать информацию от людей менее значимых… Конечно.

…Две истории чем-то похожи. Неудавшееся покушение на Бонапарта в Париже и «успешный» заговор против Павла. В обоих случаях прямых доказательств причастности британских министров нет. Однако репутация создается. Словом, все, как говорил Наполеон. Если в деревне сгорел дом, то люди обязательно будут кричать: «Это сделал Питт!»…

Часть десятая. О пользе и вреде обещаний

Введение

11 марта 1801 года был убит Павел I, а спустя несколько дней ушел в отставку Уильям Питт Младший. Эти события никак не связаны, но если про Павла говорили, что он «надоел своим соотечественникам», то, возможно, нечто подобное произошло и с Питтом? Как-никак, у власти он уже был почти 20 лет. Немалый срок, кому-то вполне мог и надоесть. Многим, наверное. Однако у Англии он такой один.

«Питт (Младший) владел политическим даром делать уступки, сохраняя свое достоинство; разъединять врагов, не показывая вида, что такова его главная цель; делать своими марионетками людей, прикидываясь ими побежденным; злодействовать чужими руками, сохраняя собственные в полной чистоплотности; наконец, никогда не смешивать капризов своего темперамента с требованиями поддерживаемого государственного принципа. Словом, у него были достаточные умственные способности, чтобы поступать так, как хотели, но не умели поступать многие другие».

Слова знаменитого историка Е. В. Тарле.

«Питт был… искусным политиком и проявлял в своих действиях большую сдержанность». Это уже сказал Наполеон.

Да, Питт идеально подходил для роли лидера нации в крайне непростое время. Но он устал. Устали и от него. Питт уйдет в отставку, и очень скоро все поймут, что без него дела идут плохо.

Глава первая. Отставка

Лучший, на наш взгляд, портрет Уильяма Питта Младшего принадлежит кисти английского художника Джона Хоппнера. Хоппнер закончил его в 1805 году, но стены его мастерской портрет покинул в 1806-м, уже после смерти Питта. Произведение имело большой успех, и художник сразу стал получать заказы на копии. Заказ сделал и уже хорошо известный нам граф Воронцов, считавший Питта своим другом.

Считается, что собственноручно Хоппнер сделал всего двадцать копий, одну – как раз для Воронцова. Для оригинального портрета Питт позировал. Он, в отличие от Наполеона, мог терпеть и работу художников ценил. И портрет у Хоппнера получился прекрасным. Парадный, но как же хорошо виден человек!

Последние четыре года жизни Питта… Каким он был человеком на закате жизни? Что изменилось, а что осталось неизменным?

1802 год, Питт – в отставке. Его племянница леди Эстер Стэнхоуп описывает гуляющего по Гайд-парку дядюшку: «Он выглядел как не обращающий ни на кого внимания поэт, чьи идеи витают в воздухе». Высокий, худой, немного неуклюжий, смотрит только прямо перед собой. Он ведь совсем не старик, едва за сорок. И на старика не похож, только вид – усталый.

Он всегда умел прятать свои эмоции, он сохранит эту способность до конца жизни. Осталась чопорность, которую многие считают напускной. Французские эмигранты, например, которых принимал премьер, постоянно негодовали по поводу отсутствия «сердечности». Наивные люди…

Питт выходит в свет лишь по необходимости и по-прежнему не испытывает никакой потребности в разговорах о «высоком» с писателями, философами или художниками. Этим он сильно отличался от Наполеона. Наполеону было интересно, Питту – нет. Хотя он прекрасно знал классическую и английскую литературу и вполне мог поддержать беседу, но ни повода, ни собеседников не искал.

Уильям Уилберфорс считал, что «…он (Питт. – М. К.), бедняга, никогда не тренирует свой ум прекращением размышлений на политические темы, а ведь они – самые ожесточающие и раздражающие». Питт действительно не «отвлекался». Неужели даже в отставке он думает исключительно о политике? Скорее всего. Ведь это то, что ему было интересно всегда. И образ поддерживается. Англичане ведь считают, что Питт – единственный, кто размышляет лишь о благе страны. Кто, кроме него, мог стать «спасителем нации»? Да никто! Питт им и станет.

При этом друг Питта лорд Мальмсбери (он, кстати, и закажет Хоппнеру знаменитый портрет) пишет о Питте: «…Его стиль и манеры вполне могли быть присущи законченному бездельнику». Что он имел в виду? Наверное, то, что Питт каким-то образом сочетал холодность и отстраненность с необыкновенной расслабленностью. Даже в самые сложные моменты – никакой напряженности. Это всегда производило сильное впечатление.

Больше всего его утомляли люди, и последние годы жизни Питт предпочитал проводить время за городом. Деревенские радости успокаивали его, здесь он действительно бездельничал. Пить он не перестал. Врачи все понимали и рекомендации давали соответствующие. Вроде «чередовать», не пить «позже» или «раньше». В любом случае – здоровье его ухудшалось. Чем дальше, тем заметнее.

Однако Питт и духом не падал, и, по крайней мере, с друзьями общаться не переставал. И в Лондоне, и в загородных резиденциях. Только круг общения постепенно становился другим.

С Гренвиллом они практически разошлись. С Дандасом нет, продолжают выпивать, как и раньше, но реже. Питт дружит и с Уилберфорсом, хотя знаменитый аболиционист сам признает, что доставил премьеру «немало хлопот». И есть два человека, с которыми Питт общается с особым удовольствием. Оба не просто беззаветно преданы Питту, для них он еще и объект восхищения. Навсегда.

Один – ровесник Питта, другой – сильно младше его. Ричард Морнингтон, маркиз Уэлсли, и Джордж Каннинг. В последние годы жизни Питта эти двое – самые близкие его друзья. Любопытно, что и Морнингтон, и Каннинг – родом из Ирландии. Совпадение, наверное, случайное, но к Ирландии у Питта было особое отношение. Формально именно Ирландия и станет причиной его отставки.

…Как и каждый большой политик, Питт иногда ошибался с выбором кадров. Ему постоянно припоминали назначение на высокий пост брата Джона. Однако этот промах нельзя даже сравнивать с другим, куда более серьезным.

Александра Уэддерберна, лорда Лафборо, называют прежде всего «выдающимся юристом своего времени». В тонкостях сложных вопросов, не только юридических, Лафборо разбирался действительно хорошо. Умел переходить из одной политической группировки в другую практически без потерь. По словам одного историка, «…грация его изгибов и мастерство его объяснений были таковы, что каждый новый поворот вызывал скорее восхищение, чем удивление».

Лафборо умел очень красноречиво молчать, а говорил обычно лишь то, что почти ни у кого не вызывало раздражения. Когда Лафборо вошел в правительство Норта – Фокса, он был единственным его членом, который не позволял себе критических замечаний ни в адрес Питта, ни короля. Это оценили.

Говорят, что Георг III сам предложил в 1793 году кандидатуру Лафборо на пост лорда-канцлера. Питту хитроумный молчун не очень нравился, а без его одобрения Лафборо бы пост не получил. Но премьер не стал возражать и впоследствии сильно пожалеет об этом. Во время очередной попытки Питта решить ирландский вопрос Лафборо поведет себя совершенно недостойно.

Питт Младший – первый из британских премьеров, кто активно занялся проблемами «Зеленого острова». Хотя, надо признать, и нужда заставила. Сделать Ирландию свободной Питт, разумеется, не собирался и решительно боролся с теми, кто вынашивал подобные планы. Когда во время ирландского восстания 1798 года командующий британскими войсками генерал Аберкромби сам возмутился жестокостью своих солдат, Питт в ответ заявил, что «это похоже на рассуждения иностранца».

Премьер боялся. Того, что в любой момент могло стать реальностью. Французы высаживаются в Ирландии, объединяются с местными «недовольными», дальше… Кошмар, настоящий кошмар! Но его желание успокоить Ирландию не было порождено одним лишь страхом. Питт искренне хотел и улучшить положение ирландцев. Вопиющего неравноправия быть не должно! Это почти так же опасно, как появление французов на «Зеленом острове».

Некоторые британские историки считают, что у Питта не было продуманной ирландской политики. На наш взгляд, стоит согласиться с советским академиком Тарле, изучавшим тему. Он отмечает, что в решении ирландского вопроса Питту нельзя отказать ни в дальновидности, ни в последовательности. Это действительно так.

Еще в 1785 году Питт предложил отменить таможенные пошлины в англо-ирландской торговле, но британские парламентарии не согласились. В 1793 году Питт согласился дать избирательные права землевладельцам-католикам, тогда же он впервые заговорил об англо-ирландской унии, пока только парламентской, но идею похоронили практически сразу же.

Как раз ирландский парламент вызывал у Питта сильное беспокойство. Казалось бы, что плохого, у Ирландии есть свой парламент. Только этот орган совсем не представлял интересы всех ирландцев, точнее, совсем небольшой их части. Богатых и знатных протестантов, которые считали себя, в первую очередь, англичанами. Такой парламент вызывал у Питта не только недовольство, он справедливо считал его источником раздражения и возмущения.

В 1795 году Питт отправил своим чиновникам в Ирландии новые соображения относительно англо-ирландской унии, причем с некими общими размышлениями, например – о расширении прав католиков. Питт ознакомил с документом только членов кабинета, ведь рекомендации не были обязательны к исполнению.

Лафборо тайно передал информацию королю, фактически предав премьера. Георг III пока никак не отреагировал, но – насторожился. Лафборо, увидев заинтересованность монарха, решил, что у него появился отличный шанс укрепить свои позиции. С этого момента он начал «консультировать» Георга по ирландскому вопросу. Без ведома Питта. И Лафборо, как опытный интриган, говорил королю именно то, что, по мнению лорда-канцлера, повышало его авторитет у монарха. Питт сильно ошибся с Лафборо, и эта ошибка ему дорого обойдется.

В 1798 году Питт уже точно знал, чего он хочет добиться. Причем – в ближайшее время. Уния! Англия и Ирландия должны стать единым государством! Тем более, что внушавший оптимизм опыт уже был. Англо-шотландская уния существовала уже почти столетие. Аргумент. Имелись и другие, не менее важные.

Как мы уже говорили, сила Питта как политика заключалась и в том, что он умел извлекать уроки. Восстание 1798 года показало, что ирландская протестантская элита обеспечить стабильность не в состоянии. Значит – необходима централизация власти. Кроме того, как сказал в своей речи 21 апреля 1800 года Питт, «…этот союз является частью национальной политики, целью которой является сопротивление интригам озлобленного врага». Враг известен, понять Питта можно. Симпатии к французам в Ирландии по-прежнему сильны. В той же речи в парламенте Питт произносит слова: «Врагом Англии являются революционеры-якобинцы, а не католики». О католиках он заговорил совсем не случайно, и именно религиозный вопрос сыграет наиважнейшую роль.

…Проект унии был разработан в общих чертах осенью 1798 года. Питтом, Корнуоллисом и Дандасом. Впоследствии он не сильно изменился. Совсем коротко. Англия и Ирландия объединялись, ирландский парламент прекращал существование. 100 депутатов получали места в палате общин, 32 – в палате лордов. Новый закон должны были одобрить оба парламента. В английском сложности не ожидались, в ирландском они были неизбежны.

Предложение Питта оригинальностью не отличалось. «Денег не жалеть!» В Ирландию с особой миссией отправился Роберт Каслри. Питт уже не в первый раз давал ему «деликатные» поручения. У Каслри для подкупа широкие возможности. Не только деньги, но и земли, титулы, «хлебные места». Каслри с помощью лорда Клэра, которого сам Питт называл «мошенником», действовал максимально эффективно. Да и подкупать всех было не обязательно, решение принималось простым большинством голосов. Так и произошло. Ирландский парламент сам себя устранил.

В английском парламенте, как и предполагалось, обошлось без проблем. 5 февраля 1800 года началось обсуждение в палате общин, 14 июня билль об унии прошел третье чтение в палате лордов. 1 июля получена подпись короля. Только еще до этого Георг III успел и сделать то, что стало, формальной по крайней мере, причиной отставки Питта.

Советские историки обвиняли Питта в «хитрости», что неудивительно. Однако с ними солидарны и некоторые британские ученые. Хитрая уловка со стороны премьера – так они называют позицию Питта в вопросе об эмансипации католиков, то есть предоставлении им хотя бы каких-то прав. Питт говорил слова, которые вполне можно оценить как обещания, а раз они не выполнены – значит, хитрость. Хотя Питт, вообще-то, говорил и действовал мудро и дальновидно. Он думал о том, что сделает один из самых консервативных британских премьеров, герцог Веллингтон. Правда, спустя 30 лет, но сам факт довольно показательный.

Эмансипация католиков… Питт понимал, что без предоставления ирландским католикам хотя бы каких-то прав уния не гарантирует, что на «Зеленом острове» воцарятся мир и покой. Он предлагал лишь рассмотреть такую возможность. Этого хватило для того, чтобы королем овладел неистовый гнев.

«Нет такой силы, которая заставила бы меня нарушить клятву, которую я дал в день своей коронации!» Георг III имел в виду обещание поддерживать права и привилегии англиканской церкви. Эмансипация была покушением на эти права? Король не сомневался. Снова отметим негативное влияние Лафборо.

1 января 1801 года уния стала законом, но Лафборо убеждал монарха в том, что Питт «не остановится» и будет продвигать вопрос об эмансипации. Он не только снабжал короля заведомо ложной информацией, но и «вел работу» в палате лордов. Якобы – от имени короля. Питт с удивлением обнаружил, что многие из тех, кто прежде полностью его поддерживал, вдруг заняли непримиримую позицию в вопросе об эмансипации.

Король продолжал негодовать. Когда Георгу сообщили, что из Ирландии вернулся Каслри, он вскричал: «Ну, что там еще привез этот парень, чтобы обрушить на мою голову?» Каслри ничего не привез, но он – человек Питта. Дандас – тоже. Он последний, кто попытался убедить Георга в том, что существует различие между королем-человеком и королем в его конституционном качестве. «Оставьте свою шотландскую метафизику! Я скорее оставлю престол и буду просить милостыню от двери к двери по всей Европе, чем нарушу свою клятву!»

Тогда еще никто не знал, что в самом скором времени у Георга случится очередной рецидив его болезни и крайне болезненная реакция, возможно, была связана с его приближением. Угрозу отказа от трона монарх озвучил 28 января, 3 февраля Питт объявил о своем намерении уйти в отставку.

Соглашусь с теми, кто считает, что Питт, наверное, смог бы уговорить короля. Такое ведь уже не раз случалось раньше, Георг сначала категорически возражал, а потом соглашался с премьером. Но отчасти Питт и сам виноват. Как он признавался позже: «Другие дела и нездоровье часто заставляли меня откладывать как письменное, так и личное общение с королем».

Накануне своей отставки Питт не виделся с королем больше шести недель. Много. Георг очень ценил внимание со стороны премьера. Питт короля не навещал, а Лафборо делал это ежедневно. Результат известен.

Непростые были отношения у Питта с монархом, мы не раз уже об этом говорили. Но взаимное уважение всегда имело место, да и человеческая привязанность – тоже, ведь им через многое пришлось пройти вместе. Популярный поныне спор, с легкостью ли принял король отставку премьера или с сожалением, можно с легкостью обойти.

Более интересен, конечно, поиск ответа на вопрос – почему Питт ушел в отставку? Только ли устал? Посчитал, что в создавшейся ситуации это правильное решение, которое позволит избежать кризиса власти? Испытал разочарование в связи с редким для его карьеры крушением планов? А может, дело в том, что болезнь отнимала у него все больше сил? Все вместе, наверное.

Во всяком случае, близкие к Питту люди подтверждают, что Питт не сильно переживал по поводу отставки. Внешне выглядел абсолютно спокойным. Впрочем, он всегда так выглядел. А действительно странным выглядит то, что Питт подал в отставку 3 февраля, а сдал, как полагалось, все печати только в середине марта. Срок, казалось бы, ничтожный, но случилось много всего…

Глава вторая. Проклятие клятвы

«Я побывал уже в нескольких странах и окончательно убедился в том, что солнце Англии закатилось…» Эти слова путешествовавший по Европе молодой британский адвокат написал за две недели до отставки Питта. Премьер-долгожитель ушел в крайне тяжелый для страны момент, и впоследствии его будут сильно упрекать, но Питт сделает все, чтобы минимизировать эффект от своей отставки. Только влиять на процессы, не находясь у власти, дело не просто сложное, но зачастую и неподвластное тому, кто стремится к «лучшему». Что здесь лучше и для кого – решает уже не он.

…Питт много лет был человеком № 1 в стране. Он, а не король. Теперь он просто Питт Младший. Влиятельный, авторитетный, но – наблюдатель. Что хорошо для человека, получившего много свободного времени? Он может посмотреть по сторонам, подумать о себе.

Питт с удивлением обнаружил, что его финансы находятся в крайне плачевном состоянии. То есть аховое положение сложилось уже давно, у него просто не было времени для того, чтобы осознать это в полной мере. Сейчас оно есть, а вот денег – нет.

Вот отрывки из писем юриста Роуза, нанятого для изучения финансовых дел Питта.

«Я в большом недоумении… Расходы и требования по погашению долгов огромные. Питту уже пришлось продать бриллианты за 680 фунтов стерлингов, но это капля в море. Если за Холвуд предложат хорошую цену, скажем 24 тысячи фунтов, его следует продавать немедленно, тогда проблемы будут решены (Холвуд в итоге продадут в 1802 году. – М. К.)…»

«Сейчас только неотложные долги составляют 9618 фунтов. Общая сумма долгов по сравнению с прошлым годом увеличилась примерно на такую же сумму. Мистера Соана и мистера Кутса (банкиров Питта. – М. К.) можно попросить подождать, никто из них сильно не пострадает из-за задержки…»

В другом частном письме Роуз рассуждает о том, как можно исправить ситуацию.

«Первое – голосование парламента. Второе – подарок от короля. Третье – частная подписка. Четвертое – дополнительная должность пожизненно. Первое и второе из предложений Питт решительно отклонил. От третьего отказался еще в 1787 году и вряд ли согласится сейчас. Четвертое он считает наименее предосудительным».

Это Фокс с легкостью «разрешал» своим друзьям погашать свои огромные карточные долги. Питт – совсем другой человек. Гордый и независимый. Узнав о его проблемах, король сам предложит ему 30 тысяч фунтов. Безвозмездно, разумеется. Питт откажется. Не согласится он и на синекуру от нового премьера. В результате – одобрит то, что отвергал ранее. Частную подписку. Она позволит ему избежать позора, связанного с долговыми претензиями. Только умрет Питт все равно с долгами в 40 тысяч фунтов…

Впрочем, деньги никогда не были чем-то главным для Питта. Ответственность за судьбу страны – совсем другое дело. И это он, по сути, выбрал для Англии нового премьера, своего друга с детства, Генри Аддингтона. Против его кандидатуры не возражал и король. Более того, когда Аддингтон согласился сменить Питта, Георг III так расчувствовался, что поблагодарил друга Питта «за спасение страны». Хотя на роль «спасителя» Аддингтон, как выяснится очень скоро, подходил плохо.

Академик Тарле назвал Аддингтона «совершеннейшим политическим нулем». Чересчур. Но и хвалебные отзывы об Аддингтоне-премьере вы вряд ли найдете. Генри Аддингтону, конечно, сильно не повезло – его постоянно сравнивали с Питтом, причем не столько в Англии, сколько за ее пределами. Однако будем справедливы, в число сильных, или хотя бы ярких, премьеров Аддингтон не входит. Хотя он, разумеется, не «нуль». Аддингтон неплохо руководил палатой общин (при Питте) и будет весьма эффективным министром внутренних дел в первой четверти XIX века.

Премьер… Просто не его масштаб. Понятно, почему его кандидатуру предложил Питт. Он бы с удовольствием выдвинул Каннинга, но тот еще слишком молод, да и неопытен. Аддингтон хорошо известен, надежен, и, повторим еще раз, он друг Питта с детства. А его отец – был личным врачом не только графа Чатэма и Питта Младшего, но и самого короля.

Многие историки считают, что именно хорошее отношение к отцу предопределило выбор Георга в пользу сына. Георг был настолько доволен приходом к власти Аддингтона, что сразу сделал ему поистине королевский подарок. Уайт-Лодж, бывший охотничий домик короля Георга I в Ричмонд-парке, с мебелью и 60 акрами земли вокруг него. Новый премьер ответил с подобающей случаю скромностью. Дескать, ему бы вполне «хватило и пяти акров». Подарок принял.

Генри Аддингтон… Вот первый и серьезный по тем временам минус. Аддингтон был весьма посредственным оратором. Возможно, по этой причине он не обладал большим даром убеждения. То, в чем Питт превосходен. В искусстве переговорщика он уступал и Питту, и Гренвиллу. Блестящий дипломат лорд Мальмсбери любил пошутить над скованностью Аддингтона во время важных встреч. Однако в той же палате общин Аддингтон никакого раздражения не вызывал. Он обладал хорошими манерами, приятной внешностью и, по словам одного из депутатов, «никогда не демонстрировал свое интеллектуальное превосходство». Ясно, в чей адрес этот выпад.

Да, еще Аддингтон, по непонятной причине, очень нравился адмиралу Нельсону. Адмирал скептически относился ко всем политикам, а Аддингтона почему-то высоко ценил. Никаких ощутимых дивидендов им обоим это не принесло.

Аддингтона нельзя назвать и нерешительным человеком. Он вполне мог и взять на себя ответственность, и пойти на непопулярные меры. Аддингтон отлично проявит себе на посту министра внутренних дел и установит рекорд по пребыванию в этой должности. Но премьерство…

Он был не готов. Возможно, если бы Аддингтон проработал какое-то время в кабинете министров в связке с Питтом, это многое бы ему дало. И ведь он сам совсем не горел желанием стать премьером, его пришлось уговаривать, и королю, и Питту. Более того, Питт дал что-то вроде клятвы всегда и во всем поддерживать Аддингтона. Слова? Они потом сильно аукнутся Питту, почему – узнаем. И начиналось, начиналось все совсем нехорошо.

…17 февраля врачи Георга III сообщили, что состояние короля вызывает у них беспокойство. «Его Величество вспыльчив и тороплив в своих манерах». Потом появились новые симптомы, подозрительные. Неужели возвращается та самая болезнь? 21 февраля король сам говорит врачам: «Я чувствую себя очень больным…» Он даже причину нашел. Во всем виноват Питт с его католической эмансипацией! Узнав об этом, Питт придет в состояние ужаса.

Король болен! Возможно, той самой болезнью! 23 февраля Георг говорит: «Я молился Богу, чтобы я умер и чтобы он пощадил мой рассудок… и уберег меня от регентства…» Два дня спустя он впал в кому. Аддингтон пребывает в растерянности. От отца он получает самые свежие сведения о состоянии короля. Георг может умереть? Все может быть.

Питт повел себя и мудро, и благородно. Он категорически отказывается обсуждать вопрос о регентстве. Представляет в парламенте свой проект бюджета, который уже был готов. Питт наглядно демонстрирует, что такое государственный подход.

Королю стало лучше! 5 марта он уже сидит в постели и ест без посторонней помощи. На следующий день принимает посетителей, сначала – членов семьи. Герцог Йоркский боится беспокоить отца рассказом о государственных делах. Георг подбадривает его: «Фредерик, ты нервничаешь больше, чем я. Я действительно был болен, но сейчас чувствую себя хорошо».

Георгу сообщают, что о состоянии его здоровья справлялся Питт. Король говорит доктору Уиллису: «Передайте ему, что я вполне здоров, но понимает ли он, кто является причиной моей болезни?» Бедный Питт… Подобное обвинение больно ранит его. Как он отвечает? Просит передать монарху, что «…никогда не будет поднимать католический вопрос в будущем». Более того, Питт обещает отложить его, если кто-то другой попытается сделать это.

Серьезное обещание, которое Питт тоже выполнит. И историки до сих пор задаются вопросом – зачем? Самый простой ответ – если бы Питт сильно захотел, он бы проигнорировал данное королю слово. Он, дескать, не раз нарушал обещания. Нарушал, правда. Но почти всегда те, которые он давал иностранцам. С англичанами, а тем более – с королем, Питт, как правило, слово держал.

Что же произошло? Питт поддался порыву души? В беседах с друзьями и близкими он не касался этой темы, хотя о желательности эмансипации говорить не перестал. Полагаю, одна из причин – стремление таким образом поддержать Аддингтона. Питт очень хотел, чтобы переход власти получился безболезненным, и болезнь короля случилась очень некстати. Путь к окончательному выздоровлению будет еще долгим, но Питт, по крайней мере, очень поспособствовал ему своим заявлением. Узнав о нем, король сказал доктору Уиллису: «Теперь мой разум будет спокойным».

…Расстались Георг и Питт вполне дружелюбно. Монарх, правда, пребывал в некоторой растерянности. Питта нужно наградить, но как? От земель и денег он точно откажется. Громкий титул? Применительно к Питту даже нелепо. Он не раз говорил о том, что его отец совершил большую ошибку, став графом Чатэмом. Король отправил бывшему премьеру благодарственное письмо. Оно начиналось со слов «Мой дорогой Питт!». Никогда прежде монарх так к нему не обращался…

Аддингтона. Георг называл «дорогим» с самого начала. Питт тоже дорожил им, потому сразу сделал все, чтобы максимально укрепить его положение. Конечно же, Питт предложил Аддингтону «своих людей», тех, кто работал у него в кабинете или на важных должностях. Преемственность в чистом виде. Согласились не все, удалось не всё. Не захотели работать с Аддингтоном Гренвилл, Дандас, Каннинг, Корнуоллис, Спенсер, Уиндэм.

Чем мог быть доволен Питт? Многие все же остались. И от Лафборо удалось избавиться. Даже король не возражал! Более того, Георг успел разочароваться в своем бывшем фаворите и прокомментировал его уход словами: «Теперь здесь не осталось ни одного злодея». А «злодей»-то свое черное дело сделать успел…

Ключевая фигура в кабинете Аддингтона, его правая рука Роберт Дженкинсон, он же лорд Хоксбери, впоследствии – граф Ливерпуль. Будущий премьер-министр. Фигура противоречивая. Историк Мартин Хатчинсон вообще считает его «лучшим премьером в истории Англии».

«Лорд Ливерпуль был лучшим военным стратегом, чем Черчилль или Ллойд Джордж, управлял экономикой лучше, чем Питт, Гладстон или Тэтчер, лучше, чем Эттли, справлялся с послевоенным долгом и бедностью и выиграл больше выборов, чем кто-либо из них». Яркий пример сильного преувеличения.

Другой известный историк, Роберт Сетон-Уотсон, полагает, что «…никто не назвал бы Ливерпуля гением», хотя и считает, что он обладал рядом достоинств, например – твердым характером. «Твердый характер» и упрямство зачастую очень похожи, что подтвердит и Ливерпуль еще в бытность Хоксбери. И, бесспорно, своим возвышением он во многом обязан тому, что у его отца, 1-го графа Ливерпула, были хорошие отношения с Питтом.

Ближайшие же соратники Питта относились к Хоксбери снисходительно. Каннинг, который учился с ним в Оксфорде, подшучивал над ним. Ричард Уэлсли как-то сказал, что вряд ли сможет его уважать. «…Дженки (прозвище Хоксбери в студенческие времена. – М. К.), над которым я смеялся с тех пор, как узнал его. Мои привычки считать его нелепым настолько укоренились, что, боюсь, меня будет нелегко заставить восхищаться им как министром».

Питт воспринимал Хоксбери достаточно спокойно. Он поддерживал Аддингтона, тот доверял Хоксбери. Оба они подготовят мирный договор с Францией. Ничего страшного, за исключением важного нюанса. Оба страшно дорожили своей самостоятельностью и независимостью. Потому – плохо воспринимали и советы со стороны, и критику.

Что же касается правительства в целом… Спустя несколько дней после того, как Аддингтон согласился на предложение короля, резкий Дандас написал Питту письмо. «Я не скажу это публично, считайте, что эти слова я прошептал вам на ухо. Спикер (так Дандас называет Аддингтона. – М. К.) может сформировать какой угодно состав, но я убежден в том, что любое правительство под его руководством просуществует недолго. Наши друзья, в знак дружбы и привязанности к Вам, соглашаются остаться на своих постах, но делают это с крайним огорчением и нежеланием. Они чувствуют, что присоединяются к администрации под руководством человека, совершенно не подходящего на эту роль, а значит, скоро они станут предметом насмешек… Будьте уверены, я нисколько не преувеличиваю. Вы убедитесь в том, что я прав, очень скоро…»

Конечно, в словах Дандаса есть и определенная ревность, но в прогнозах он почти не ошибется. Дандас был не один, многие сомневались в способностях Аддингтона, руководить страной. Молодой Каннинг открыто называл его назначение ошибкой. Однако Питт сделал выбор, и для него это стало уже вопросом не политики, а чести.

…Нелегкая это работа – сменить Питта, заменить его. Есть немало тех, кто утверждает, что отставка Питта, по сути, фиктивная. Он, дескать, и контролировал новое правительство, и только и ждал подходящего момента, чтобы вернуться. Категорически не соглашусь.

Разве случайно кабинет Аддингтона с какого-то момента начали называть «партией друзей короля»? Потому что для Аддингтона «якобы» именно желания монарха были «высшим законом». Доля справедливости в подобном утверждении есть, но понятно и почему политика Аддингтона выглядела такой. Да, они с Питтом друзья. Да, Аддингтон преклонялся перед Питтом. Однако Аддингтон благодаря Питту (и королю) стал премьером. Он просто не мог не поддаться искушению быть непохожим на своего предшественника. Остальное – уже детали, а удивляться тому, что дружбе придет конец, уже не стоит.

А как же «слово Питта»? Его обещание поддерживать Аддингтона? Он его, по большому счету, сдержал. Только ничего хорошего из этого не вышло. Ошибка, серьезная ошибка Питта. Ситуация совсем не похожа на ту, которая была с «предателем» Лафборо. Там Питт промахнулся один раз, здесь он долго продолжал пребывать в заблуждении. «Держал обещание».

…Осенью 1802 года Питт беседовал с гостившим у него в Уолмере Каннингом. «Я поклялся поддерживать Аддингтона, и только Аддингтон может освободить меня от этой клятвы». Как звучит! Благородные джентльмены знают цену слова. А дальше он говорит, что «текущие события показали, что это было ошибкой». Каннинг, уже не в первый раз, предлагает обратиться к Аддингтону – пусть он «освободит» Питта. Питт, в очередной раз, отмахивается: «Мои амбиции – это характер, а не должность».

Потрясающе! Зачем он упорствует? С «клятвой» ведь все равно придется покончить. Но сколько всего будет потеряно! От Питта откажутся многие из союзников, у которых его поведение вызывало вполне справедливое возмущение. Главное – потеряны время и возможности. Да, «щепетильность» Питта дорого стоила. Порочный круг! Вырваться из него предстояло и Питту, и стране…

Глава третья. Бремя трудных решений

Генри Аддингтон – человек деликатный. Король еще был не вполне здоров и премьер обратился с просьбой к его врачам. Не поинтересуются ли они как Генри III отнесется к идее заключения мира с Францией? То ли потому, что монарх доверял врачам, или по какой-то иной причине, но монарх неожиданно идею одобрил. Впоследствии он скажет лорду Мальмсбери: «Я называю этот мир экспериментальным. Он таковым и является, и ничем больше. Полагаю, вы думаете так же. Но он был неизбежен, ведь меня оставили все союзники, и вообще – все. Я сделал это… так как не мог поступить иначе». Георг III был честным человеком.

…В период своей отставки Питт в Лондоне бывал крайне редко. В основном проводил время либо в Уолмере, либо в курортном Бате. Бат ему порекомендовали врачи, чтобы поправить здоровье. Питту понравилось, да и в лечении он нуждался. С 1801 года и до конца жизни в состоянии здоровья Питта – постоянные перепады.

Все лето и начало осени 1802-го он проболел. Леди Эстер Стэнхоуп, посетившая его в сентябре, пишет, что он «очень слаб». Считает, что дело в подагре и «исключительной для Англии жаре». В ноябре Питт отправляется в Бат, и приехавший к нему его бывший кембриджский наставник Претимэн, ныне – епископ Томлайн, видит уже другую картину. «Его здоровье лучше, чем когда-либо с момента нашего знакомства, лечение в Бате сильно помогло. Он съедает полторы порции на обед, а за ужином больше, чем я видел раньше. Никакого вина за завтраком, два очень маленьких бокала мадеры за ужином и меньше пинты портвейна после него…»

Епископ доволен, и в то же время он видит, что Питт обеспокоен. Недолюбливавший Аддингтона Томлайн сам заводит разговор о правительстве. Беседа получается крайне интересной. «Он (Питт. – М. К.) твердо решил не нести никакой ответственности за то, что было сделано или делается в области внешней политики… Он даже не хочет быть втянутым в конфиденциальное общение. Он также принял решение снова вступить в должность, когда представится случай (выделено мною. – М. К.)… Сказать больше в письме не осмеливаюсь».

Не осмеливается? Лорд Окленд, генеральный почтмейстер, когда-то считался другом Питта, но после того, как он остался в администрации Аддингтона, Питт прервал отношения с ним. Все оставшиеся друзья Питта считают, что по распоряжению Окленда переписка с Питтом вскрывается, Аддингтон получает специальные доклады. Официально это доказано не было, но и друзья, и сам Питт осторожничают.

Благодаря же письму епископа Томлайна мы знаем, что уже осенью 1802 года у Питта появилась мысль о возвращении. Однако следом за Томлайном уже к возвратившемуся в Уолмер Питту приезжает Каннинг, и мы слышим те самые слова «про клятву». Каннингу, зная про его горячность, Питт про возвращение ничего не говорит.

Клятва? Пока соблюдается. Питт хотя и говорит Томлайну о «нежелании конфиденциального общения», тем не менее – общается. И с Аддингтоном, и с Хоксбери. Он всего лишь дает советы – и видит, что его советы становятся абсолютно бесполезными. Нельзя не признать, что Аддингтону досталось от Питта непростое наследство. Экономика, внешняя политика – все требовало высокого уровня компетентности, а ее-то как раз у Аддингтона, не было. «Советы» же Питта начали его раздражать.

Аддингтон плохо разбирался в финансах. Здесь советы ему бы точно пригодились. Хотя бы – можно было бы не ломать то, что создано Питтом. Есть историки, утверждающие, что Аддингтон якобы «сумел выйти из кризиса». Это сильное преувеличение. Более того, правы скорее те, кто считает, что Аддингтон кризис усугубил.

Он отказался от радикального подоходного налога Питта. На том основании, что налог не принес ожидаемых доходов. Поднял на треть начисленные налоги, увеличил экспортные и импортные пошлины и предложил собрать 5 миллионов фунтов за счет казначейских векселей. Такие меры могли дать лишь кратковременный эффект, что, собственно, и произойдет. Это и есть успех?

Питт всегда мыслил стратегически. Его бюджеты – с дальним прицелом. Он сразу понял, что инициативы Аддингтона расстроят финансы страны, что тоже произойдет. Питт пришел в ужас. Аддингтон пригласил его в январе 1803 года к себе в Уайт-Лодж для «большого разговора». Питт скажет, что рассуждения хозяина дома об экономике «столь же скучны, как зимний пейзаж», и уедет из Уайт-Лодж раньше срока. Каннингу напишет, что «его взгляды на международные проблемы почти совпадают с теми, что есть у Кабинета, но убедить Аддингтона в его ошибках в финансовой политике мне не удалось». Меж тем кризис и окончательное «прозрение» Питта произойдут как раз из-за международных проблем.

…«Что касается английского кабинета министров, то я всегда был вынужден сначала победить и силой добиться соглашения о мире, а также полностью отделить Англию от остальной Европы, прежде чем заставить их слушать меня: и даже тогда, когда они приступали к переговорам со мной, они не спеша тянулись по колее старой рутины. Они старались отвлечь мое внимание проволочками, предварительными условиями, формальностями, прецедентами и бог знает чем еще. Но я чувствовал себя настолько сильным, что мог позволить себе смеяться над всем этим!»

Сказано Лас-Казу на Святой Елене. Наполеон сильно «обобщил», ведь, по сути, он имел в виду лишь события, связанные с заключением Амьенского мира 1802 года. Похоже, хотя не всё, и не совсем.

…Питт много раз собирался заключать мир с французами. Всегда что-то мешало. Или кто-то. Аддингтон попросил врачей узнать мнение короля относительно мира с французами в марте 1801 года. Георг был еще слаб, Аддингтон – его любимый министр, в общем, возражать он не стал. В апреле мирные предложения отправили в Париж. И Бонапарт отверг их! Чем он руководствовался, не очень понятно. Скорее всего, хотел еще больше усилить свои позиции. Потом он решил, что репутация миротворца ему совсем не повредит, и дал согласие на переговоры.

Можно говорить о том, что обе страны нуждались в передышке, а можно – о некоем тупике. Франция господствовала на Европейском континенте, Англия – на морях. Для любого нового шага требовались и силы, и деньги. Бонапарт, безусловно, был в лучшем положении, но в конце лета 1801 года он решил не отказываться от переговоров. Сыграло ли свою роль то обстоятельство, что теперь он имел дело не с Питтом, к которому испытывал личную неприязнь? Возможно, хотя и преувеличивать «фактор Питта» не стоит. Наполеон был способен мыслить очень трезво, и он, несомненно, все продумал.

Питт, кстати, принял участие в обсуждении условий. Нет, он не руководил процессом, этого Аддингтон и Хоксбери не допустили бы, Питт лишь давал советы. И Хоксбери вспоминал, что незадолго до окончания переговоров Питт просидел с ним полночи и в конце беседы предложил прекратить военные действия. Критиковал ли он предварительные договоренности, на которые согласились участники переговоров? Разумеется. Однако назвал их «вполне похвальными и в целом выгодными».

В детали мы сейчас вдаваться не будем, они еще всплывут, тогда и вспомним. Условия Амьенского мирного договора, заключенного 27 марта 1802 года, уже будут слегка отличаться, и не в пользу Англии. Но людей мало волнуют детали, ведь наконец-то наступил мир!

В Англии событие вызвало небывалый энтузиазм. Обязательно упоминается история с приездом в Лондон адъютанта Бонапарта Лористона. Жители столицы распрягли его карету и сами доставили француза в центр города. Восторг, всеобщее ликование! Но уже хорошо известный нам лорд Мальмсбери называет случившееся «позорным обстоятельством и прискорбным инцидентом». Мальмсбери и многие аристократы отмечают, что «торжествует только чернь». Лорды, пусть и не все, совсем не радуются.

Гренвилл, Уиндэм, Каннинг просто негодуют. Сейчас – позор, впереди – катастрофа! Уиндэм, выступая в парламенте, говорит: «Это мир, которому все радуются, но никто не испытывает чувства гордости…» Нечто похожее от Шеридана, последовательно выступавшего за заключение мира с Францией: «Необходимый, но позорный…»

Аддингтона обвиняют не только в том, что он подписал крайне невыгодный для Англии мир, но и в том, что этот мир не предотвратит войну, а сделает ее неизбежной. Питт так не считает. После подписания предварительных условий, когда Гренвилл в парламенте жестко критикует правительство, Питт, приехавший в Лондон, продолжает защищать Аддингтона.

Считается, что речь Питта, в которой он поддержал премьера и его кабинет, сильно помогла Аддингтону. Влияние Питта на членов парламента по-прежнему сильное. Только… Зачем он это делает? Все его ближайшие друзья, тот же Каннинг, дают самые мрачные прогнозы. Питт верит в лучшее? Где его знаменитая дальновидность?

Тонкий момент. Питта потом опять будут упрекать, и по делу. Объяснить можно лишь так. Питт (пока, во всяком случае) продолжал держать данное Аддингтону слово. Кроме того, он ведь действительно так давно хотел заключить мир сам, что предпочел на многое закрыть глаза. И думать, что мир, по крайней мере, гарантировал безопасность Англии.

Умный и бесконечно преданный Питту Каннинг весной 1802 года точно описал состояние и настроения Питта в письме Уиндэму: «Он не может не думать о том, что этот мир (Амьенский. – М. К.) отличается от Предварительного договора. Но начните обсуждение – и он будет, он должен одобрять и его. Для него заговорить о различиях значит отречься от Аддингтона. Он не будет этого делать… Возможно, пройдут месяцы для того, чтобы он увидел картину такой, какой видим ее мы с Вами…»

Сколько это может продолжаться? Неужели Питт не видит, что Аддингтон не справляется с ролью премьера? Лас-Каз, который провел в Лондоне несколько лет, рассказывает на Святой Елене императору одну из популярных шуток про Аддингтона: «Одна из английских оппозиционных газет, имея, в виду Аддингтона, привела цитату одного философа (кажется, Локка), который говорит, что разум ребенка представляет собой чистый лист бумаги, на котором природа еще ничего не написала; газета в шутку заметила, что когда природа что-то стала писать на чистом листе Доктора (прозвище, данное тогда мистеру Аддингтону), то следует признать, она оставила там много пустого места».

Питт не считает Аддингтона глупцом, да он им и не был. Вполне возможно, что для стабильного мирного времени Аддингтон мог быть неплохим премьером, но когда от мира до войны меньше шага… Аддингтон не годился. Когда это осознал Питт? Скорее всего, уже тогда, когда его друг начал проводить самостоятельную финансовую политику. Но он ведь связан обещанием!

Друзья Питта понимают, что его нужно вырвать из затворничества. Он спрятался в Уолмере и там предается мрачным мыслям. Наверняка постоянно сам себе напоминает об «обещании». Верный Каннинг берет на себя непростую миссию. Он даже научился ездить верхом, чтобы совершать прогулки со своим кумиром. Каннинг деликатен. Он не пытается уговорить Питта вернуться, он говорит о стране 1802 года. Стране, которую поэт Уильям Вордсворт назвал «болотом со стоячей водой».

Как выбираться? Многие считают, что помочь может только Питт. Среди многих немало и тех, кто теперь громко упрекает Питта. И за Аддингтона, и за то, что он отстранился. Друзья Питта совершают беспрецедентную акцию. В парламенте голосование – следует ли нам поблагодарить Питта за его великие заслуги перед страной? Благодарят, против только 52 депутата.

В мае, к дню рождения Питта, Каннинг пишет стихотворение «Лоцман, переживший бурю». Поэзией Каннинг, что называется, баловался. Хотя несколько его стихотворений входят в сборники стихов английских поэтов, но он и сам был не очень высокого мнения о своих талантах. Стихи про лоцмана, кстати, в сборники не попадают. Но популярностью они пользовались, особенно последние строки. О том, что когда вновь разыграется жестокий шторм – вся надежда на лоцмана.

«Лоцман» продолжает поддерживать Аддингтона, они сохраняют вполне дружеские отношения. Но Аддингтон еще и дружит с королем, помните, как называют его правительство? Георг по-прежнему называет Аддингтона, «дорогим», только его отношение к проблемам войны и мира постепенно меняется. Это многое значит, для Питта – в том числе.

В марте 1802 года, за несколько дней до подписания Амьенского мира, герцог Йоркский беседовал с лордом Мальмсбери. Король присутствовал. Герцог поинтересовался мнением дипломата о договоре. «Через неделю – мир, сэр, через месяц – война». Георг III промолчал, но на следующий день сам напомнил Мальмсбери о разговоре. «Вы – великий пророк. Полагаю, что вы не ошибаетесь с предсказанием. Первая часть его уже почти сбылась, вторая тоже не замедлит осуществиться».

Король понимал, что война неизбежна. Он иронично отзывался о тех аристократах, которые ринулись в Париж, чтобы насладиться высокой кухней и высокой модой. Питту, кстати, тоже предлагали совершить путешествие на континент, он благоразумно отказался. Здоровье короля постепенно улучшалось. В октябре 1802 года он говорит доктору, что «…чувствует, что набирает обороты». Месяц спустя к Георгу снова приезжает его друг Мальмсбери. «Он (король. – М. К.) постарел и стал больше сутулиться. На ногах держится менее твердо, но в его лице и манерах нет никаких признаков болезни или упадка сил».

Георг снова повторяет, что считает начало новой войны лишь вопросом времени. При этом он, однако, не собирается давать какие-либо рекомендации правительству. О том, что король, в отличие от своего премьера, в долговечность мира не верит, знают все. Включая Питта.

…Когда весной 1803 года война вновь возобновится, Георг III испытал прилив энтузиазма. Одному из немецких дипломатов он заявил: «Я хочу сразиться с Бони в одиночку. Я уверен, что должен сделать это, хорошенько его проучить. Я должен…»

Побеждать Наполеона придется другому человеку. Точнее, даже не побеждать Наполеона, а спасать страну…

Часть одиннадцатая. Спаситель

Введение

«Питт был знатоком европейской политики; он держал в своих руках нравственную судьбу наций, но он плохо использовал свою власть. Он разжигал огонь разногласий во всем мире, и его имя, подобно имени Герострата, будет написано среди пламени, жалоб и слез! Первые искры сопротивления нашей революции, затем сопротивление, оказанное национальной воле, и, наконец, последовавшие ужасные преступления – все это было делом его рук. Двадцать пять лет мирового пожара, бесчисленные коалиции, которые подливали масла в огонь, революция и разорение Европы, массовое кровопролитие, огромный долг Англии, из-за которого произошли все эти ужасы, тлетворная система займов, которая способствовала угнетению народов Европы, всеобщее недовольство, которое сейчас властвует, – все это должно быть приписано Питту. Последующие поколения заклеймят его как кару Божью, и человек, столь восхваляемый в свое время, будет считаться гением зла. Не то что я считаю, что он действительно был безнравственным, или ставлю под сомнение его убежденность, что он поступал правильно. Но у Варфоломеевской ночи тоже были сознательные защитники: папа римский и кардиналы отметили ее благодарственным молебном, и у нас нет оснований сомневаться в том, что они поступили совершенно искренне. Такова слабость человеческого разума и здравого смысла! Но за что последующие поколения будут, прежде всего, питать отвращение к Питту, так это за ненавистную политическую школу, которую он основал, за ее макиавеллиевскую надменность, за ее абсолютную безнравственность, за ее холодный эгоизм и за ее полное безразличие к справедливости и человеческому счастью».

Слова не выкинешь! В одну из последних бесед с Лас-Казом на Святой Елене Наполеон пространно рассуждал о Питте. Никогда раньше такого не было! Как эмоционально! Настоящая нелюбовь. Или ненависть. Сильные чувства… И чем император отличается от французского крестьянина из провинции? Во всем виноват Питт!

Но Наполеон не раз говорил о Питте. И с Лас-Казом, и с О’Мирой. И уважение тоже было. Противоречиво и показательно. Питт умер за десять лет до краха Первой империи, однако именно английского премьера Наполеон считал самым серьезным противником в своей жизни…

Глава первая. Одиночество в войне

Русский посол в Лондоне граф Воронцов был опытным профессионалом, но в частных беседах позволял себе высказываться совсем не дипломатично. Весной 1802 года он в сердцах воскликнул: «С Питтом можно было договариваться, но с этим…» «Этот» Аддингтон с Бонапартом мир заключил, а обзавестись союзниками на случай возможной войны не смог. Абсолютно справедливый упрек в его адрес – войну, которую критики Аддингтона считали неизбежной, Англии придется начать в одиночестве, совсем не похожем на гордое.

…Во Франции ликование по поводу заключения мира даже более бурное, чем во Франции. Пожалуй, никогда за весь период его правления Наполеон не пользовался таким всеобщим обожанием, как после Амьенского мира. Бонапартом восхищалась вся Европа, за исключением Англии. Да и там многие восхищались. А первый консул, в отличие от англичан, воспользовался передышкой по максимуму. Например, на волне энтузиазма стал пожизненным консулом. И к войне он успел подготовиться.

Всего лишь год спустя после заключения мира Бонапарт вызвал к себе коменданта Парижа генерала Жюно и распорядился арестовать всех без исключения англичан, находящихся в городе. «Эту меру нужно выполнить к семи часам вечера. Я хочу, чтобы в Париже не было ни одного самого ничтожного театра, ни одной самой дрянной ресторации, где оставался хотя бы один англичанин в ложе или за столом».

Жюно, человек прямой и честный, оторопел. Мера совершенно неслыханная. Жюно попытался возразить и поплатился за это. А англичан бесцеремонно задерживали прямо в гостиницах, театрах и ресторанах. Адекватный ответ? Чуть позже узнаем. Пока – цитата. Сказано уже на Святой Елене.

«…В моей продолжительной схватке с Англией правительство этой страны постоянно нагнетало атмосферу недоброжелательного отношения ко мне и к моим поступкам; оно нагло и громогласно обвиняло меня в деспотизме, себялюбии, властолюбии и вероломстве, хотя только одно оно было виновно во всем том, в чем обвиняло меня. Английский народ должен был слушать эту ложь, мотивами которой были огромное предубеждение против меня и страх, который я внушал английскому правительству. Я могу понять, что короли и их правительства проявляли эти чувства, поскольку на карту было поставлено их существование; но мог ли их проявлять народ?»

Сразу ответим на вопрос. Народ мог. И очень даже проявлял. Возможно, это и было особенно обидно для Наполеона. С сугубо военной точки зрения Англия подготовилась к войне не очень хорошо. Но как формировала общественное мнение! При том, что почти год в британской прессе преобладали, назовем их так для удобства, профранцузские настроения. Все изменилось буквально в один момент! Выглядело обидно, чертовски обидно для Наполеона.

Как раз в 1802-м в Англии его постоянно и повсеместно начали называть уничижительным Бони. Отныне и надолго. Даже герцог Веллингтон на поле Ватерлоо говорил про Бони. Доподлинно известно, что Наполеону это сильно не нравилось.

А в 1803 году он стал еще и Маленьким Бони. Великий Гилрей сам придумал или кто-то ему подсказал? Вообще-то Гилрей раньше рисовал Бонапарта уже много раз. Всегда – в «крупном размере» и с большим сходством с оригиналом. Он взял за основу портрет, созданный французом Луи Буайи, и шел по проторенной дорожке. На карикатурах генерала Бонапарта «египетского периода» он еще вполне нормального роста, такого же, как у других французских генералов. С января 1803 года Бонапарт – Маленький Бони.

Считается, что первая подобная карикатура появилась в немецком журнале, в статье о высылке из Франции австрийского посла графа фон Штархемберга. Здесь Бонапарт среди своих телохранителей уже карлик. Показательно, что цикл с Маленьким Бони Гилрея был чрезвычайно популярен в Европе, что еще больше возмущало Наполеона. Он якобы даже сказал, что Гилрей нанес ему больше вреда, чем десять английских генералов.

Но причастен ли к этому, скажем, Аддингтон? Очень сомнительно. Гилрей и ему посвящал весьма злобные карикатуры. Говорят, что одна из них, неприличная «Эвакуация палат», нарисованная 3 февраля 1803-го, даже вызвала недовольство премьера. Что ж, Аддингтон, в отличие от Питта, хорошим чувством юмора не обладал и был довольно обидчивым. Только обижаться публично не мог.

Кто же все-таки из людей при власти или рядом с ней стимулировал творчество Гилрея и других? Общий ответ «друзья Питта» будет правильным. Питт уже давно понимал важную роль пропаганды, а в 1802–1803 годах ею, скорее всего, занимался Каннинг. Аддингтон, по утверждению Коббетта, «прекратит выплачивать пенсию этому негодяю (Гилрею. – М. К.)», но какие-то деньги от «друзей Питта» он продолжал получать. Ведь он делал важное дело!

Идеологическое наступление на Бонапарта Англия вела широкомасштабное. Карикатурами не ограничивались. Журналы, брошюры, памфлеты. Не забываем и об эмигрантских изданиях, базировавшихся в Лондоне. Еще до заключения Амьенского мира, в феврале 1802-го, Бонапарт подал свою первую жалобу. Он поручил Талейрану передать британским властям следующее.

«Какой бы ни была свобода прессы в Англии, в распоряжении правительства всегда есть средства для предотвращения или наказания столь отвратительных злоупотреблений».

Первый консул посчитал оскорбительными выпады против него и его семьи. Уже во время мирных переговоров Бонапарт велел своему брату Жозефу лично переговорить с Корнуоллисом и убедить его, что «…это противоречит достоинству двух государств – позволять эмигрантам в Лондоне печатать подобную чушь, в то время как он сам прилагает особые усилия, для того чтобы предотвратить подобные оскорбления в Париже».

Слова Бонапарта передали Аддингтону. Премьер-министр выразил сожаление, но заметил, что «английское законодательство не позволяет ему навести порядок в прессе так, как это сделал Бонапарт во Франции». Как, они начали теперь обмениваться выпадами!?

Первый консул не успокаивался, требованием наказать издателей не ограничился. В самом начале лета потребовал выслать из Англии Жоржа Кадудаля и всех принцев Бурбонов. Картина яркая, можно было бы живописать и дальше, но мы сразу перейдем к выводам, ведь впереди уже настоящая война. Причем война «один на один».

Наполеон готовил к этой войне, прежде всего, самого себя. Он последовательно наращивал ненависть к англичанам, ему нужны были сильные чувства, для мотивации. Дерзкие планы требуют соответствующего настроя и предельной концентрации сил. Но настрой даже важнее.

Вспомним знаменитую «сцену гнева», 13 марта 1803 года, с участием британского посла в Париже Чарльза Уитворта. Того самого Уитворта, которого обвиняли в заговоре против русского императора Павла I. Вообще-то со стороны англичан отправление именно Уитворта в Париж сразу после заключения Амьенского мира – уже своего рода провокация. Помимо прочего, и первый консул об этом прекрасно знал, Уитворт был близким другом Гренвилла, одного из самых ярых противников мира. Кроме того, Уитворт был известен и резкими антифранцузскими высказываниями. Идеально подходящая фигура и для гнева, и для сцены.

Итак, 13 марта 1803 года. На одном из приемов, в присутствии пары сотен гостей, Бонапарт подошел к английскому послу и громким голосом поинтересовался: «Итак, вы решили воевать?» Дальше последовала та самая сцена. «Англичане хотят воевать, но если они первыми обнажат меч, я последним вложу его в ножны! Горе тому, кто не уважает договоры, Мальта или война!» Сказал, точнее – почти прокричал, и вышел из зала.

Сцена есть в каждой книге о Наполеоне и об истории внешней политики начала XIX века. Кто-то считает ее «неконтролируемой вспышкой гнева», кто-то – спланированной акцией. Есть разногласия и в вопросе – а для чего это было сделано? Академик Е. В. Тарле, как и целый ряд историков, полагают, что сцена – попытка устрашения, нечто вроде последнего предупреждения. Наполеон, дескать, не очень-то хотел воевать.

Не убеждает. То есть какое-то время он, может, и действительно не хотел воевать. Но, на наш взгляд, весной 1803-го уже хотел. Здесь скорее стоит согласиться с Адольфом Тьером.

«В страстной душе Наполеона совершился внезапный переворот. От планов мира, которыми он еще недавно ласкал свое неугомонное воображение, он вдруг перешел к предначертаниям войны, к картинам величия победы и обновления Европы. Круто свернул он с одной дороги на другую. Прежде ему хотелось быть благодетелем Франции и целого мира, теперь он хотел изумить их. Им овладел гнев личный и вместе с тем патриотический. С этих пор желание победить Англию – усмирить, унизить, уничтожить ее – сделалось страстью всей его жизни».

Красиво и, на наш взгляд, очень точно. Мальта, Египет, Швейцария, Италия… Неполная «география» нарушений Амьенского мира странами, которые его подписали. Определять, кто виноват больше? Тот же Тьер считает: «…Первый консул в этом деле вел себя безжалостно, но добросовестно». Если чересчур уж вникать в детали, подобное мнение вполне может сложиться. В реальности – критическая масса неуклонно накапливалась. Взрыв неизбежен, а поиск того, кто поднес последнюю спичку к фитилю, – просто увлекательное занятие.

…В середине мая 1803 года посол Уитворт покидал Париж. В течение нескольких дней у входа в его дом собиралась толпа. Неужели уедет? Парижане знали, что за этим последует. В Лондоне парламент заседает почти непрерывно. Посол Франции генерал Андреосси тоже уезжает. Без объявления войны Британия начинает захватывать все французские и голландские корабли, находившиеся в ее водах. В ответ на это Бонапарт вызывает генерала Жюно… Во Франции и Италии арестовывают всех подданных Англии мужского пола в возрасте от 18 до 60 лет. В самом начале – и сразу столь жестко. 22 мая Англия объявила войну Франции.

Сейчас – о готовности. Нет, пока не о сугубо военных делах. О том, что было в головах.

С Наполеоном, как уже говорилось, все достаточно просто. Ему нужно было подготовить только самого себя. Он это сделал.

С англичанами сложнее. У них нет и не может быть одного человека, который решает все и за всех, а ему (почти все) доверяют. Однако к моменту начала войны происходит то, что британские историки часто называют возрождением нации. Попробуем разобраться. И с нацией, и с отдельными людьми.

…«Брожу по улицам, любуюсь, как на вечной ярмонке (устаревшая «ярмарка». – М. К.), разложенными в лавках товарами, смотрю на смешные карикатуры… и дивлюсь охоте англичан. Как француз на всякий случай напишет песенку, так англичанин на все выдумает карикатуру».

Путешествуя по Англии, Н. М. Карамзин многое замечал. Заметил и это. Для англичан, как мы уже говорили, карикатура – часть образа жизни. Едкие насмешки заставляют не только смеяться, но и думать. И в «пробуждении нации» карикатура сыграет огромную роль.

…У лавки мисс Ханны Хамфри на Сент-Джеймс-стрит всегда собиралась толпа. Здесь жил и работал Джеймс Гилрей, здесь же продавались его карикатуры. В желающих купить недостатка не было. Пришедших лишь посмотреть – в разы больше. Гилрей хоть и нещадно издевался и над британской аристократией, и над членами королевской семьи, включая самого монарха, но он – настоящий патриот.

Пришло время, и Гилрей начал атаковать французских революционеров. А потом появится тот, кому в Англии суждено было стать Маленьким Бони. Теперь посмотрим, как это работало.

Отныне на «злобу дня» – про главное зло. Про Маленького Бони. Последовательно, не упуская ни одного более-менее значимого события. «Сцена гнева» с послом Уитвортом? Пожалуйста. Вот Маленький Бони кричит и топает ногами. Обвинения Бонапарта в адрес британской прессы? Сложная, насыщенная карикатура, в которой Маленький Бони ополчился против всех критикующих его изданий. «Они убивают меня!»

Талантливая пропаганда, которая имела невероятный успех. А Гилрей создавал и образ злодея Бонапарта, и, одновременно, нового Джона Буля. Героя, который только и может противостоять злу. Настроения менялись, и не только благодаря карикатурам Гилрея и других художников.

Бонапарт не зря беспокоился о том, что «лживые измышления» могут повлиять на народ. Англичане любили читать газеты и охотно обсуждали прочитанное. Уже осенью 1802 года, после событий в Швейцарии, общий тон прессы постепенно меняется. Несколько месяцев наслаждались миром, сейчас появляется тревога и озабоченность, а кто-то уже и произносит слово война.

Англичане люди не такие уж и легковерные. Им нужно дать что-то хотя бы относительно убедительное. И – ко времени. Той же осенью 1802 года появляется книга Роберта Уилсона «История британской экспедиции в Египет». В ней Уилсон рассказывает о двух «чудовищных злодеяниях» генерала Бонапарта на Востоке. Убийстве турецких военнопленных и отравлении собственных солдат, заболевших чумой.

Оценивать убедительность доказательств Уилсона мы не будем. Отрывки из его книги (как раз с обвинениями) были напечатаны в газетах, а значит – стали достоянием широкой общественности. Более того, они появились и в Европе. Это вызвало очередной приступ гнева первого консула, теперь уже он обвинил Уилсона в «продажности». Что ж, продавалась книга Уилсона очень хорошо. Еще один наглядный пример эффективной пропаганды.

Джон Буль настраивался на войну. К моменту ее начала большинство англичан считало Бонапарта «злодеем», которому Джон Буль должен дать отпор. Когда появится угроза вторжения, пропаганда для масс достигнет беспрецедентных масштабов. Джон Буль будет готов! Только решения принимал не Джон Буль.

…Король выздоравливал. И чем лучше он себя чувствовал, тем более воинственным становился. В конце 1802-го он часто произносит слово «война». Когда война начнется, Георг, как мы знаем, заявит о желании сразиться с Бони в одиночку. Так и придется воевать. В одиночку и с крайне слабым правительством. Во главе с любимцем короля Аддингтоном. Но голоса уже звучат. Громко. Есть лишь один человек, который в столь тяжелое время может возглавлять страну…

Глава вторая. Возвращение Питта

Питт никогда не исключал возможность своего возвращения во власть. Он не раз говорил об этом, особенно подробно – с Каннингом, сразу после заключения Амьенского мира. Самое любопытное в той беседе – условие, при котором он готов был вернуться. «Несколько стабильных с точки зрения финансов лет».

Возможность «нескольких» исчезла уже через год после начала войны. Насчет «стабильности» в финансовых вопросах Питт и сам все понял довольно быстро. Первое, что вызвало его недовольство и заставило сомневаться в способностях Аддингтона исполнять обязанности премьера.

Мы уже говорили об этом, но подчеркнем особо – именно финансы всегда волновали Питта больше всего. Основа основ, как для внутренней, так и для внешней политики. Любые перспективы Питт оценивал и с точки зрения финансов. Его подход. Его стратегия. Питт иногда ошибался, но даже его критики признают, что достижения Питта именно в сфере финансов – выдающиеся.

Аддингтон себя переоценил, начал ломать систему, Питту не понравилось. Но он связан «обещанием»! Только война заставит его задуматься, а потом и действовать. Однако его возвращение и сильно затянется, и будет весьма непростым. Дело не только в пресловутом обещании, но и в короле. Для нас – повод в последний раз в книге обстоятельно поговорить о монархе, чье имя неразрывно связано с Питтом Младшим.

…В судьбах Георга III и Питта есть плохое общее. Начиная примерно с 1802 года их жизнь очень похожа. Болезнь – кратковременное улучшение, простой цикл. Питта болезнь приведет к смерти в 1806-м, король проживет аж до 1820-го, только жизнью многие из этих лет назвать уже нельзя. Безумие… Самое настоящее и без каких-либо улучшений.

Пока – просто очередной рецидив, случился в самом начале 1804 года. Аддингтон, впрочем, 26 февраля заявил в Палате общин, что «король полностью восстановил здоровье и вполне способен приступить к своим обязанностям». Это было не совсем так, а точнее – совсем не так. Физически Георг почувствовал себя лучше, но с головой что-то происходило. Вел он себя непредсказуемо, а по отношению к членам своей семьи, включая королеву, возмутительно. Любой мог стать причиной внезапной вспышки гнева.

В Уэймуте разум вроде вернулся, но по возвращении в Лондон снова начались проблемы. По воспоминаниям современников, он выглядел больным и измученным, ходил спотыкаясь и у него начались проблемы со зрением. Меж тем шла война, и у Англии было слишком слабое правительство для того, чтобы достойно отвечать на вызов времени. Понимал ли это король? Кое-что он все же понимал.

Поразительно, но на Георга довольно благотворно влияла… война. Сильный мобилизующий фактор. Даже не в лучшие дни король мог внезапно обрести способность рассуждать довольно здраво. А уж в полном здравии в военных вопросах разбирался и вовсе неплохо. В своем стиле, конечно.

С самого начала войн с революционной Францией король внимательно следил за действиями своих министров. Собственную позицию он обозначил сразу и впоследствии от нее не отходил. В одной из бесед с Питтом Георг сказал, что «хотя его естественные чувства в пользу мира сильны», но он «решительно придерживается мнения, что долг… призывает нас объединиться против этой самой дикой и беспринципной нации».

При такой «бескомпромиссности» Георг зачастую давал министрам весьма дельные советы. Он, например, рекомендовал Питту и Дандасу «не бросать слишком много палок в огонь», то есть не распылять военные действия. Георг возражал и относительно «решительных мер против Дании», словом, представления о стратегии у короля имелись. И опыт войны с североамериканскими колониями тоже его кое-чему научил.

Георг не обладал большим умом, но ему хватало здравого смысла. Он был честным человеком с определенными принципами, которые могли кого-то раздражать, однако все они понятны, а некоторые даже вызывают как минимум уважение. Если же «познавать в сравнении», то Георг III и человек куда более приятный, чем Георги с другими порядковыми номерами – I, II и IV.

Отец завещал ему «быть настоящим англичанином». И ему удалось! Он до конца жизни общался с женой на немецком, а однажды заявил, что его сердце «никогда не забудет, что в нем течет немецкая кровь». Сердце, может, и не забывало, но голова думала по-другому. Как-то в беседе с лордом Бьютом король сказал: «Признаюсь, я, пожалуй, слишком привязан к Джону Булю. Я склонен презирать то, к чему он не привык».

Все примечательно! И упоминание Джона Буля, и «похожесть» короля на типичного англичанина. На Джона Буля, а не чванливого британского аристократа. Георг обожал общаться с небогатыми сельскими джентльменами, они вызывали у него симпатию, он был похож на них. Он – английский джентльмен. Консервативный, как и положено.

Георг III свято верил в то, что существующие в Британии порядки – лучшие, и менять их не надо, что английская конституция – «самое прекрасное, что было когда-либо создано», что ведущую роль в жизни страны должны играть аристократы – по праву рождения. Георг с трудом соглашался на назначения тех, кого он считал «простолюдинами». Хотя все равно – соглашался, что в том числе говорит о том, что ярым реакционером он никогда не был. Но он – король, а значит, его личные предпочтения всегда играли существенную роль.

Возьмем простой пример, имеющий прямое отношение к теме войны. Назначения в армию. Самая показательная история нам уже известна – по инициативе монарха его любимый сын герцог Йоркский дважды назначался командовать войсками в Голландии. С печальными результатами. И король сильно обиделся на Питта, когда тот все же убедил его снять герцога с поста. Отметим, однако, что король хоть и был недоволен, но упорствовать не стал. Это, безусловно, очень хорошая черта для монарха, он мог принять решение, которое изначально ему совершенно не нравилось.

Но есть и то, что кажется, возможно, не столь уж и важным, однако историки считают, что некие «королевские предпочтения» ущерб все же нанесли. Хотя король и был настоящим англичанином, но в вопросе о производстве офицеров и о назначениях на командные посты он придерживался типично немецкого подхода. Того, что практиковалось в прусской и австрийской армиях на протяжении многих лет.

Миссис Арбэтнот, жена бывшего посла в Константинополе и приятельница герцога Веллингтона, написала, что король «всегда защищал старых генералов и не любил честолюбивых молодых». Это правда. Правда и то, что у Георга, в отличие от немцев, есть некое оправдание. Англия в те времена, как уже не раз говорилось, «не военная нация». Правительство с кадровым составом своей армии было знакомо весьма поверхностно, и выбор «генералов с солидным стажем» выглядел и для министров оправданным.

Порочная практика приводила к тому, что таким талантливым, но молодым полководцам, как Джон Мур или Артур Уэлсли (Веллингтон), подолгу приходилось подчиняться генералам, чьим главным достоинством являлась выслуга лет по возрасту. Хрестоматийный пример – история с подписанием конвенции в Синтре в 1808 году. Тогда генерал Уэлсли одержал победу над французами в битве при Вимейро, но он подчинялся двум старшим по возрасту генералам, В результате англичане подписали совершенно позорный документ, и незаслуженно подвергшийся резкой критике генерал Уэлсли хотел даже уйти из армии. Вина короля? Она есть, ведь о его «предпочтениях» знали все. Он действительно ценил «старых» и не очень доверял молодым.

Особого упоминания заслуживает история отношений короля Георга с великим Нельсоном. Только личное и ничего больше. Георг был большим моралистом, да и ханжой. Скандальный роман адмирала с леди Гамильтон он воспринял крайне болезненно. Он искренне считал, что его военачальники должны быть «образцом добродетели», и поведение Нельсона ничего, кроме возмущения, у короля не вызывало.

И вот он, триумф Трафальгара, гибель героя нации, а как ведет себя Георг III? Он, конечно, порадовался победе, но не меньше радовался и тому, что корабль с телом Нельсона не попал из-за непогоды в Уэймут, где он находился. Краткое письмо с сожалением о смерти адмирала, и бесконечные похвалы в адрес Коллингвуда, заместителя Нельсона. Один из придворных заметил, что он «подумал, что Нельсона там и не было». Король запретил своему сыну герцогу Кларенсу возглавлять траурную процессию и остался глух ко всем просьбам леди Гамильтон оказать финансовую поддержку ей и дочери адмирала. Принципиальность, которую вряд ли можно назвать похвальной, но в качестве последнего штриха к портрету вполне подходит.

…Георг III очень хотел оставить Аддингтона, а пришлось вернуть Питта. Когда Питт согласился возглавить правительство, он встретится с королем. Впервые за долгое время. Разговор, как обычно, начнется с обмена любезностями. Питт сказал монарху, что тот выглядит гораздо лучше, чем когда они в последний раз общались в 1801-м. Георг ответил: «Не стоит удивляться, ведь тогда я расставался со своим старым другом, а сейчас вновь обрел его». Чуть позже король поделится своим мнением относительно внешнего вида уже Питта с герцогом Йоркским – «неважно, совсем неважно».

Насчет «старого друга» Георг лукавил. Друзьями они никогда не были. Питт относился к королю с должным пиететом. Не больше, но и никак не меньше. Чувства Георга по отношению к Питту более сложные. Близости, как с Бьютом или Нортом в его первое премьерство, не было и в помине. И это Аддингтон «дорогой», Питт – нет. Как человек Питт просто не мог нравиться королю. Холодный, надменный, довольно жесткий. Совсем не похож на «сельского джентльмена».

Не будем забывать о том, что в свое время Георг III поспособствовал возвышению Питта только потому, что тот оказался единственным, кто смог бы противостоять «врагам короля». Однако потом Георг начал ценить Питта, и, несмотря на периодически возникавшие разногласия, монарх и премьер относились друг к другу с уважением. Этого оказалось достаточно для того, чтобы образовался не союз, как когда-то с Нортом, но некая работающая конструкция.

И все равно – Аддингтона король убирать не хотел. Друг Питта нравился ему гораздо больше, чем сам Питт. Однако после начала войны и Георг довольно скоро начал понимать, что Аддингтон не справляется. Возвращение Питта выглядело единственно правильным решением, но…

У человека с таким недугом, как у Георга, обязательно есть странности. Мы помним, как он обвинил Питта в том, что его намерение «осуществить эмансипацию католиков» стало причиной ухудшения здоровья короля. Питт поспешил заверить монарха – он больше никогда не будет поднимать этот вопрос. А Георг сомневался… И рядом с ним были люди, которые сомнение короля укрепляли.

Кроме того, Георг сильно не любил коалиционные правительства и не сомневался в том, что Питт предложит именно такую идею. В коалицию-то может попасть кто угодно, например – ненавистный монарху Фокс. Георг в прогнозах не ошибался, затея с коалиционным правительством появится, причем по инициативе «дорогого» Аддингтона. В общем, с возвращением Питта сложности возникали неизбежно. Нам осталось лишь выяснить, почему он сам вернулся совсем не так, как хотел бы.

…Питт появился в парламенте за несколько дней до того, как Англия объявит войну Франции, в мае 1803 года. Он отсутствовал больше года, и почти 200 новых депутатов никогда не видели Великого Питта в палате общин. Ажиотаж невероятный! Аплодисменты, приветственные крики: «Мистер Питт!», «Мистер Питт!» Томас Криви, виг и один из наиболее ярых последователей Фокса, записывает в дневнике: «Проклятущий Питт снова здесь. Что еще хуже, он и его сторонники поддерживают войну и заявляют – сейчас не время критиковать друг друга, все должны думать лишь о том, как сражаться с французами».

Криви, и не он один, замечает, что Питт сильно изменился в худшую сторону. Раньше, в силу определенных склонностей, лицо его имело красноватый оттенок. Всегда. Сейчас оно болезненного желтого цвета. Питт периодически глухо кашляет, он нездоров, и это бросается в глаза. Несколько дней Питт, занявший место в третьем ряду позади Казначейской скамьи, молчит. Обсуждают пока какие-то второстепенные вопросы, про войну начнут говорить только 23 мая.

В этот день депутат от Кембриджа, мистер Питт, поднимается со скамьи. Он произнесет речь. Двухчасовую, в тишине. Многие впервые его увидели, теперь могу и послушать. Питт говорит! Лорд Мальмсбери назовет его речь «самой прекрасной из тех, что он когда-либо произносил». Мальмсбери – друг Питта. Возможно, он преувеличивает?

Нет, даже противники Питта под сильнейшим впечатлением. А сторонники, их, все же, большинство, устраивают овацию. Что же такого сказал Питт?

Никакой мир с Францией невозможен! Провал Амьенского соглашения это доказал. Поджигателем войны Питт назвал Бонапарта, с его «ненасытным честолюбием» и «стремлением к мировому господству». Питать какие-либо иллюзии на его счет просто опасно. Питт сравнивал устремления Бонапарта с потоками лавы после извержения вулкана и задавал вопрос – неужели мы должны верить тому, что «огнедышащий поток» не обрушится и на нас?

Питт много чего еще сказал. И про шпионов, и про необходимость принятия срочных мер. Особо следует отметить слова Питта про финансовую политику. Он призвал «не бояться материальных жертв» и неизбежного роста налогового бремени.

Некоторые парламентарии посчитали это единственным, что можно считать упреком в адрес правительства, и намеком на то, что Аддингтон ошибся, отменив подоходный налог во время Амьенского мира. Впечатляющая речь была такой. Питт одобрил войну, объявленную правительством, но о министрах практически не говорил. Просто рекомендовал им делать то, чего они до сих пор не делали.

Кто-то все равно воспринял речь Питта как начало некоего движения. Голоса с требованием «Вернуть Питта!» звучали все громче. Но после окончания парламентской сессии Питт вернулся… в Уолмер. Его первый гость – Каннинг, который настойчиво предлагает Питту вернуться туда, где он нужен стране, – на пост премьера. Разве прием, оказанный ему в парламенте, не убеждает его сделать это? Питт пока не уверен.

Зато теряет уверенность Аддингтон. Он видел Питта в палате общин, он знает о настроениях. Один из депутатов говорит: «В сравнении с Питтом министры кажутся ничтожествами». Правительство обвиняют в медлительности! Непростительный грех в военное время. Аддингтон действительно медлит, скорее всего, он просто боится ответственности. Первая мысль, которая приходит ему в голову, – хотя бы разделить ее.

Через месяц после знаменитой речи Питта Аддингтон сообщает своему другу о решении вернуть подоходный налог. Промедлил, но сделал. Питт, разумеется, одобрил. Началось сближение?

Вообще-то, еще в марте 1803-го Аддингтон отправил к Питту Дандаса (его министра и друга Питта). С довольно странным предложением. Старший брат Питта, граф Чатэм, становится премьером, а Аддингтон и Питт входят в правительство в качестве государственных секретарей с равными полномочиями. Говорят, что Дандас начал было рассказывать, еще раз осознал абсурдность предложения, и замолчал. Питт впоследствии шутил: «А у меня не хватило любопытства спросить, кем же я все же должен был стать».

И хотя Питт этого действительно не хотел, обстановка понемногу стала накаляться. После начала войны для Аддингтона стало очевидным – он обязательно должен уговорить Питта присоединиться к правительству. Но в качестве кого? Теперь Аддингтону будет крайне обидно признать превосходство Питта. К тому же среди его сторонников много тех, кто понимает – если Питт вернется, им придется уйти.

В непростой ситуации Питт решил не уступать. Предложения Аддингтона он отверг, а уже во время следующей парламентской сессии, осенью 1803-го, Питт начал критиковать правительство. Его отношения с Аддингтоном ухудшались с каждым днем. Нет больше того самого обещания! Питт, как сказали бы его критики, «в очередной раз не сдержал слово»?

Можно сказать и по-другому. Питт слишком долго, непростительно долго, «держался за обещание». Да, Аддингтон его друг, но уже в начале 1803-го стало ясно – Аддингтон не годится. От всех его «промедлений» страна могла сильно пострадать. И единственным – здесь спорить абсолютно не о чем, даже противники Питта признают, – кто мог исправить ситуацию, был только он, Уильям Питт Младший. К счастью, и сам Питт стал это понимать.

Оставим в стороне отношения Питта и Аддингтона, они в конце концов наладятся. Со временем. Сейчас же правительство Аддингтона, по сути, обречено. Сохраняет его лишь поддержка короля. Больного, у которого, правда, приступы не длительные и за ними следуют кратковременные просветления. В такие дни и Георг понимает, что Аддингтону придется уйти. И, наверное, возвращать Питта. В «моменты просветлений» король размышляет и приходит к правильным выводам. Питт обязательно выдвинет условия! По праву сильного, ведь он в выигрышном положении. Настораживает Георга и тот факт, что Питт не приезжает в Лондон, а остается в Уолмере.

Королю сообщают, что бывший премьер прекрасно проводит там время. Особенно после приезда в Уолмер его племянницы, 27-летней Эстер Стэнхоуп. Женщины яркой, немного взбалмошной, но очень живой и энергичной. К тому же – весьма остроумной. Приехала просто погостить, а станет кем-то вроде домоправительницы и в этой роли будет рядом с Питтом до конца его жизни.

Леди Эстер – единственная женщина, которую допускали в мужские компании. Каждый день на обеде – семь-восемь человек. Почти всегда среди них военные и моряки, о войне они говорят со знанием дела. Частый гость – генерал Джон Мур, с которым у Питта дружеские отношения. Делом Питт тоже занят, об этом мы еще поговорим. Но почему теперь медлит он?

Поведение Питта вплоть до начала 1804 года будут критиковать. И тогда, и впоследствии. Причем как сторонники, так и противники. Что за бездействие? Он критикует правительство, но не присоединяется к оппозиции! О, этого он совсем не хотел. Когда вопрос об оппозиции задали Каннингу, он ответил очень просто: «Человек, который восемнадцать лет был министром, не может быть хорошим оппозиционером». Вообще-то, может. Но не Питт, который очень не хотел связывать себя обязательствами.

Правительство на грани краха, расклады, ввиду предстоящих событий, стремительно меняются. Гренвилл заключает союз с Фоксом! Гренвилл, который, казалось бы, ненавидел Фокса лютой ненавистью. Питт, несмотря на прежние разногласия, намерен обязательно включить Гренвилла в состав правительства, если он все же его сформирует. А Гренвилл откажется идти без Фокса!

Питт этого не желает категорически. А придется! Чтобы, как он хочет, у страны было действительно сильное коалиционное правительство, нужно включать в список и Фокса.

В апреле 1804 года Аддингтон уходит в отставку. Переговоры между Питтом и королем осуществляет лорд-канцлер граф Элдон. Питт отдает ему первый список кандидатур. Элдон отвозит его королю. В списке Фокс и Гренвилл. Георг сразу отвергает его. Новый список. В дополнение к нему Питт пишет королю большое письмо, в котором пытается объяснить свой выбор. Фокс снова есть? Король говорит: «Да я предпочел бы гражданскую войну Фоксу!»

В конце концов Георг согласится на Гренвилла, но Фокс… Нет. «Торговля» дорого обойдется Питту. Он не сумеет привлечь в кабинет министров многих из тех, кого хотел. Сам Питт, и уже вопреки желанию короля, не возьмет в правительство главу Адмиралтейства адмирала Джервиса, лорда Сент-Винсента. На то у него были свои причины. В результате, как считают эксперты, Питт получит довольно слабое правительство. Англичане все равно выдохнули с облегчением – Он вернулся!

Глава третья. О пользе заговоров и вреде хорошо продуманных планов

Еще до знаменитой «сцены гнева» с послом Уитвортом, 18 февраля 1803 года, Бонапарт пригласил британского дипломата для беседы тет-а-тет. Первый консул нарисовал Уитворту безрадостную картину:

«Начнись у меня война с Австрией, я, конечно, сумею найти дорогу в Вену. Начнись война с вами, я отниму у вас всех союзников на континенте, закрою вам доступ к материку от Балтийского моря до Тарентского залива. Вы будете блокировать нас, но и я буду вас блокировать, вы превратите материк в тюрьму для нас, а я сделаю для вас тюрьму из океана.

Однако для развязки дела нужно будет употребить огромные средства: создать армию в 150 тысяч человек, громадную флотилию, отважиться переплыть пролив и, возможно, оставить на дне моря мое счастье, мою славу и саму жизнь. Высадка в Англии – полнейшее безумие, милорд!»

Здесь Уитворт мог бы и слегка успокоиться, но Бонапарт продолжил. Он подробно перечислил все трудности и опасности подобного предприятия, выдержал эффектную паузу и закончил:

«Несмотря на все это, милорд, сколь ни велико подобное безрассудство, я готов пойти на него, если меня к этому принудят. Я рискну и своими войсками, и собой. Судите же сами: сейчас я силен, счастлив и спокоен; должен ли я рисковать этим в таком предприятии? И откровенен ли я, когда говорю, что желаю сохранить мир?… И для вас, и для меня будет лучше, если вы выполните условия нашего договора. Будьте честны со мной, я отвечу тем же и постараюсь примирить наши интересы, насколько это возможно. Какую власть мы бы имели над миром, если бы нам удалось связать узами дружбы два наших народа! У вас есть флот, какого мне не завести у себя и в десять лет при непрерывных усилиях и с вложением всех моих средств. Зато у меня есть полумиллионное войско, готовое идти под моим началом повсюду, куда мне вздумается вести его. Вы повелители морей, я повелитель на суше. Постараемся же лучше объединиться, чем воевать друг с другом, и наша воля будет управлять судьбами мира».

Оба собеседника не верили ни в длительный и прочный мир, ни тем более в союз, но главное – Бонапарт четко обозначил перспективу. С «безумием», которое вполне может стать реальностью. Уитворт, разумеется, немедленно сообщил об этом в Лондон. Верить, не верить? Были и те, и другие. «Неверующих» поначалу больше. Причем как в Англии, так и во Франции. Вот что думал об этом сам Наполеон.

На Святой Елене он любил беседовать с графом Лас-Казом об «английских делах». Лас-Каз провел в эмиграции в Лондоне несколько лет, и император считал его экспертом. Живо расспрашивал обо всем – традициях, нравах, отдельных людях. Однажды он задал графу вопрос – сильно ли боялись англичане французского вторжения, каково было общее настроение в Англии в то время?

«“Сир, – ответил я, – об этом я ничего вам сказать не могу: в то время я уже вернулся во Францию (сразу после заключения Амьенского мира. – М. К.). Но в парижских светских салонах мы от всего сердца смеялись над идеей вторжения в Англию; и англичане, находившиеся тогда в Париже, смеялись вместе с нами. Рассказывали, что даже актер Брюне смеялся над этим планом и вы посадили его в тюрьму за то, что он был настолько дерзок, что в одной из своих ролей позволил себе положить ореховую скорлупу в таз с водой, назвав все это маневрами своей маленькой флотилии”. – “Ну что ж! – ответил император. – Вы могли смеяться в Париже, но Питт в Лондоне не смеялся. Он вскоре понял всю опасность, нависшую над Англией, и поэтому противопоставил мне коалицию войск союзников в тот момент, когда я собрал свою армию для нанесения решающего удара. Никогда английские олигархи не подвергались большей опасности”».

Питт не смеялся. Питт понимал. Он действительно относился к угрозе вторжения очень серьезно, даже тогда, когда она существовала скорее в теории. Питт был одним из немногих, кто едва ли не с самого начала считал, что амбициозность Бонапарта не знает границ. Питт многое понимал, а Наполеона, возможно, лучше всех. На наш взгляд, именно в этом состоит причина особого отношения Наполеона к Питту. Повторю, Уильяма Питта Младшего император считал своим самым серьезным противником, имея на то основания. В событиях 1804–1805 годов главное противостояние – этих двоих, властелина Франции и британского премьера.

…В 1792 году Георг III буквально заставил Питта принять, единственный раз в жизни, то, что именуют синекурой. Должность, приносившую дополнительный доход в 3000 фунтов в год. Она называлась «смотритель пяти гаваней». Подавляющее большинство тех, кому король делал подобные подарки, довольствовались лишь тем, что получали деньги. Совершенно не интересуясь – за что.

Не сказать, что Питт уделял много времени новым обязанностям, но он, безусловно, и интересовался, и кое-что делал. Совершал инспекционные поездки, осматривал верфи, порты, береговые укрепления. Кто мог предположить, что это поможет ему через десять лет? А Питт, в отличие от того же Аддингтона, имел представление о проблеме. Кроме того, когда в конце 1796 года французы попытались высадиться в Ирландии, Питт изучал и возможность подобного десанта, и способы противодействия.

Нужно признать, что создание Директорией так называемой «Армии вторжения», первой, Питта не сильно напугало. Как мы знаем, и назначенный ее командующим генерал Бонапарт быстро понял бесперспективность затеи и предпочел отправиться на Восток. Однако прошло не так уж много времени, и уже первый консул Франции свое мнение резко изменил. Внезапно вид французских солдат, марширующих по полям Йоркшира и Ланкашира, показался ему совсем не несбыточной мечтой…

Немного истории, для полноты картины. В Новой и Новейшей истории было предпринято как минимум 11 серьезных попыток вторжения на Британские острова. Все – неудачные, успехи – в далеком прошлом. Означает ли это, что и затея Наполеона была обречена на провал? Нет. Хотя, скажем, у испанской Непобедимой армады в 1588-м шансов на успех имелось гораздо больше. Однако… «Господь подул, и они рассеялись». Эти слова украшали медаль, отчеканенную в Англии в честь знаменательного события.

При преодолении морской водной преграды Господь может и сильно дунуть, и перестать дуть. В эпоху парусного флота чревато и то, и другое.

Хотя Ла-Манш, вроде бы, не столь уж и значительная преграда. Его ширина около 250 км на западе и всего 32 км на востоке. Но это морской пролив, а не река. Вот что губило тех, кто придерживался «речного» подхода! Наполеон, кстати, задачу представлял примерно такой, хотя уже во время подготовки экспедиции он получил доказательства того, что с морем шутить нельзя.

Ветер, погодные условия, приливные и постоянные течения, отмели – слишком много факторов, оказывающих огромное влияние. И сколько всего должно сойтись! Наполеон задачу предельно упростит. «Мне нужно всего три туманных дня». Три. Не так уж и много, погода здесь крайне неустойчивая. Однако три подряд – это уже случай. А когда Наполеон не верил в него? Помните истории с его походом в Египет и возвращением из него? Случай, или удача, назвать можно по-разному, но итог-то известен. Заметим, что еще тогда генерал Бонапарт имел дело как раз с английским флотом, и удача была на его стороне.

Конечно, тот факт, что Наполеон очень часто рассчитывал, в том числе, и на удачу, вызывает удивление. Но это факт, и его просто нужно признать. В случае с «вторжением в Англию» есть другие спорные вопросы.

Например, до сих пор сохраняется и такая точка зрения. Подготовка десанта – грандиозная инсценировка. В действительности он изначально собирался воевать не с Англией. Что здесь скажешь? Наполеон, и в этом его несомненное величие, старался просчитывать разные варианты. Не всегда преуспевал, но старался. И хотя он охотно использовал «отвлекающие маневры», однако десант в Англию совсем не тот случай.

Он действительно очень хотел разбить своего главного противника на его территории. Красиво, эффектно! А какой резонанс! Достойный его гения план, на реализацию которого он потратил немало сил и средств. Какая инсценировка?! Он страстно желал покорить Англию, он подготовился. Во всяком случае, сам он был в этом уверен.

При реализации подобного плана всегда решаются две задачи. Как непосредственно осуществить десант и что делать с флотом противника? Здесь Наполеон был особенно уязвим. С флота и начнем.

Хотя Наполеон когда-то хотел стать моряком, но в морском деле он разбирался плохо. В этом, наверное, и не было особой необходимости. Не каждый властелин страны обязан походить на Петра I. Какие-то проблемы он понимал и неслучайно сказал послу Уитворту, что англичан не сможет «догнать и за десять лет».

Флот сильно пострадал от революции. Во время массовых волнений многие офицеры ушли с кораблей, немало было и тех, кто погиб в результате беспорядков. Поразительно, но уже в годы революции нашлись люди, которые сумеют реформировать армию. Тот же Лазар Карно, например. С флотом – ничего похожего.

Ярчайший пример – отвечавший за «морские дела» при якобинцах Жанбон Сент-Андре, бывший пастор. Совсем юным он какое-то время прослужил в торговом флоте, посчитали – может и руководить военным. Руководил он энергично, с такими рекомендациями: «Может, сознательно, по расчету, пренебрегать искусными эволюциями? Возможно, наши моряки сочтут более подходящим сваливаться с противником на абордаж и повергать врага в схватках, в которых французы всегда выходили победителями. Вот как мы удивим Европу нашими новыми доблестными подвигами».

А что? На суше ведь храбрость и революционный энтузиазм приносили победы. Только подготовить морского офицера гораздо сложнее, чем армейского. Моряков необходимо обучать, скажем – стрельбе из пушек. Тренированные англичане совершали залп в два раза чаще, чем французы. Это огромное преимущество. С точки зрения кадрового состава моряки флота Его Величества превосходили всех своих оппонентов.

Однако даже Наполеон во взглядах на флот не так уж и далеко ушел от Сент-Андре. Патриотизм, решительность, храбрость. Слагаемые успеха! Однажды адмирал Вильнёв, который никогда не перечил императору, не выдержал и сказал: «Если Его Величество считает, что для успешного несения службы морскому офицеру не требуется ничего, кроме решительности и смелости, то и мне нечего больше желать». Император иронию не прочувствовал.

Справедливости ради отметим, что Наполеон пытался исправить ситуацию, но на возмещение причиненного революцией ущерба требовались десятилетия. Вскоре после ее начала практически полностью прекратилась работа верфей, старые корабли не ремонтировались, новые не строились. Наполеон примет амбициозную программу по созданию линейных кораблей, однако Англию он догнать не мог. Никто не мог. С XVII века у британцев есть сверхзадача – Command of the Sea, господство на море. Национальная идея, символ веры. И англичане не только говорили о пресловутом господстве, они сделали все, чтобы его добиться, а потом – сохранить.

Наполеон понимал, Наполеон признавал. Тем не менее он решился. Дерзость – основа его плана. Он задумался – и план постепенно начал материализовываться.

…В 1799 году морским министром Франции стал Пьер-Александр Форфе. Инженер, ученый, талантливый кораблестроитель. Мнению таких людей Бонапарт доверял. В 1801 году именно Форфе предложил первому консулу идею. «Нам нужно отказаться от старых способов войны на море. Произвести революцию! Давайте насытим Канал мелкими кораблями, вы сможете пересечь его в июле или в августе, в подходящую погоду». «Москитный флот»!! Небольшие канонерские лодки, прамы, плоскодонные парусно-гребные суда для транспортировки артиллерии…

Наполеону понравилось. Необычно и… дерзко! Он посоветовался с адмиралами. Адмирал Брюи, чьи таланты первый консул признавал, ответил: «Давайте воздержимся от подобных идей. Такими угрозами мы англичан не испугаем. Создание “москитного флота” затея бесполезная, мы лишь отнимем и деньги, и ресурсы у обычного флота».

Но Наполеон-то пугать не хотел, он хотел сделать. Высадить десант на Британские острова! И «москитный флот», по его мнению, для этого вполне подходил. А если идея уже овладела Наполеоном, то мнение адмиралов его мало волновало. Форфе получил задание, в Булони начались работы, Брюи, который как раз сменит Форфе на посту морского министра, вынужден был подчиниться.

Порт в Булони быстро реконструировали, строительство плоскодонных судов шло параллельно. Линейные корабли? Их, по распоряжению первого консула, должны были спускать на воду по двадцать пять в год. Показателя не достигли, так ведь линейные корабли для вторжения в Англию особо и не нужны. «Москитный флот»! Британцы внимательно наблюдают за тем, что происходит в Булони. В том, что французы смогут организовать вторжение, они пока сильно сомневаются.

Однако в августе 1801 года вице-адмирал Нельсон предпринимает две попытки уничтожить французские корабли, стоявшие на рейде в Булони. Обе – неудачные. Нельсона, что случалось с ним нередко, подвел его авантюризм. Если бы он хорошо подготовился, то цели бы наверняка достиг. Французский адмирал Латуш-Тревиль сохраняющуюся опасность понимал и поделился своим мнением с первым консулом.

…Осенью 1801 года, как показалось многим, Бонапарт внезапно охладел к идее десанта в Англию. Тому есть весьма убедительное доказательство. Работы по созданию «москитного флота» в 1801–1802 годах были заморожены, значительная часть уже построенных лодок просто сгнила. Шли долгие переговоры, затем Франция и Англия заключили Амьенский мир, который Бонапарт посчитал своей большой личной удачей.

Только мир еще сохранялся, когда в самом начале 1803 года первый консул написал: «Для высадки в Англию потребуются 120 тысяч человек, 10 тысяч лошадей, артиллерия и припасы. Для перевозки нужно построить 2000 судов». А ведь это уже очень похоже на план! Наполеон не просто вернется к идее, он начнет, и очень быстро, работать над ее реализацией.

И не только потому, что стало ясно – новой войны не избежать. Еще был заговор. Масштабный, растянувшийся на несколько месяцев. Череда событий, которые дали Питту возможность ускорить создание очередной коалиции, а Наполеону – стать императором. Заговор XII года, который также называют «Делом Кадудаля» или «Заговором Пишегрю». Говорить о нем подробно мы не будем, но самое важное выделим.

Началом заговора можно считать конец весны 1803 года. Прибытие помощников Кадудаля в Нормандию. Из Англии. Они должны были завершить переговоры с сообщниками заговорщиков во Франции. Высадка, размещение и т. д. Все должны были подготовить. Приезжает сам Кадудаль.

С завершением заговора все предельно ясно. Это казнь герцога Энгиенского, представителя дома Бурбонов, 21 марта 1804 года. То, что происходит между двумя событиями, позволяет сделать определенные выводы.

Еще немного хронологии. Новая война начнется 22 мая 1803 года. Но уже 11 марта выходит указ о строительстве флотилий в Дюнкерке и Шербуре. Их должны были использовать при осуществлении «плана вторжения». 22 августа – декрет о создании того самого «москитного флота» в Булони.

При небольшом желании можно сказать, что сам Бонапарт активизировал и действия заговорщиков, и – англичан. Пресловутый «английский след» в заговоре, безусловно, есть. Что-то – на поверхности, что-то – требует заглянуть поглубже.

Примечательно, что в самой Англии о причастности правительства к заговору всерьез заговорили уже только после смерти герцога Энгиенского, события, шокировавшего всю Европу. Как раз тогда Уильям Коббетт написал следующее:

«Что касается нас или нашего правительства, то не дай Бог, чтобы мы ко всему прочему позору добавили еще и то, что каким-либо образом способствовали совершению такого поступка. Мы имеем право убивать французов и, конечно, консула на войне, если сможем; мы имеем право привлекать французов к нашему делу и использовать их для высадки на побережье или в качестве шпионов… мы имеем право даже, с помощью денег или иным образом, подстрекать к восстаниям или гражданской войне в их стране, особенно если нашей целью является добиться этими средствами восстановления законного наследника престола; однако после того, как мы заключили мир с консулом и тем самым торжественно, хотя и молчаливо, признали законность его власти, мотив восстановления добавляет, возможно, мало… Во всяком случае, на этом наши права заканчиваются… Давайте надеяться, что министры Его Величества обладают как средствами, так и желанием представить наше оправдание, ибо наше молчание может быть истолковано неправильно и его посчитают доказательством нашей вины».

Крайне любопытное рассуждение известного радикала-демократа. Первая часть – в духе «война все спишет». Вторая – «в мир разрешено не все». Правительству – обязательно оправдываться. За что? А за то, что слухи о грядущем «убийстве Наполеона» обсуждались на бирже активнее, чем акции. Да мало ли за что. И они оправдывались!

В апреле 1804-го Аддингтон, тогда еще премьер, заявил, что «…правительство никогда не имело отношения, ни прямого, ни косвенного, к этому делу (заговору с целью устранения Бонапарта. – М. К.) и обвинения в адрес кабинета составлены с целью отвлечь внимание от убийства герцога Энгиенского».

Кто хотел – поверил. Кадудаль и генерал Пишегрю познакомились в Лондоне. В Англии жил и граф д’Артуа, военный лидер роялистов. Они все встречались. Что обсуждали? Представить не сложно. В курсе ли британские министры?

Как можно отрицать наличие английского следа, если, например, заговорщиков перевезут во Францию на британских быстроходных судах? Если подобными операциями много лет занимался англичанин капитан Райт? Причем не только перевозками, но и снаряжением, и обеспечением связей. Райта французы арестуют, и он покончит с собой в тюрьме.

В тюремной камере сведет счеты с жизнью и генерал Пишегрю. Два самоубийства ключевых фигурантов! Появятся вопросы, и Наполеону тоже придется оправдываться.

«Меня обвиняли в том, что я совершал такие ненужные преступления, как расстрел по моему приказу Пишегрю, Райта и других. Не желая смерти Райта, я хотел предать гласности его свидетельские показания о том, что Питт приказал своим убийцам высадиться на берег Франции, чтобы преднамеренно и сознательно убить меня. Райт покончил с собой, вероятно, потому, что не мог компрометировать свое правительство. Какими мотивами я мог руководствоваться, убивая Пишегрю? Это был человек, который был виновен вне всяких сомнений, его вина была очевидна, веские доказательства против него были налицо. Все улики были против него. Его осуждение было несомненным. Возможно, мне следовало помиловать его. Если бы Моро в самом деле был приговорен к смертной казни, то тогда люди могли бы сказать, что именно я был причиной его казни, и они, очевидно, были бы совершенно правы, ибо Моро был единственным человеком, которого по веским причинам я мог бы опасаться; и с тех пор его считают невиновным… Пишегрю… находился на содержании Англии, его смерть была неизбежной».

Крайне любопытные рассуждения услышал на Святой Елене доктор О’Мира. Много интересного, будем возвращаться к словам Наполеона. Разве не показательно, что в организации заговора император вновь обвинил Питта? Питта, который вернется к власти лишь в мае 1804 года, весь Заговор XII года происходил в период, когда он находился в отставке и в Лондон-то приезжал редко. А в Уолмере ни Кадудаля, ни Пишегрю никто не видел. Однако – «Во всем виноват Питт!» От этой линии Наполеон никогда не отходил, и это французами воспринималось на ура.

Что же касается осведомленности правительства относительно планов заговорщиков, то здесь все как обычно. Глава Адмиралтейства граф Сент-Винсент. Уж он-то, казалось бы, должен кое-что знать. Но адмирал вдруг забеспокоился – где корабли, которые выделили капитану Райту? Чем он вообще занимается? Пообещал разобраться и не успел.

Кто знает? Министр иностранных дел Хоксбери – наверняка. По традиции глава МИДа осведомлен обо всем. И про людей, и про деньги. Премьер Аддингтон? Он, конечно, тоже в курсе. Однако любой из высокопоставленных чиновников может сказать – да, мы поддерживаем французских роялистов, но планы физического устранения первого консула?! Про это нам ничего не известно. Чрезвычайно удобная «неосведомленность». Наполеон может говорить что угодно.

Еще одна особенность Заговора XII года. Невероятный размах шпионажа. Ничего подобного не было раньше и не будет потом. Сети, ячейки, дипломаты, агенты, двойные агенты… Самый знаменитый из них – француз Меге де Ла Туш. Во Франции, к тому же, так много «сочувствующих», что у заговорщиков нет недостатка в убежищах, конспиративных квартирах и тайниках. Англичане не жалели денег ни на разведку, ни на подкуп «нужных людей».

У подобных масштабов есть плюсы и минусы. Сведений много, но они противоречивы. Кому доверять, как отделять зерна от плевел? Надо признать, что в этот раз, в отличие от истории с «адской машиной» в 1800 году, французские спецслужбы сработали очень эффективно. Тогда – практически провал, Бонапарт лишь чудом избежал смерти. Сейчас, несмотря на недочеты, действовали на опережение, и у Наполеона даже было время для того, чтобы хорошо поразмыслить – а что с этим можно сделать?

Очень старался лишившийся своего поста, но страстно желавший вернуться Фуше, а фактически сменивший его Пьер-Франсуа Реаль и в своем деле хорошо разбирался, и был доверенным лицом Бонапарта. Считается, что именно Реаль первым сообщил Бонапарту не только о прибытии во Францию Пишегрю и Кадудаля, но и о том, что они встречались с генералом Моро.

Это меняло дело. Сильно меняло. Как мы уже знаем, Моро сам Наполеон считал человеком, которого он «мог опасаться». Менялся расклад, и первому консулу не могла не прийти в голову мысль, что разоблачение «большого заговора» может быть использовано для укрепления режима личной власти. Госпожа де Сталь в своих мемуарах прямо пишет об этом.

«…Он нуждался в предлоге для перемены формы правления; что же касается заговорщиков, то он не сомневался, что сумеет вовремя их остановить…

Не существовало никакой явной причины для перемены порядка вещей, и требовалось сослаться на заговор, в котором были бы замешаны англичане и Бурбоны, разжечь, таким образом, пыл сторонников революции и с их помощью, якобы для предотвращения возврата к старому порядку, ввести во Франции порядок ультрамонархический. Замысел этот кажется весьма сложным, между тем суть его была весьма проста: следовало внушить революционерам, что их интересы в опасности, а затем предложить им помощь и защиту в обмен на окончательный отказ от былых принципов. Именно так Бонапарт и поступил».

Жермена де Сталь была очень умной женщиной, не зря сам Наполеон ее побаивался. Примерно так все и выглядело. Моро, Кадудаль, Пишегрю и еще многие «заговорщики» арестованы, но для того, чтобы заговор по настоящему впечатлял, нужно было показать и причастность Бурбонов.

«Это больше, чем преступление: это ошибка». Одно из самых знаменитых высказываний эпохи Наполеона ошибочно приписывают то Талейрану, то Фуше. В действительности слова принадлежат Буле де ля Мёрту, возглавлявшему Законодательную комиссию, которая разработает Гражданский кодекс Наполеона. Арест на нейтральной территории герцога Энгиенского, скорый суд, казнь. События хорошо известные и многократно описанные.

К чести Наполеона, на Святой Елене он говорил – вернись все назад, сделал бы то же самое. Важен только результат. Референдум, «всенародное одобрение», 18 мая 1804 года Наполеон становится императором Франции. За неделю до этого Уильям Питт Младший вернулся на пост премьер-министра Англии.

Глава четвертая. Спасти Англию!

«На днях была захвачена одна из французских канонерских лодок. Как только ее привели в порт, мистер Питт, лорд Кэмден… и я поплыли осмотреть ее. На борту у нее были две пушки, тридцать солдат и четыре матроса. Сделана лодка ужасно. 30 футов в длину, над водой еле поднимается. Будь на борту столько людей, сколько французы собираются сажать на такие лодки, любой умеренный шторм смыл бы их за борт всех…»

Написано леди Эстер Стэнхоуп 15 ноября 1803 года. Питт в Уолмере, к власти он еще не вернулся. Наполеон еще не император, но активно готовится к нападению на Англию. Скоро начнется последнее противостояние двух главных противников. Наполеон победит. Питт сделает все для того, чтобы французские солдаты не прошлись по полям Йоркшира. Не пройдут. А был ли шанс?

В том же 1803 году главе Адмиралтейства, графу Сент-Винсенту, в палате лордов задали вопрос – могут ли французы все же добраться до Англии? Адмирал ответил: «Наверное, но только не морем». А по-другому-то никак. Наполеон был готов рискнуть. На «ореховых скорлупках»? Можете смеяться. И почему смех у них какой-то нервный? Они все равно боялись, и правильно делали.

«Безумный план»? Похоже на то. Только этот план хочет осуществить человек, который не раз уже совершал нечто безумное, и вполне успешно. Он верил в свою звезду, остальным оставалось… нервно смеяться. У Наполеона для смеха нет времени, он напряженно работает. Он торопится, он хочет воспользоваться моментом.

Момент очень подходящий. У Англии нет союзников! Более того, дипломаты из европейских столиц сообщают, что никто и не спешит заключать союзы с британцами. В битве один на один Наполеону нужно только пересечь Ла-Манш. Риск. И, конечно, удача очень нужна! Удачу никогда нельзя включать в расчеты? Это правило не для Наполеона. Есть грандиозная задача – он ее решает. Впечатляет сильно, на любом берегу.

Работы идут во многих портах. Помня об опасности нападения английского флота, укреплены Гавр, Кале, Дюнкерк. Но главное происходит в Булони. Не самый крупный из французских портов, для «больших дел», вроде, подходит мало. Однако географическое положение куда лучше, чем, скажем, у прекрасно оснащенного Бреста. Булонь следует подготовить.

Знаменитый военный историк Дэвид Чэндлер писал: «Французские войска славились своим умением комфортабельно устраиваться, будто только на время, и вскоре примитивные палатки, рассчитанные на пребывание в них в течение первых нескольких недель, превратились в хорошо выстроенные бараки, окаймленные садиками вдоль улиц, обсаженных деревьями. К концу Булонский лагерь выглядел совсем как процветающий провинциальный городок, а не временное военное поселение. Однако солдаты начинали страдать от длительного бездействия».

Вообще-то картина была не столь благостной. То есть с бараками для солдат все действительно хорошо, но сам город напоминал разворошенный муравейник. Улицы забиты людьми! В Булонь приехали торговцы, дамы легкого поведения со всех концов Франции и – важные люди. Первый консул, а затем и император часто сюда приезжает, нужно соответствовать. Талейран, который не любил покидать Париж, вынужден за огромные деньги снимать здесь дом. И не он один. Самое важное здесь, в Булони.

Гигантский лагерь на 50 тысяч человек – в Булони. Всего в нападении на Англию должно участвовать 160 тысяч пехотинцев и почти 9 тысяч кавалеристов. Правительство Британии в курсе.

…Еще находясь в отставке, Питт хорошо изучил возможности. Он знал, что если противник достигнет берегов Туманного Альбиона, то Англия к отражению масштабного нападения готова плохо. Старые укрепления были либо уничтожены, либо находились в плачевном состоянии. В Ирландии и Шотландии ситуация лучше, но высаживаться французы собираются в Англии…

Кое-что будет сделано. Уже в его новое премьерство. Устье Темзы перегородят старыми фрегатами. Это, скорее, экзотика. В отличие от так называемых башен Мартелло. Небольшие, но солидные, сооруженные из камней форты. Круглые, в два этажа. С артиллерией и маленькими гарнизонами. Построили их немало, по всему побережью от Сифорда до Саффолка. Насколько эффективное средство защиты? По крайней мере лучше, чем ничего.

Однако радикально улучшить ситуацию с армией практически невозможно. «Не военная» нация! По уже давней традиции больших армий Британия не имела. Исправить положение за год-полтора? Это вряд ли.

Питт занимается созданием ополчения. Идея пользуется популярностью далеко не у всех, но все же к концу 1803 года по всей Англии «добровольцев» больше 300 тысяч человек. Подготовка? Энтузиазма хватает, настроены они решительно. Но когда Питт спросил у генерала Мура, где, по его мнению, лучше действовать его батальону добровольцев, Джон Мур не замедлил с ответом: «Видите вот тот холм? Вы и ваши люди должны расположиться на нем и устрашать врага, пока я с моими солдатами буду сражаться на берегу». Мур был на редкость саркастичным человеком. Главное оружие Британии по-прежнему флот.

…Наполеон тоже кое-что успел сделать. Со своим флотом. Сейчас лучше, значительно лучше, чем пять-семь лет назад. Но не настолько, чтобы догнать англичан. Превосходство британцев по-прежнему значительное. На море их победить невозможно. Разве что – перехитрить. На это Наполеон и надеялся. Отчасти ему повезло. Как раз сейчас в его распоряжении два очень неплохих адмирала, Луи Рене Латуш-Тревиль и Этьен Брюи.

Оба с богатым опытом, Брюи к тому же обладает хорошими организаторскими способностями. Он был морским министром во времена Директории. Форфе, кстати, уже не министр. Он отвечает за «техническую» часть готовящейся операции. Министр – адмирал Дени Декре. Флотоводец не выдающийся, но человек решительный и требовательный. Для административной работы вполне подходит, и Наполеон ему доверяет. Несмотря на все неудачи, Декре останется на своем посту до конца Империи.

Но эскадры в море должны выводить Брюи и Латуш-Тревиль. Способны ли они решить задачи, которые Наполеон ставит перед большим флотом? Сложный вопрос. Слишком много «если». Опять маневры, в которых везение играет заметно большую роль, чем мастерство. Но «морские тонкости» Наполеона, как обычно, мало волнуют. Это, пожалуй, главная «беда».

21 августа 1803 года тогда еще первый консул пишет военному министру Бертье:

«На транспортировку каждого батальона, по моим расчетам, требуется до 6 канонерских лодок. Следует провести учения по работе с веслами среди солдат. Возможность управления кораблями нужно предоставить армейским офицерам».

Очень похоже на рассуждения армейского генерала, собирающегося форсировать реку. А он примерно так и думал! Что ж, если помнить про течения, приливы и непогоду, то про дерзость нужно забыть. Латуш-Тревиль и Брюи говорят Наполеону, что суда с низкими бортами сильно пострадают даже от незначительного шторма, что они будут представлять собой легкую мишень для британских кораблей. Стреляют англичане так, что французам лишь снится.

На этот счет у Наполеона тоже есть идеи. Что если поставить на канонерки еще и мини-кузницы? Тогда можно стрелять раскаленными ядрами. Он помнит, в Тулоне хорошо получалось. Ему напоминают, что ядра нужно раскалять два часа. Не получается… Ничего, у него есть еще много идей!

…Вскоре после своей коронации Наполеон обратится к Георгу III с предложением заключить мир. Обратился к королю Англии как положено, «Государь, брат мой». Многие историки считают, что только ради этих слов и написал. Какой там мог быть мир? Георг уже болел, но моментально пришел в себя, со своим знаменитым «Что-что?». На сей раз сказано абсолютно к месту.

Британский монарх к идее мира с Бонапартом всегда относился отрицательно. Аддингтону пришлось его долго уговаривать. Но когда в воздухе опять запахло войной, Георг необыкновенно воодушевился. К возможному вторжению король с самого начала относился очень серьезно.

Еще в 1802 году Георг определил резиденции, в которых будет находиться королевская семья, если враг попадет на территорию Англии. Став премьером, Питт утвердил «список».

У Питта появилась и еще одна обязанность. Согласно подписанной королевой и большинством ее детей декларации, все необходимые решения относительно лечения Его Величества теперь принимала не семья, а кабинет министров. То есть – Питт. Летом 1804 года премьер одобрил вердикт врачей. Хотя король, по их мнению, «в целом выздоровел», его следует избавить от «всякого ненужного напряжения ума». Георг был готов «сотрудничать». И с врачами, и с Питтом.

Все улучшения отныне кратковременные, но вот что очень важно для премьера. В Европе о проблемах Георга со здоровьем знают все. Репутация принца Уэльского тоже хорошо известна. Если он станет регентом, то переговорный процесс сильно затруднится. А он и без того проходил совсем не гладко. В том самом письме Наполеона Георгу III, где он называл английского короля своим братом, была одна крайне важная вещь. Намек.

Наполеон, якобы, хочет заключить мир с Англией, но предупреждает об опасности. Создания «коалиции континентальных сил». Это для Англии ничем хорошим не кончится. Дальше не нужно ничего объяснять. Войну он может прекратить, но «Армия вторжения» практически готова.

…Леди Эстер Стэнхоуп и ее спутникам попалась, видимо, канонерка-прототип. Дальше они строились строго по образцам. 25 м в длину, 5,6 в ширину. Перевозят до 100 солдат и одно большое орудие. Для защиты имеют на борту две небольших пушки. Всего их сделают 130 штук. Так называемых «малых артиллерийских судов» много, 350. Перевозят 140 человек или 12 пушек и 50 лошадей. Больше всего, около 400, специальных барж, потенциал – примерно такой же, как у «малых». Это очевидное «слабое звено», и конструкция неудачная, и даже для незначительных волнений на море – легкая добыча.

«Ореховые скорлупки», говорите? Однако их много, очень много. Пусть и выглядят смешно, но количество устрашает. А людей готовят, сам Наполеон составил планы подготовки. Здесь историк Чэндлер тоже не совсем прав. У находившихся в Булони солдат времени на то, чтобы «страдать от бездействия», просто не было.

Подъем – в 4 утра. Затем – учения по посадке на суда. Вскоре появляется и подходящий мотивирующий лозунг: «Шестьдесят тысяч штыков должны быть на борту за семнадцать минут!» Еще солдат учат обращаться с веслами, специальную подготовку проходят артиллеристы. Обучением занимаются знаменитые полководцы – Сульт, Сюше, Удино.

Все должны уметь всё! Любая «хорошая идея» Наполеоном приветствуется. Кавалерийский генерал Бараге д’Илье убеждает первого консула привлечь как можно больше драгун. Ведь драгуны умеют сражаться не только верхом, но и в пешем строю. Наполеону идея понравилась. В Булони много драгун. До Англии они не доберутся, а Наполеон на какое-то время разочаруется в драгунах и навсегда – в генерале Бараге д’Илье. Но это все – потом, сейчас – энтузиазм.

Осенью 1803-го перешли к практике, к выходу в море и плаванию. Получилось совсем не так хорошо, как хотелось бы. С ноября 1803-го до апреля 1804-го флотилии «москитного флота» выйдут в море лишь три раза, всякий раз – просто беда. 15 апреля 1804-го – вообще катастрофа. Около 150 судов вышли, вернулись… чуть больше 50! Почти сотню просто выбросило на берег. Но Наполеон сдаваться не собирался.

Он стал императором 18 мая 1804 года. Первую церемонию награждения новой высшей наградой империи, орденом Почетного легиона, провел в Париже, а вторую назначил на 15 августа, в Булони. Организована помпезно, в новом имперском стиле. Триумфальная арка, шатры, каменные помосты, развевающиеся на ветру захваченные знамена. 70 тысяч человек наблюдают за происходящим!

Среди них – жена генерала Жюно, Лаура. Она находилась практически рядом с императором, она свидетель того, как праздник был безнадежно испорчен. «Я заметила, что уже в течение часа император часто оборачивался к морскому министру Декре и тихо говорил ему что-то. Потом он брал подзорную трубу и глядел на море, как будто желал увидеть в отдалении корабль; наконец он выразил крайнее нетерпение».

Увидеть Наполеон хотел соединение нескольких флотов, вышедших из разных портов. Особенно важно – соединение должно было произойти прямо на виду у английских кораблей, курсировавших в проливе.

Наглядный пример: на море редко что происходит по расписанию. Что-то пошло не так…

«Энергичная брань Декре, который не умел говорить без нее, показала императору, что произошло что-то неожиданное». Произошло. Один из офицеров флотилии то ли не понял лоцмана, то ли его не услышал. Несколько лодок опрокинулось, солдаты оказались в воде, кто-то даже утонул.

«Над нами и так смеялись из-за наших “ореховых скорлупок”… Такое приключение, случившееся среди бела дня, перед неприятелем, который смотрел на нас в свои подзорные трубы, вызвало у императора сильный гнев, в каком я его даже не видела».

Суеверным Наполеон не был, но холодный душ подействовал отрезвляюще. Он наконец понял, что операцию по высадке десанта с одной «москитной флотилией» не проведешь. Нужна помощь больших кораблей.

…Первое кадровое решение Питта в качестве премьера. Он убрал с поста главы Адмиралтейства графа Сент-Винсента (адмирала Джервиса). Граф был отличным адмиралом, но плохим администратором. Педантичный, своенравный, невероятно скупой. Дрожал над каждым пенсом, деньги выделял с трудом. Сент-Винсент – один из организаторов специальной комиссии по расследованию «коррупционной деятельности» Дандаса на посту казначея флота, еще во времена Норта.

Дандаса в конечном итоге оправдают, но Питту поведение Сент-Винсента сильно не понравилось. Он сместит графа, а на его место назначит виконта Мелвилла. Так теперь называли… Дандаса. Дандас, конечно, не разбирался в морских делах столь же хорошо, как его предшественник-адмирал. Однако он был прекрасным организатором и человеком очень энергичным.

В короткие сроки Дандас проделает большую и важную работу. Десятки кораблей числились «неисправными», почти все они в полном порядке возвращены в строй. Достроены и новые корабли. Флот стал еще мощнее. Лучше всех в мире обученные матросы, высокого уровня капитаны, великолепные адмиралы. Флот – главное оружие Англии. Только проблемы все равно есть. Наполеон постарался.

Он прекрасно помнит, как безуспешно гонялся за ним Нельсон в 1798-м. Повторить что-то подобное? Не обязательно. Достаточно держать англичан в постоянном напряжении. Это неплохой план, и Питт намерения Наполеона понял уже давно. Однако приходилось реагировать.

Англичане разделили и корабли, и направления. Перекрыли, по возможности, все. Адмирал Корнуоллис, например, возглавлял так называемый Флот Канала и противостоял самой мощной эскадре французов, Брестской. Средиземноморским флотом назначили командовать Нельсона.

Задачи у него даже сложнее, чем у Корнуоллиса. Сторожить Тулонскую эскадру французов, во главе которой – лучший, как считалось, адмирал Наполеона, Латуш-Тревиль. Присматривать за испанцами, союзниками Франции. Следить за побережьем, в бухтах и портах которого прячется немало французских кораблей. Важная и сложная миссия.

Кое-что изменилось. Отношение Питта к Нельсону. Премьеру, как мы знаем, адмирал не очень нравился. Причем – довольно долго. С Аддингтоном Нельсон хорошо ладил, а определенную неприязнь со стороны Питта чувствовал. Но Питт велик и потому, что он политик гибкий. Он не упрямствовал, как король или Гренвилл, и мог изменить мнение.

Став премьером во второй раз, Питт начал часто встречаться с Нельсоном. И увидел в нем то, что отличало самого Питта. Необыкновенно развитое чувство долга и зашкаливающий патриотизм. Современники подтверждают, что начиная с определенного момента Питт стал называть именно Нельсона «главной надеждой Англии». Питт не ошибся.

…Наполеону же откровенно не повезло. 19 августа 1804 года скончался Латуш-Тревиль. 18 марта 1805-го – Брюи. Внезапная смерть двух лучших его адмиралов! Знак? Некоторые историки считают, что после этого император должен был сразу отказаться от идеи вторжения.

Но цель так близка! От Булони до британского Дувра всего-то 51 км. По морю. Теперь Наполеон повторяет: «Мне нужен всего один удачный день!» Сколько потрачено сил, средств… Нет, он не собирается отказываться. Пока.

«Чтобы отразить врага, средств вполне достаточно, но все держится на одном человеке, мистере Питте… С утра до вечера он занимается морскими и военными делами. Он смотрит, побуждает, направляет и заботится обо всем с необыкновенной осмысленностью и упорством, которые составляют основные черты его характера».

Из письма посла Воронцова в Петербург. Семен Романович Воронцов прекрасно относился к Питту, они даже приятельствовали. Встречались часто, но в последнее время Воронцов испытывал определенную неловкость. Питт занимался делами, в том числе и тем, в котором ему не было равных. Англии спастись в одиночку крайне сложно, Питт создавал новую коалицию, торопился, а результата нет. В первую очередь – из-за позиции русского императора Александра I.

Хотя и другие монархи, по меньшей мере, колебались. Австрийский, например, в конце 1803 года заявил, что не видит «особого смысла в новой войне». В Вене хорошо помнили печальные итоги кампании 1800 года, и, как метко заметил английский историк Дж. Холланд Роуз, «…Австрия еще не перенесла достаточно унижений для того, чтобы вновь обрести решительность». Все еще будет.

Надежд на присоединение к коалиции Пруссии нет почти никаких. Более того, сами пруссаки рассчитывали окончательно подчинить себе Ганновер под покровительством Наполеона. А в случае войны с гарантией получали боевые действия на своей территории.

Россия! Все было ясно и для Европы, и для Питта. Именно союз с Россией делал коалицию мощной и мог напугать уже самого Наполеона. Некоторые историки называют период 1803–1805 годов «золотым временем» в истории русско-британских отношений, но это справедливо лишь по отношению к экономике, точнее – торговле. Покупали, продавали – в больших объемах и к взаимной выгоде. С политикой все сложнее.

Александр I, конечно, не был таким ярым англофобом, как его отец. Однако сдержанность, а в определенных случаях и подозрительность, имели место. Не без оснований. Интересы двух стран часто пересекались, без вопросов, которые именуют «спорными», не обходилось. Можно ли считать, что ситуация радикально изменилась после «преступления-ошибки» Наполеона, казни герцога Энгиенского?

Тим Клейтон, автор «разоблачительной» книги о тайной войне Британии против Наполеона, полагает, что смерть герцога «…в Европе была почти не замечена, за исключением России, которая уже готовилась к войне». Тот случай, когда концепция обязывает.

Король Швеции Густав IV Адольф, например, отреагировал немедленно и заявил, что разрывает все отношения с «месье Бонапартом». Заключил соглашение с Англией, а затем и договор с Россией. Швеция станет участником Третьей антифранцузской коалиции.

Что же касается России, то императору Александру, как известно, Наполеон нанес личное оскорбление. В ответ на возмущение России в связи с гибелью Энгиенского напомнил царю, что при его дворе состоят люди, убившие его отца. Этого Александр никогда ему не простит, и заключение союза с Англией ускорилось, хотя проблемы оставались.

…В январе 1805 года в Лондон, в качестве специального посланника русского императора, прибыл Николай Новосильцев. Талантливый и крайне самоуверенный. Формально – для «научных изысканий», фактически – для переговоров по заключению союза на максимально выгодных для России условиях. Посол Воронцов сразу предупредил одного из приближенных императора Александра, что «заигрываться» с англичанами не стоит.

Удивительный человек – граф Воронцов. Патриот России и настоящий англоман. Это у многих в Петербурге вызывало неоднозначную реакцию. Однако посол просто очень здраво смотрел на вещи. Едва ли не последним «камнем преткновения» была Мальта. Она по-прежнему находилась в руках англичан, но Александр, как и его отец, имел на нее большие планы. Питт в этом вопросе уступать не хотел. «Средиземноморье, Левант и Египет окажутся во власти Франции в тот момент, когда британская эскадра перестанет иметь в качестве базы хороший порт, защищенный грозными укреплениями… Итак, сколь больно бы это ни было, но мы не заключим союз, условием которого будет наш отказ от Мальты. Мы продолжим войну в одиночку. Она будет морской».

И Воронцов, по сути, поддержал Питта, убедив его сообщить о решении в Петербург. Посол считал, что Мальта не должна помешать заключению договора. Наполеон же в очередной раз поспешил.

В войне с Англией один на один успех был, вероятно, возможен, но император Франции взял и полностью аннексировал Генуэзскую и Лигурийскую республики. Прямой выпад против Австрии, которая сразу же преодолела прежнюю робость. Александр I заявил: «Этот человек ненасытен! Его честолюбие не знает границ, он бич для всей Европы. Он хочет войны? Что ж, он ее получит, и чем скорее, тем лучше».

О Мальте на время забыли. Ранее заключенное соглашение между Россией и Австрией перестает быть оборонительным. 11 апреля 1805 года Англия и Россия заключают договор, по которому Россия получает 12,5 миллиона рублей за каждые 100 тысяч солдат и дополнительную сумму на проведение мобилизации. Питт не скупится. 29 июля к союзу присоединяется Австрия. Все, Третья коалиция создана. Питт выиграл сложную дипломатическую игру и именно сейчас действительно спас Англию.

Глава пятая. «Англия спасла себя своими усилиями…»

«Скоро нам предстоит прорваться через английские корабли или быть потопленными ими… А ведь они были такими большими… А наши казались такими маленькими!.. О, негодяи англичане, если только мы не будем потоплены, вы дорого заплатите за бешеный стук наших сердец!»

Драгун Жан-Огюст Ойон с «большими кораблями» так и не встретится. Произойдет разворот. И все, кто был с Ойоном в Булонском лагере, отправятся в прямо противоположном направлении. К величайшему триумфу. Драгун Ойон по дороге заболеет и в Аустерлицком сражении участия не примет. Судьба…

Наполеон страстно желал покорить Англию. Он до последнего пытался осуществить свой дерзкий план. Но – не судьба.

…Адмирал Нельсон уже несколько месяцев бороздил Средиземное море. Ранней осенью 1805 года он наконец получил небольшой отпуск. Наслаждался общением с женой и дочерью, как вдруг на пороге его дома в Мертоне появился гонец из Адмиралтейства. С распоряжением немедленно прибыть в Лондон. Нельсон подъехал к зданию Адмиралтейства поздно вечером, уже стемнело.

В плохо освещенном кабинете Дандаса сидело несколько адмиралтейских чиновников, пара министров и Питт. Нельсон обратил внимание, что премьер выглядит неважно. Усталый вид, нездоровый цвет лица, частые приступы надрывного кашля. Говорил Дандас. Он сообщил Нельсону о создании нового флота, который будет наблюдать за попытками взаимодействия французов с испанцами. И спросил, кто, по мнению Нельсона, должен возглавить флот.

Нельсон ответил, что этим уже занимается адмирал Коллингвуд и «…полагаю, лучше него никого не найти». Присутствующие повернулись к премьеру. Нельсона поразило, с каким почтением они на него смотрели. Питт, совсем негромко, сказал всего несколько слов: «Нет, так не пойдет. Командовать должны вы».

Питт мог выбирать из лучших, Наполеон… из тех, кто остался. К концу 1804 года он еще не отказался от идеи десанта, но стал скромнее в желаниях. Теперь он не говорил о «трех подходящих днях», хотя бы один… И в деле обязательно должны быть большие корабли. Но кому поручить наиболее сложную часть операции? Латуш-Тревиля и Брюи больше нет…

Наполеон, например, верит в адмирала Онорэ Гантома. Почему? А он удачлив! Ведь это Гантом привел маленькую флотилию из Египта во Францию, это он ловко ускользал от англичан. Удачлив! Достаточно, чтобы возвысить его? По мнению императора – вполне. Гантом оказался совсем не силен в стратегии, но Наполеон в него верил, а в креатуру морского министра Декре, адмирала Пьера-Шарля Вильнёва, – нет. Хотя Вильнёв при Абукире сумел уйти от Нельсона! Не то, считал Наполеон. Ушел из боя, да и товарищам не помог. Нервный какой-то, раздражительный… Есть еще адмирал Миссиеси, но так получится, что главную роль в предстоящих событиях сыграет Вильнёв.

Декре буквально уговорил Наполеона отдать Вильнёву Тулонскую эскадру. Министр понимал, что как флотоводец Вильнёв на голову выше Гантома, однако и Наполеон был в чем-то прав.

Вильнёв – фигура трагическая. Непростая жизнь, страшная смерть… Выходец из знатного рода, он, вообще-то, де Вильнёв. За «де» в годы революции и пострадал. Смещен с должности, попал в тюрьму (как и адмирал Миссиеси). От благородной приставки Вильнёв избавится, на флот его вернут, но что-то в нем сломалось.

С личной храбростью у него все было в порядке, однако брать на себя ответственность Вильнёв не любил, боялся ошибиться. Кроме того, адмирал совершенно справедливо считал, что английский флот намного сильнее французского. Что даже численное превосходство в бою с такими, как Нельсон, отнюдь не гарантирует успеха. Наполеону он об этом, конечно, не говорил, но Декре – не раз. У министра выбор небогатый, Вильнёв – точно не худший вариант. Наполеона он убедил, Вильнёв остался при своих сомнениях…

Главная задача для Питта – создание коалиции. Хотя премьер и правительство продолжали заниматься укреплением обороны. Флот должен был помешать вторжению, но это не означает, что англичане полностью исключили и такой вариант развития событий. Подобного легкомыслия никто бы не допустил, тем более – Питт. И он, и Аддингтон до него, допускали возможность возникновения беспорядков в случае появления французов на территории страны. А паника? Плохие примеры уже имели место, в конце 1803 года.

«…Вечером появились сведения, что вражеский флот уже находится у побережья. В это время театр и книжный аукцион в Белроузе были переполнены, но они в один миг опустели либо наполнились криками и причитаниями. Добровольцы и офицеры армии поспешили к оружейным складам… Сцена была поистине смехотворной… все почтовые кареты были набиты красными мундирами, в некоторых случаях передвигались вдвоем, а то и втроем на одной лошади… Женщины выбегали из домов с криками о каких-то убийствах…»

Порядок навели, но в начале 1804 года магистратам были разосланы специальные циркуляры о «мерах по поддержанию дисциплины».

Власти обсуждали и проблему беженцев, справедливо полагая, что в случае вторжения люди хлынут в Лондон, считая столицу местом наиболее защищенным. Значит, в Лондоне должен быть определенный запас продовольствия и склады с самым необходимым.

Нельзя не признать, что меры британского правительства тоже во многом основывались на предположениях. По-другому и не могло быть. Например, наиболее вероятным местом для нападения считался Кент с частью Сассекса. Неслучайно морской министр Дандас расположил свою штаб-квартиру в Кентербери. Здесь, по его мнению, «ключ ко всей стране».

Общее руководство обороной было возложено на главнокомандующего армией герцога Йоркского, с которым у Питта сложные отношения. Питт считал герцога слабым полководцем, но признавал, что организатор он хороший. Потому он практически не вмешивался в работу герцога Йоркского, и тот проявил себя весьма неплохо. Питт же, в основном, занимался внешней политикой и флотом.

…В январе 1805 года Наполеон, с помощью адмирала Гантома (!), составил новый план. Пресловутая «удача» была неотъемлемой частью этого плана. Все должно сойтись. Погода, ветры, действия адмиралов. Немного тавтологии – фортуна покровительствует не смелым, а удачливым!

Как большой флот может помочь «москитному»? Отвлечь англичан! Сплошные «отвлекающие маневры»! Заставить противника ринуться в Вест-Индию или в Египет. Пусть думают, что интересы французов там, главное – прорвать блокаду. И что вы думаете? Почти удалось.

Миссиеси помог… шторм. Несколько его кораблей получили повреждения, зато он ушел от англичан. Добрался до Мартиники, там он должен был ждать Вильнёва. И Вильнёву повезло! Он вышел из Тулона как раз в тот момент, когда Нельсон отправился в Средиземноморье пополнять запасы воды и продовольствия. Узнав об этом, Нельсон бросился за французами в… Египет. Неужели история повторяется?! Нет. Уже в открытом море корабли Вильнёва попадают в жестокий шторм, и он возвращается в Тулон.

Наполеон в бешенстве! Несчастному Миссиеси, который, вообще-то, выполнил задачу, устраивает жестокую выволочку. Вильнёв сумел оправдаться – он ведь «увел» Нельсона. Новый план! Подход Наполеона к морским делам поражает. Начинаешь жалеть французских адмиралов…

Сначала – уйти от англичан. Потом вернуться, чуть ли не синхронно, чтобы уже всей армадой противостоять британскому флоту. Шторм ведь им уже помогал, так что не нужно искать оправдания. Вильнёв говорит Декре – вы понимаете, что мы можем рассчитывать лишь на чудо? Министр пожимает плечами. Император отдал приказ, надо выполнять.

Возросшая активность противника заставила англичан напрячься. В спешном порядке достраиваются новые башни Мартелло, совершенствуется сигнальная система на побережье… Питт продолжает в основном заниматься дипломатией. Русского посла Воронцова он видит чаще, чем некоторых из министров. В случае необходимости – немедленно переключается на внутренние дела.

Особое беспокойство у правительства и Питта вызывает Ирландия. Восстание 1798 года на «Зеленом острове» все хорошо помнят, о попытках французов разыграть «ирландскую карту» прекрасно знают. Среди наполеоновских планов вторжения есть и высадка в Ирландии.

Питт внимательно выслушал все соображения. Самым уязвимым местом был признан запад Ирландии. Башни Мартелло здесь тоже строили, но в 1804 году стали сооружать и систему земляных укреплений, считающуюся самой сложной из всех подобных сооружений того времени. Британия потратила огромные деньги на подготовку к отражению нападения. Наполеон заставил их сделать это.

Впоследствии, когда угрозы уже не существовало, началась дискуссия. Стоило ли сооружать, например, огромное количество башен Мартелло? Многие из них, кстати, до сих пор на месте. Своеобразный памятник военной архитектуры. Герцог Веллингтон, большой мастер сооружения и использования оборонительных укреплений, скажет про башни: «… их невозможно застать врасплох, их можно защищать вечно и от чего угодно. Кроме, конечно, грамотно организованного нападения превосходящих сил».

В дискуссию о том, смогли бы англичане успешно противостоять французам на своей территории, мы вступать не будем. В истории с попыткой Наполеона захватить Англию и так слишком много сослагательного наклонения. Скажем так. Легкая прогулка по полям Йоркшира и Ланкашира у французов бы точно не получилась.

…Итак, по новому плану Наполеона, три французские эскадры (Гантом, Вильнёв, Миссиеси) выходят из разных портов, идут к месту объединения, по пути собирая корабли и из других портов. Затем возвращаются к Ла-Маншу. Единым, мощным кулаком. Они защитят «Армию вторжения» от английского флота.

Планы Наполеона… Дерзкие, грандиозные, но есть одна важная деталь. Обратили внимание, сколь часто они меняются? Цель вроде одна – пересекаем пролив, идем на Лондон. Но каждый раз перемещения флота – разные. И всегда игнорируются и погодные условия, и то, что является константой. Мастерство англичан. Они тоже могут ошибиться, и ошибаются, однако англичане быстро исправляют свои ошибки, как раз мастерство помогает им сделать это. Они никогда не теряют ни настроя, ни решительности. Они понимают задачу. За год до Трафальгара Нельсон точно описал, что и как он намерен делать.

Скажем в последний раз – французским адмиралам можно только посочувствовать. Их матросы и офицеры хуже, чем у англичан. Их союзники, испанцы, ненадежны. Но главное – они панически боятся ошибиться и навлечь на себя гнев императора, слабо разбиравшегося в морских делах. Самое удивительное – именно по вине императора был упущен самый, наверное, лучший шанс.

Как раз тогда, когда Вильнёв увел за собой Нельсона, Ла-Манш в течение шести дней был не так уж и хорошо защищен. По крайней мере – частично. Попробовать можно было, но Наполеон решил дождаться адмиралов и удобный момент упустил…

«И это мой флот?! А это мои адмиралы?! Да это же сборище трусов!» Осуществить очередной «новый» план не получалось. Император кричал и топтал собственную шляпу. Виноват, в первую очередь, Вильнёв! Вспышка гнева произошла в начале августа 1805-го, а 28-го числа того же месяца Наполеон написал Талейрану:

«…Если мои адмиралы проявят колебания, будут плохо маневрировать и не выполнят мои планы, то все, что я могу сделать, – ждать зимы. И тогда попробовать пересечь пролив… что очень рискованно.

Однако положение вещей таково. Мне придется уделить внимание более срочному делу. Я могу отправить 200 тысяч человек в Германию… Я пойду на Вену… Я не вернусь в Париж до тех пор, пока цель не будет достигнута…»

…Благодаря отчаянным усилиям Питта Третья коалиция была создана. Причем Австрия и Россия не собирались вести оборонительную войну. Напротив, после организационной подготовки и координации планов, армии противников Наполеона пришли в движение. У императора появилось «более срочное дело», и справится он с ним блестяще. Молниеносный, за 20 дней, переход от Ла-Манша к Дунаю – и Наполеон показал, что в войне на суше равных ему нет. Но в испанском Кадисе остался огромный франко-испанский флот. Под командованием Вильнёва. С последним распоряжением императора, переданным ему министром Декре.

«…Считаю своим долгом сообщить Вам, что, несмотря на прежние упреки, Его Величество ожидает лишь первого блистательного дела, которое доказало бы ему Ваше мужество, чтобы изъявить Вам свое благоволение…»

Вот это совет! Какая стратегия?! Просто – не будьте трусом. Трусом Вильнёв не был. Он вышел из Кадиса. На встречу с Нельсоном.

Я написал о Нельсоне книгу. Последняя ее часть посвящена Трафальгарской битве. От знаменитого сигнала флоту «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг» до гибели адмирала в одном из самых знаменитых морских сражений. Великой победе Нельсона, значение которой часто пытаются принизить тем, что ее исход, дескать, уже ничего не решал. Наполеон ведь уже ушел из Булони и даже обещал вернуться. Зимой.

Но Трафальгар устранил угрозу вторжения. По крайней мере, до конца наполеоновских войн. Именно поэтому Нельсона назвали «спасителем нации» и он до сих пор самый популярный национальный герой. Его гибель повергла англичан в настоящую скорбь.

Питта разбудили в три часа ночи, чтобы сообщить ему о победе и смерти Нельсона. Виконт Фитцхаррис впоследствии вспоминал: «Я никогда не забуду ту яркую манеру, в которой Питт описал охватившие его противоречивые чувства… Питт заметил, что в его полной разных событий жизни его не раз будили, чтобы сообщить новости. Хорошими они были или плохими, ему всегда удавалось сразу же снова заснуть. Но не в этом случае. Чувства переполняли его, он не знал, радоваться или плакать, и предпочел встать, одеться и пойти в кабинет…»

…Вечером в субботу, 9 ноября 1805 года, Питт приехал на ежегодный банкет лорд-мэра Лондона. Его экипаж тащили восторженные толпы людей, а как только он оказался внутри, лорд-мэр немедля назвал его «спасителем Европы». Питт в ответ произнес речь, которую Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, назвал «…одной из самых сдержанных и лучших речей, которые я когда-либо в жизни слышал».

Самая короткая и самая знаменитая речь Уильяма Питта Младшего. С такими словами:

«Я благодарен за честь, которую мне оказали, но Европу не может спасти один человек. Англия спасла себя своим мужеством и собственными усилиями. И, я надеюсь, спасет Европу своим примером».

Это было последнее появление смертельно больного Питта на публике. Человека, назначившего адмирала Нельсона командовать флотом. Их обоих все равно до сих пор называют «спасителями нации»…

Глава шестая. Жертва Аустерлица?

Сражение, которое назовут битвой под Ульмом, продолжалось несколько дней и завершилось 20 октября 1805 года, за день до Трафальгара. Сокрушительным поражением австрийского генерала Мака. Первые слухи о катастрофе появились в Лондоне 2 ноября.

Лорд Мальмсбери обедал с Питтом и рассказал о случившемся премьеру. «Я ясно видел, что он верит в это, скорее, потому, что это может оказаться правдой, чем по какой-либо иной причине». Питт отреагировал болезненно: «Не верьте ни единому слову, это выдумки!» Громко, так, что его услышали все, кто был рядом. На следующий день Мальмсбери привезли голландскую газету, где все было подробно описано. Дипломат сделал перевод и представил его Питту.

«Его реакция произвела на меня неизгладимое впечатление. Это выражение уныния на лице… что-то ему совершенно несвойственное… У меня, помимо моей воли, возникло предчувствие потери, которая нам всем грозила…»

7 ноября пришли известия о Трафальгаре, и на очень короткое время Питт воспрял духом, но за одной прекрасной новостью последовало очень много плохих. Наполеон, практически не встречая сопротивления, двигался к Вене и 13 ноября занял австрийскую столицу. Все, как обещал. «Я выиграл эту кампанию одними маршами».

…Долго предаваться унынию Питт себе позволить не мог. Историки любят говорить о том, что никто в 1804–1805 годах не работал столь интенсивно, как эти два человека. Наполеон и Питт. Только Наполеон на десять лет младше, и он в отличной физической форме. Питт болен, смертельно болен, но делает все, что может. Ускорить заключение союза с Пруссией! Присоединение Пруссии к коалиции будет ее серьезным усилением.

Питт отправляет в Берлин нового министра иностранных дел, графа Харроуби (Дадли Райдера), своего давнего и близкого друга. Мнения о нем довольно противоречивые. Уилберфорс, например, считал, что в Англии к Харроуби, человеку очень способному, относились хуже, чем в Европе. Однако и Питту следовало помнить о серьезном недостатке своего друга, слабом здоровье.

Их переписка во время пребывания Харроуби в Европе сильно напоминает обмен бюллетенями о состоянии здоровья. Министр порой на несколько дней «выпадал из процесса». Многие думали, что Харроуби долго не протянет, однако дожил он до 85 (!) лет и скончался в 1847-м. Впрочем, вряд ли плохое самочувствие могло так уж сильно сказаться на переговорах с пруссаками.

Для того чтобы заручиться поддержкой Пруссии, Питт был готов пойти на многое. Выделить огромную субсидию, пойти на уступки в вопросе о судьбе германских земель. Самую сложную проблему, Ганновера, Питт предлагал «пока отложить». Не получалось. Пруссия продолжала сохранять нейтралитет. Харроуби жаловался и на пруссаков, и на здоровье. Питт сочувствовал другу, хотя сочувствовать следовало ему самому.

…Есть популярное мнение. Питт – «жертва Аустерлица». Страшное поражение «убило» его. Это, как минимум, не совсем так. Во-первых, Питт очень давно и методично «убивал» себя сам. Алкоголем. Он никогда не отказывался от пагубной привычки полностью. Случались периоды, когда он, по настоянию врачей или друзей, ограничивал потребление, но полностью – никогда.

Осенью 1805 года, в период кратковременного улучшения здоровья Питта, к нему дважды приезжал в гости Артур Уэлсли (Веллингтон). Он вспоминал, что Питт «…был оживлен и проезжал верхом по двенадцать миль в день, но вечером, за ужином, выпивал много портвейна…». Максимум, чего могли добиться врачи, – заставить Питта разбавлять спиртное водой.

Ел он, меж тем, все меньше и меньше. Одна из причин – резкие боли в желудке, с 1802 года ставшие практически регулярными. В 1803-м Питт, со свойственным ему добродушием, заявил, что он «…наконец-то поставил в тупик искусство медицины, поскольку все средства спасения подошли к концу». Медицина считала, что все проблемы – из-за подагры. Почему нет? Есть давний диагноз, наследственность, будем называть это подагрой.

Алкоголь и постоянный стресс. Зло он лечил другим злом. Вторая главная причина стремительного ухудшения его здоровья – состояние нервного напряжения, в котором он пребывал много лет подряд. К несчастью, у него не было семьи, он не мог отвлечься. Его отец, тоже страдавший от подагры, говорил, что жена и дети для него лучшее лекарство. У Питта такого лекарства нет. В сорок с небольшим он человек, который сильно устал от жизни. Жизни, которая сделала его больным стариком…

«Меня будто распилили надвое…» Страшный приступ, конец ноября 1805 года. Питт приходит в себя и спрашивает – есть ли письмо от Харроуби? Какие новости от русских и австрийцев? Ждать очень плохих новостей осталось совсем недолго. 2 декабря 1805 года. Аустерлиц. Величайшая победа Наполеона, катастрофа для Третьей коалиции.

Стал ли Питт жертвой Аустерлица? Джордж Роуз утверждает, что сразу после получения известия у Питта случился приступ подагры, и он «впал в слабость, которая потом лишь усиливалась». Плохих новостей мало не бывает. Вскоре пришло и письмо от Харроуби, в котором он говорил уже о намерении австрийцев заключить с Наполеоном перемирие и о нерешительности Пруссии. Отчаяния в этом письме больше, чем фактов.

«События протекали столь стремительно, а неприятности, которые они повлекли за собой, настолько невыносимы, что я с трудом сохраняю рассудок…»

Питт создавал коалицию несколько месяцев, Наполеон уничтожил ее за один день. Даже здоровый человек с трудом такое перенес бы, а Питт был тяжело болен. Питта отвезли в Бат, на курорте ему лучше не стало, и 11 января 1806 года Питт переместился в свой дом в Патни-Хит. Там он и пробудет до самой смерти.

Леди Эстер Стэнхоуп, не видевшая Питта всего-то пару недель, была потрясена. «Его глаза стали совершенно безжизненными…» Питт, с трудом передвигаясь, вошел в свой кабинет и показал на карту Европы, доставленную сюда полгода назад: «Уберите ее, в ближайшие десять лет она не понадобится».

Однако 12 января Питт напишет своему близкому другу, Ричарду Уэлсли, что он «медленно выздоравливает». За «путь к выздоровлению» принимали любое улучшение состояния. По крайней мере, как только Питту становилось чуть лучше, он начинал работать. Писать письма, принимать государственных людей. Но силы покидали его… Личный врач премьера, доктор Фаркуар, призвал одного из самых близких Питту людей, Претимэна, епископа Томлайна.

Томлайн стал последним личным секретарем Питта и пытался заставить премьера работать как можно меньше. Получалось. Питт слабел с каждым днем, он почти ничего не ел и даже перестал пить портвейн. Каннинг видел его 21 января и написал жене: «…Он полностью истощен… почти потерял голос. Бедный, бедный…»

Епископ Томлайн умолял Питта «подготовить разум к Причастию». Питт отказался, заявив, что «недостоин его принять». Томлайн попросил хотя бы помолиться. Питт смиренно признался, что слишком часто пренебрегал молитвой, но повторял за Томлайном какие-то слова. Молитва закончилась, и Питт, тяжело вздохнув, добавил: «Я все же всегда старался выполнить свой долг перед Богом и человечеством, хотя и с ошибками и неудачами».

22 января. Пошел отсчет последних часов его жизни… Он не сможет написать завещание, это сделает Томлайн, Питт – подпишет. Томлайн выйдет из комната, леди Эстер зайдет. Она хотела попрощаться с дядей один на один. Пять минут – и леди Эстер выбежит в слезах, Питт не должен видеть ее плачущей. Томлайн вернулся, и Питт вспоминает о своих долгах. Перечисляет всех, кому нужно вернуть деньги. Улыбается, сознавая, что денег у него как раз и нет. «Надеюсь, что те, от кого это зависит, помогут. Возможно, они проявят щедрость, хотя, не знаю, заслужил ли я это».

Наступала ночь. Питт впал в полузабытье. Он вдруг спрашивал про «письмо от Харроуби» или интересовался – а где Эстер? Фаркуар, понимая, что конец уже близок, решил угостить его шампанским. Питт не смог его выпить, больно… Около трех часов ночи, 23 января 1806 года, Уильям Питт Младший скончался…

Про горе его родных и близких говорить не будем. Немного – о реакции тех, у кого с Питтом были сложные отношения.

Король, узнав о смерти премьера, попросил оставить его одного. В одиночестве провел около получаса, вышел из комнаты и до вечера почти ничего не говорил.

Гренвилл, когда-то ближайший соратник, фактически предавший своего кузена, безутешно рыдал.

Фокс, главный противник Питта: «Мне очень, очень, очень жаль. Возникает ощущение, будто в мире чего-то не хватает. Появилась пропасть, пустое место, которое невозможно заполнить».

…Помните, как юный Питт негодовал по поводу организации похорон своего отца, на которых «преобладала самая скандальная скупость»? Как написал матери, что «процессия была не столь пышной, как следовало бы»? Сейчас все по-другому. Тоже на похоронах Уильяма Питта, но Младшего. Проблема возникла лишь раз, когда Совет Лондонского Сити голосовал за установление памятника. 77 голосов «за», 71 «против». Чуть не остался без памятника, хотя потомки это все равно исправили бы.

В остальном – грандиозный размах и небывалая щедрость. Парламент единогласно проголосовал за погашение долгов Питта. Те 40 тысяч фунтов стерлингов в деньгах нынешних – огромная сумма. Удовлетворили просьбы Питта о назначении пенсий Эстер Стэнхоуп и двум ее сестрам. Члены Палаты общин все же понимали, что нация – в большом долгу перед Питтом Младшим.

…Как-то у леди Эстер Питт спросили, кого она считает более великим государственным деятелем – своего мужа или своего сына? Леди Эстер не колебалась ни секунды: «Мужа, конечно». Она была хорошей и любящей женой, она не могла ответить по-другому. Имела полное право. Только нация, похоже, так не считала…

Эпилог. Младший

В память о Питте благодарные потомки отчеканили медаль с надписью: NON SIBI SED PATRIAE VIXIT – Он жил не для себя, а для своей страны.

И это тот редкий случай, когда возвышенные слова – чистая правда.

Младший… Молодость отличала его от всех других британских лидеров. Из почти сорока премьеров после Питта, только двое, 2-й граф Ливерпуль и Тони Блэр, заняли пост в возрасте моложе, чем у Питта в момент его смерти. Но они оба были намного старше Питта, когда впервые вступили в должность. Премьер в 24 года! Рекорд, который никогда не будет превзойден.

Младший… Он возглавлял правительство в общей сложности почти 20 лет. Больше – только Уолпол. Всех остальных «великих» Питт опережает. Почти на 9 лет больше, чем Маргарет Тэтчер, и намного больше, чем Черчилль, Вильсон или Болдуин. Подобная статистика свидетельствует об исключительных способностях, а о разнообразных талантах Питта мы уже знаем.

Младший… Человек, у которого не было личной жизни. Он полностью посвятил себя служению стране, причем – бескорыстному. Для Гренвилла всегда были важны деньги, Фокс любил женщин и развлечения ничуть не меньше, чем «парламентскую жизнь». Питт превосходил их потому, что редкая политическая целеустремленность сочеталась в нем с абсолютным безразличием ко всему остальному. За исключением, возможно, портвейна.

Младший… Уилберфорс говорил, что главным качеством Питта была «его любовь к Родине». Так и есть. Однако в его понимании эту любовь можно было реализовать только во власти. Его критиковали, Фокс не раз говорил, что Питт «продался королю». Крайне сложно обвинять человека, который не преследует никакой личной выгоды. Питт честолюбив, и он делал многое для того, чтобы оставаться у власти. Только потому, что считал, что именно он, Уильям Питт Младший, способен принести больше всего пользы своей стране. И достижений у него намного больше, чем провалов, хотя есть и серьезные неудачи.

Младший… Есть историки, которые любят напоминать, что Питт, вообще-то, проиграл Наполеону. Спорный вопрос. Формально – да, ведь он умер вскоре после Аустерлица, до победы было еще очень далеко. Почему же тогда Наполеон считал его своим самым главным врагом? Наполеон увидел то, что другие могут не замечать. Конфликт между Францией и Англией длился годами, и все это время Питт добывал ресурсы, финансировал войны европейских монархий с Францией. Они терпели поражения, но Питт возвращался. Он превратился в символ сопротивления для Европы и дал англичанам то, что в войне необходимо, – стойкость.

Возразим леди Эстер Питт. Младший более велик, чем Старший. Хотя историки спорят, так ведь они и обязаны это делать. Старший – просто великий государственный деятель, а его сын – особенный.

…Это всегда вызывает большой интерес. Те, кого называют выдающимися, что они сказали перед смертью? Какими были их последние слова?

Адмирал Нельсон вспоминал о долге перед страной, тому немало свидетелей. Так, наверное, и должно было быть с человеком, который обессмертил само слово «долг».

Считается, что два последних слова Наполеона – «Авангард колонны…» Похоже, очень похоже на правду.

С Питтом Младшим сомнений вроде не должно быть. Ведь есть классическая версия. Хотя один пекарь утверждал, что Питт перед смертью сказал: «Я бы съел пирог с телятиной от Беллами». Правда, нет? Разум в последние мгновения жизни работает причудливо. Однако соглашусь с классической версией. Гурманом Питт не был, а эти слова сказать вполне мог.

«О моя бедная страна… Как я люблю тебя и в какой тяжелый момент покидаю…»

Список литературы

Айзенштат М. П. Британия Нового времени. Политическая история. – М., 2007.

Андерсон Р. Ч. Сражения великих держав в Средиземном море. – М., 2021.

Архангельский А. Александр I. – М., 2012.

Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. – М., 2023.

Бёрк Э. Правление, политика и общество. – М., 2001.

Бёрк Э. Два памфлета. – М., 2018.

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. В 6 т. – М., 2011.

Болингброк Г. Письма об изучении и пользе истории (сборник). – М., 1978.

Буриенн Л.-А. Записки г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве, Империи и восстановлении Бурбонов. В 5 т. – СПб., 18341835.

Вайлов А. Ушаков и Нельсон. Два адмирала в эпоху наполеоновских войн. – М., 2021.

Валишевский К. Павел I. – М., 2004.

Герцогиня Абрантес. Записки о Наполеоне. В 2 т. – М., 2013.

Горацио Нельсон. Война и страсть. Дневники вице-адмирала. – М., 2013.

Госпожа Ремюза. Мемуары. – М., 2017.

Грин Д. История Англии и английского народа. – М., 2021.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. – М., 2011.

Де-Ла-Гравьер Ж. Война на море: Эпоха Нельсона. – СПб., 1851.

Де Сталь Ж. Десять лет в изгнании. – М., 2003.

Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон. – М., 2018.

Егоров А. А. Уильям Питт Младший. 1784–1806: решающие годы. – Ростов-на-Дону, Таганрог, 2017.

Жомини А.-А. Политическая и военная жизнь Наполеона. – М., 2013.

Иванов А. Ю. Морская битва двух империй. Нельсон против Бонапарта. – М., 2013.

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. – М., 1984.

Кареев Н. И. История Западной Европы в Новое время. В 7 т. – СПб., 1901–1917.

Киссинджер Г. Дипломатия. – М., 2018.

Куриев М. М., Пономарев М. В. Век Наполеона. Люди и судьбы. – М., 1997.

Куриев М. М. Это N. – М., 2020.

Куриев М. М. Нельсон. – М., 2023.

Лас-Каз. Максимы и мысли узника Святой Елены. – СПб., 1995.

Лас-Каз. Мемориал Святой Елены: в 2 кн. – М., 2014.

Левина М. И. Парламентское право Великобритании XVII – начала XIX века. – М., 2000.

Ленц Т. Наполеон: «Моя цель была великой». – М., 2003.

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. – М., 1986.

Махов С., Созаев Э. Захватить Англию! – М., 2012.

Мемуары генерала барона де Марбо. – М., 2005.

Мемуары графини Потоцкой. 1794–1820. – М. 2018.

Мережковский Д. С. Наполеон. – М., 2017.

Мирошников А. В. Великобритания от Георга I до королевы Виктории (1714–1901): справочное пособие по истории Нового времени. – Воронеж, 1998.

Михайловский-Данилевский А. И. История войн императора Александра I с Наполеоном в 1805, 1806 и 1807 годах. – М., 2018.

Мокир Д. Просвещенная экономика. Великобритания и Промышленная революция 1700–1850. – М., 2017.

Мортон А. Л. История Англии. Как народ создал великую державу. – М., 2024.

Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на французскую революцию и Империю. В 2 т. – М., 2002.

Наполеон Бонапарт. Египетский поход. – М., 2011.

Наполеон Бонапарт. Путь полководца: сборник. – М., 2008.

Наполеон Бонапарт: Путь к империи: сборник. – М., 2011.

Общественная жизнь Англии. Издание Г. Д. Трайля. – М., 1896.

Огородников Ф. Е. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. – СПб., 1902.

О’Мира Б. Голос с острова Святой Елены. – М., 2004.

Раковский Л. Генералиссимус Суворов. Адмирал Ушаков (сборник). – Л., 1987.

Сироткин В. Г. Наполеон и Россия. – М., 2000.

Слоон В. Новое жизнеописание Наполеона. В 2 т. – М., 1997.

Соколов О. Битва трех императоров. Наполеон, Россия и Европа. – СПб., 2019.

Суворов А. В. Письма. – М., 1986.

Суворов А. В. Походы и сражения в письмах и записках. – М., 1990.

Сюше А. Наполеон. – М., 2010.

Талейран Ш.-М. Мемуары. – М., 1959.

Тревельян Дж. М. Социальная история Англии. – М., 1959.

Троицкий Н. А. Александр I и Наполеон. – М., 1994.

Троицкий Н. А. Наполеон Великий. В 2 т. – М., 2020–2021.

Троицкий Н. А. Александр I против Наполеона. – М., 2007.

Труайя А. Александр I. – М., 1997.

Трухановский В. Г. Адмирал Нельсон. – М., 1980.

Тьер Л.-А История Консульства и Империи. В 4 т. – М., 2014.

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». – М., 2017.

Успенский В. Анатомия смеха. Английская карикатура XVIII – первой трети XIX века. – М., 2016.

Хибберт К. Адмирал Нельсон. Частная жизнь. – М., 2008.

Хобсбаум Э. Век революции. – М., 1999.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. – М., 2017.

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. – М., 2001.

Чарторыйский, Адам Юрий. Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. – М., 1912–1913. – 2 т.

Чернышев А. А. Русский флот в войнах с наполеоновской Францией. – М., 2018.

Черняк Е. Б. Секретная дипломатия Великобритании. – М., 1975.

Честерфилд Ф. Д. С. Письма к сыну. – М., 1993.

Чудинов А. В. Размышления англичан о французской революции. – М., 1996.

Шатобриан Р. Замогильные записки. – М., 1995.

Шильдер Н. К. Павел I. Его жизнь и царствование. – М., 2009.

Эджингтон Г. Адмирал Нельсон. – М., 1992.

«Я берег покидал туманный Альбиона…». Русские писатели об Англии. 1646–1945. – М., 2001.

Яковлев Н. Н. Британия и Европа. – М., 2000.

Adkins L., Adkins R. Jane Austen’s England: Daily Life in the Georgian and Regency Periods. – Lnd., 2013.

Ashton J. English Caricature and Satire on Napoleon I. In 2 volumes. – Leopold classic library, 2016.

Ayling S. E. The Georgian Century. 1714–1832. – Lnd., 1966.

Ayling S. E. George the Third. – Lnd., 1972.

Basdeo S. (ed.).The Secret History of the Royal Court of England. The Black J. William Pitt the Elder. – Oxford, 1992.

Scandalous History that the Georgians Didn’t Want You to See. – Lnd., 2023.

Birch R. C. Britain and Europe. 1789–1871. – Oxford, 1969.

Black J. William Pitt the Elder. – Oxford, 1992.

Black J. Britain As A Military Power, 1688–1815. – Lnd., 1999.

Black J. How the Army Made Britain a Global Power: 16881815. – Lnd., 2021.

Bradford E. Nelson: The Essential Hero. – Lnd., 1977.

Bryant A. The Years of Endurance: 1793–1802. – Lnd., 2013.

Bryant A. Years of Victory 1802–1812. – Lnd., 1975.

Bryant M., Heneage S. Dictionary of British Cartoonists and Caricaturists 1730–1980. – Lnd., 1994.

Butterfield H. George III, Lord North, and the People, 1779–80. – Lnd., 1949.

Cannon J., Griffiths R. The Oxford Illustrated History of the British Monarchy. – Oxford, 1988.

Clark J. C. D. English Society 1688–1832: Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancien Regime. – Cambridge, 1991.

Clayton T. The Secret War Against Napoleon: Britain’s Assassination Plot on the French Emperor. – Cambridge, 2019.

Clayton T., O’Connell S. Bonaparte and the British: prints and propaganda in the age of Napoleon. – Lnd., 2015.

Christie I. R. Wars and Revolutions: Britain, 1760–1815. – Cambridge (Mass.), 1985.

Cruickshanks E. Political Untouchables: The Tories and the 45. – New York, 1979.

Cunnington S. Georgian England, 1714–1820. – Lnd., 1913.

Curzon C. Kings of Georgian Britain. – Lnd., 2017.

Curzon C. The Elder Sons of George III: Kings, Princes, and a Grand Old Duke. – Barnsley, 2020.

Derry J. Charles James Fox. – New York, 1972.

Derry J. Politics in the Age of Fox, Pitt and Liverpool: Continuity and Transformation. – Lnd., 1990.

Duffy M. The Younger Pitt. (Profiles in Power). – Harlow, 2000.

Eyck E. Pitt versus Fox: Father and Son 1735–1806. – N.Y., 2015.

Ehrman J. The Younger Pitt. In 3 volumes. – Stanford, 1969.

Emsley C. British Society and the French Wars, 1793–1815. – London – New York, 1979.

Evans E. William Pitt the Younger. – London, 1999.

Fedorak C. J. Henry Addington, Prime Minister, 1801–1804:

Peace, War, and Parliamentary Politics. – Akron, Ohio, 2002.

Finn M., Smith K. The East India Company at Home, 17571857. – Lnd., 2018.

Forman F. N. Mastering British Politics. – Lnd., 1985.

Fry M. The Dundas Despotism. – Edinburgh, 1992.

Furber H. Henry Dundas, first viscount Melville, 1742–1811. – Oxford, 1931.

Hague W. William Pitt the Younger. – New York, 2005.

Halevy E. A History of the English People in the Nineteenth Century. – Lnd., 1952.

Hall M. A Visitor’s Guide to Georgian England. – Lnd., 2017.

Harvey R. The War of Wars. The Epic Struggle Between Britain and France. 1793–1815. – Lnd., 2007.

Hibbert C. George III: A Personal History. – Lnd., 1999.

Hill B. W. British Parliamentary Parties 1742–1832: From the Fall of Walpole to the First Reform Act. – Lnd., 1985.

Hinde W. George Canning. – Lnd., 1973.

Hobson J. Voices of the Georgian Age: 100 Remarkable Years, In Their Own Words. – Lnd., 2023.

Holland Rose J. William Pitt and the Great War: Leadership and Legacy: Unraveling William Pitt’s Impact on British History. – Glasgow, 2019.

Jarrett D. Pitt the Younger. – Lnd., 1974.

Jupp P Lord Grenville, 1759–1834. – Oxford, 1985.

Knight R. Britain Against Napoleon: The Organization of Victory, 1793–1815. – Lnd., 2014.

Lentz T. Le Grand Consulat: 1799–1804. – Paris, 2014.

Lentz T. Napoleon et la France. – Paris, 2015.

Memoirs of the Reign of King George III: The Yale Edition of Horace Walpole. Vols. 1–4. – Yale, 2000.

Mitchell L. G. Charles James Fox. – Oxford, 1992.

Mori J. William Pitt and the French Revolution, 1785–1795. – Edinburgh, 1997.

Moritz K. Journeys of a German in England in 1782. – Lnd., 1965.

Namier L. The Structure of Politics at the Accession of George III. – Lnd., 1929.

Nelson H. Dispatches and Letters 1798–1800. – Lnd., 2003.

Pares R. King George III and the Politicians. – Oxford, 1953.

Pearce E. Pitt the Elder: Man of War. – New York, 2011.

Pflaum R. Talleyrand and His World. – Minneapolis, 2010.

Reid L. D. Charles James Fox: A Man for the People. – University of Missouri Press, 1969.

Reilly R. Pitt the Younger. – Lnd., 1978.

Rendell M. In Bed with the Georgians: Sex, Scandal and Satire in the 18th Century. – Lnd., 2017.

Ross S. T. European Diplomatic History, 1789–1815: France Against Europe. – New York, 1969.

Sargent G. H. The French Revolution and Napoleon in Literature and Caricature. – Lnd., 2013.

Schneid F. C. Napoleon’s Conquest of Europe: The War of the Third Coalition. – Santa Barbara, 2005.

Schroeder P. W. The Transformation of European Politics 1763–1848. – Oxford, 1994.

Selections from the speeches and writings of Edmund Burke. – Lnd., 1893.

Stanhope P H. Life of the Right Honourable William Pitt. In 4 volumes. – Lnd., 1861–1862.

Stapleton A. G. George Canning and His Times. – Sabin Americana, 2012.

Steven Watson J. The Reign of George III, 1760–1815. – Oxford, 1960.

Styles J. Memoirs of the Life of the Right Honourable George Canning. – Lnd., 2009.

Temperley H. W. V., Penson L. M. Foundations of British Foreign Policy from Pitt, 1792 to Salisbury, 1902: Or, Documents, Old and New, Selected and Edited with Historical Instructions. – Cambridge, 1938.

The Correspondence of George, Prince of Wales, 1770–1812. Ed. by A. Aspinall. Volumes 1–5. – Lnd., 1963–1965.

The Later Correspondence of George III. Vols. 1–4. – Cambridge, 1967.

The Life And Correspondence Of Henry Addington, First Viscount Sidmouth. In 3 volumes. Edited by George Pellew. – Lnd., 1847.

The Speeches of the Right Honorable Charles James Fox in the House of Commons. – Lnd., 1853.

The Speeches of the Right Honorable William Pitt in the House of Commons. – Lnd., 1817. Reprint 2007.

The War Speeches of William Pitt the Younger. – Oxford, 1915.

Uglow J. In These Times: Living in Britain Through Napoleon’s Wars, 1793–1815. – Lnd., 2015.

Walpole H. Memoirs of the Reign of King George the Second, Volume III. – Lnd., 2008.

Wheeler H. F. B., Broadley A. M. Napoleon and the Invasion of England. – Lnd., 1908.

White C. (ed). Nelson. The New Letters. – Woodbridge, 2005.

Whiteley P. Lord North: The Prime Minister Who Lost America. – New York, 2003.

William Cobbett’s Parliamentary History of England. – Jonson Reprint Company, 1966.

Ziegler P Addington, A Life of Henry Addington, First Viscount Sidmouth. – Lnd., 1965.

Content

Мурат Куриев
Уильям Питт. Вечно Младший

Предисловие

Пролог

Часть первая. Англия во времена Питтов

Введение

Глава первая. Общая картина

Глава вторая. Внешний вид

Глава третья. О национальной гордости, морали и нравах

Глава четвертая. Правительство и корона

Глава пятая. Есть такие партии?

Часть вторая. Сын и отец

Введение

Глава первая. Юный Сенатор или Философ Билли

Глава вторая. Начало «одиночества Питта»

Глава третья. Немного праздности карьере не повредит

Часть третья. Ошеломительное начало

Введение

Глава первая. Дом, милый дом

Глава вторая. Первый ход. Сразу сильный

Глава третья. Его Величество Георг III

Глава четвертая. Шанс в эпоху бурных перемен

Часть четвертая. Возвышение Питта

Введение

Глава первая. О роли королевской семьи в политике

Глава вторая. Принцип домино

Глава третья. Всего один шаг

Часть пятая. Пределы власти

Введение

Глава первая. Кадры решают не все

Глава вторая. Противостояние

Глава третья. Успевает тот, кто делает все

Глава четвертая. Безумие короля

Часть шестая. Предупреждения Бёрка

Введение

Глава первая. Дела как обычно

Глава вторая. «Миф голубой воды»

Глава третья. Система приоритетов

Часть седьмая. Начало «Большой войны»

Введение

Глава первая. Цепная реакция

Глава вторая. 1793 год

Глава третья. Обманутые надежды

Часть восьмая. Одиночество Питта…

Введение

Глава первая. Стрелы Купидона, пушки Бонапарта, корабельные реи

Глава вторая. Мятежный остров

Глава третья. Восток – Запад

Часть девятая. Искусство тайной войны

Введение

Глава первая. Образ врага

Глава вторая. Теория и практика заговоров

Глава третья. «Адская машина»

Глава четвертая. Павел I, Бонапарт и англичане

Часть десятая. О пользе и вреде обещаний

Введение

Глава первая. Отставка

Глава вторая. Проклятие клятвы

Глава третья. Бремя трудных решений

Часть одиннадцатая. Спаситель

Введение

Глава первая. Одиночество в войне

Глава вторая. Возвращение Питта

Глава третья. О пользе заговоров и вреде хорошо продуманных планов

Глава четвертая. Спасти Англию!

Глава пятая. «Англия спасла себя своими усилиями…»

Глава шестая. Жертва Аустерлица?

Эпилог. Младший

Список литературы