Михаил Захарчук

Василий Лановой. Самый обворожительный офицер

В оформлении обложки книги использован кадр из фильма «Анна Каренина», реж. А. Зархи

© Киноконцерн «Мосфильм», 1967 г.

Во внутреннем оформлении книги использованы фотографии:

Алексей Дружинин, Дмитрий Коробейников, Василий Малышев, Алексей Никольский, Екатерина Чеснокова, А. Князев, Чернов / РИА Новости;

Архивный фонд РИА Новости, а также кадры из фильмов: «Анна Каренина», реж. А. Зархи

© Киноконцерн «Мосфильм», 1967 г.;

«Война и мир», реж. С. Бондарчук

© Киноконцерн «Мосфильм», 1967 г.

© Захарчук М. А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

© Киноконцерн «Мосфильм» (Кадры из фильмов)

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Если я считаю что-то правильным, то не иду на компромисс!»

Вместо предисловия

Перед вами, дорогие мои читатели, книга о великом советском и русском актере Василии Лановом. Вы наверняка хорошо знаете его по многочисленным ролям в кино, в театре, на радио и телевидении, по активному участию в общественной жизни страны. Однако я рискну добавить к тому, что вам известно, некоторые, как полагаю, значимые моменты и факты биографии моего героя, чтобы вы получили как можно более объемное представление о нем. Если так можно выразиться, я ознакомлю вас с его визитной карточкой, а уже потом с божьей помощью приступлю к главному повествованию.

Итак, Василий Семенович – народный артист СССР, работающий в Государственном академическом театре имени Е. Б. Вахтангова уже 62 года. Он полвека преподает в Театральном институте имени Б. Щукина. Вуз этот является как бы дочерним предприятием вышеназванного театра. Еще Лановой – заслуженный артист Республик Северная Осетия-Алания и Адыгея. В 1980 году он получил Ленинскую премию за участие в документальном фильме «Великая Отечественная». Мне неизвестен иной пример, когда за один дикторский текст присваивалась бы столь серьезная, по существу, главная творческая награда Советского Союза. За создание героических образов в кино и на сцене артист получал премии Московского комсомола, КГБ и МВД СССР. За выдающиеся, без всякого преувеличения, заслуги в развитии театрального искусства он шесть раз награждался орденами Советского Союза и России и восемь – различными медалями. В 1971 году Лановой был признан лучшим актером года за роль Ивана Вараввы в художественном фильме «Офицеры». За талант и труд выдающемуся театральному творцу, артисту кино и общественному деятелю вручены Международная премия Андрея Первозванного «Вера и верность», Большая литературная премия России, Царскосельская художественная премия, Российская национальная актерская премия имени Андрея Миронова, премия «Хрустальная Турандот» (две), премия Дружбы народов «Белые журавли России», Национальная премия имени Петра Великого, золотая медаль в честь 200-летия со дня рождения Ф. И. Тютчева, медали имени А. С. Пушкина, В. И. Даля, В. И. Вернадского, С. И. Вавилова. Лановой – Академик Российской академии кинематографических искусств «Ника» и почетный член Российской академии художеств.

Василий Семенович является председателем межрегионального общественного фонда «Армия и культура» с 1995 года. Он член Общественного совета при Министерстве обороны России, председатель комиссии Общественного совета по культурно-шефской работе и межнациональным отношениям, член Общественной палаты Российской Федерации второго состава, входит в состав Общественного совета при Следственном комитете Российской Федерации, председатель попечительского совета патриотической акции «Бессмертный полк». Более 20 лет артист возглавляет Международный детский кинофестиваль «Алые паруса Артека». На президентских выборах 2018 года он был доверенным лицом В. В. Путина.

За долгую творческую жизнь Лановой сыграл в родном театре имени Вахтангова 65 заметных и главных ролей. Еще одну (Астров в «Дяде Ване») – в Театре под руководством А. Калягина. На творческом счету Василия Семеновича 72 полноформатных радиоспектакля. В кино он сыграл 79 крупных ролей, озвучил 12 фильмов, принял участие в 34 документальных. Он сам написал две книги.

В настоящее время занят в спектаклях: «Посвящение Еве» Э. Шмитта (постановка С. Яшина), «Пристань» – спектакль-бенефис (постановка Р. Туминаса), «Последние лу́ны» (постановка Р. Туминаса).

«Во первых строках письма» осмелюсь рассказать дорогим читателям о том, как щедрая судьба подарила мне долгое и счастливое общение с Василием Семеновичем Лановым. Это знакомство – моя непреходящая и многолетняя гордость. Правда, тут мне придется volens nolens немножечко потянуть повествовательное одеяло на себя, а делать это, откровенно говоря, нисколько не хочется. Мы знаем друг друга более четырех десятков лет, но назвать наши отношения по-настоящему дружескими я не решусь хотя бы потому, что однажды услышал от него: «Я уже нахожусь в таком возрасте, когда друзей не приобретают. Все чаще думаешь о том, чтобы они не уходили».

Тем не менее, повторяю, Лановой все эти долгие-долгие годы всегда очень замечательно и внимательно ко мне относился. Это повелось еще с самой первой нашей встречи. Тогда я учился в Военно-политической академии и был делегирован от этого вуза на общественную работу во Всероссийское театральное общество (ВТО). Был я молод, в театральных делах сведущ чрезвычайно скудно, зато амбициозен и, как теперь вижу, даже чуток нагловат.

Хотя, может быть, именно поэтому руководство ВТО – директор Дома актера имени А. А. Яблочкиной Александр Моисеевич Эскин и его заместитель Мария Вениаминовна Воловикова – активно снабжало меня поручениями самыми разнообразными, порой даже экзотическими. Они почему-то упорно считали меня специалистом по «прекрасному полу». Поэтому на творческих вечерах великих балерин XX века Галины Сергеевны Улановой и Майи Михайловны Плисецкой, выдающейся певицы Елены Васильевны Образцовой, замечательной актрисы Елены Николаевны Гоголевой и многих других женщин я всегда был задействован по полной программе. Мне приходилось встречать и провожать главных героинь этих мероприятий, вручать им цветы на сцене, обеспечивать их чаем, печеньем, газированной водой и конфетами, провожать домой и так далее. Разумеется, проделывали это и другие мужчины нашей секции зрителей, но моя «нагрузка» была куда более ответственной, почетной и весомой. Так мне кажется.

Откровенно говоря, такое вот амплуа дамского угодника мне импонировало, нравилось, немножечко и льстило. Но оно же меня определенным образом и сковывало. Поэтому однажды на заседании бюро ВТО, когда обсуждался план полугодовой работы, я попросил руководство «застолбить» за мной творческий вечер, посвященный Василию Лановому. Он только что получил звание народного артиста РСФСР, и близилось его сорокапятилетие.

Руководство наше в лице Воловиковой слегка опешило, поскольку я тогда состоял в зрительской бригаде Большого театра и к вахтанговцам никаким боком не относился. Женская половина бюро поддержала Марию Вениаминовну. Особенно активничала Ирина Михайловна Хазанова – мать знаменитого артиста-юмориста. Она тоже отличалась веселым нравом, но при этом любила резать правду-матку направо и налево, поэтому категорически заявила, мол, при всем уважении к нашему военному товарищу, посягать на «святое», на всеобщего женского любимца мы ему все же не позволим. Сами уж как-нибудь справимся.

Я понимал, что в каждой шутке есть только доля шутки, сдал назад и стал успокаивать милых коллег, дескать, у меня и в мыслях не было как-то вас обидеть. Все дело в том, что Лановой – мой земляк. Между нашими приднестровскими селами на карте даже лапоть не уместится, так они близки. И потом мне просто очень хочется написать о его военных ролях.

Дамы, к их чести, прониклись моей аргументацией и с благородным единодушием проголосовали за то, чтобы творческий вечер вахтанговца организовывал и проводил капитан Захарчук. Однако и после заседания бюро мы продолжали бурно обсуждать этот вопрос, вроде бы уже решенный.

Тон задала моя приятельница, давняя и пылкая почитательница таланта Ланового.

– Вася Высочество – самый красивый артист в стране, и я бы многое отдала, чтобы ему отдаться! – заявила она.

Я был, мягко говоря, весьма удивлен и сказал ей:

– Оля, я отдаю должное твоей смелости и твоему славному каламбуру. Но, во-первых, неужели Василий Семенович, по-твоему, будет красивее Сергея Столярова или Олега Стриженова? Во-вторых, проясни для меня, неразумного, почему Вася Высочество?

– Значитца, так! – начала моя подруга, весьма подкованная в театральных вопросах и острая на язык. – Вам, военным, не понять, что у Столярова красота лубочная, у Стриженова – революционная. А Васечка просто красавец на все времена! Что же касается Высочества, то это пошло еще с начала шестидесятых, когда Рубен Симонов возобновил легендарный спектакль Карла Гоцци «Принцесса Турандот». Ланового партнеры поначалу дразнили этим «высочеством», а потом оно прижилось. Подожди, так тебе, может быть, неизвестно и то, как Николай Гриценко навеки заклеймил Ланового?

– Нет, не известно.

– Да, военная темнота. Ну так слушай этот бородатый шедевр из «Турандот»:

Семен Михайлович Буденный,

Василь Семеныч Лановой.

Один рожден для жизни конной,

Другой – для жизни половой.

Пройдут годы. О творчестве Ланового я напишу в различные советские, потом и российские издания раз пятьдесят. Может, и сто. Кто теперь сосчитает. Без ложной скромности замечу, что и биографию артиста я тоже изучил основательно. Ибо с офицерской молодости и до настоящего времени, когда я уже заслуженный военный пенсионер, мне в этом человеке все и всегда нравилось. Не скажу, что я фанат Ланового, но глубоко убежден в том, что он – актер выдающийся, входящий в десятку лучших советских и русских. Что же касается его нравственного облика и морально-этического стального стержня, то в этом смысле рядом с ним я и затрудняюсь кого-либо поставить.

Насчет лаптя по карте между нашими селами я попал почти в точку. Напрямую между ними даже полусотни километров не наберется. До войны селения вообще находились в одной Винницкой области. А вот с нашим землячеством откровенно дал маху. Василий Семенович – коренной москвич. Это его отец с матерью родились и выросли в Стрымбе Кодымского района. Затем они переехали в Москву и каждый год потом отправляли детей на свою малую украинскую родину.

Ничего этого в описываемые времена я не знал и не ведал. Ни одного спектакля с участием Ланового не видел. Из почти сорока фильмов, где он сыграл, посмотрел лишь шесть: «Павел Корчагин», «Алые паруса», «Война и мир», «Анна Каренина», «Офицеры» и «Семнадцать мгновений весны».

С таким вот, прямо скажем, легковесным багажом – несколько фильмов и старая театральная байка – я и отправился на встречу с Василием Семеновичем. Она состоялась в парткоме вахтанговского театра, где активист Лановой, выполняя общественную нагрузку, целый день дежурил. Это означало, что свободного времени у него было более чем достаточно. Поэтому и наш первый разговор затянулся на несколько часов.

У меня откровенно слабая память на даты, цифры, имена и всякие заковыристые названия. Но атмосферу случающихся со мной важных событий, их дух и некую ауру я благодаря Господу Богу нашему помню долго и очень даже прилично. Поэтому откровенно свидетельствую: наше общение превзошло все мои ожидания. Ни в чем и ни на миг я не почувствовал тогда между нами никакой разницы, не ощутил «звездности» собеседника. Мы говорили на самые разные темы, подробно обсудили все детали предстоящего творческого вечера.

Прошел он впоследствии с шумным успехом. У меня, ведущего, к счастью, сохранились и документальные подтверждения этого факта – несколько черно-белых фотографий. На цветные тогда снимали только членов политбюро.

После того триумфального мероприятия в Доме актера имени А. А. Яблочкиной мы с Лановым уже не прерывали нашего доброго и плодотворного общения. Окончив академию, я поступил на службу в главную советскую газету «Красная звезда». Василий Семенович несколько раз выступал по моей просьбе на ее страницах, приходил к нам на редакционные посиделки.

Позволю себе здесь обнародовать только одну его газетную статью «Личная причастность» от 12 февраля 1981 года.

«После долгой и напряженной работы над фильмом наступает момент, которого ждешь с особым волнением: твой труд выносится на пристрастный и всегда справедливый суд зрителей. И чем больше у тебя опыт, чем больше ролей тебе было доверено, тем это волнение сильнее.

Еще до выхода киноленты на экран я мысленно вижу того главного зрителя, мнение которого мне особенно дорого. Если фильм военный, то в одном случае это фронтовик, прошедший испытания Великой Отечественной, в другом – офицер, курсант, безусый солдат, который, возможно, встретится с фильмом где-то в таежном учебном центре, после трудных полевых занятий. Для меня было бы достаточно и одного их слова: «Похоже!»

После каждой новой роли в театре, кино я получаю письма зрителей. Особенно много пришло их после выхода на экран фильма «Офицеры». В письмах не просто оценки моей игры. Незнакомые люди рассказывают о своей судьбе, о пережитом. И мне понятно, почему им захотелось поделиться со мной сокровенным. Они надеются своим письмом помочь артисту глубже понять правду жизни, неисчерпаемый характер советского человека. Им хочется, чтобы в новых ролях я в большей степени оправдал их ожидания.

Несколько лет тому назад я впервые сыграл на сцене роль генерала Огнева из пьесы А. Корнейчука «Фронт». После спектакля ко мне подошел немолодой человек с несколькими рядами орденских планок на груди. Сказал: «Знаете, вашего Огнева фронтовики принимают», – и вручил приглашение на встречу его однополчан. С тех пор каждый год в День Победы я иду в «свой» быстро редеющий, к сожалению, полк. Иду с сыновьями. И мне не нужно объяснять мальчишкам, почему у суровых, мужественных людей, встречающихся здесь, на глазах слезы. Хочу одного: чтобы запомнили они эти минуты, пронесли их в сердце через всю жизнь.

В нашем кинематографе есть режиссеры и актеры, которые сражались с врагом на фронтах Великой Отечественной войны. Моих ровесников фашизм лишил детства. Перед самой войной родители отправили меня, семилетнего, и двух моих сестричек к родственникам – в украинское село Стрымбу. Там пережил я первые бомбежки, ощутил ужасы оккупации, встретил, быстро повзрослевший, наших освободителей. Много лет прошло с той поры, а воспоминания о воине в ушанке с полевой зеленой звездочкой, встреченном на обледенелом проселке, взрыв радости и счастья навсегда остались для меня самыми яркими, самыми сильными.

Когда во время работы над киноэпопеей «Великая Отечественная» на экране появились малыши с завернутыми в тряпье ножками, с котомкой за плечами, не мог продолжать чтение текста, останавливался. Увиденное будило воспоминания, мешало говорить. Работу над этим удивительным, неповторимым фильмом считаю для себя высшей честью и наградой.

Да, мог я, конечно, родиться и после войны. Но и в этом случае, как все мои молодые сограждане, считал бы себя лично причастным к Победе. То время, великая наша Победа у нас в крови, в мыслях, в мироощущении.

Во время работы над киноэпопеей я близко познакомился с Бертом Ланкастером, читавшим текст на английском языке. Это человек умный, искренний, убежденный, как мне показалось, сторонник мира. И все же я понял: Берту нелегко представить минувшую войну такой, как знают ее советские люди. Как-то в беседе он признался, что многое впервые открылось для него уже в процессе работы над фильмом, тесного творческого общения с советскими людьми. Мне тогда подумалось: сколь же сильна, убедительна правда нашего искусства!

В послевоенные годы я жил обычной для моих сверстников жизнью. Учился в школе. В 13 лет начал заниматься в драмкружке при Дворце культуры завода имени Лихачева. Сцену очень любил, но, получив аттестат, заколебался в выборе профессии – стал студентом факультета журналистики МГУ. Но очень скоро понял, что изменять мечте нельзя, и поступил в училище при вахтанговском театре. С этим театром связана моя судьба и поныне.

Казалось бы, в такой вот биографии ничто не облегчает вхождение в роль профессионального военного. Но мне, как и другим актерам театра и кино, помогает глубокое уважение к людям этой очень нелегкой, романтичной по своей природе, профессии, внутреннее родство с ними, острое чувство долга перед поколением фронтовиков. Когда персонаж, которого надо воссоздать на экране, кажется недостаточно выписанным, включаются те самые представления о военном человеке, которые вошли в сознание и сердце в раннем детстве, еще там, в освобожденной Стрымбе. Годы сделали эти представления более яркими, объемными, масштабными. Работа над каждой новой ролью что-то к ним прибавляет. В театре я играю Огнева – передового военачальника, противостоящего человеку консервативных взглядов на методы ведения войны, хотя и мужественному, волевому. Конфликт глубок, драматичен. Нужно раскрыть огромную нравственную силу героя, его способность видеть дальше и больше других. Вряд ли приняли бы моего Огнева зрители-фронтовики, если бы я вновь и вновь не обращался к истории Великой Отечественной войны, не перечитывал мемуаров видных военачальников, не вникал в художественную правду литературы, исследующую то героическое время средствами искусства.

Знаю и о том, что военный зритель не приемлет неточного применения военных терминов, каких-то отступлений от правил ношения формы, неестественной для офицера прически и тому подобного. Поэтому считаю себя обязанным даже о деталях военной формы одежды советоваться с профессионалами, тем более что среди них у меня много близких друзей.

Все ли роли военных, сыгранные мною, считаю удачными, полнокровными? К сожалению, не все. После просмотра нового фильма, бывало, уходил расстроенным. Чувствовал: чуть бы поменьше плакатности, побольше психологической глубины. Как коммунист, работающий на фронте искусства, считаю, что перед зрителем, военным в особенности, перед ветеранами я всегда в долгу. А сыграть современного командира, вобравшего в себя главное от первых краскомов, офицеров-фронтовиков беспредельную преданность партии, Родине, яркого представителя современной армии очень хотелось бы».

Еще раз перечитывая давний газетный текст – прошло без малого сорок лет с момента этой публикации! – я ловлю себя на радостной мысли. А ведь Василию Семеновичу нынче не может быть за него стыдно! Ни в коем случае. Более того, даже два последних предложения с откровенной партийной риторикой, немыслимой по нынешним внеидеологическим временам, выглядят для артиста вполне логичными и целиком оправданными. Ибо, в отличие от сонма коллег по цеху, визгливо и заполошно отказавшихся от собственных многолетних «прокоммунистических» убеждений, некоторые деятели даже принародно сжигали свои партийные билеты, артист Лановой никогда и нигде не порицал, тем более не проклинал наше общее социалистическое прошлое.

Сие вовсе не значит, что он – замшелый ортодокс и примитивный коммуняка. Наоборот, все кричащие недостатки той прошлой общественной системы Василий Семенович неоднократно и предметно, со знанием дела критиковал, некоторые и отметал. Но никогда при этом не поддерживал антинародную деятельность всех тех, кто разрушал нашу общую страну – великий Советский Союз.

Лановой не бежал за демократами, высунув язык и задрав штаны, никогда трусливо не лебезил перед ними. Один из очень немногих деятелей отечественной культуры, он, еще в самом зародыше так называемой перестройки, понял крайне серьезную, почти императивную истину. Поддержка так называемых демократов первой волны неминуемо приводит всякого нормального человека в тупик, в вонючее националистическое болото, в нигилизм, полный и окончательный. Ни сами демократы, ни их безвольные и недалекие попутчики уже не могли пусть и не сострадательно, но хотя бы терпеливо, не истерично взглянуть на муки и конвульсии социалистического общества, конечно, не самого лучшего в мире, но и, как теперь выясняется, далеко не худшего. В этом заключалась их глупость и трагедия одновременно.

А Лановой всегда был человеком мужественным, смелым, чрезвычайно независимым в своих нравственных, моральных и политических суждениях. И вместе с тем он – мудрый публичный деятель, прекрасно отдающий себе отчет в том, что значит для людей слово, сказанное им. Поэтому вы, дорогие читатели, никогда и нигде не встретите его праздного трепа для досужей публики, паблик сити, паблик рилейшнз, или как там еще говорят про пиар и саморекламу. Вы вообще никогда не увидите Ланового, что-то, где-то, кому-то рекламирующего, выступающего на модных столичных тусовках, на купеческих корпоративах или, не приведи господь, на телевизионных ток-шоу, вызывающих тошноту. Даже в самые трудные, лихие девяностые годы, когда прилавки столичных магазинов покрылись пылью, а Василию Семеновичу вместе с Ириной Петровной Купченко приходилось обучать двух сыновей-акселератов, он натурально брезговал любой рекламой.

В 2006 году у автора сих строк вышла как бы итоговая книга жизни «Встречная полоса. Эпоха. Люди. Суждения». На ее обложках размещены несколько десятков портретов известных артистов, ученых, спортсменов, военачальников, деятелей культуры. А в самой книге – рассказы об этих людях, с которыми меня свела долгая журналистская судьба.

Один из самых больших очерков там о Лановом. Разумеется, я эту книгу ему вручил.

Спустя какое-то время Василий Семенович позвонил мне, поблагодарил за труд, при этом полушутя-полусерьезно заметил:

– Единственный недостаток книги в том, что моя фотография – рядом с горбачевской.

В раскладе снимков я лично не принимал никакого участия. Это сделали работники издательства. О чем я и сообщил артисту.

Он выслушал меня и проговорил:

– Беда Горбачева в том, что он, похоже, и в мир иной сойдя, так и не поймет, какое горе принес своему народу, плутовством и обманом втянув его в капитализм. А главное трагическое несчастье, которое принес нам капитализм, – это катастрофическое падение народной духовности. Польза, польза, польза! Деньги, деньги, деньги! Руси это было несвойственно, она никогда не была меркантильна, а теперь невольно ловишь себя на мысли: раньше я бы сел и читал, а сегодня надо бежать на концерт, еще на один. До перестройки такого не наблюдалось. Мы жили словно в заповеднике. Будущее всегда представлялось нам если и не светлым, то спокойным – точно. Сто двадцать рублей пенсии, этого же с лихвой хватало! Старики еще и откладывали себе на смерть. А сейчас страх перед завтрашним днем во сто крат усилился. И с увеличением потребительства духовность в геометрической прогрессии уменьшается. Не зря американские философы всерьез говорят, что потребительство будет последним гвоздем, вбитым в гроб цивилизации. Они рассчитали, что жить ей осталось лет пятьсот-шестьсот.

Лановой никогда не был пессимистом. Даже в самые трудные времена своей жизни его ни разу не покидала уверенность в себе, в своих силах и способностях, в близких и друзьях. Узнав о скоропостижной смерти младшего сына, Василий Семенович не отменил гастрольного спектакля, отыграл его и лишь на следующее утро улетел в Москву на похороны.

Это сильный, стержневой, несгибаемый человек, который, видя перед собой пропасть, не скулит, не ноет, а думает, как соорудить переправу через нее. Зрительный зал он никогда не назовет наполовину пустым, только – наполовину полным. Если уж такой человек выказывает беспокойство о судьбах цивилизации, то всем нам, наверное, следует как минимум задуматься. Ибо Лановой по-настоящему мудрый человек, поцелованный Богом в темечко.

Поэтому моему дорогому читателю должно быть понятно, с каким трепетом, с какой осознанной ответственностью и даже с некоторой боязнью я приступаю к описанию его судьбы. И помоги мне боже.

Часть I

Удивительная судьба Василия Ланового

Человек – хозяин собственной судьбы в том смысле, что у него есть свобода распоряжаться своей свободой. Но к чему это приведет – человеку неизвестно.

М. Ганди

Если уж быть до конца откровенным, то нельзя не признать, что судьба человека, равно как и душа его, – вещи темные, трудно постижимые для нашего слабого понимания. Ну с какими логическими построениями и умственными заключениями можно подходить и самонадеянно препарировать долю простого украинского паренька Васи Ланового, по невероятному стечению обстоятельств ставшего москвичом в первом поколении, с учетом хотя бы тех бед и лишений, которые ему привелось пережить в минувшей, самой страшной войне за всю историю человечества? Как и почему этого пацана, песчинку малую, Провидение поносило, покружило по белу свету, грубо подрихтовало, обточило жестоким абразивом жизни и явило нам такого замечательного творца? Ведь он мог множество раз распрощаться с жизнью и в столице, и по пути из нее на родину отца с матерью, и в долгие годы гитлеровской оккупации, и в самом конце войны, и после нее. Подобные вопросы можно множить до бесконечности, заведомо зная, что исчерпывающих ответов на них нет и быть не может. Ибо все они по ведомству той самой Судьбы, о которой Фирдуоси писал: «Она кознелюбива и упряма. Ни перед кем не знает срама».

Стрымба и голод

Голод – лучшая приправа на свете, и так как бедняки никогда не испытывают в нем недостатка, они всегда едят с аппетитом.

М. Сервантес

О том, почему родители Ланового вынуждены были покинуть родное село Стрымбу, расположенное в Кодымском районе Одесской области, и перебраться в Москву, известно доподлинно. В самом начале тридцатых годов обширные территории Украины, Белоруссии, Казахстана, Центрального Черноземья, Северного Кавказа, Поволжья, Южного Урала, Западной Сибири поразил страшный голод, повлекший за собой большие человеческие жертвы. По разным оценкам, за 1931–1933 годы умерло от недоедания от двух до восьми миллионов человек.

Из этой страшной трагедии власти современной Украины смастерили не менее жуткое идеологическое пугало. Они заявили, что голодомор был организован лично Сталиным для геноцида в первую очередь этнических украинцев. Начал эту инфернальную историческую вакханалию В. Ющенко, утыкавший всю страну крестами. Нынешний президент П. Порошенко довел ее до высших степеней идиотизма и нелепости.

Все это было бы смешно, не будь оно столь трагично. Потому как неурожай в начале тридцатых годов действительно принес нашим краям большие беды. Куда более жуткий голод случился в нашей приднестровской местности в 1947 году. Однако его на Украине никто и никогда не вспоминает. Он как бы бесполезен в плане русофобской истерии, которая нынче представляет собой чеку в гранате. Выдерни ее, и страна под названием Украина разлетится в клочья.

Меж тем украинцы и русские – извечные братья по крови, религии, менталитету, общей трагичной истории. На примере семьи Лановых это подтверждается более чем красноречиво.

В нынешней Стрымбе проживают три сотни человек. В начале же тридцатых годов численность населения переваливала за тысячу. Лановые, Якубенки, Дундуки, Пылыпюки испокон веков трудились на земле, выращивали скот. Через каждые десять-пятнадцать лет они страдали от неурожаев и, как следствие, – от голода.

Вот и в 1932 году зима выдалась чрезвычайно суровой. Озимые вымерзли полностью, а яровые не уродились.

Разумеется, вмешался еще и человеческий фактор, о котором первый секретарь ЦК КП(б)У С. В. Косиор писал так: «Основная причина голода – плохое хозяйничание и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба) в этом году перед массами выступает более выпукло и резко. Ибо в большинстве голодающих районов хлеба по заготовкам было взято ничтожное количество и сказать, что «хлеб забрали», никак невозможно. Это нужно сказать по отношению к большинству областей. А почему голодают, например, в Киевской обл., где в этом году хлебозаготовки были совершенно ничтожны, вообще непонятно. В этих районах был весной большой недосев яровых, была большая гибель озимых, а то, что собрали, проели на общественном питании, кто сколько хотел, а также растащили те, кто не работал».

Впрочем, об этих вот объяснениях партийного вожака стрымбовчане и слыхом не слыхивали. Это уже потом, во времена перестройки стала муссироваться тема голодомора.

Как только голод начал сжимать свои костлявые пальцы, люди стали покидать село в поисках лучшей жизни. Афанасий Лановой сделал это в числе первых. Сначала он съездил в Одессу, но там ему не понравилось. Потом Афанасий подался в Москву и поступил на работу на один из столичных заводов. Он написал брату Семену письмо, в котором заявил, что жизнь в Москве не в пример лучше, чем в их Стрымбе. Дескать, бери свою Гальку и айда ко мне.

Семен Петрович долго колебался, прежде чем решиться на столь смелый шаг. Для начала он предпочел сам поехать к брату и разузнать что к чему. В столице ему на самом деле понравилось. Спустя год Семен отправился за супругой. Работали они на химическом заводе № 754, расположенном на самой окраине Москвы. Вскоре у Лановых появилась дочь, а через пару лет и сынишка, которого при крещении нарекли Василием.

Почему священник дал ему такое имя? Да все очень просто. Двумя днями раньше в святцах праздновались Обрезание Господне и День Святителя Василия Великого архиепископа Кесарии Каппадокийской, мученика Василия Аникирского, Святой Емилии, матери Василия Великого и священномученика Василия (Витевского). Так что других вариантов с именем для православного младенца у батюшки просто не существовало.

Василий – значит царственный

Имя человека – это самый сладостный и самый важный для него звук на любом языке.

Д. Карнеги

Теперь посмотрим, насколько святцы соответствуют значению самого имени. Итак, Василий, как и его святой покровитель, человек светлый, тонко чувствующий людей и природу. Он очень не любит ввязываться в чужие дела, в ход текущих событий, предпочитает наблюдать за ними, созерцать их. При этом воля у него железная и хватка стальная.

Он трудолюбив и старателен, но совершенно не честолюбив, поэтому из него получится прекрасный исполнитель, но не руководитель. Работа для него никогда не будет стоять на первом месте, гораздо милее его душе друзья и приятели, без которых он не может жить. Их проблемы и семейные трудности для этого человека важнее даже собственных проблем. Он жизнерадостен, всегда открыт для новых знакомств, очень дорожит дружбой.

Василий всегда уверен в себе, не любит чужие советы, терпеть не может, когда на него пытаются давить в чем бы то ни было. С ним нужно договариваться, так как данное слово этот мужчина будет держать неукоснительно. Но его ни в коем случае нельзя торопить, так как он славится своей неторопливостью.

Носитель этого имени обладает хорошими интеллектуальными способностями, но слишком добр и даже простоват. Он обладает царственным спокойствием, а также умением находить выход из любой ситуации. Сложности в семье и на работе могут превратить его в скрытного и раздражительного человека. В ярости Василий не знает меры, дело может дойти до рукоприкладства. Но он никогда не причинит зла ребенку или животному.

Слабым местом Василия является склонность к злоупотреблению алкогольными напитками. Он может стать настоящим пьяницей, опуститься на самое дно социальной лестницы.

Ему всю жизнь будет очень трудно находить компромисс между долгом и чувствами, многочисленными друзьями и семейным благополучием. Он любит потакать своим слабостям, ему свойственна хитрость по мелочам. Имея от природы неплохие способности, Василий может постепенно растерять те навыки и таланты, что были у него в молодости. Он часто распыляет свои силы попусту, не задерживаясь долго ни на одном занятии. Он может спокойно воспринимать жизненные трудности, но биться до победного конца ему несвойственно.

Энергетика имени Василий полностью соответствует представлению о русском человеке. Это открытый, простоватый, неторопливый, иногда пьющий мужчина. Он всегда знает себе цену и немного с хитрецой.

В детстве Вася – на редкость жизнерадостный и веселый ребенок, очень добрый и готовый к общению. Он очень любим бабушками и дедушками, но ему больше нравится компания сверстников. Мальчик может хорошо учиться, но обычно делает это с большой неохотой. Ему очень нравится спорт, особенно футбол и хоккей. Родителям стоит подарить ему домашнего питомца, чтобы он с детства учился заботиться о тех, кого приручил.

Подростком он часто будет изобретать велосипед, то есть искать сложные пути решения простых задач. Если не развивать в нем терпение и трудолюбие, то он может стать добрым, общительным, но очень ленивым человеком.

Типичный Василий обладает хорошим здоровьем, но немного склонен к полноте. Ему надо следить за здоровым питанием и стоит полностью отказаться от алкоголя. Если он будет потакать своим дурным привычкам, то со временем у него появятся проблемы с печенью, эндокринной системой, возможны инфаркты или инсульты.

Теперь вы, дорогие мои читатели, имеете возможность сравнить эти характеристики из популярных энциклопедий с моим героем. Мне, грешному, особенно понравилось «иногда пьющий» и «немного склонен к полноте». На самом деле Василий Семенович употребляет легкое спиртное лишь в крайних, чрезвычайно редких ситуациях. Во всяком случае, никто и никогда его не видел пьяным. Насчет склонности к полноте, я даже и не знаю, как комментировать сие утверждение. Лановой с детства и до своих теперешних 85 лет отличался исключительной спортивностью и атлетическим сложением тела, в котором не могла упрятаться ни единая жиринка. Поэтому полнота ему столь же не характерна, как и потакание слабостям, простоватость и хитрость по мелочам. Коллеги вряд ли всю жизнь называли бы его Васей Высочеством, если бы ему были присущи эти плебейские черты характера.

Ну да ладно, дань моде мы отдали. Какие-то подтверждения тесной связи судьбы героя с его именем установлены, и более в эзотерические и оккультные моменты углубляться мы не станем. Тем более что сам Лановой к духовным и мистическим символам своей биографии относится крайне скептически, хотя полностью и не отрицает их, не отличается атеистическим рвением. А то, что он по знаку зодиака – Козерог-Петух, кажется, и вовсе не знает.

Поэтому нам не стоит витийствовать по этому поводу. Вернемся лучше в его детство и отрочество.

Сам Василий Семенович хорошо помнит себя в возрасте шести-семи лет. Причина этого совершенно ясна. Тогда он с сестрами поехал к дедушке с бабушкой на Украину. Лановые каждый свой отпуск проводили на родине вместе с детьми. Однако 20 июня 1941 года они впервые отправили туда только дочерей и сына, перепоручив их знакомой проводнице из райцентра Кодым.

Война и дети

Дети войны быстрее взрослеют и быстрее начинают видеть разницу между правдой и кривдой.

Н. Карамзин

На станции Абамеликово (ныне Петровка) внуков встречал дед Иван. От него дети и услышали страшную весть о том, что началась война. Впрочем, понять это можно было и по низко летящим самолетам, на крыльях которых отчетливо просматривались черные кресты, а на хвостах – свастики. Спустя несколько дней немцы вошли в Стрымбу.

Много лет назад Василий Семенович рассказывал автору этих строк:

– Сначала все наши сельчане наблюдали отступление советских солдат. Они шли, понурив головы, плотной колонной на восток. Потом образовалась пауза. Даже и не вспомню ее продолжительности. А уже затем появились первые немецкие мотоциклисты. В кино очень точно показывают их сосредоточенное и методичное наступление. Вслед за мотоциклистами показались колонны машин, пеших солдат, всяких повозок, велосипедистов, зениток. Так выглядела стальная гитлеровская лавина, этакая орда, чингисхановщина двадцатого века, захватившая все свободное пространство. Дороги им не хватало. Шли по зеленым еще посевам, обтекали деревню со всех сторон. Этот поток, казавшийся бесконечным, двигался через нашу Стымбу что-то около двух недель подряд. Люди стояли у околицы и молча смотрели на захватчиков. Немцы ехали, не опасаясь встретить здесь сопротивление, нагло, в открытую, в касках, несмотря на летнюю жару. Они пели, что-то кричали, ели яблоки, молочные початки кукурузы, показывали в нашу сторону и хохотали. Мне почему-то запомнилось, что многие из них играли на губных гармошках. Доехав до центра села, первые немцы развернулись, постреляли вверх. Им никто не ответил, и тогда они дали ракету своим, что, мол, путь открыт, можно двигаться дальше. А сами подъехали к колодцу, нагло, беспардонно разделись догола на виду у всего села начали обливаться водой, изредка поглядывая по сторонам с видом завоевателей.

Слушая артиста, я поневоле вспоминал о том, что и в мою родную Бушу война пришла точно таким же макаром. Дед Лазарь мне рассказывал, как немецкая стальная лавина пропорола село и покатилась дальше, в сторону той самой Стрымбы, где уже находился маленький Вася.

Еще на подступах к Буше немцы случайно поймали секретаря сельсовета, обнаружили у него удостоверение, печать и расстреляли у обочины. На мосту через малую речушку Бушанку встретился им пьяненький мужичок. Он рванул рубаху на груди, послал захватчиков по матушке и провозгласил здравицу в честь товарища Сталина. На этом его жизнь и закончилась.

В нашем селе бобылем проживал старик-старообрядец с очень большой, окладистой бородой. Он неподвижно стоял у окна своей хаты и молча наблюдал за бесконечно движущимся войском. Два немецких солдата ехали мимо на мотоцикле. Они остановились, долго рассматривали старика, а потом о чем-то поспорили между собой. Один из них вскинул винтовку, тщательно прицелился и точно попал старику в середину лба. По всей вероятности, он выиграл пари.

Но самую страшную смерть захватчики уготовили моей прабабушке Пелагее. Тут надо сказать, что недалеко от Буши на Татарской горе окопался взвод наших пограничников. Сама граница пролегала в нескольких километрах по Днестру. Командовал передовым пограничным отрядом младший политрук, друживший с Волей, внуком бабки Пелагеи. Они сидели за столом и выпивали, когда раздался громкий мотоциклетный рев. Офицер выглянул в окно и не нашел ничего лучшего, как выстрелить из пистолета в мотоциклиста. После этого они с Волей сбежали.

Немцы остановились и через три окна забросали небольшую хату-мазанку гранатами. Бабушку Пелагею, маленькую старушку, согбенную в три погибели, взрывы так разметали по стенам хаты, что сельчане потом еле наскребли небольшой узелок останков, чтобы похоронить по-людски на кладбище.

Немцы ушли, оставили наши края своим союзникам-румынам. Те никаких зверств над местным населением не чинили. Более того, оставили нетронутыми колхозы. Люди работали за треть урожая. Так что при румынах наши бабы и мужики зажили даже лучше, нежели прежде.

А вот в той местности, где проживал Вася с сестрами, немцы задержались подольше. Через Кодымский район проходила железная дорога. Вот ее-то они и охраняли, но потом все равно отдали эту территорию румынам.

В доме деда Ивана на некоторое время остановился немецкий офицер, по всей вероятности, тыловой, поскольку был очень уж тучен. Он почти каждый вечер собирал вокруг себя детей, угощал их копеечными конфетами, печеньками и гладил по головкам, потом доставал фотографии своих трех сыновей, долго их рассматривал и начинал плакать, размазывать крупные слезы по толстым щекам.

В один из таких вот приступов ностальгии и жалости этот офицер подарил Васильку ремень, очень красивый, с большой бронзовой бляхой. Он так понравился пацану, что тот временами даже засыпал, подпоясанный им, и сверстникам своим хвастался подарком от немца.

Однажды возле тока Васю подозвал к себе другой немецкий офицер, показал на ремень и потребовал отдать его. Вася, конечно, немецких слов не разобрал, но прекрасно уразумел, что от него требуют. Он растерянно замотал головой и сказал, что это подарок. Мол, не дам. Немец сообразил, что ему ответили отказом, осклабился, медленно снял с плеча автомат и выпустил очередь над головой мальца. Вася побелел, лихорадочно снял ремень и протянул его немцу.

Вася с той поры стал заикаться. Когда он после войны вернулся в столицу, озабоченная мама показала его к какому-то педиатру.

– Не волнуйтесь, – сказал врач матери. – Я так понял, что он долгое время провел на Украине и свободно говорит по-украински. Вот пусть теперь с утра до вечера поет украинские песни. Там много протяжных гласных. Это лучшее лекарство от заикания. Через несколько месяцев оно исчезнет.

Доктор как в воду глядел. Не случись тех протяжных украинских песен, и вряд ли Василий Лановой стал бы народным артистом.

Долгая-долгая разлука

Только в минуты свидания и разлуки люди знают, сколько любви таило их сердце, и слова любви дрожат у них на устах, а глаза наливаются слезами.

И. Рихтер

Супруги Лановые рассчитывали, что отправят детей на родину и через некоторое время сами туда поедут, как и всегда. Однако ни в тот первый военный год, ни в три последующих Семену Петровичу и Галине Ивановне не суждено было побывать в родных краях, свидеться с детьми. Они долгое время не имели от них никаких вестей. Злая война-разлучница приуготовила им такое вот тяжкое испытание.

Младшая сестра Валентина была еще слишком мала, а вот старшая Людмила с братом оказывали деду с бабкой посильную помощь по хозяйству.

Сельский труд особенный. Даже в мирное время его всегдашняя нацеленность на прокорм стоит как бы во главе угла всей деревенской жизни. В военное время она абсолютна и безальтернативна. Селяне озабочены исключительно пропитанием, сохранением всякой живности зимой и особенно ранней весной. Собирая созревший урожай, они всегда думают о будущем.

Поэтому дед Иван с раннего утра и до поздней ночи пропадал на полевых работах. В выходные дни он трудился на собственном огороде.

Василий помогал ему всегда и во всем. Нужно было – пас коров. Требовалось ухаживать за лошадьми, он с удовольствием отправлялся на конюшню. Чистил коней, купал их, водил в ночное.

Пройдут годы, много времени схлынет после той дедовой науки. На съемках таких выдающихся, эпохальных советских фильмов, как «Павел Корчагин», «Анна Каренина», «Офицеры», артист Лановой так уверенно, почти залихватски держался в седле, что многие полагали, будто он специально для того тренировался, занимался верховой ездой.

Надо сказать, что дед Иван при всех властях хозяйствовал исправно. Поэтому за долгие военные годы Василию вместе с сестрами голодать по-настоящему не пришлось. Однако напряженка с едой временами все же случалась, особенно ближе к весне. Поэтому Вася и не любил коротких зимних дней и длинных вечеров, всегда жил с трепетной мечтой о лете, когда вопреки желанию просыпаться приходилось рано.

Зато потом, продрав глаза и напялив латаные-перелатаные штаны, можно было по утренней росе убежать за деревню, насладиться звенящей свежестью, неуемным птичьим гомоном, ласковым шепотом ручья у копанки, наблюдать бурное пробуждение природы, когда жаворонки с радостными переливами взмывают в небо, по полям и лугам разливаются умопомрачительные ароматы полыни, клевера, гречихи, смешанные с запахами стада коров и коз.

Эти удивительные и неповторимые картины деревенской жизни запали в память Василия Семеновича Ланового на всю последующую жизнь. Многие годы, десятилетия спустя он часто повторял, что для него цвета, звуки, запахи материальны с самого детства. Он всегда ощущал их почти физически, всеми нервами, клеточками собственного тела и струнами души.

С чего начинается Родина? Этот вопрос рано или поздно ставит перед собой любой нормальный человек. А вот отвечать на него каждый из нас будет по-разному. Кто-то – известной песенной строкой, но большинство – воспоминаниями детства. Ибо все мы родом оттуда, из далекого прошлого, где у каждого из нас устанавливались свои индивидуальные, сугубо личные и даже интимные связи с родным домом, с тропинкой, знакомой с детства до каждого ее изгиба, с речкой, где мы когда-то плескались, со своим двором, с первой любовью. Эти картины стоят перед нашими глазами до самой гробовой доски. Все это и создает тот полный, всеобъемлющий, живой образ Родины. Для Василия Ланового он берет начало с деревеньки Стрымбы.

Мгновенья, мгновенья…

Лови мгновение, пока еще возможно:

Так редко в жизни нашей наступают

Минуты высшего, глубокого значенья.

Ф. Шиллер

Цепкая, десятилетиями тренированная память Василия Семеновича удерживает в себе великое множество мгновений, пережитых им в детстве. Но я заметил, что среди них есть особенные, самые важные для него. Они особенно звонко вибрируют в его широкой душе.

Например, Лановому никогда не забыть, как он однажды вел годовалого бычка на выгон, где тот должен был пастись, привязанный к колышку. Телка то ли слепень укусил, то ли он испугался чего-то, стал брыкаться, вырываться, потом и вовсе побежал, словно ужаленный. Вася хотел удержать его на месте, но не тут-то было. Бычок потянул за собой пацана по кочкам, камням и кизякам за околицу.

Васильку стоило бы выпустить веревку из рук, но он не покорился, удерживал телка до тех пор, покуда тот не выбился из сил. Трудно даже представить себе, в каком виде юный «тореадор» явился домой. От штанов и рубашки остались одни лохмотья. А одежда в военное время ценилась очень дорого. Что дед и втолковал внучку через то место, где спина теряет это свое благородное название.

Об этом никто в селе не говорил в открытую, однако все от мала до велика знали, что в обширных лесах Винницкой области действовали партизанские отряды, организованные обкомом партии. Народные мстители пускали под откос поезда, нападали на немецкие опорные пункты, уничтожали военную технику, распространяли листовки. Словом, борьба с фашистами велась активная.

Естественно, усилились и карательные операции со стороны захватчиков. Они сжигали целые деревни, расстреливали мирных жителей, публично казнили пойманных партизан. Ходили слухи и о том, что возле железнодорожной станции Кодыма несколько десятков пленных красноармейцев поднялись против вооруженных до зубов фашистов. Все они погибли, предпочли смерть позору. Народная молва воздавала таким смельчакам должное.

Не на шутку опасаясь партизан, немцы минировали поля на опасных для них направлениях, особенно вдоль железной дороги, проходившей всего в нескольких километрах от Стрымбы. На тех минах массово подрывались люди, скот.

Нередко гибли дети. Немцы изготавливали особые мины-ловушки. Это были яркие, броские предметы, чаще всего привлекавшие внимание. Любопытство малышни порою брало верх над возможной смертельной опасностью. Именно на это и делали ставку циничные и коварные захватчики. Многие смертоносные игрушки взрывались в руках детей. Такие трагедии сеяли страх и панику среди населения, чего, собственно, немцы и добивались. Напуганными людьми легко управлять.

Однажды Вася стал свидетелем гибели двух мальчишек, которые тоже пасли скот. Причем сам он миновал беду каким-то чудом, словно бы Провидение именно его почему-то отвело в сторону от взрыва. А все потому, что старшие подростки послали младшего завернуть корову, отбившуюся от стада. Сами они в это время занялись разборкой немецкого снаряда, найденного где-то в траве.

Когда Вася уже возвращался в компанию, прогремел взрыв страшной силы. Ударной волной его повалило на землю. Когда паренек поднялся, то увидел бездыханных товарищей и чуть поодаль – корову, умирающую от ран. Жуткий страх охватил мальца, и он стал заикаться еще сильнее.

Дед Иван после того трагического случая строго-настрого наказал внуку не брать в руки никаких игрушек, валяющихся на полях. Тем более не трогать снарядов, патронов, гранат и прочего оружия.

Как уже говорилось, наши приднестровские края немцы отдали на прокорм румынам. Тем казалось, что это навечно. А раз так, то и относились эти вот наследники древних римлян к этим землям и людям, на них живущим, рачительно, как и подобает настоящим хозяевам. Я уже упоминал о том, что они практически не тронули колхозную структуру.

Румыны даже открыли в Стрымбе начальную школу. Правда, без парт. Ребятишки сидели на табуретках, записи на клочках бумаги делали на спинах друг друга. Новые хозяева не запрещали местным детям заниматься на украинском языке, но конечно же ввели румынский в качестве обязательного предмета. Уроки проходили под наблюдением румынского офицера, который сидел в классе, но временами надолго отлучался, особенно когда его приглашали где-то выпить.

В одну из таких отлучек учитель украинского языка и литературы Николай Иванович – его фамилия, к сожалению, Лановому не запомнилась – заговорщически прошептал детям, что сейчас он почитает им одну книжку. Но давайте, мол, сразу договоримся, что вы никому про это не скажете. Иначе меня застрелят или повесят. Он достал из потрепанного портфеля книжку Николая Островского «Как закалялась сталь», переведенную на украинский.

Когда я провожу здесь какие-то исторические параллели и доискиваюсь неких литературных реминисценций между детством своего героя и его дальнейшей богатейшей творческой биографией, то, разумеется, всякий раз отдаю себе четкий отчет в том, что не всегда это у меня получается по-настоящему жизненно и правдоподобно. Может быть, литератор и публицист посильнее меня проделал бы все это более грамотно, квалифицированнее, что ли. Все это так, но не о том же речь.

Вот в данном конкретном примере не кажется ли вам, дорогой читатель, что пацан Вася Лановой совсем не случайно встретился с Павкой Корчагиным, когда ему было восемь, ну край девять лет? Он тогда еще и читать-то как следует не умел. Тем более что в мирные советские времена это произведение вообще изучалось в десятом классе!

Однако по большому счету в нашей жизни никаких случайностей не происходит. В этом прекрасном подлунном мире все взаимосвязано и взаимозависимо.

Значит, вполне закономерен и тот факт, что спустя многие годы молодой артист Василий Лановой так прекрасно, правдиво и достоверно воплотил на экране великий образ святого борца за лучшую жизнь народа. При работе над ролью его наверняка каким-то непостижимым образом вдохновляло то давнее чтение учителем легендарного романа.

Тогда пацаненок сидел рядом с другими учениками и, затаив дыхание, позабыв о времени, голоде и холоде, слушал эти великие строки:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее».

Чтение романа продолжалось несколько дней. Он произвел необычайно сильное впечатление на юные сердца, глубоко запал в память, в сознание каждого. Особенно покоряла мальчишек необыкновенная душевная стойкость и невероятная самоотверженность Павки Корчагина. Всем до единого хотелось походить на него.

Нам сейчас трудно понять, как необходимо и важно это было тогда, в суровые военные годы. Ведь ребята воспринимали Павку отнюдь не как литературного героя. Для них он был живым, вполне конкретным человеком, знакомым парнем. За время чтения книги они успели подружиться с ним и полюбить его.

Таким он и остается в сознании Ланового до сих пор – реальным человеком, но никак не литературным персонажем. Василий Семенович через много лет играл его в театре и кино как давнего своего хорошего знакомого, в котором зримо проявлялись образцы мужества, веры, решимости отстаивать то и другое, не щадя своей жизни.

При этом он всегда помнил учителя, не побоявшегося рассказать несмышленым пацанам о великом герое. Позднее, когда репрессии захватчиков против мирных жителей оккупированных районов ужесточились, Николаю Ивановичу пришлось уйти в подполье. Никто не знал, где он и что с ним случилось. Лишь после войны стало известно, что учитель работал в тылу врага по поручению Винницкого обкома партии, а затем ушел в один из партизанских отрядов, боровшихся против немцев на Украине.

Кто-то сочтет все эти материи слишком уж ненатуральными, выспренними. Возможно, для кого-то в нынешние меркантильные времена Павка Корчагин и не герой вовсе. Но только не для Василия Семеновича.

В 1956 году, когда Алов и Наумов начали снимать на студии Довженко фильм по роману Островского, изначально на роль Павки был утвержден Георгий Юматов. Но он в очередной раз, что называется, заболел через козни зеленого змия, и тогда режиссеры кинулись на поиски юноши, похожего на Иисуса Христа. В соседнем павильоне в то время снимался долговязый и худющий студент третьего курса Василий Лановой. Режиссеры предложили ему попробоваться.

– А чего мне пробоваться? Я и должен Павку играть! – заявил он.

– Откуда такая уверенность?

– Так ведь я еще во время войны с ним познакомился. Это вообще мой герой по жизни!

А много лет спустя он скажет:

«Теперь я своего Павку Корчагина уважаю в тысячу раз больше, чем когда играл его в кино. Потому что дай бог этим мальчикам на Арбате и вообще нашим детям хоть во что-то верить так, как верил мой Павка. И если они найдут такую веру, это будет большим благом для России.

Впрочем, на этом выдающемся, безусловно, эпохальном образе всех времен и народов мы еще обязательно остановимся подробно, обстоятельно.

Пока что я приведу еще вот какие слова моего героя:

«Я за более чем шесть десятилетий сыграл самые разные роли. Некоторым, полагаю, суждена долгая жизнь, остальные уйдут – ветром времени их сдует. Но как бы доморощенные демократы ни зачеркивали и ни оплевывали советское время, мой Павка останется в истории советского искусства обязательно».

Долгожданное освобождение от фашистских захватчиков Василий Семенович тоже помнит в мельчайших деталях. Была ранняя весна. Почки на деревьях только-только проклюнулись. Немецкие машины, нагруженные техникой, снарядами, награбленным добром, натужно ревели, вязли в грязи. Солдаты их, как правило, уже не вытаскивали, а поджигали и бросали, сами уносили ноги подальше от опасности, надвигающейся на них, от справедливого возмездия. Изредка за селом раздавались взрывы, ухали снаряды. По обе стороны дороги полыхали огни, специально зажженные захватчиками, указывающие им путь восвояси. Вместе с этими кострами словно догорала война в благодатном приднестровском краю.

Конечно, Васильку жутко хотелось видеть, как драпают фашисты. Но предусмотрительный дед помнил дикую выходку немецкого офицера в самом начале войны и упрятал внука в погреб. Бабка носила ему туда еду.

Потом наступила тишина, долгая, томительная.

На третий день дед выпустил Василька из погреба и отправил его к копанке за водой. Мальчик заметил в зарослях какое-то шевеление. Пригляделся – люди. У одного из них на шапке сверкнула звездочка. Вася хотел было заорать от радости, но обладатель звездочки приложил палец к губам. Дескать, молчи, иди домой и никому ничего не говори. Ага, конечно!

Пацан ворвался в хату с криком, мол, наши пришли. Дед Иван спросил внука, откуда тот это знает, по привычке почесал затылок, опять отвел пацана в погреб на всякий случай, но к вечеру выпустил.

Через Стрымбу уже шли ковпаковцы в сторону Абамеликово. Люди поговаривали, что там они захватили у немцев целый бронепоезд. Одеты бойцы были не по форме, большинство в телогрейках, но в них все равно угадывалось регулярное подразделение. Все были вооружены автоматами, некоторые несли длинные противотанковые ружья. У многих на шапках сверкали те самые звездочки.

Родители

Отец стоит выше сотни учителей, мать стоит выше сотни отцов. Бесчестен тот, кто не почитает родителей, – это главная обязанность человека, все остальные имеют второстепенное значение.

Законы Ману

Всю войну Семен Петрович и Галина Ивановна трудились в цеху химического завода на линии по разливу специальной горючей жидкости по бутылкам, которыми наши бойцы поджигали фашистские танки. Производство было столь вредным для здоровья, что начальство периодически направляло рабочих на сутки-другие в специальный профилакторий. На какое-то время к людям возвращалась работоспособность, но яды в организмах накапливались. Поэтому уже в первые послевоенные годы супруги Лановые вынужденно ушли на пенсию. Жена стала инвалидом первой группы, муж – второй.

Они были малограмотными людьми. Василий Семенович не раз говорил, что на двоих его родителей приходилось три класса образования. Но и отец, и особенно мать обладали врожденным жизненным тактом.

«Если понимать под интеллигентностью возможность предугадать, как твое слово отзовется на другом человеке, – говорил Лановой, – то мама моя была подлинным интеллигентом. Она была поразительно чуткой, меня это просто поражало. А как замечательно они с папой пели хохлацкие песни. Просто дивно пели. И ладили между собой удивительно. Может быть, когда-то между ними и случались стычки, но мы, дети, о них не знали. Наконец, чего стоит то потрясающее обстоятельство, что отец с матерью, во всем себе отказывая, дали нам троим высшее образование».

А в войну супруги Лановые трудились не покладая рук, истово, самоотверженно. Они без всякой политической агитации четко осознавали, что это их личный фронт, передовая, которую бросить нельзя ни при каких обстоятельствах.

Думали ли они о своих детях? Риторический, если не глупый вопрос. Мысли о дорогих кровинушках, полное неведение об их судьбах отравляли жизнь отца и матери. Как только Лановые услышали по радио о том, что советские войска освободили Попелюхи, Котовск, Кодыму – крупные населенные пункты близ Стрымбы, – Галина Ивановна стала лихорадочно собираться в родные края. О том, чтобы туда поехал муж, не могло быть и речи. Его просто никто не отпустил бы с работы. В войну не существовало такого понятия, как отлучка с производства по семейным обстоятельствам.

Никто не отпустил бы и мать. Однако Галина Ивановна пошла на хитрость. Она заглянула в санчасть и пожаловалась на недомогание. Врач осмотрел ее и немедленно госпитализировал. Отлучиться из больницы было для нее не столь зазорно, как с производства.

Молодая женщина плохо стояла на ногах, ее шатало из стороны в сторону, она периодически падала в обмороки и в таком вот состоянии решила отправляться в дальнюю дорогу. Соседи и знакомые уговаривали не делать опрометчивого шага, подождать хотя бы до лета, но бесполезно. Она стояла на своем. Я должна ехать, да и все тут!

Семена Петровича душили слезы жалости. Он прекрасно понимал, чем может обернуться такая вот более чем опасная поездка, но никак не мог справиться с материнской одержимостью, поэтому скрепя сердце отвез жену на Киевский вокзал.

В дороге Галину Ивановну хватил такой сильный удар, что она практически лишилась возможности передвигаться самостоятельно. Солдаты и сердобольные пассажиры переносили ее на руках из одного поезда в другой. До станции Абамеликово женщина добиралась почти месяц. Отец встретил дочку, вытер слезу, подхватил ее на руки и бережно усадил на телегу.

Вася в это время находился при деле. Он отпугивал воробьев, которые норовили склевать лен, посеянный в поле. По утрам на землю еще падали заморозки. Мальчишка в тяжелом армяке ходил по меже и размахивал тряпкой, привязанной к палке. Время уже близилось к обеду, когда двоюродная сестра Нила крикнула ему, что его мама приехала.

Он не сразу и поверил, однако увидел, как шустро побежала девушка в сторону станции, и сам припустил туда же. По пути Василий слышал, как люди передавали друг другу весть о том, что к деду Ивану дочь Гафуня – так звали ее в селе – аж из самой Москвы приехала. Эти слова подхлестывали пацана. Вскоре он обогнал сестру и увидел телегу, движущуюся навстречу ему. Но от волнения мальчишка не узнал ни деда, ни женщину, сидевшую рядом с ним, и пробежал мимо.

Дед окликнул его. Он вернулся, подошел к телеге. На него смотрела женщина с большими черными обводами под глазами. Жутко худая, изможденная. Ему не верилось, что это и есть его мама. А потом она что-то сказала. Вася забрался на телегу, обнял ее и разрыдался. Пока они не доехали до села, ничего не мог произнести, только всхлипывал и прижимался к родному человеку.

Их встретили односельчане. Одни смеялись, другие плакали.

Вася отстраненно наблюдал за этим необычным действом. Он еще не понимал, что жизнь его теперь станет совсем иной. Через месяц они вчетвером отправились в Москву.

«Мама рассказывала мне, – вспоминал Василий Лановой, – что на следующий день после начала войны, 23 июня 1941 года, в их цеху вручную стали разливать противотанковую жидкость Молотова – страшно вредную и жутко опасную. Та жидкость и повредила ее здоровье. Маму я похоронил инвалидом первой группы, отца – второй. И всегда говорю: это вклад нашей семьи в общую большую Победу страны над фашизмом. Невиданную цену заплатили люди того поколения. Как воевали, как работали, как выстояли – просто фантастика! Они будут вечным примером невероятного мужества!

Я уже не первый год в Бессмертном полку несу портреты своих родителей. И буду это делать, пока могу. Полк этот воистину безбрежен. Гигантское число людей погибли ради Победы, трудились в тылу, вернулись с фронта. Это связь времен, поколений, родной крови… Хочется, чтобы наша молодежь обязательно относилась к той войне, к Дню Победы – святому и большому празднику – с почтением. Ведь как сказал когда-то Пушкин: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».

Послевоенная столица

Он мне дорог с давних лет,

И его яснее нет —

Московских окон негасимый свет.

М. Матусовский

Ехали они в Москву долго. Несколько разбитых пассажирских вагонов, следовавших из только что освобожденной Одессы в столицу, то и дело останавливались в чистом поле, чтобы пропустить куда более важные составы, в основном военные. Мама строго-настрого всякий раз приказывала детям не отходить далеко от поезда. Они ее слушались. Как только раздавался призывной гудок паровоза, сразу, словно воробышки, залетали в вагон.

Столица встретила усталых путешественников шумным многолюдьем. К тому времени в ней проживало около пяти миллионов человек.

Отец обнимал детей и жену, не скрывая слез радости. С Киевского вокзала до своей улицы Машиностроения семья в полном составе добиралась на трамваях почти целый день.

Потом началась столичная жизнь, и Стрымба потихонечку стала забываться. Москва показывала впечатлительному и шустрому мальчишке свои улицы, кольца, переулки, парки и другие достопримечательности. Город стремительно рос, строился и обновлялся. Не по дням, а по часам восстанавливалось производство гражданских товаров. На прилавках стали появляться предметы ширпотреба, дефицит которого в военные годы так раздражал жителей столицы. Регулярно понижались цены. Перед людьми, уставшими за томительно долгие фронтовые годы, открывали свои двери клубы и кинотеатры, библиотеки, парки и стадионы.

В 1947 году были наконец-то отменены карточки и проведена денежная реформа. Тогда же торжественно отмечалось 800-летие Москвы.

Вся промышленность постепенно перестраивалась на режим мирного времени. Отменялись обязательные сверхурочные работы, восстановились ежегодные отпуска. На химзаводе, где трудились Лановые, была сокращена трудовая неделя. Однако производственные нормы оставались прежними. Выполнять их не представлялось возможным из-за появления выходных дней и отмены ночных смен. Поэтому и зарплату Семен Петрович и Галина Ивановна стали получать ниже, чем в военные годы. Однако на двоих у них выходило более 12 тысяч рублей в месяц. Лановые жили скромно, но безбедно. Нужда исчезла навсегда. К тому же главе семьи за ударный труд была выделена отдельная квартира в том же районе.

В год пятилетия Победы у москвичей появились телевизоры «КВН-49» с маленькими экранами. Изображение у них увеличивалось специальной линзой, заполненной дистиллированной водой или глицерином. Семен Лановой приобрел диковинную новинку одним из первых.

Однако Василий всегда предпочитал телевизору походы в кинотеатры. Он по многу раз смотрел все новинки. Это были «Молодая гвардия» С. Герасимова, «Подвиг разведчика» Б. Барнета, «Повесть о настоящем человеке» А. Столпера, «Весна» Г. Александрова, «Сказание о земле Сибирской» и «Кубанские казаки» И. Пырьева.

В те времена на радио регулярно разучивались песни из популярных фильмов: «Ой, цветет калина», «Каким ты был, таким остался», «На крылечке твоем» и другие. Мама просила сына записывать слова. Потом они с отцом чудно пели эти песни.

Разумеется, Василий рос озорником. Он и другие такие же сорванцы зимой вставали на коньки, проволочными крюками зацеплялись за кузова грузовиков и сбрасывали на дорогу все, что там перевозилось. Тех малолеток, которые попадались на воровстве, в те времена наказывали жестоко, без всяких скидок на возраст. Васю Бог миловал.

Случайно ли? Нет и еще раз нет. Провидение уже пристально разглядывало его и прикидывало, куда же направить стопы этого необычного мальца.

Путеводная звезда

Если у человека нет ни одного подлинного увлечения, он подобен деревянному идолу, который стоит там, где его поставили.

Хун Цзычэн

Вместе с новой квартирой Василий Лановой получил и друга на всю жизнь. Это был Володя Земляникин.

Однажды ребята бесцельно бродили по улицам родного района. Проходя мимо Дворца пионеров автозавода имени Сталина они заметили большую афишу, извещавшую всех и каждого о том, что сегодня здесь будет дан спектакль по книге М. Твена «Том Сойер» – «Друзья из Питсбурга». Друзья решили посмотреть его. Каково же было их удивление, когда они увидели, что все роли в этой пьесе играли их ровесники, мальчишки и девчонки тринадцати-четырнадцати лет. Это было круто, как выразились бы теперешние школьники.

Вася и Володя, особенно не раздумывая, тоже решили заняться этим. После спектакля они разыскали руководителей театральной студии и напористо так заявили: «Запишите нас в артисты!» В это сейчас, может быть, не все поверят, но случилось чудо. Два сорванца, регулярно причинявшие своими уличными выходками головную боль родителям, враз стали приличными, воспитанными ребятами. Они словно выпали из всей своей предыдущей жизни, с ее воровством, глупой удалью, курением и драками в подворотнях. Все их свободное время теперь занимал самодеятельный театр, в котором пацаны, что называется, дневали и ночевали до десятого класса. Вот и не верь после этого в «волшебную силу искусства».

Справедливости ради стоит заметить, что в описываемые времена именно эта театральная студия считалась одним из самых сильных самодеятельных коллективов столицы. В решающей степени потому, что в ней преподавали опытные наставники. Сценическое движение вели педагоги из Большого театра, речь – Лидия Михайловна Сатель, знаток русской литературы, режиссуру – студент театрального института Игорь Таланкин, впоследствии известный кинорежиссер.

А душой и локомотивом студии являлся Сергей Львович Штейн. О нем мы еще расскажем обстоятельнее. Пока что лишь отметим, что в становлении личности Василия Ланового этот человек сыграл едва ли не решающую роль. Штейн как никто другой умел создать особую ауру. Он увлекал ребят собственным интеллектом и одержимостью театром, приходил в аудиторию, снимал пиджак, вешал его на спинку стула и садился за пианино. Лилась музыка Моцарта, Бетховена, Шопена, Чайковского. Кроме режиссерской профессии он в свое время получил еще и хорошее музыкальное образование, сам сочинял музыку к некоторым пьесам. Песня, написанная им к спектаклю «Овод», стала гимном студии. Сергей Львович учил своих юных воспитанников творить, фантазировать, воспитывал у них нетерпимость к штампу, к равнодушию как в искусстве, так и в жизни.

Студийцы больше всего любили репетировать. Конечный результат не сильно их обременял. Им нравилась атмосфера поиска, в который их вовлекали педагоги. Очень скоро все так сдружились, что уже не мыслили себе существования друг без друга, без студии. Мальчишки и девчонки читали стихи или отрывки из литературных произведений. Они спрашивали друг друга, где находится город, в котором происходит действие «Ревизора», как звали отца Гамлета, какую кличку носила лошадь Дон-Кихота, как пострижены деревья и кусты в парке Версаля.

Здесь особенно хороша была Лидия Михайловна Сатель. Она вела занятия по художественному чтению и старалась привить своим питомцам любовь к большой литературе. Под ее влиянием ребята погружались в некое силовое поле высокой культуры. Лидия Михайловна ориентировала учеников на классику, на самую высокую литературу. Например, первым произведением, с которого начались сценические занятия, была «Война и мир» Л. Н. Толстого. Давая каждому из студийцев по отрывку из романа, она помогала им докапываться до глубин толстовской мысли, до истинной красоты художественного слова.

Пройдут годы, и Василий Семенович, вспоминая Лидию Михайловну, признается:

«И с тех пор я хожу по «Войне и миру» как по большому дому, где много комнат, но мне они все известны».

Кстати, однажды Сатель подготовила целую программу художественного слова под названием «Наташа Ростова».

Василий Лановой читал в ней описание первого выезда героини на бал:

«Наташа с утра этого дня не имела минуты свободы и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей. В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах, – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале».

В другой программе он исполнял отрывок из «Тараса Бульбы» Н. В. Гоголя:

«И погиб козак, пропал для всего козацкого рыцарства. Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божией».

Лидия Михайловна часто и много рассказывала студийцам о Гоголе, Толстом, Пушкине и других писателях, об их творчестве, жизни, произведениях. Она водила учеников по Москве, знакомила их со столичными достопримечательностями, связанными с гениями русской литературы. Так постепенно, ненавязчиво Сатель открывала перед ребятами целые пласты великой культуры, существенно расширяла для них школьную программу, пробуждала любовь к художественному слову. Конечно же, такие уроки для Василия Ланового не могли пройти бесследно.

Если говорить предельно откровенно, а по-иному нет смысла, то в театральной студии он ничем особенным не выделялся. Не скажу, что его ставили на третьи или четвертые роли. Мудрые педагоги не допускали никакой уравниловки, но и ущербным никто из студийцев себя не считал. В этом тоже заключалась особая аура студии. Однако объективно получалось так, что, скажем, Володю Земляникина в спектаклях задействовали чаще, и в целом он выступал с большим успехом. Некоторое время Вася даже находился в тени друга, поскольку заикался и долго не мог избавиться от злосчастного украинского фрикативного «г». Но не нами сказано, что терпение и труд все перетрут. Вася поставил перед собой цель избавиться от «гекания» и даже маме родной не давал спуску. Он просил ее, даже требовал общаться с ним только по-русски. Она улыбалась и приговаривала, ничего, мол, сынок, полюбят тебя и такого. Никто и никогда так не верил в счастливую звезду Василия, как его родная мама.

Друг Земляникин

Все почести этого мира не стоят одного хорошего друга.

Ф. Вольтер

Как я уже говорил, с другом моему герою откровенно повезло. Вася и Володя были самыми обыкновенными московскими подростками, похожими друг на друга во многом, даже в том, что оба заикались, но все же разными. В отличие от Герцена и Огарева, они не давали совместной клятвы, глядя с Воробьевых гор на любимый город, однако пронесли свою дружбу через долгую жизнь, ничем не омрачили детских мечтаний и устремлений.

В их непростых отношениях случалось всякое. Они вздорили, мирились, опять ругались. Не было только предательства. Это, дорогой мой читатель, была образцовая мужская дружба настоящих людей. И потому я с особым удовольствием расскажу здесь о цельном человеке, актере театра и кино, заслуженном артисте России Владимире Михайловиче Земляникине.

Тоже москвич. На год старше Ланового. Пережил первые бомбежки Москвы.

«Все помню. Бомбежки помню. Как тащили меня в бомбоубежище, помню. Потом я заикался. Видимо, так эмоционально воспринял зловещие те налеты на Москву. Уже в эвакуации меня водили к какой-то бабке. И чего-то она там сливала. То ли, какой-то воск, то ли что иное. Молитвы надо мной читала. Давно все это было, а вот помню. Отец мой работал на ЗИСе. Очень боялся, что из меня бандит вырастет. И не без оснований. Я шкодливым пацаном рос. Но на счастье мое мы с Васей Лановым записались в театральную студию, и уже нам было с ним не до глупых проказ. Вместе мы сыграли главные роли в спектакле «Аттестат зрелости». За эту работу получили первую премию на Всесоюзном конкурсе художественной самодеятельности. Вася все деньги отдал матери, а я купил себе коньки и шарф».

После такого успеха решение поступать в театральное училище для Владимира было вполне естественным. В пятьдесят первом году он подал документы сразу в Школу-студию МХАТ, Щепкинское и Щукинское училища. Еще и в строительный институт. Так, на всякий случай.

Он попал в Щукинское училище, окончил его в 1956 году. Мамы к тому времени не стало, она не дожила и до пятидесяти. Так что на дипломный спектакль пришел только отец. Сын его играл такого подленького пацана со скверным характером.

Батя сказал, что роль плохая, но сыграна хорошо, и добавил:

«Вот теперь я за тебя спокоен. Не пропадешь».

По окончании училища Земляникин пробовался в Театр Советской армии. Он вроде и приглянулся там, но в итоге оказался в театре-студии киноактера. Снялся в мелодраме Василия Левина «Повесть о первой любви». Потом была картина «Дом, в котором я живу», вышедшая на экраны в 1957 году. На международном кинофестивале в Брюсселе она получила один из главных призов – Премию Генерального комиссариата ООН. В нем впервые снялась Жанна Болотова.

Многие из тех, кто делал «Дом, в котором я живу», были фронтовиками – режиссер Яков Сегель, оператор Вячеслав Шумский, актер Евгений Матвеев. Но Володя среди них не затерялся. Наверное, фильм получился таким пронзительно искренним в том числе и поэтому.

По замыслу режиссеров главный герой фильма Сережа Давыдов должен был стать для зрителей своим парнем, человеком, которого можно встретить в любом дворе. Для кинопроб пригласили восемь актеров. А чтобы найти актрису на роль Гали, режиссеры даже дали объявление в газету. Конкурс получился еще тот. Школьницу Жанну Болотову отобрали из нескольких тысяч девушек. Некоторые зимние сцены снимали летом. Заливали двор специальной пеной, похожей на снег.

Многие думают, что в фильме показан настоящий московский дом. На самом же деле специально для съемок была построена декорация. Крышу, на которой Сережа и Галя тушат зажигалки, сделали на студии имени Горького. Во время работы над этим эпизодом Земляникин сорвался с нее. Его в последний момент успели поймать ассистенты.

В другом эпизоде актер уже сам выступил в роли спасителя. Снимался эпизод возвращения. Появляется Сергей, ему машут, зовут. Он делает то же самое и вдруг замечает мальчонку, стоящего на трамвайных рельсах.

Владимир рванулся мимо камер и выхватил бедолагу буквально из-под колес. Резко затормозивший трамвай сбил Земляникина, отбросил его на несколько метров. Впоследствии одна газета вышла с заголовком «Подвиг артиста».

После этого знакового фильма Владимир Земляникин стал настоящим любимцем публики. Открытку с его изображением можно было купить в каждом киоске «Союзпечати». Порой ему непросто было пройти по улице. Особенно докучали молоденькие девушки.

Одной из них – Любе Лифенцовой – посчастливилось. Она вышла замуж за любимца публики. Однако через пять лет они разошлись. Люба стала женой Олега Стриженова, а Володя продолжал сниматься в кино. Картины у него следовали одна за другой: мелодрама «Солдатское сердце», киноповесть «Улица молодости», комедии «Неподдающиеся» и «Черноморочка». Фильмы эти простоватые, незатейливые и наивные, но молодежи они безумно нравились. Земляникин стал для сверстников по-настоящему своим парнем – солдатом, шофером, соседом.

На экране он жил как все, так же любил, страдал, нисколько не рисовался, не жеманничал и не толкал пропагандистских речей. Да, он был как все, только чуть-чуть симпатичней и добрее других людей. Именно таким воспринимал его и мой герой.

Я уже говорил здесь о похожести Ланового и Земляникина. У них на самом деле наблюдалось много общего в характерах, поступках и даже в мыслях. По логике вещей они должны были отталкиваться, как ядра атомов с одинаковыми зарядами. Однако в жизни происходило обратное. Василий Лановой дополнял Владимира Земляникина, и наоборот. Полагаю, что временами эти неотразимые красавцы даже друг другу завидовали. Это нормально, дело житейское. Но у обоих хватало мозгов на то, чтобы видеть дальше собственного носа, трудиться в профессии с полной отдачей, не отвлекаться на докучливые мелочи, типичные для обывательской психологии. Испытание славой – на самом деле большая и серьезная проблема. Многим людям бывает под силу пройти огонь, воду, но они непременно споткнутся на медных трубах. Ланового и Земляникина их глас, слава богу, не оглушил.

В 1959 году Владимир Земляникин пришел в театр «Современник». Кстати, по совету и даже по настоянию Ланового. Василий всегда твердил, что сниматься в кино не только можно, но и нужно. А вот работать актер должен только в театре. Под крылом у Ефремова Земляникин сыграл что-то около полусотни больших и маленьких ролей, всяких эпизодов.

Он опять женился. Его второй избранницей стала журналистка Людмила Егорова, не написавшая, кстати, о своем популярном муже ни единой строчки. Зато прожили они в любви и согласии более трети века.

Уходя из «Современника», Ефремов не позвал с собой Земляникина. А тот просить за себя не мог, да и не умел.

Надо же, как раз в те самые времена случилась у Владимира Михайловича настоящая жизненная катастрофа. Врачи поставили ему диагноз: открытая форма туберкулеза. Одними лекарствами справиться с такой болезнью заведомо невозможно. Нужны сила воли, фантастическое, нечеловеческое желание жить, настоящий мужской характер. Земляникин продемонстрировал все эти качества себе и миру.

Вот вам, дорогой читатель, почти весь ответ на вопрос о том, почему Владимира Михайловича и Василия Семеновича связывала более чем семидесятилетняя дружба. Они оба – настоящие мужчины.

Земляникин боролся со своей болезнью отчаянно, истово, бесстрашно. Бегал трусцой, занимался всякими упражнениями, мучил себя диетами, не терял веры и в конце концов победил, вернулся на отечественный экран.

Правда, теперь его герои чаще всего оставались на втором плане, как, скажем, в сериале «Следствие ведут знатоки». Но все равно нельзя не подивиться самоотверженности этого большого русского актера, сумевшего превозмочь себя и сняться более чем в полусотне известных отечественных фильмов. Среди них «Вечный зов», «Большая перемена», «Небо со мной», «Из записок Лопатина», «Особо важное задание», «Битва за Москву», «Дополнительный прибывает на второй путь», «Марш Турецкого», «Завещание Ленина», «Псевдоним Албанец».

Жил Владимир Михайлович скромно, никогда не участвовал ни в каких телевизионных тусовках, не порывал человеческих связей с другом юности Василием Лановым. Вырастил дочь, которая тоже пошла по его стопам, стала актрисой. Еще Елена Владимировна, ставшая Крылатовой, преподает актерское мастерство и поет на эстраде. Она подарила отцу аж три внучки. Все они были его любимицами до самой смерти, случившейся на восемьдесят третьем году жизни. В собственный день рождения!

Василий Семенович ежегодно 27 октября бывает на могиле друга, покоящегося на Бабушкинском кладбище столицы.

В поисках себя

Призвание можно распознать и доказать только жертвой, которую приносит ученый или художник своему покою и благосостоянию, чтобы отдаваться своему призванию.

Л. Толстой

Школьные годы Васи Ланового протекали на удивление спокойно и безоблачно. Он обладал крепкой памятью, учился легко, без всякого напряжения и в конце концов окончил среднюю школу с золотой медалью. С учетом многолетних занятий в театральной студии будущее моего героя прорисовывалось довольно четко. Он станет артистом.

Но не все было так вот просто. Где-то в пятидесятом году его судьба запросто могла заложить вираж немыслимой крутости. Однажды школу № 500, где учился Лановой, посетили самые настоящие пилоты-фронтовики. Они так интересно рассказали о своей романтической профессии, что весь тогдашний седьмой класс, включая даже девочек, решил податься в небо. Однако сталинские соколы, оказавшиеся преподавателями летной школы, провели тщательное тестирование ребятишек и остановили свой выбор только на двух учениках. Одним из них оказался Василий. Недолго думая, он собрал необходимые документы и отнес их в школу. Таких начальных учебных летных заведений в стране тогда насчитывалось более полусотни.

Сергей Львович Штейн узнал о решении Ланового случайно. Этот человек, обычно сдержанный и слегка ироничный, буквально взорвался от негодования, потом поехал в летную школу и забрал документы своего любимца.

«Ты еще слишком юн, чтобы решать самостоятельно такие судьбоносные вопросы. К тому же у тебя премьера на носу», – заявил он.

Как раз тогда в студии полным ходом шла подготовка спектакля Лии Гераскиной «Аттестат зрелости», где Лановому поручили главную роль Валентина Листовского. Спектакль получился более чем удачным. Студийцы объездили с ним десяток крупных городов Советского Союза. На Всесоюзном конкурсе самодеятельных театров их работу отметили первой премией. Василию, исполнителю главной роли, досталось 500 рублей – месячная отцовская зарплата. Юноша, не задумываясь, отдал деньги матери, и та закупила обновки его сестрам Людмиле и Валентине.

Через три года на «Мосфильме» режиссер Татьяна Лукашевич поставит фильм «Аттестат зрелости». В нем снимутся такие известные советские актеры, как Вера Карпова, Вадим Грачев, Александр Суснин, Татьяна Пельтцер, Лев Борисов, Леонид Галлис, Владимир Кенигсон, Владимир Емельянов, Владимир Андреев, Геннадий Ялович. Из студии в фильм попадут только Василий Лановой – Листовский и его одноклассник по сюжету Владимир Земляникин.

В год смерти Иосифа Виссарионовича Сталина Василий Лановой заканчивал десятый класс. Ему исполнилось 19 лет – возраст, как говорится, вполне подходящий для самоопределения.

Поначалу юноша никаких сомнений не испытывал. Конечно же, надо подаваться в артисты. Он так и сделал, отнес документы в Театральное училище имени Щукина. На предварительном просмотре Василий читал отрывки из «Тараса Бульбы», «Войны и мира» и стихотворения А. С. Пушкина, хорошо отрепетированные еще в студии. Скажу без преувеличения, он делал это блестяще. Подтверждением тому служит статистика. Из полутора сотен абитуриентов приемная комиссия зачислила в училище без всяких экзаменов только двоих: Ланового и Кюнну Игнатову.

Казалось бы, вот она, жар-птица, уже в твоих руках! Но коварная затейница судьба нашептывала юноше:

«Постой, не торопись. У тебя же золотая медаль. Да ты с ней двери любого вуза страны ногой открыть можешь. К примеру, МГУ, журфак. После его окончания весь мир будет у твоих ног. А театр, это ведь так, баловство одно».

Разумеется, это авторские фантазии. Но они простительны хотя бы потому, что мне точно известно, как терзался в своих размышлениях относительно собственного будущего мой герой. Он так истязал себя этой проблемой выбора, что не выдержал и побежал за советом к Штейну.

Здесь как нельзя кстати будет старый анекдот.

Приезжает корреспондент в горный аул и спрашивает у пастуха:

– Скажите, а сколько шерсти можно состричь с одного барана?

– С какого, белого или черного?

– Ну, например, с черного.

– С черного будет три кило шерсти.

– А с белого?

– Тоже три.

Дотошный корреспондент продолжает:

– А сколько молока можно надоить от одной овцы?

– От какой, белой или черной?

– Положим, от черной.

– Два литра.

– А от белой?

– Тоже два литра.

Заметно пригорюнившийся газетчик уже больше на автомате, чем с интересом продолжает:

– Скажите, а сколько травы съедает баран в сутки?

– Какой, черный или белый?

– Ну, пусть черный.

– Черный съедает пять кило травы.

– А белый?

– Тоже пять.

Писака, уже нервно подергивающий левым глазом, решает задать последний вопрос:

– А сколько мяса получится, если зарезать одного барана?

– Какого, белого или черного?

– Да белого, черт подери!

– Если белого, то пятнадцать килограммов.

– А если черного?

– Тоже пятнадцать.

Корреспондент выходит из себя:

– Да что же вы мне голову-то морочите: белый – черный, черный – белый?! Ведь между ними же никакой разницы!

– Ну почему же. Ведь все черные барашки мои.

– А белые чьи же?

– Тоже мои.

Очень похожим на этот бородатый анекдот получился и разговор Ланового со Штейном:

– Сергей Львович, я хочу стать журналистом.

– Очень хорошо, Вася.

– Или мне все-таки податься в актеры?

– Тоже будет неплохо.

Штейн был мудрым и дальновидным педагогом, от которого мой герой перенял так много, что какому-то измерению или вычислению эти приобретения не поддаются. Семиклассника Ланового он полагал нужным удержать от опрометчивого поступка, продиктованного всего лишь юношеским задором. Взрослого человека не счел возможным направлять по своему усмотрению. Кроме всего прочего еще и потому, что знал и твердо верил: Василий все равно станет актером. Природа свое возьмет. Но свою судьбу он должен выбрать сам.

Учитель Штейн

Учителя, которым дети обязаны воспитанием, почетнее, чем родители, которым дети обязаны лишь рождением: одни дарят нам только жизнь, а другие добрую жизнь.

Аристотель

Сергей Львович родился в семье обрусевшего немца. Отца, бывшего офицера-артиллериста, он не помнил. Во время Гражданской войны тот пропал без вести. Мальчика воспитывала мама – интеллигентная, образованная женщина. Она и заронила в сердце сына первые ростки любви к театру и музыке.

Сергей обучался в балетной и музыкальной школах, везде преуспевал. Преподаватели отмечали удивительный талант мальчика и прочили ему блестящее будущее – разумеется, каждый на своем поприще. Однако Сергей больше всего на свете был заворожен театром. Уже в 1927 году, в возрасте 16 лет, он организовал «живую газету» под названием «Красный галстук». Одно из таких действий – читай «спектаклей» – случайно увидел нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский и был потрясен. Пообщавшись с руководителем этого замечательного коллектива, он и вовсе поразился. Талант, самородок.

«Юноша, – сказал Луначарский, – вы обязательно должны поступить в ГИТИС».

Штейн последовал совету наркома и в 1940 году окончил прославленный институт театрального искусства. До этого, в тридцатых годах он продолжал нарабатывать бесценный режиссерский опыт в Воронежском молодежном театре, в Московском ТЮЗе. В 1937 году практически с нуля организовал ту самую театральную студию при Дворце культуры завода имени Сталина, о которой уже столько говорено.

Сразу после ГИТИСа Штейн недолго работал в Московском драматическом театре имени Н. Э. Баумана. Потом стал режиссером и актером театра имени Ленинского комсомола. Он прослужил там практически до своей смерти, поставил более 30 спектаклей, таких как «Месяц в деревне», «Лисички», «Женитьба», «До свидания, мальчики», «Страх и отчаяние в Третьей империи», «Синяя тетрадь» и многие другие. Это был расцвет «Ленкома», золотое время, когда театром руководил Иван Берсенев, ставший для Штейна не только педагогом, но и самым дорогим и близким человеком.

Сергей Львович умел понимать и ценить людей. Именно поэтому он дал путевку в искусство таким выдающимся мастерам сцены, как Вера Васильева, Алексей Локтев, Валерий Носик, Игорь Таланкин, Владимир Земляникин, Юрий Катин-Ярцев, Владимир Панков, Геннадий Сайфулин, Вадим Сафронов, теледиктор Аза Лихитченко.

Но Василий Лановой в этом списке всегда числился на первом месте. Теперь, на огромной временной дистанции, отчетливо видно, что учитель работал с любимым учеником интенсивнее, чем с другими, уделял ему больше внимания, да и относился к нему почти как к сыну.

Вот один красноречивый пример, доказывающий это.

Как читателю уже известно, Василий окончил среднюю школу с золотой медалью. Радовались его успеху многие и прежде всего родные. Но только Штейн нестандартно отметил это знаковое событие.

Он пришел на квартиру к Лановым, поздравил Семена Петровича и Галину Ивановну с успехом сына, а самому Василию сказал:

«Медаль твоя хоть и действительно сделана из золота 583-й пробы, но на самом деле это всего лишь кругляш, который нигде тебе не пригодится. Однако то обстоятельство, что ты сумел органично совместить учебу с занятиями в нашей студии, дорогого стоит. Если не вдаваться в излишние подробности и кратко все подытожить – ты оправдал мои надежды. За это я премирую тебя походом в Большой театр на спектакль «Ромео и Джульетта». Поверь мне, это будет необыкновенное зрелище. Ты его запомнишь на всю жизнь, потому что главную партию исполнит Галина Уланова. А это величайшая балерина всех времен и народов».

А дальше воспоминания самого Василя Семеновича:

«И вот мы направляемся в Большой театр. Это было мое первое посещение Большого театра и сразу – на Галину Сергеевну Уланову!

То, что произошло в театре, буквально потрясло меня. На человека, впервые попавшего на балет, обрушилась такая лавина красоты, грации, света, музыки, которая просто ошеломила. Это было пиршество замечательной музыки, чудо театра, это была встреча с божеством. Потом я еще шесть раз смотрел этот балет, сам разными путями добывал билеты в театр и каждый раз испытывал все те же потрясения, но то, первое, осталось на всю жизнь.

А после спектакля меня ждал новый сюрприз. Сергей Львович после того, как отгремели рукоплескания и артисты в последний раз вышли на поклон к зрителям, как-то по-будничному, просто, как о самом обыкновенном, сказал: «А теперь поедем к Галине Сергеевне домой». Это уже вообще было для меня непостижимым.

Поехали на Котельническую набережную в высотный дом. Поднялись на шестой этаж, Сергей Львович позвонил. Нам открыла дверь какая-то женщина невысокого роста, с бледным, невыразительным, как мне показалось, лицом, светлыми бровями, с накинутым на плечи теплым платком. Мы поздоровались, она протянула руку, сказала: «Здравствуйте!» – и предложила пройти. Я поздоровался, а сам с нетерпением заглядываю вовнутрь квартиры за ее спину в ожидании скорее увидеть саму Уланову. Она заметила, что я, почти не обращая на нее внимания, все время ищу глазами еще кого-то, улыбнулась и сказала: «Проходите». Мы вошли в комнату. Нас встретил Юрий Александрович Завадский, поздоровался и обратился к сопровождавшей нас женщине: «Галя!..», несколько растягивая «а». Меня как стрелой пронзило это – «Га-аля»! Только тут я понял свою ошибку. Ведь это и была та несравненная, великая Уланова. Как же я мог ее не узнать! Галина Сергеевна хитро бросила на меня свой взгляд, а я стоял весь красный как рак от стыда и готов был провалиться сквозь землю. Она конечно же поняла мое состояние, подошла ко мне, положила на плечо руку, как бы успокаивая, мол, ничего страшного, все в порядке.

Известный режиссер, ученик Вахтангова Юрий Александрович Завадский о чем-то начал разговаривать с Сергеем Львовичем, а между нами с Улановой в течение всего вечера продолжалась такая странная игра. Когда встречались взглядами, она едва заметно сводила в улыбку губы, и хитрые огоньки светились в ее глазах, а я, потупив взгляд, вновь и вновь заливался краской. Юрий Александрович сидел в углу комнаты и за все время беседы не выпускал из рук тщательно, красиво заточенные карандаши. Держал их тоже красивыми длинными пальцами и все время что-то рисовал или чертил на бумаге. Поначалу я не понимал, о чем идет речь, потому что все время находился в состоянии растерянности от досадной оплошности, сидел и молчал. Галина Сергеевна напоила нас чаем, угостила вкусными бубликами, успокоила, обогрела, так что через некоторое время я пришел в себя и начал постепенно вникать в суть разговора. Уланова говорила о музыке Сергея Прокофьева, о том, что музыка его при всем том, что ей безумно нравится, но все-таки не на широкого слушателя, несколько сложна для восприятия, сложна и при переложении ее на язык пластики.

В конце вечера она спросила, понравился ли мне балет, на что я невнятно промычал: «О-о-чень!» Она смеялась, а Завадский снисходительно смотрел на нас, отвлекаясь на какое-то время от беседы.

Пришло время прощаться, и тут Галина Сергеевна оставила нас на какое-то время одних, а вернулась уже с красивой коробкой в руках и сказала: «Вася, это вам, за вашу золотую медаль». (Она неизменно обращалась ко мне на вы.) Открыла коробку, и я увидел в ней красивые белые английские ботинки. В 1953 году при той бедности, в которой наша семья пребывала, это была просто роскошь. Особую цену они имели конечно же еще и потому, что это был подарок от самой Улановой.

Года два я их носил белыми, потом, когда они уже изрядно потерлись и потеряли свой первоначальный вид, перекрасил в черный и еще носил до тех пор, пока уже невозможно было надевать. Очень жалею, что не сохранил их, все-таки это был особый подарок».

С тех пор Василий Семенович всегда очень сердечно и трепетно относился к Галине Сергеевне, бывал на всех ее спектаклях. Выступать на сцене она перестала в 1960 году, но до последних дней своих – умерла в 1998 году – занималась педагогической деятельностью в Большом театре.

Лановой посещал все ее творческие и юбилейные вечера. Я знаю об этом не понаслышке. 28 ноября 1977 года в Доме актера имени А. А. Яблочкиной состоялся творческий вечер Галины Улановой, который проводила наша секция зрителей.

Директор дома, знаменитый Александр Моисеевич Эскин инструктировал меня перед этим чрезвычайно важным мероприятием:

«Вот вам два телефона: авиаконструктора Антонова и артиста Ланового. Галина Сергеевна лично меня просила, чтобы этим двум ее гостям мы обеспечили всяческое внимание. Более десяти человек пригласила, но ни о ком так не беспокоится, как о них. Вы меня поняли?»

Василий Семенович, кстати, выступал на том вечере. Да он и так довольно часто встречался с Улановой. Они всегда очень тепло вспоминали Штейна. Уланова тоже питала к нему особую симпатию, ибо Сергей Львович и в самом деле был ярким, увлеченным и чрезвычайно интересным человеком.

Лановой многим ему обязан. Однажды он сказал мне, что не знает, как сложилась бы его судьба, не случись того посещения спектакля «Друзья из Питсбурга», не встреться им с Земляникиным та афиша. Всем тем, что из него потом получилось, он обязан театральной студии и прежде всего Сергею Львовичу Штейну.

Зимой 2017 года студия отметила свое восьмидесятилетие и в том же году стала Драматическим театром имени С. Л. Штейна. После ухода Сергея Львовича из жизни в 1977 году, театр, созданный им, десять лет возглавляла Галина Алексеевна Калашникова, преподаватель Института культуры. Ее сменил Ювеналий Александрович Калантаров. Затем на 18 лет пришел Михаил Васильевич Логвинов. После него театр возглавил Павел Александрович Полушкин. Именно он добился того, чтобы бывшая студия получила имя своего основателя.

Рассказывает Павел Полушкин:

«Меня сюда пригласили после окончания режиссерского факультета «Щуки». Пришел я без планов и амбиций на этот театр. Сначала попросили преподавать, это я умею и люблю. И с группой, которая ко мне попала, мы сделали спектакль «Сказки про слона Хортона». Это наша «Чайка» нового поколения, новый этап театра.

Мы читаем много хорошей литературы – здесь это давняя традиция. Может быть, и поэтому выпускники нашей студии учатся сегодня в театральных вузах Москвы, Петербурга, Ярославля.

Я уже не воспитывался в театре Штейна. Для меня он почти легенда. И я ее чту, как чту и всех тех, кто в минувшие десятилетия прошел через студию ЗИЛа. Многие ее выпускники побывали на наших юбилейных торжествах, связанных с 80-летием этого самобытного самодеятельного коллектива. Среди них – Татьяна Борисовна Вьюкова самый старший выпускник театра-студии. Недавно, по ее словам, она широко отметила собственное девяностопятилетие. Нашими дорогими гостями были Василий Семенович Лановой, Вера Кузьминична Васильева, Маргарита Михайловна Монахова, Вадим Александрович Сафронов, Юрий Яковлевич Румянцев. Праздник мы делали для них. И он получился. Как состоялся и довольно обстоятельный разговор вокруг театра и его прошлого.

В этом наша благодарность намоленному месту. Они, прославленные старики, тут «натоптали». А мы продолжаем и пытаемся быть на уровне. Их имена в афише вечера – не для того, чтобы хвастаться, – при чем здесь мы? Они свое дело сделали, теперь нам надо делать свое!

Конечно, всегда будут разговоры на тему: «Это уже не тот театр». Кто бы спорил, разумеется, не тот.

Когда-то Товстоногову предложили:

«Георгий Александрович, готовьте преемника».

Он ответил:

«Нет, не буду, потому что мой театр уйдет вместе со мной».

Так и театр Сергея Львовича Штейна ушел вместе с ним и его воспитанниками. Но их дух и их основные принципы, верится, остались. Именно поэтому мы не стали восстанавливать ни штейновские постановки, ни работы других известных мастеров, которые плодотворно отметились в нашем театре-студии. «Автор, время, коллектив», – эта триада Вахтангова жива и актуальна».

Закончу главку о великом педагоге Штейне воспоминанием Василия Семеновича, которым он поделился с автором этих строк еще в самую нашу первую встречу.

«Так случилось, что еще на первом курсе училища я снялся в фильме «Аттестат зрелости». Картина имела совершенно потрясающую, оглушительную популярность. О ней хвалебные рецензии написали едва ли не все газеты Советского Союза. А в журнале «Огонек» появилась статья с потрясшим меня заголовком «Рождение актера!». Всех нас, тех, кто снимался в фильме, затаскали по различным встречам. И, сам того не заметив, я стал подумывать о себе как об уже состоявшемся актере. Причем, как я понимаю, никто этого еще не заметил. Один только педагог уловил нотки моего зазнайства. И был более чем категоричен:

– Вася, – сказал, – я потрясен, совершенно потрясен!

– Что случилось, Сергей Львович?

– Видишь ли, я считал тебя умным парнем, а ты дураком оказался. Ты что, всерьез считаешь себя таким, как о тебе говорят и пишут сейчас на всех перекрестках? Господь с тобой, мой мальчик!

Это был не холодный душ! Это было холодное мордобитие. После той взбучки я ходил, как ошпаренный кипятком. Зато мудрая профилактика учителя подействовала потрясающе и очень вовремя. Она остудила меня на всю оставшуюся жизнь».

По щучьему велению

Образование – восхитительная вещь, но хорошо время от времени помнить, что вас не могут научить ничему, что следовало бы знать.

О. Уайльд

Москва, конечно, город большой. Таким он был и в тот год, когда Василий Лановой отнес документы в МГУ. Там проживало без малого пять миллионов человек. Но слухи распространялись в столице с той же скоростью, что и в обычной деревне.

Именно поэтому члены приемной комиссии, уже наслышанные о юноше, стяжавшем лавры на драматической стезе, отказали ему в приеме документов. Однако всем известно, что сладок именно запретный плод. Василий включил все свое обаяние, красноречие и добился поставленной цели, был зачислен на первый курс факультета журналистики.

С чувством исполненного долга он вместе с Володей Земляникиным отправился отдыхать в Керчь. Недельку-другую ребята беззаботно купались в море, грелись на солнышке. И вдруг на имя Ланового пришла длинная, как письмо запорожцев турецкому султану, телеграмма, содержание которой повергло друзей в неописуемый восторг. Их обоих срочно вызывали на киностудию «Мосфильм» для участия в пробах к фильму «Аттестат зрелости».

Ликование первым прервал Василий. До него вдруг дошел весь чудовищный трагизм ситуации, в которой он оказался по собственной глупости. Ведь Лановой перед поездкой на юг остригся под ноль из-за пари, проигранного Земляникину. Ну и как ему теперь прикажете пробоваться с такой лысой, как бильярдный шар, башкой?!

«Эх, была не была, – сказал Вася другу. – Поехали!»

Режиссера Татьяну Лукашевич чуть не хватил кондратий, когда она увидела длинного лысого дылду с оттопыренными ушами.

«И что же мне прикажете тут снимать? – придя в себя, задалась она риторическим вопросом. – А ведь Сергей Львович утверждал, что его ученик – красавец. Пока что я вижу только уши, да и то некрасивые».

Татьяна Николаевна позвонила Штейну и, не скрывая раздражения, описала кандидата на главную роль, рекомендованного им. При этом она тщательно избегала нецензурных выражений.

Руководитель студии был озадачен, но не растерялся. Он посоветовал режиссеру для начала напялить на Васю хотя бы кепку или какой-нибудь паричок. Лукашевич сделала это и была приятно удивлена. Именно таким она и представляла себе главного героя Валентина Листовского.

Лановой был утвержден на эту роль после первой же пробы вместо Владимира Сошальского. Тот был старше Василия на целых пять лет, и на пленке эта приличная разница в возрасте становилась слишком уж хорошо заметна. Заодно на эпизодическую роль был взят и Володя Земляникин.

Съемки фильма начались в середине сентября, а учебный год в МГУ стартовал раньше. Лановому ничего не оставалось, как понурить лысую голову и отправиться в деканат за первой в своей жизни «увольнительной».

Пожилой декан мельком взглянул на его личное дело, пригласил сесть и заявил:

– Мы же вас предупреждали Василий э… Семенович, что зря вы сели в чужие сани. Учебный год еще не успел как следует начаться, а вы уже отлыниваете. Мой вам добрый совет: забирайте сейчас у меня свое личное дело и несите туда, откуда взяли. И дай бог, чтобы вас в «Щуке» приняли.

Лановой так и сделал. Он получил приличную порцию упреков в непостоянстве и легкомыслии, но в конечном счете был определен на тот самый курс, куда и поступал.

Сказать по правде, Василий Семенович не любит вспоминать о своих давнишних вузовских метаниях. Он полагает, что они его не красят и выпадают из довольно стройной творческой судьбы.

Однако я ничего зазорного в колебаниях юноши не наблюдаю.

Примерно так, наверное, рассуждал и Борис Евгеньевич Захава – ректор Театрального училища имени Щукина, взявший Ланового под свое крыло.

При этом он строго-настрого предупредил его:

– Заруби себе на носу, Василий, отныне и на все четыре года учеба для тебя должна быть на первом месте. Никаких киносъемок и других отвлечений от учебного процесса я не потреплю!

Захава был крут характером и жестковат в поступках. Спустя какое-то время режиссеры А. Алов и В. Наумов организовали в «Щуку» письмо из Министерства культуры, в котором почти в директивном порядке предписывалось откомандировать студента Василия Ланового для съемок в главной роли фильма «Павел Корчагин».

Вот лопнуть мне на этом месте! Любой другой руководитель театрального вуза и тогда и теперь с восторгом принял бы это предложение, столь лестное для его студента.

А Борис Евгеньевич сел и лично написал отлуп в родное министерство:

«Довожу до Вашего сведения, что киносъемки на зимней натуре не только противопоказаны студенту Лановому, но просто пагубны для него, страдающего хронической болезнью горла. Если к этому прибавить еще и колоссальный моральный вред, когда совсем еще не оперившийся студент вдруг начинает мнить себя знаменитостью, потому что играет главную роль в большом фильме, то станет понятным решение кафедры не отпускать Ланового на съемки. И с этим решением я не считаться не могу».

Немного забегая вперед, могу также сообщить читателю, что будущую супругу Ланового ректор Захава элементарно исключил из вуза, издал убийственный приказ:

«Татьяна Самойлова не сдала ни одного экзамена и зачета, ссылаясь на болезненное состояние. Тем не менее несколько дней назад она снова подписала договор с киностудией «Мосфильм» на участие в киносъемках фильма «Летят журавли» без разрешения руководства училища. За многочисленные нарушения дисциплины и самовольное заключение договора на участие в киносъемках Самойлову Т. Е. из числа студентов исключить».

Известен случай, когда группа студентов, в которой учились Андрей Миронов, Виктория Лепко и Юрий Волынцев, самовольно покинула село, где они по доброй советской традиции собирали урожай, выковыривали картошку из промерзлой земли. Узнав о такой вот дерзости, Захава отправил их на еще более тяжелые работы и разрешил вернуться в Москву в числе самых последних.

«Щука» вообще славилась строгостью нравов и высочайшей требовательностью педагогов к своим подопечным. Несмотря ни на что, она стала для Ланового в полном смысле слова alma mater, что в буквальном переводе с латинского означает «мать-кормилица». Может быть, этот фразеологизм и имеет некий ироничный оттенок, но только не для Василия Семеновича. Он всегда подчеркивает, что именно в стенах этого прославленного и уникального театрального вуза сформировался и как профессионал, и как чего-то стоящая личность. Произошло это во многом потому, что главными особенностями «щукинской методики» воспитания студентов являются три определяющих фактора.

Первый. Элементы актерского мастерства здесь осваиваются в строгой логической последовательности, заданной еще Е. Б. Вахтанговым и блестяще разработанной Б. Е. Захавой. В жизнь воплощается железный девиз: «От простого к сложному». Каждый новый прием естественным образом вбирает в себя все предыдущие. И никак иначе.

Второй. Целый учебный год, весь второй курс, отдается подходу к сценическому образу, его всестороннему постижению. Происходит это через обстоятельные, глубоко разработанные разделы: «Наблюдения», «Профессиональные навыки», «Упражнения на фантазию», «Этюды к образу на литературном материале», «Педагогические отрывки». Эти психологические и профессиональные наработки помогают студентам делать первые шаги к перевоплощению. Все это под девизом «Стань другим, оставаясь самим собой!».

Третий. Вахтанговская школа не принимает – не отметая ее, разумеется, – систему разрозненных творческих мастерских, традиционную для других вузов. Воспитание будущих актеров в «Щуке» осуществляется по-своему. Начиная с четвертого семестра, с каждым курсом работает вся кафедра мастерства актера.

Ну и, наконец, главное. Подавляющее большинство педагогов Театрального института имени Бориса Щукина – выходцы из его прославленных стен. Так не на словах, а на деле сохраняется театральная традиция и культура преподавания.

Кредо педагогов заключено в словах Всеволода Мейерхольда:

«Школа не должна учить новациям, школа должна учить традициям».

Возникла «Щука» еще в самом начале XX века, когда знаменитый русский режиссер Константин Сергеевич Станиславский поручил своему ученику Евгению Багратионовичу Вахтангову создать новый театр-школу по его системе. Осенью 1913 года энергичный Вахтангов провел первое занятие с молодыми актерами. Вскоре решено было поставить спектакль по пьесе Б. Зайцева «Усадьба Ланиных». Все шло вроде бы хорошо, только молодые люди на репетициях так рьяно вносили свои завиральные идеи в постановку, настолько дружно отвергали предложения молодого режиссера, что в итоге премьера с треском провалилась.

«А теперь давайте учиться по-настоящему!» – заявил Вахтангов и ровно через год провел первое занятие по системе Станиславского.

23 октября 1914 года считается официальным днем рождения Щукинского училища.

Вскоре о Мансуровской студии – название от переулка на Арбате – заговорила вся Москва. Другое ее название – Московская драматическая студия Е. Б. Вахтангова. Оно бы так и прижилось, но в 1920 году Евгений Багратионович заболел раком и уже не мог руководить своими подопечными. Он сумел превозмочь жестокий недуг и, что называется, на последнем издыхании поставить знаменитую, никем не превзойденную «Принцессу Турандот», к которой мы еще не раз вернемся. Увы, но увидеть премьеры своего величайшего спектакля мастер не смог.

Его питомцы продолжили путь, проложенный наставником. Через некоторое время коллектив заслуженно получил статус Государственного академического театра имени Е. Б. Вахтангова. При нем постоянно действует театральная школа, носящая имя Бориса Щукина, замечательного русского актера, любимца Вахтангова.

Вахтанговская школа – не только институт, дающий знания. Это еще и экспериментальная лаборатория, которая свято хранит и приумножает театральные традиции. Вахтангов всегда мечтал о том, чтобы в любой театр приходили актеры и режиссеры не с бухты-барахты, а хорошо подготовленные, всему обученные. Вот так благодаря Евгению Багратионовичу и родилась новая профессия – театральный педагог.

После смерти Вахтангова руководителем школы стал студиец из самого первого набора Борис Захава. Он проработал на этой должности 54 года!

Благодаря «Щуке» в бывшем СССР появилось множество «дочерних» театров и студий. Ярчайший пример тому – Театр на Таганке под руководством Юрия Любимова. Ведь изначально он возник из дипломного спектакля «Добрый человек из Сезуана». Точно таким же образом появились на свет божий молодежный молдавский театр «Лучаферул», Театр-студия имени Р. Н. Симонова в Москве, «Современник» в Ингушетии, «Ученая обезьяна» в Москве и многие другие.

23 октября 2014 года отмечался столетний юбилей «Щуки». На этой прославленной учебной сцене было поставлено около ста пятидесяти спектаклей. Среди праздничных мероприятий были фестиваль выпускников разных лет, спектакли и творческие вечера как молодых актеров и режиссеров, недавно покинувших заведение, так и заслуженных мэтров – Василия Ланового, Вениамина Смехова, Александра Филиппенко, Павла Любимцева. Кульминацией юбилейных торжеств стали открытие памятника основателю школы Евгению Вахтангову и большой гала-концерт. В рамках юбилея были выпущены аудиодиски с работами всех известных и уважаемых вахтанговецев: Ланового, Смехова, Филиппенко, Любимцева. Вышел двухтомник, посвященный истории вуза.

Василий Семенович, не скрывая волнения, признался автору сих строк:

«Ей-богу, я счастлив, что на мою долю выпал такой фарт: участвовать в торжествах, посвященных столетнему – только вдуматься – столетнему юбилею «Щуки»! А ведь многие мои коллеги не дожили до такого замечательного события».

Жениться не напасть

Добрая женитьба научает, а худая от дома отлучает.

Пословица

Во всей глубине этой народной мудрости Василий Семенович убедился еще в ранней молодости, что называется, на собственном горьком опыте. Он скорее интуитивно, нежели осознанно понял, что с его весьма недурственной внешностью очень даже запросто можно превратиться в ловеласа, в покорителя дамских сердец и погибнуть на этом скользком и опасном пути. Нельзя выпить все спиртное, выставленное на продажу в винном магазине. Точно так же не стоит пускаться во все тяжкие в учебном заведении, где одна девушка краше другой, и все они вместе имеют в отношении его весьма конкретные виды. Да и мудрая матушка часто говорила сыну, что лучше обзавестись семьей, чем мыкаться бобылем неприкаянным.

На одном из традиционных вечеров дружбы, организованном комсомольскими ячейками ВГИКа и «Щуки», Василий, уже подспудно обремененный такими мыслями, встретил Зинаиду Кириенко. Девушка была настолько хороша собой, что он решил: вот она, моя избранница.

Да не тут-то было. Василий неожиданно встретил решительный отпор. Он подумал, что Зинаида просто не уверена в серьезности его намерений, и решил посвататься к ней в старинной манере, как и положено. Родители Зинаиды были далеко, в Москве она жила у родной тетки. К ней-то юноша и пришел.

«Вася сделал официальное предложение через мою тетю и настойчиво просил ее повлиять на меня, – вспоминала Кириенко. – Он произвел на мою родственницу очень приятное впечатление, и та пообещала ему, что все будет хорошо. Однако когда начала уговаривать меня выйти за такого красавца, я наотрез отказалась. Мой главный довод был таким: как можно жить с человеком, который тебе не по сердцу? А мне он действительно никак не приглянулся. Тем более что одно ухо у него, как мне казалось, было сильно оттопыренным. В итоге пришлось тете со слезами на глазах отказать жениху».

Потом Зинаида и Василий стали часто встречаться на творческих вечерах. Чтобы между нами не оставалось неловкости, она обратила историю со сватовством в шутку, спросила, помнит ли он об этом. В ответ Лановой добродушно рассмеялся. Тут Зинаида заметила, что уши у него прижаты как следует, и подумала, что по молодости она допустила глупость. Как знать.

На втором курсе училища Лановой готовил отрывок из спектакля «Сверчок на печи» по Чарльзу Диккенсу. Его партнершей оказалась Татьяна Самойлова, дочь знаменитого в то время киноактера, снявшегося в таких известных, нашумевших фильмах, как «Щорс», «Светлый путь», «Сердца четырех», «Александр Пархоменко», «В 6 часов вечера после войны». Да и сама Татьяна уже успела заявить о себе в столичной богемной тусовке. Она окончила балетную студию при театре Станиславского и Немировича-Данченко. Говорят, что сама Плисецкая отмечала необыкновенные способности девочки. Но Таня поставила себе целью стать драматической актрисой, как ее знаменитый отец.

Она так ему и заявила: «Я хочу, как и ты, папа, сняться в кино, а потом идти по улице и со всеми здороваться. Знаю, так когда-нибудь будет».

Ради этого Татьяна и решила поступать в «Щуку», но не добрала одного балла и стала вольнослушательницей. Причем как следует девушка воспринимала лишь первую часть такого вот своего необычного статуса – «вольно». Ходить на лекции, слушать их и записывать – этим она себя не сильно утруждала, но получила роль в «Сверчке», в основном из-за пластики движений.

Василий Лановой как раз по этой части не преуспевал. Поэтому преподаватели и прикрепили его к Самойловой.

Он подошел к ней в коридоре училища и спросил:

– Ты кто?

Такой вопрос показался ей странноватым, и она ответила:

– Я дочь своих родителей.

– А фамилия твоя как?

– Самойлова.

– Так ты дочка Самойлова?

– Да.

«И началась наша взаимная нежная, лирическая любовь… – вспоминала Татьяна Евгеньевна. – Мы встречались в метро, на бульварах, на Старом Арбате. Потом поженились…

Мы с Васей встретились около ЗАГСа. Отдали паспорта. Вместо кольца он купил мне верхнюю часть пижамного костюма, то есть майку. А я ему – нижнюю, трусы. Нам казалось это очень романтичным. А после отправились домой постигать первый опыт взрослой любви.

Свадьба наша состоялась летом 1955 года. Жили сначала у нас дома на Песчаной улице, в моей восемнадцатиметровой комнате. Васины родители очень хотели познакомиться и породниться с моими родителями, но они тогда сильно болели и не могли выходить из дому; мать Ланового к тому же была матерью-героиней: четыре девочки и один мальчик.

Я очень любила эту семью и со всеми дружила. Вообще в тот период я жила совершенно безотчетно и беззаботно, под крылышком у мамы. Она нас с Васей кормила, поила и одевала».

Надо сказать, что насчет «породниться» и «я очень любила эту семью» сказано слишком уж сильно.

Во-первых, заслуженный артист РСФСР, трижды лауреат Сталинской премии, всеобщий любимец женщин всего Советского Союза Евгений Валерианович Самойлов последовательно и категорически выступал против замужества дочери вообще и с Лановым – особенно. Он никогда не считал ровней себя и его родителей.

Во-вторых, и сама Татьяна не очень-то благоволила к семье мужа. Если бы дело обстояло по-иному, то она знала бы, что у ее свекрови две дочери, а не четыре.

Но это детали, частности, которым не стоит придавать такого уж важного значения. Куда серьезнее другое.

Василий Лановой вырос в трудностях и лишениях. Он всю свою жизнь исповедовал те простые истины, на которых держится мир. Человек обязан любить и уважать своих родителей, почитать Отечество, трудиться не покладая рук. Ему надлежит рожать и воспитывать детей.

Татьяна Самойлова имела весьма смутное представление об этих и других императивных, базовых общественных ценностях. Она никогда не продиралась сквозь жизненные колючие дебри, не знала горя. Даже неудобств сильных и то не испытывала.

Поэтому когда почувствовала беременность, сразу же побежала к подпольному светиле-гинекологу, договорилась об операции и лишь тогда сообщила мужу о своем решении.

«Мы виделись с Таней обычно только по вечерам, поедая холодную манную кашу, – вспоминает Василий Семенович. – Репетиции, учеба, съемки занимали все наше время. И только ночью мы вспоминали о наших чувствах. Мне очень хотелось детей, и Таня забеременела. Но, как потом мне сказала, что врачи рожать ей не советовали из-за перенесенного туберкулеза легкого. Аборт она сделала, разумеется, нелегально. Все это время я ждал ее на улице. Часа через два она вышла, поникшая, горем убитая. Мы шли домой и оба плакали. Я ее уговаривал бросить учебу, съемки и только лечиться. Убеждал, что буду зарабатывать много денег.

У своего подъезда Таня внезапно перестала плакать и сказала:

«Теперь ничего не хочу. Давай расстанемся. Мне будет без тебя лучше».

Наверное, я ей что-то говорил, приводил какую-то аргументацию – ей-богу не помню, так давно это было. Нам едва перевалило за двадцать».

После двух неполных лет совместной жизни Лановой и Самойлова разошлись. Татьяне пришлось покинуть и «Щуку». Много лет спустя ей все-таки был вручен символический диплом об окончании училища. Как училась, такой документ об образовании и получила.

А потом у Татьяны Самойловой случился успех невиданный, оглушительный, никем более в отечественном кино и не повторенный. Она снялась в главной роли великого фильма всех времен и народов «Летят журавли».

На родине эту картину встретили почти враждебно. Критики писали, что «босые ноги главной героини несовместимы с образом комсомолки», что у Самойловой «несоветская внешность». Первое лицо партии и советского правительства незабвенный кукурузник и наш главный искусствовед Никита Хрущев вообще назвал ее «лохматой шлюхой».

Однако после длительных согласований фильм «Летят журавли» был отправлен на Каннский фестиваль и там получил главную награду, «Золотую пальмовую ветвь». Самойлова получила приз за лучшую женскую роль «Апельсиновое дерево», как самая скромная и очаровательная актриса. Такого триумфа у советского кино больше не было.

«Никогда не забуду день, – вспоминала Самойлова, – когда Михаил Константинович Калатозов сказал мне: «А теперь я тебя отправлю в Париж, и ты посмотришь, где настоящая кинематография».

Я приехала и обомлела. Оказывается, отца моего знает весь мир, а я об этом и не подозревала. Я просто была маминой и папиной дочерью. А оказалось, что папу очень любят в Америке. В Париже я увидела звезд, которыми восхищался весь мир: Марлен Дитрих, Джину Лоллобриджиду, Софи Лорен.

Там я познакомилась с Пабло Пикассо. Он произвел на меня странное впечатление. Дымил безумно. А потом написал мой портрет. Но мне не подарил, оставил себе на память.

Сказал только:

«Сегодня вы идете по тротуару, и никто вас не знает. А завтра вы звезда и едете на звездной машине в звездный город».

На Каннском кинофестивале Самойлову как бы короновали. А как иначе расценить тот факт, что жюри отдало главный женский приз юной советской актрисе? Ведь его прочили Софи Лорен за картину «Любовь под вязами».

На следующем кинофестивале в Париже Самойлова вновь обскакала эту диву. Представители Голливуда пригласили Татьяну сниматься в США в фильме «Анна Каренина», где ее партнером должен был стать Жерар Филипп.

Самойлова согласилась, но руководитель советской делегации, находившейся в Париже, запретил ей даже думать об Америке.

«Вы советское достояние, поэтому ваше место в нашем кино», – сказал он Татьяне.

Увы, но о «советском достоянии» все вскорости забыли. Сама актриса нисколько не сомневалась в том, что ее заставили вернуться в Советский Союз, чтобы наказать за невероятный, никем не ожидаемый триумф. Самойлова ошибалась, хотя ее карьера действительно на несколько лет приостановилась.

Потом, в 1961 году, руководство отечественного кинематографа разрешило актрисе сняться в венгерском фильме «Альба-Регия». Работа так себе, из разряда проходных, зато денежная. Татьяна Евгеньевна вернулась в Москву с роскошными дорогими нарядам и на собственном «Опеле».

Следующая существенная веха в творческой биографии актрисы – роль Анны Карениной в одноименной кинокартине режиссера Александра Зархи. Там Самойлова первый и последний раз работала бок о бок с бывшим мужем Василием Лановым. Эта лента оказалась шестнадцатой экранизацией романа Льва Толстого.

Выбор Зархи с Анной многих удивил, но и точным оказался на удивление. Критика весьма одобрительно приняла Каренину-Самойлову, была более чем удовлетворена великолепной игрой Ланового. Ну а массовый зритель, конечно же, не подозревавший, что любовники из фильма – бывшие супруги, оказался просто в неописуемом восторге. За всю историю советского кино «Анна Каренина» по посещаемости уступила лишь «Войне и миру» Сергея Бондарчука.

Справедливости ради следует упомянуть и о другой версии, почему на роль Карениной попала именно Самойлова. После Каннского фестиваля в СССР приехал знаменитый французский писатель Луи Арагон, которого наши власти всегда привечали. Его жена – Эльза Триоле, родная сестра Лили Брик, которую любил Маяковский. А сама Лиля Юрьевна была замужем за соавтором сценария Василием Катаняном.

Когда министр культуры СССР Екатерина Фурцева спросила высокого гостя, нет ли у него каких-либо пожеланий, тот выдал тщательно заготовленный ответ: «Мы слышали, что прекрасная актриса Самойлова очень хотела бы сыграть Каренину. Нельзя ли ей помочь? Французские коммунисты были бы очень признательны».

Советские коммунисты не смогли отказать французским…

Впрочем, Лановому Вронский тоже достался не сразу. На эту роль пробовались Михаил Козаков и Олег Стриженов. Первый показался худсовету слишком суетливым. Договор подписали со Стриженовым, к слову, партнером Самойловой по ее первому фильму «Мексиканец». Олег Александрович уже начал сниматься, но спустя какое-то время Зархи его заменил без объяснения причин.

На самом же деле Александр Григорьевич понял, что именно Лановой как никто другой сумеет воплотить на экране и все то, что Толстой вложил в этого героя, и то, что сам режиссер хотел показать в своем фильме. Просто потому, что Василий Семенович знал творчество Толстого лучше любого другого актера. Не больше, но и не меньше. Для Ланового творчество Толстого как Библия.

Существовала вполне себе закономерная интрига насчет того, как же встретятся на съемочной площадке и поведут себя бывшие супруги, которые все эти годы – без малого десять лет! – ни разу не общались друг с другом.

Самойлова, к ее чести, первой же и расставила все точки над «i»:

– Мы уже чужие. После нашего развода прошло много лет. Поженились мы совсем молодыми людьми, а теперь нам обоим – за тридцать. Нас единит только профессия, и ничто более.

Василий Семенович продолжил:

– Наша прежняя житейская связь даже помогала в работе. А потрудиться нам с Таней пришлось изрядно. Не скажу за нее, но мне лично легче было разобраться в отношениях героев Льва Николаевича именно через призму нашей судьбы. У Анны Карениной есть неоспоримое преимущество перед Вронским: она гениально умела любить. А мой герой, увы, любовник рядовой: красивый, но достаточно прохладный, все на свете анализирующий, существенно обремененный общественными предрассудками. Тем не менее именно столкновение Анны с ее талантом любить и заурядного по этой части Вронского высекало между ними необходимую искру, а пережитое мной и Татьяной в реальности придавало этой ситуации, простите, даже определенную пикантность. Истинные ценители Толстого и нашего фильма по достоинству оценили совпадение наших судеб с судьбами наших экранных героев.

«Анна Каренина» триумфально прошла не только в СССР, но и за рубежом. Наибольший успех картина имела в Стране восходящего солнца – Японии. Василий Семенович рассказывал, что был натурально поражен, когда увидел на прилавках токийских магазинов подтяжки Вронского и шляпки Карениной.

Французская газета «Уик-энд» писала:

«После перерыва Татьяна Самойлова вновь появилась на экране. Прекрасно сложенная, с поступью королевы, с теплым и лучистым взглядом карих глаз – это пленительная во всех отношениях Анна Каренина».

По-своему вторила ей финская газета «Кансан Уитисет»:

«Можно спорить о том, насколько созданный актрисой образ отвечает той Анне, которая была дочерью великого Пушкина, – Марией Гартунг, портрет которой послужил писателю образцом Анны. Во всяком случае, созданная Самойловой героиня на многие годы останется Карениной экрана».

На гребне своей популярности Татьяна Евгеньевна вновь выходит замуж за писателя Валерия Осипова, неисправимого романтика, умеющего ухаживать именно так, как она и хотела, рисовала в своем воображении. Этот завзятый путешественник из любого уголка мира посылал любимой пространные телеграммы, в которых дарил ей бескрайнюю Сибирь, дымящуюся Камчатку, знойный Египет, дряхлый и вечно молодой Париж».

Все вроде было прекрасно, только вот Самойлова никак не могла от него нормально забеременеть.

Она откровенно делилась с прессой своими воспоминаниями:

«У меня случилось два кровавейших выкидыша. Из меня врачи вынимали просто печенки живые. После этого я надолго ушла в работу. Но желание стать матерью было огромным.

После съемок в «Анне Карениной» я сказала Осипову:

– Валя, мне тридцать три года. По-моему, пора рожать. Иначе я не буду женщиной.

Он грустно мне ответил:

– Таня, я давно не мужчина.

У него был диабет, сильнейшее ожирение. И я решила расстаться с ним сама».

Третьим мужем актрисы стал цирковой администратор Эдуард Мошкович. Он был на пятнадцать лет моложе своей избранницы и сумел подарить ей счастье материнства.

«Моя жизнь делится на два периода: до рождения ребенка и после рождения. Хотя я рожала тяжело. Роды длились 12 часов. Я потеряла много крови. Все потому, что ребенок оказался очень крупным: 57 см, 4900 – вес. Настоящий богатырь! Чего не могу сказать об Эдике. Недалекий, взбалмошный мужик. Он хотел, ни много ни мало, чтобы я не только вела хозяйство, но и обеспечивала семью деньгами. Конечно же, мы расстались».

Спустя несколько лет Татьяне Евгеньевне пришлось расстаться и с сыном.

Достигнув совершеннолетия, Митя заявил матери:

– Я не буду жить здесь. Хочу учиться в Америке.

Он уехал, поступил на медицинский факультет Мичиганского университета, женился на американке.

Потом сын позвонил маме в Россию и сказал:

– Не жди меня, я больше не вернусь.

После отъезда сына и смерти родителей Татьяна Самойлова почувствовала невероятно гнетущую тяжесть полного одиночества. В кино ей предлагали исключительно эпизодические роли, которые и оплачивались соответственно. Актриса еле сводила концы с концами. А после распада Советского Союза предложения вообще прекратились.

«Так сложилась жизнь, – сетовала актриса, – что звездой я была недолго. Я снялась в 20 фильмах. А потом как-то неожиданно для самой себя поняла, что все прошло мимо. Что осталось? Рожать надо было. А я себя посвятила кино».

Летом 2009 года семидесятипятилетняя Самойлова ушла из дома и спустя пару дней нашлась в больнице № 83, в отделении пульмонологии. Через три года она вновь покинула квартиру, никому ничего не сообщив. Сотрудники организации «Служба милосердия» забили тревогу после того, как Самойлова на протяжении недели не выходила на связь с ними. К поискам актрисы подключилась московская полиция. Нашли ее в одной из московских больниц.

В апреле 2013 года Самойлова последний раз показала себя публике. Это случилось в программе НТВ «Говорим и показываем» о нынешней жизни некогда известных артистов.

Узнав о той передаче, Василий Семенович с грустью и болью сказал:

– Уж сколько я просил Таню: не связывайся ты с этими журналюгами. С телевизионными – особенно. У них ведь ничего святого за душой. Видят, что человек больной, и наслаждаются его немощью. Никакого сострадания!

В день ее восьмидесятилетнего юбилея, 4 мая 2014 года, Татьяна Евгеньевна Самойлова попала в отделение реанимации Боткинской больницы. Состояние ее было тяжелейшее: ишемическая болезнь сердца, отягощенная гипертонией. Скончалась актриса за полчаса до полуночи. Словно спешила умереть именно в день своего рождения.

В начале этой главки я привел лишь одну пословицу, связанную с женитьбой. На самом же деле в копилке народной мудрости их наберется далеко за сотню. Поэтому ими же и закончу. Говорят, что первая жена для мужа – родная, вторая – двоюродная, третья – троюродная и так далее. Еще чаще утверждают, что муж и жена – одна сатана.

Если первая поговорка весьма прозрачная, то о второй этого не скажешь. Есть в ней даже некий инфернальный отзвук из-за слова «сатана». Но ясно, что в жизни подобное притягивается к подобному. Муж и жена – половинки, дополняющие друг друга во всем. Как в добром, так и в дурном.

Однако та же жизнь, куда как глубже и разнообразнее даже самых заповедных и отшлифованных постулатов. Взять хотя бы моего героя. Для Василия Семеновича лишь третья супруга, о которой мы еще не раз упомянем, стала самым близким и дорогим человеком после мамы. Именно той самой единственной и неповторимой половинкой, когда «два разговора – один слух, два сердца – один дух».

Что же касается Татьяны, его первой жены, не создана она была для семейной жизни не только с Лановым, но и ни с кем другим. Хотя она всегда твердила, что единственной и самой большой ее любовью был Василий.

Судьба была более чем благосклонной к Самойловой, отпустила ей великое множество своих щедрот: неотразимые внешние данные, удивительное, самое подходящее для самореализации время, сумасшедшую зрительскую любовь и восхищение выдающихся современников. Тот же Пикассо, понимавший толк в слабой половине человечества, называл Татьяну «русской богиней с несоветской внешностью».

Но вы и сами знаете, что из всего этого вышло. Я говорю это вовсе не в упрек ей, а к великому сожалению. «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; давайте и дастся вам».

А главное в том, что, судя о ком-то, мы, сами того не замечая, часто скатываемся в осуждение, забываем слова Иова Многострадального:

«Помните: суждение и осуждение очень близки».

Цилюша Мансурова

Мне в жизни повезло в том смысле, что меня передавали из рук в руки очень талантливые, бескорыстные, добрые люди.

В. Лановой

Василию Семеновичу и в самом деле попадались на жизненных перекрестках очень внимательные люди, заботливые воспитатели. Это началось еще с того самого деревенского учителя Николая Ивановича, познакомившего пацана с великим романом «Как закалялась сталь». Потом были Сергей Штейн, Лидия Сатель, Николай Плотников, Николай Гриценко, Михаил Астангов, Юрий Катин-Ярцев, Григорий Абрикосов, Евгений Симонов. По самым скромным подсчетам выходит, что обучением и воспитанием Ланового занимались многим более полусотни человек.

Однако Цецилии Львовне Мансуровой в этом длинном, трудно проверяемом списке принадлежит особое место. Она была совершенно удивительным, неординарным человеком. Ее неповторимая личность сконцентрировала в себе все лучшие качества вахтанговской педагогической школы. Да, именно так. Сперва педагогической, а потом уже театральной, хотя эти вещи по сути своей неразделимы.

Родилась она в семье московского инженера Воллерштейна 20 марта 1897 года, окончила юридический факультет Киевского университета. С 1919 года студентка, затем артистка Мансуровской студии Евгения Вахтангова. Отсюда и ее сценический псевдоним.

В историю отечественного театра Мансурова вошла прежде всего как первая исполнительница роли принцессы Турандот в знаменитой постановке Вахтангова. Далее были самые разнообразные спектакли, в которых ученица, верная эстетическим принципам учителя, демонстрировала высочайшую сценическую культуру, острые театральные формы, выразительные по глубине и законченности пластические рисунки.

Особо изысканным чувством стиля, артистизмом, тонким лиризмом и яркой, истинно вахтанговской иронией отмечены работы Цецилии Львовны в ее зрелом возрасте. Это Беатриче в шекспировском «Много шума из ничего», Роксана в «Сирано де Бержераке» Э. Ростана, Филумена Мартурано Эдуардо Де Филиппо. Основным партнером Мансуровой был Рубен Симонов. Дуэт этих двух истинных наследников Вахтангова на протяжении десятилетий оставался своеобразным символом театра, носящего имя великого режиссера.

С 1925 года и до конца жизни Мансурова преподавала в училище при Театре имени Вахтангова.

Абитуриентам, в которых не видна была театральная искра, она обычно говорила:

– Молодой человек, вас ждут заводы!

В Лановом эта женщина сразу рассмотрела недюжинные способности. Она неизменно, всегда и во всем поддерживала своего любимца.

Когда я говорил о неординарности Цецилии Львовны, то прежде всего имел в виду ее незаурядный интеллект. Но не только его. Мансурова вообще как бы перескочила старость, хотя и дожила до восьмидесяти. Воплощение славы Вахтанговского театра, первая принцесса Турандот, она с годами тощала, темнела кожей, но оставалась по-девичьи изящной, подвижной, при этом ни на йоту не меняла своих эксцентрических привычек. Мансурова нисколько не заботилась о собственной славе и популярности, никак не подогревала интереса к собственной персоне, но всегда оставалась и популярной, и интересной, и прославленной. Все актеры и студенты звали ее Цилюшей, при этом глубоко чтили как профессора и выдающегося мастера театрального дела.

Для меня удивительно и трудно объяснимо то обстоятельство, что за долгую жизнь в искусстве Цецилия Львовна снялась лишь в трех фильмах, один из них – спектакль, перенесенный на экран. Известный среди них тоже один – «Дорогой мой человек» Иосифа Хейфеца, где Мансурова – военный врач Ашхен Оганян. Роль вообще-то второго плана. Однако популярность ее в отечественном кинематографе не уступает той, которой она более чем заслуженно пользовалась в нашем театральном искусстве.

В этом я однажды убедился, что называется, воочию. В 1977 году мы проводили вечер памяти, посвященный Мансуровой и приуроченный к ее восьмидесятилетию. Обычно мероприятия подобного рода публика посещает без особого энтузиазма. Еще труднее бывает собрать деятелей искусства, которые хорошо знали бы юбиляра, высоко чтили бы его или память о нем. О Мансуровой согласились поделиться воспоминаниями Василий Лановой, Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Алексей Баталов, Инна Макарова, Юрий Медведев, Лидия Штыкан, Борис Чирков, Иван Переверзев. С тех далеких пор я и сам стал интересоваться биографией этой выдающейся актрисы.

В последние годы Мансурова очень мало играла в театре. Училище тоже загружало ее в щадящем режиме. Ей не поручали художественного руководства студенческим курсом, а лишь изредка приглашали для работы над отрывками и эпизодами. Выстраивала она их мастерски, но вот в строгий учебный план обычно не вписывалась, страдала, деликатно говоря, некоей фривольностью взглядов и поступков.

Образована актриса была прекрасно, при всей своей повышенной нервозности, эксцентричности до самой смерти читала много и разное. С ней было интересно общаться даже в самые ее преклонные годы. Лишь по-настоящему умный человек не боится временами выглядеть по-дурацки. Мансурова не боялась. Даже обожала валять дурака. Она не стеснялась рассказывать студентам о вещах, которые актеры обычно стыдливо утаивают. А Цецилия Львовна была педагогом по самому высокому счету. Потому молодые люди любили ее, льнули к ней. Себя она раздаривала им щедро, но никогда не скрывала, что питает слабость к отдельным любимчикам.

Лановой был в их невеликом числе. В том, что его утвердили на роль Калафа, огромная заслуга Мансуровой. Она сумела убедить художественный совет, а главное – постановщика спектакля «Принцесса Турандот» Рубена Симонова в том, что лучшего кандидата, нежели Васечка, не существует не только в театре, но и во всей столице.

Впрочем, что там роль Калафа. Во многом благодаря Цецилии Львовне Василия Семеновича в свое время не исключили из «Щуки». Это вообще отдельная история, как говорится, леденящая кровь. В 1956 году Лановому поступило предложение режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова сыграть главную роль в экранизации романа Н. Островского «Как закалялась сталь». Об этом выдающемся фильме мы еще расскажем подробно. Пока же остановимся на том, что Лановой согласился с удовольствием, хотя прекрасно знал, чем может ему обернуться такая вот опрометчивость. Его Таня была исключена из училища именно за то, что снималась в кино. Но сам он рассчитывал на везение, на то, что ему удастся впрячь в одну телегу коня и трепетную лань».

Картина снималась на Киевской студии художественных фильмов, и студенту Лановому приходилось несколько месяцев, что называется, проводить жизнь на колесах. Распорядок дня Василия выглядел тогда чрезвычайно насыщенным. С утра он репетировал с педагогом Иосифом Моисеевичем Толчановым роль Чацкого в училище. Затем сломя голову мчался во Внуково, чтобы улететь в Киев. У трапа стоял автомобиль, привозивший его на съемочную площадку к пяти часам вечера. До полуночи шла работа над Павкой Корчагиным.

Потом все в обратном порядке: автомобиль, аэропорты Жуляны и Внуково, такси, которое везло Василия в училище. Там он запирался в гимнастическом зале и спал мертвецким сном до начала занятий. Вся эта круговерть длилась три месяца кряду!

Сам Лановой о своих студенческих временах всегда вспоминает с теплотой и с легкой иронией, хотя тогда ему было не до смеха:

«Я рассчитал, что за лето – проскочу, успею сняться, и никто не узнает. И вот я лечу из Киева в Москву. Открываю газету «Правда» и вижу свой большой портрет с подписью: «Студент третьего курса Василий Лановой снимается в роли Павла Корчагина». Когда пришел в институт, мне дежурный сказал, чтобы я зашел к ректору Захаве. Сразу понял, что беда.

Захава был мрачнее тучи.

– Слов своих на ветер я не бросаю, и ты прекрасно знаешь это. Вынужден буду тебя исключить.

Позже я узнал, что перед тем как отчислить меня, Захава собрал всех преподавателей и сказал:

– Делайте что хотите, но я не должен выгонять его из училища. И я обязан поступить так. Придумайте, как мне быть!

На что Цецилия Львовна рассудительно заметила:

– Боря ты хозяин в доме. Издай один приказ об отчислении Ланового, а следом второй – о его переводе на третий курс. Кстати, мальчику это пойдет на пользу».

Так «второгодник» Лановой вместо положенных четырех провел в стенах родного училища пять лет. Всех своих учителей он помнит прекрасно. О каждом хранит в душе добрую и благодарную память.

О Цилюше всегда вспоминает с особенными чувствами, в чем читатель наверняка убедится из следующих воспоминаний моего героя:

«Цецилия Львовна Мансурова – руководитель нашего курса – это гордость Вахтанговского театра, актриса ни на кого не похожая, яркая, самобытная. Но для нас она была еще и незаменимым педагогом. Она обладала помимо многих других достоинств еще одним неоценимым качеством – располагать к себе студентов, снимать напряжение, скованность, зажатость, создавать на своем курсе атмосферу студийности. Нас не надо было вскрывать, как консервную банку, для того, чтобы извлечь оттуда содержимое. Мы сами стремились к ней со всеми своими сомнениями, находками, удачами и неудачами и всегда находили ее понимание, успокоение или, наоборот, получали такой заряд энергии, веры в себя, которого могло бы хватить на решение не одной самой сложной задачи. А как это важно, особенно в такой профессии, как наша, уметь открыть в человеке художника, его способности или талант, это уж кому что отпущено природой. В творческом вузе обучение – это не просто процесс познания, а процесс выявления дарования и его совершенствования. Здесь делается штучный товар, и работа ведется с каждым студентом индивидуально. Неслучайно в творческом вузе на каждого студента много больше педагогов, чем в любом другом. Индивидуальный подход к каждому студенту здесь необходим, потому что будущий актер должен не просто ответить на вопрос педагога о чем-то: знает – ответит, не знает – не получит зачета. В обучении актерской профессии все сложнее. В театральном училище он не только отвечает урок, а раскрывается в своих чувствах, эмоционально отзывается на предложенные педагогом условия игры, обнажает, можно сказать, свои нервные окончания. Здесь помимо общей задачи для всех вузов – обучения, накопления знаний, воспитания человека происходит раскрытие художника, его, и только его, творческой индивидуальности, свойственной только одному ему манеры исполнения. А как это важно – воспитать самобытного, ни на кого не похожего актера, имеющего свой творческий почерк, несущего свою тему в искусстве. Но этого можно достигнуть лишь в личном контакте педагога со студентом, в обстановке доверительности, раскрепощенности, в такой обстановке легче выявляется дарование студента или же обнаруживается его отсутствие. Как раскроется тот или другой студент, какой процент отдачи будет от него, какой бес или гений сидит в нем – сразу не скажешь, не предугадаешь, да и в течение довольно длительного времени тоже не всегда возможно это сделать. Вот почему так ценно качество педагога – умение создавать атмосферу настоящей студийности, больше всего располагающей к выявлению и формированию творческой личности. Мансурова обладала этими дивными способностями как никто другой.

Справедливости ради надо сказать, что и остальные педагоги нашего училища умело поддерживали творческую атмосферу в своих группах. Старательно оберегал ее и сам ректор училища, замечательный режиссер и педагог, один из старейших вахтанговцев, Борис Евгеньевич Захава. Все студенты любили его, и он знал каждого не только по фамилии, а в лицо, по имени, по сыгранным ролям в отрывках и спектаклях. Некоторые педагоги училища нередко брали нас к себе домой, и там занимались с нами. Делалось это (о чем мы позднее только начали догадываться) подчас сознательно, чтобы подкормить некоторых из нас. В студенческую пору, да еще в то время, особенно в малообеспеченных семьях, достатка не было.

Давно уже сам педагог, я неслучайно делаю акцент именно на этих наставнических качествах, потому что при их отсутствии (а и такое, к сожалению, встречается в жизни нередко) студенты моментально зажимаются и уже настолько становятся «деревянными», что из них никакими щипцами не вытащишь настоящего, первородного, никакими силами не разбудишь их темперамент. А вот Цецилия Львовна делала это просто блистательно. Она умела в студенте открыть и разбудить его творческое «Я», да так, что мы сами порою удивлялись себе, восхищались тем, откуда что у нас берется. При этом она не допускала менторства и, если видела, что кто-то после первого же успеха возомнил о себе уж слишком много, моментально самым решительным образом ставила такого студента на место. Она не говорила студенту: «Ты дурак», а предлагала: «В шахматы, милок, учись играть, в шахматы». Всегда держала себя со всеми студентами на равных, но при этом не сама нисходила до нашего уровня, а нас подтягивала к своему. Ну а высота у нее была просто головокружительная. Единственное, пожалуй, что ей с трудом давалось, – это, как ни покажется странным, для актера вахтанговской школы, внешняя форма спектакля. Отрывки и спектакли, над которыми она работала, всегда безукоризненно были выстроены по внутренней логике развития событий, по психологической точности, выверенности, в доведении действующих лиц. Когда нужно было психологически обосновать роль, найти внутреннее состояние героя – здесь ей просто не было равных, но не всегда могла найти общий рисунок роли, нужную мизансцену и в целом форму спектакля. Именно в этой связи мне вспоминается долгая работа над отрывком спектакля «Марион Делорм».

Репетиции уже подходили к концу. Вроде бы все в эпизоде уже было сделано, выстроено по линии взаимоотношения героев, психологически все выверено, но чего-то не хватало. Не было впечатления законченности, готовности работы. Сколько мы ни бились, не могли заключить все это в какую-то яркую художественную форму спектакля, не могли найти мизансцену центральной сцены – встречи Дидье и Марион. Цецилия Львовна нервничала. Актеры все вроде бы делали верно, внутренне готовы выплеснуть все, что у них накоплено в процессе репетиции, а как это сделать, чтобы это было сильно, ярко, образно?

Зная за собой такую слабость по части формы, Цецилия Львовна пригласила на одну из репетиций Владимира Ивановича Москвина. Он не торопясь вошел в репетиционный зал, закрыл за собой дверь, медленно опустился вниз, на пол, и в таком положении остался сидеть – это была его любимая поза. Сказал: «Начинайте», – и так неподвижно, молча, не выражая никаких эмоций, просидел до конца отрывка. А когда мы закончили, так же медленно поднялся, взял лежавший в стороне ящик и поставил его в центре сцены. Затем посадил на него спиной к зрителям меня, широко расставил мне ноги. Заставил упереться ладонями в колени. Из зала, таким образом, была видна застывшая в крайнем напряжении мужская фигура, скованная какой-то неведомой силой. А смысл сцены заключался в следующем. Дидье приговорен к смертной казни. Перед казнью с ним встречается Марион. Но чтобы пройти к нему и затем предложить ему освобождение, как было задумано, женщина должна была пойти на унижение, поступиться честью. Дидье сразу же понял, каким образом ей удалось к нему проникнуть, отворачивается от нее и в таком состоянии, не шелохнувшись, не повернув к ней лица, проводит почти всю сцену. Марион же, чувствуя свою вину перед ним, ходит вокруг него, ища пощады, снисхождения.

По окончании отрывка радостная Цецилия Львовна подбежала к Владимиру Ивановичу, обняла его, расцеловала со словами: «Я же знала, я чувствовала, что здесь не хватает всего чуть-чуть – и они полетят».

Эта необыкновенная актриса всегда старалась, чтобы мы полетели».

Да, в Мансуровой необычным было все: поведение, взгляды, суждения. Возможно, именно поэтому в нее влюбился Николай Петрович Шереметев, прямой представитель знаменитого графского рода. Из-за пылкой страсти к актрисе он пошел на разрыв с многочисленной родней, остался в большевистской России и добился-таки ее руки. Служил скрипачом и концертмейстером в Театре имени Вахтангова, сочинял музыку к спектаклям. Несколько раз Николая Петровича арестовывали, но разбирались и отпускали. Его любили дети и взрослые.

Писательница А. В. Масс, соседка по дому, вспоминала:

«Мы, дети, его просто обожали. Когда дядя Коля выходил из подъезда с двумя своими рыжими веселыми сеттерами, мы сбегались к нему со всех концов двора. На наших глазах его большой палец отделялся от руки, описывал круг в воздухе, а потом снова прирастал. Проглоченный шарик каким-то чудом оказывался в кармане одного из нас.

Он был красив, изыскан, элегантен. Прекрасно знал этикет, свободно говорил на нескольких языках. И в то же время был прост, отзывчив и доступен как истинный аристократ. Когда в театр приезжали иностранные гости, Николая Петровича выпускали вперед. Театр гордился своим представителем. Одновременно артисты немного над ним подтрунивали. Из уст в уста передавали анекдотические истории о столкновениях графа с советской действительностью…

В керосиновой лавке продавец осадил его:

– Обождешь! Не граф Шереметев!

– Да нет, товарищ, я как раз и есть граф Шереметев, так что ждать не буду».

В середине тридцатых годов Театр имени Вахтангова получил в качестве дома отдыха бывшие постройки Шереметевых в Плескове. Обслуживающий персонал, набранный из старых графских слуг, и жители окрестных деревень помнили Николая Петровича еще ребенком. Когда он впервые приехал в отпуск с женой, среди местных случился переполох. Зато повар с удовольствием готовил их сиятельствам отдельно и подавал сам. Крестьяне приходили к господам с подарками, отвешивали им поклоны. Цилюша, как самая настоящая графиня, принимала подношения и щедро награждала за них.

Отдыхающие артисты наблюдали за этой идиллией и, разумеется, изощрялись в шутках. Действительность, как говорится, к тому располагала. Граф и графиня общаются со своими людьми, а вокруг – советская власть!

Николай Петрович погиб на охоте в 1944 году при невыясненных до конца обстоятельствах. Мансурова больше замуж не выходила. Всю дальнейшую жизнь помогала изо всех сил своим и его родственникам.

Тут никак нельзя пройти мимо одного чрезвычайно удивительного обстоятельства. В тридцатые годы шла лютая борьба молодой власти с классовым врагом, закончившаяся трагическими репрессиями. А в Театре имени Вахтангова, словно в некой резервации, процветал рассадник «классово чуждых и социально опасных элементов». Граф женится на еврейке, и они вместе спокойно трудятся. Удивительно! Но таков был этот уникальный театр.

Другие яркие и своеобразные коллективы подвергались травле, их разгоняли, закрывали. Известна участь Мейерхольда, Таирова, Михоэлса и судьба их трупп. А театр Вахтангова процветал, сохранял живую, оригинальную стилистику, искрометность, нарабатывал свои традиции, из года в год накапливал их. Его великолепные спектакли, такие как «Принцесса Турандот», «Соломенная шляпка», «Мадемуазель Нитуш», «Слуга двух господ», «Сирано де Бержерак», советская театральная критика не упрекала в формализме, конструктивизме, буржуазной идеологии. Почему?

Частично эту непростую загадку разгадал Юрий Елагин в своей книге «Укрощение искусств». Он объяснял неслыханный феномен устойчивой популярности и некоей непотопляемости Театра имени Вахтангова тем, что к нему благоволили партийные и советские руководители. Да, в двадцатые и тридцатые годы завсегдатаями его были члены правительства, в том числе и Сталин. У него было даже свое место в шестом ряду партера.

Власти хорошо снабжали театр материально, не обходили артистов званиями и наградами. Когда большинство москвичей обитало в коммуналках, многие вахтанговцы уже имели отдельные квартиры. Получается, что их подкармливали из государственных закромов, разве нет? Так советская власть тем и отличалась от других форм власти, что поддерживала всю громадную сферу культуры. Может быть, Большой, Малый, МХАТ и другие известные столичные театры получали меньше благ? Ничуть не бывало.

Тут решающее значение имело то, как эти блага распределялись в самих привилегированных творческих коллективах. Устраивалась ли вокруг раздачи поощрений и материальных льгот недостойная закулисная возня, или все проходило открыто, по справедливости, каждому воздавалось по его труду и таланту.

Вахтанговский театр тем и отличался, что в нем никогда не процветало поощрение интриг и доносов. Наоборот, люди, служившие там, действовали по «мушкетерскому» принципу: один за всех, и все за одного.

Уже упомянутого здесь Николая Шереметева органы брали добрую дюжину раз, и всегда руководство театра, партийная, профсоюзная, комсомольская организации спешили ему на помощь. Чаще всего она была эффективной и оказывалась не только графу. Многие артисты и работники театра попадали в крутые передряги и выбирались из них. Потому как и в органах, и в партийных верхах отлично знали, что в Вахтанговском театре никто не играет в политику. Даже бывшие графья и генеральские отпрыски предпочитают здесь играть для зрителей на сцене, а не тайно покусывать руку дающего.

Почему я столько говорю о событиях, в которых мой герой не мог участвовать просто потому, что связал свою судьбу с театром уже после смерти Сталина? Причина в том, что самое непосредственное участие в них принимала его главная вахтанговская наставница Цецилия Львовна Мансурова. Василий Семенович перенял от нее многое, если не все то, чем славен этот уникальный коллектив, что напрямую связано с Евгением Багратионовичем Вахтанговым. На сегодняшний день Лановой является главным вахтанговцем в творческом коллективе.

А Цилюшу хоронили 22 января 1976 года. Василий Семенович рассказывал автору сих строк, что крепкие морозы, стоявшие в столице, вдруг ослабли, словно отпускали усопшую. Смерть пришла к ней как спасение от разлуки с любимой сценой, где она сыграла десятки выдающихся ролей, от принцессы Турандот в двадцать втором году до бабушки Лизы из «Человека с ружьем» Николая Погодина в семидесятом. Гроб с телом был установлен в фойе театра.

«Я стоял в почетном карауле, подавленный ее смертью, – вспоминал Василий Семенович. – И как-то особенно отчетливо именно тогда понял, что с уходом этой величайшей актрисы прерывалась одна из последних живых нитей, ведущих к гениальному Вахтангову».

Упокоилась Мансурова рядом с мужем на Новодевичьем кладбище. Бывал я на их могиле. Один надгробный памятник на двоих.

Никогда не забуду одного чрезвычайно примечательного случая. На вечер памяти Мансуровой, о котором тут упоминалось, Лановой пришел к самому его окончанию – был занят в спектакле. Он с такой вдохновенностью рассказал о своей учительнице, что благодарная публика долго не отпускала его со сцены. Несколько девушек, надо полагать его фанаток, преподнесли артисту цветы. Василий Семенович всякий раз клал их возле портрета Цецилии Львовны.

Я встречал артиста на проходной Дома актера. Никто, кроме меня, не видел, как Лановой опустился за кулисами на колени и положил к портрету Мансуровой собственный букетик гвоздик.

Семь лет простоя

Год выхода на экраны страны фильма «Как закалялась сталь» ознаменовался для Ланового еще одним важнейшим событием его жизни. Он окончил «Щуку» и был принят в труппу Театра имени Вахтангова.

Выбор руководства театра конечно же оказался не случайным. Еще на последнем курсе училища Василий прекрасно сыграл Ахмета в спектакле «Чудак» по Назыму Хикмету. Этот выдающийся турецкий поэт, прозаик, сценарист, драматург, основоположник национальной революционной поэзии, проведший большую часть своей взрослой жизни в тюрьме или в изгнании, без преувеличения восхитился игрой Ланового. Вручая ему собственную книгу с дарственной надписью: «Лучшему Ахмету», он заметил, что нисколько не сомневается в блестящем театральном будущем Василия.

Если у кого-то из стариков-вахтанговцев и наблюдались сомнения в том, стоит ли брать его в театр, то после сыгранного им Ахмета педагог Александра Исааковна Ремизова сказала главному режиссеру Симонову:

– Рубен Николаевич, мы берем не артиста в труппу, а приобретаем драгоценное украшение для театра на долгие годы.

Увы, но мы предполагаем, а Всевышний располагает. Как раз на эти самые долгие годы Лановой стал завсегдатаем сценических массовок. Его серьезной работой за все это время можно считать разве что роль политрука Бакланова в спектакле «Вечная слава».

Сам актер вспоминает:

«Первые семь лет работы в театре я был скудно занят в репертуаре. За малым исключением выходил на сцену лишь в ролях одноплановых, главным образом романтических – принцы, полководцы, рыцари. Я играл Артура Грэя в «Алых парусах», Фортинбраса в «Гамлете», Гостя Лауры, а затем Дона Гуана в «Каменном госте», наконец, принца Калафа в «Принцессе Турандот». А хотелось попробовать себя и в других ролях. Режиссеры же пользовались в основном внешними актерскими данными молодого актера Ланового, не особенно считаясь с моим стремлением вырваться из этого круга «голубых» героев. В это время С. В. Джимбинова под руководством Р. Н. Симонова начала постановку детского спектакля «Золушка» Е. Шварца, в котором мне опять предложила сыграть… Принца. Тут уж я не выдержал, подошел к Рубену Николаевичу и взмолился дать мне какую-нибудь другую роль.

– Ну не могу я больше изо дня в день, из года в год играть только принцев. Нельзя человеку питаться одной халвой. Поручите мне наконец стоящую роль!

– Какую, Вася? – недоуменно спросил он меня.

– Ну хоть Маркиза Падетруа. Это острохарактерная, даже гротесковая роль. В ней я смогу даже немного похулиганить, – неожиданно для себя проговорился я и сам удивился собственной смелости.

Рубен Николаевич тоже от неожиданности как-то посерьезнел, призадумался. А потом вдруг как расхохочется. Ну прямо до слез смеялся.

Наконец, отхохотав, так же неожиданно вдруг серьезно заметил:

– А что? Может, ты и прав?

И было в том сомнении великого режиссера больше согласия, чем неприятия моего предложения. Хотя Рубен Николаевич, конечно же, лучше меня самого понимал, что более неподходящей роли, большего несовпадения моих данных с тем, что требовалось в этой роли, трудно было себе представить. После ролей молодых романтических героев и вдруг – играть древнего, ветхого старика! Но это же театр! А я так и вдвойне остался доволен тем, что не пришлось мне в том разговоре с главным режиссером пускать в ход припасенные на всякий случай козыри, которыми располагал. Меня к тому времени уже усиленно зазывали в свои ряды сразу два замечательных столичных театра: имени Моссовета и «Современник».

Тамара Зяблова

В жизни бывает, что обожжется человек на молоке, а потом, как бы чего не вышло, на холодную воду постоянно дует. Долгое время после совместной жизни с Таней Самойловой Василий Семенович этим и занимался, отбивал атаки активных представительниц прекрасного пола, жаждавших во что бы то ни стало окольцевать такого неотразимого красавца. Поверьте, что юмора здесь меньше всего. Вы просто не забывайте, любезный мой читатель, что со школьной скамьи и далее лет тридцать с большим гаком герой мой представлял собой, как бы теперь обязательно написали мои молодые собратья, секс-символ Советского Союза. В описываемые времена, правда, о таком символизме никто и не помышлял. А секса в СССР вообще не существовало.

В этом месте кто-нибудь обязательно должен ехидно засмеяться по поводу моей ограниченной недалекости. Ну как же, неужели автору неизвестны слова нашей соотечественницы, произнесенные на советско-американском телемосту летом 1986 года? С неописуемым просто-таки душевным удовольствием отвечаю таким продвинутым скептикам: «Известны!» Более того, я, будучи в те времена специальным корреспондентом ТАСС, встречался и беседовал с автором сего мема Людмилой Николаевной Ивановой, работавшей администратором гостиницы «Ленинград» в чудном городе на Неве, и узнал от своей милой собеседницы весьма интересные вещи.

Прежде всего то, что Владимир Познер, проводивший телемост Ленинград – Бостон под названием «Женщины говорят с женщинами», оказывается, специально подготовил Людмилу к эфиру и даже посадил ее в первом ряду, чтобы она выдала такой чудный перл-экспромт.

«Так что я хорошо приложила руку к его карьере. Кто помнит другие телемосты между Америкой и СССР? А наш, женский, запомнили благодаря мне».

Но и это еще не все. Крылатая фраза русской женщины с редкой фамилией Иванова не просто урезана, а искажена до наоборот.

В ее устах она прозвучала так:

«Секса у нас нет, и мы категорически против этого. У нас есть любовь!»

Но давайте вернемся к замысловатой, трудной и прекрасной судьбе нашего героя. Расставание с Самойловой изрядно потрепало впечатлительного Ланового. К счастью, он до сих пор сохраняет способность компенсировать любые жизненные невзгоды самоотверженной, порой лютой работой. Ее недостачи, нехватки актер, слава богу, никогда не испытывал.

Он, само собой разумеется, отваживал от себя всяческих доброхотов и свах, зарившихся на его свободу. В этом смысле друг Земляникин находился вне подозрений. Именно он однажды предложил Василию познакомить его с отличной девушкой. Лановой сперва возмутился, мол, и ты, Брут, однако потом все же послушал друга.

Актриса Театра имени Пушкина и режиссер Центрального телевидения Тамара Зяблова оказалась именно такой девушкой, о которой Лановой втайне и мечтал. Она была на пять лет старше, но о подобном пустяке он никогда даже не подумал, не то чтобы комплексовать по такому поводу. Тамара покорила его и внешностью, и доброжелательным характером, а главное умом. Друзья и родственники искренне радовались счастью, которое создали для себя эти красивые и талантливые люди.

В 1961 году режиссер Александр Птушко решил экранизировать повесть-феерию Александра Грина «Алые паруса». Известна высочайшая требовательность этого мастера к подбору артистов. Он назначил на главные роли самых красивых – Василия Ланового и Анастасию Вертинскую. Но озвучивать ее предложил Нине Гуляевой, актрисе Художественного театра, супруге Вячеслава Невинного, которая обладала необычным тембром.

Для съемок фильма была зафрахтована баркентина «Альфа» вместе с командой. В Одессе на ее борт погрузили 600 квадратных метров специального алого шелка, из которого изготавливались галстуки для советских пионеров. Потом судно пошло в Ялту, где и проходили основные съемки.

Лановой загодя отправил туда супругу поездом, а сам вылетел в Севастополь, чтобы там перехватить парусник. Он хорошо подружился с капитаном судна Дворкиным, даже выпил с ним по чуть-чуть коньячку.

Парусами баркентину команда должна была оснащать в Коктебеле.

Но Лановой предложил Дворкину:

– Слушай, в ялтинском доме отдыха «Актер» находится моя половина Тамара. А давай удивим ее, заодно и всех отдыхающих нашими шикарными парусами!

– Семеныч, это чудная мысль! Как жаль, что не мне первому она пришла в голову! Для любимых женщин время от времени надо поднимать алые паруса.

Удивили, это не то слово! Когда парусник подошел к Ялте, город стал похож на потревоженный муравейник. Тысячи горожан высыпали на побережье.

Зяблова встретила мужа и капитана «Альфы» словами:

– Ребята, вы разбудили Ялту от курортной спячки.

А потом, когда они остались вдвоем, она заметила супругу:

– Вася, все-таки ты неисправимый проказник. Я бы даже сказала – баловник-показушник.

У Тамары, повторюсь, был чудный, покладистый характер, и умом она отличалась редким.

Из воспоминаний Ксении Марининой, автора и художественного руководителя телепередачи «Кинопанорама»:

«Смею полагать, что была хорошей подругой Тамары. Она мне нравилась своей основательностью и удивительной работоспособностью. Играя в Театре имени Пушкина, она умудрялась снимать обстоятельные передачи у нас на Центральном телевидении. Я гуляла у них на свадьбе в Москве.

Да, Вася был на пять лет моложе Томочки. Она по этому поводу немного комплексовала. Наверное, любая женщина в такой ситуации думает, что ей уже много лет. К тому же брак с Лановым был и долгожданным, и, как оказалось, для нее единственным.

Молодожены мечтали о детях, только их надежды почему-то не осуществлялись. Какие-то женские проблемы наблюдались у Тамары – не говорила.

А Васина ревность и тогда проявлялась. Он внимательно следил, на кого и зачем смотрит его жена, и, возможно, устраивал ей взбучки. Хотя Тамара в наших беседах эту тему всегда деликатно обходила. О «своем Васечке», как умная женщина, она всегда рассказывала исключительно в положительных интонациях.

И вдруг, спустя несколько лет брака, Зяблова, которой было тогда немного за сорок, поняла, что беременна. Ожидание малыша сильно ее окрылило. Она как-то внутренне преобразилась, расцвела. Вот только в декрет уходить не спешила. Как и всякий трудоголик, старалась сделать как можно больше впрок и потому трудилась с утроенной энергией. Но однажды, возвращаясь вечером из Михайловского, где организовывала Пушкинские вечера, попала в жуткую автокатастрофу. Из пяти находившихся в автомобиле человек она одна погибла.

Коллеги очень переживали за убитого горем Ланового. Поддержать его пытались многие, а первой телеграмму со словами соболезнования прислала Фаина Раневская. Василий с головой ушел в работу, понимая, что подобные раны просто так не заживают».

Вспоминает Василий Лановой:

«После совместного пребывания в Ялте мы были счастливы с Тамарой еще целый год. А потом, помню, я поехал на гастроли в Новосибирск.

Утром позвонила мне сестра Валюша и упавшим голосом сообщила:

– Вася, с Тамарой все очень плохо».

Уже по тональности ее слов я понял: случилось что-то страшное, непоправимое. Так оно и было. Тамара разбилась насмерть. Была на четвертом месяце беременности. До сих пор эти воспоминания для меня тяжки. А тогда… Честное слово, хотелось залить свое горе по-русски или умереть. Спасли друзья, работа заставила меня собрать всю волю в кулак.

Короче, с божьей помощью выкарабкался я тогда из депрессии жуткой. Спустя какое-то время сел в машину и поехал на то место катастрофы, где приняла смерть моя Тамара. Некрутая обочина, реденький такой перелесочек. Мой Чарли выпрыгнул из автомобиля, в несколько прыжков домчался до небольшого холмика, остановился, присел и долго выл. А я заплакал».

Однако Василий Семенович вновь нашел в себе силы жить. Таких людей даже судьбе ломать трудно, хотя она и великая мастерица по этой части.

Ирина Купченко

Если бы жизнь даровала мне еще один шанс, то я ничего не стал бы в ней менять. А Ириша мне просто подарок от Бога».

В. Лановой

Спустя некоторое время в жизни тридцатисемилетнего Ланового появилась главная женщина его жизни – Ирина Купченко. Он снова ощутил себя счастливым, обрел наконец так долго ожидаемый надежный тыл. Этот законченный трудоголик всегда был уверен в том, что творчество не может помешать людям быть счастливыми, если они вместе стремятся к этому. Ирина оказалась и прекрасной актрисой, и идеальной женой.

Важно, что они оба к тому времени уже знали цену потерям и компромиссам. Им по себе было известно, сколько сил съедает актерская работа и как важно, чтобы тебя ждали дома.

Уже когда они жили вместе, Купченко сыграла героиню, вовсе не характерную для советского кино, в фильме «Странная женщина». У ее Жени есть все, о чем только можно мечтать. Квартира, работа, муж, положительный во всех отношениях, и только одно не так. У него нет на нее времени. А она такая странная, хочет быть необходимой, любимой и любить сама. В конце концов оставляет семью, уезжает и находит настоящую любовь.

В самом начале этих заметок я уже говорил о том, что написал о творчестве народного артиста СССР Василия Семеновича Ланового несколько десятков очерков, статей, интервью. Ни одного из тех материалов, которые худо-бедно охватывают более четырех десятилетий нашего знакомства, нет в этой книге. Не хочу объяснять почему. Просто нет, да и все. За этот же период я написал о народной артистке РСФСР Ирине Петровне Купченко всего один раз. Этот материал аккурат в день юбилея актрисы опубликовала главная интернет-газета России «Столетие». Ниже я привожу его большую часть. А почему, надеюсь, читатель поймет из содержания.

Скромное обаяние Купченко

Ирина Петровна Купченко – любимая моя актриса. Мне поэтому все в ней нравится: особенная стать; лицо с филигранными чертами; взгляд неповторимых и глубоких очей, описать которые невозможно – утонуть в них легче; изысканная, тонкая, я бы даже сказал в высшей степени аристократическая манера поведения на сцене, на съемочной площадке, в быту. Но особенно меня всегда покоряла ее нравственная строгость, несуетность поступков в профессии, в окружающей действительности. Вы можете, читатель, представить себе Ирину Петровну в каком-нибудь телевизионном рекламном ролике… кому-то что-то доказывающую с пеной у рта; играющую крик и негодование?..

Пять лет назад в семье Ланового и Купченко случилась страшное, непоправимое горе: умер от сердечной недостаточности тридцатисемилетний сын Сергей.

Мой приятель Виктор Б., бывший тогда в обойме штатных телевизионных крикунов, пригласил меня сопроводить его на запись «Прямого эфира» тогда еще с Корчевниковым.

– Обсудим смерть Сергея Ланового, суициды других детей известных личностей. Может быть, придут Василий Семенович или Ирина Петровна.

Я ушам своим не поверил.

– Витя, да ты что, с ума сошел? Никогда ни Лановой, ни Купченко не появятся в нашем тлетворном ящике на таком балагане!

Однако дружок осадил меня глубокомысленно и покровительственно:

– Времена меняются, старик, и мы – с ними.

Ну, приехали мы в студию, записывать «прямой эфир». У хорошего хозяина сарай поприличнее выглядит. На самом «смотрибельном» месте уже восседала приглашенная штатная крикунья, с невообразимо большим, просто-таки гигантским бюстом. Попытался я представить рядом с ней трепетную Ирину Петровну и не смог – воображение отказало. Конечно же, по факту ни ее, ни Василия Семеновича в студии не оказалось, хотя телевизионщики наверняка и к нему, и к его супруге обращались. У этих журналюг из «ящика» – ничего святого за душой, а чужое горе – им в радость всегда. Ибо людская беда – самая рейтинговая вещь на отечественном телевидении. Ею можно, словно лопатой, бабло грести.

В результате об ушедшем из жизни сыне актеров рассказывал некий «друг семьи». Такие скабрезные ахинею и околесицу нес, что даже если бы и впрямь был другом семьи, то ему следовало набить морду. Про себя я с грустью подумал: слава богу, что ни Василий Семенович, ни Ирина Петровна не присутствовали на этой мерзкой, зловонной записи дурного, отвратительного действа. А смотреть его они точно не будут – не то воспитание. Да и знаю, что душевно оба презирают тот бардак, что творится на нынешнем отечественном телевидении.

По этому поводу Лановой однажды поделился с автором сих строк своими соображениями:

– То, что ты называешь «звездами», – на самом деле голый продукт современного шоу-бизнеса. Ловкие люди зарабатывают огромные деньги, усиленно при этом изображая себя благодетелями. Ну как же – «звезд» они, видите ли, выращивают. Меж тем воспитать профессиональных служителей искусства эти дельцы не могут в принципе. Зато калечат всех без разбору. Хуже всего, что мальчики и девочки, попавшие в развлекательный бизнес, – некоторые из них не без способностей, – всерьез убеждены, что они что-то собой представляют. Отсюда пренебрежение к традициям отечественного искусства, к накопленному веками опыту, к постоянной и целенаправленной работе в профессии вообще и к самообразованию, самовоспитанию в частности. А настоящего актера может сделать только театральный вуз, та самая традиционная «школа», а отнюдь не частое мелькание в телебалаганах. Но, увы, определяющая тенденция, признак шизанутого времени нынче таковы, что во главу угла ставятся быстрые деньги и быстрая слава, а отнюдь, не талант и трудолюбие. Сегодня на сцену или съемочную площадку выходят не ради служения высоким идеалам (большинство из современных «звезд» и слова-то такого – «идеалы» – не знают), а ради сиюминутного успеха, добытого любой ценой – обнажением телесным и нравственным: матом, кощунством, пошлостью, бесчестностью. Мы в молодости тоже не страдали заниженным самомнением. На первом курсе были абсолютно убеждены: можем сыграть все, что угодно. И первая известность кружила, пьянила наши головы. Зато к четвертому курсу мы начинали понимать, как мало еще умеем. С приходом в театр «головокружение от успехов» и вовсе проходило. Ну что ты хочешь, если я почти семь лет выходил на сцену только в массовках и эпизодах, хотя в кино сыграл уже и Павку, и Грэя. А Ириша, сыграв Лизу Калитину в фильме «Дворянское гнездо» еще на студенческой скамье, ждала в театре первую крупную роль и того дольше.

Народная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии, премии Ленинского комсомола, кавалер ордена Знак Почета Ирина Купченко родилась ночью 29 февраля в австрийской столице Вене, где отец проходил службу. Мама не стала обрекать дочь на день рождения раз в четыре года и записала ее 1 марта.

Отца не единожды переводили с места на место, но в конце концов семья осела в Киеве. Этот город на Днепре актриса и полагает родным. Здесь ходила в школу, посещала танцевальный и театральный кружки при местном Дворце пионеров. Сколько себя помнит, мечтала стать балериной.

«Да-да очень мечтала. Но была, увы, высокой, метр семьдесят пять, поэтому не сложилось. Я очень страдала, ходила на низких каблуках, вечно сутулилась».

Однако родители в один голос твердили дочери: добывай настоящую профессию. Окончив школу в 1965 году, девушка поступили в Киевский университет на романо-германское отделение лингвистического факультета. По совести говоря, пошла на поводу у мамы, которая имела высшее образование по английской филологии. Проучилась год, и судьба нанесла Ирине первый серьезный удар: скоропостижно скончался отец. За ним ушли из жизни любимые дедушка с бабушкой.

Осиротевших дочь с матерью уже ничего не связывало со столицей Украины. Они переехали к родственникам в Москву. Тут Ирина впервые и проявила характер. Даже не поставив мать в известность, подала документы в Театральное училище имени Бориса Щукина (ныне институт). Поступила легко и с удовольствием, потом училась на курсе Е. Б. Захавы и М. Р. Тер-Захаровой.

Жили с матерью очень стесненно. Поэтому Ире приходилось подрабатывать, участвуя в массовках на «Мосфильме». Однажды она по ошибке открыла не ту дверь в студии, и это практически решило всю ее дальнейшую киносудьбу. За той дверью работал над экранизацией романа И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» режиссер Михалков-Кончаловский.

«На Лизу Калитину пробовалось бессчетное множество красивых девушек со всех институтов. Пробовалась волоокая русская красавица Катя Градова. Девушки шли косяком, что вообще приятно – особенно режиссеру начинающему и нахальному, – вспоминает Андрей Сергеевич. – Среди других пришла девочка из вахтанговского училища, огромные серо-голубые глаза-блюдца, нос уточкой, очень красиво очерченный рот. А я, уже матерый режиссер, сижу в кресле, нога на ногу. Рассматриваю ее. Она молчит, и я молчу. Молчим минуту.

Она вспыхнула: «Я могу уйти?» – уже и привстала. – «Нет, зачем же? – говорю я. – Погодите».

Мы начали ее одевать, сделали пробы – получилось замечательно…»

Дебют молодой актрисы… на большом экране оказался не просто удачным – оглушительным. Многие, даже сильно сведущие в таинствах кинематографа люди недоумевали: что это? Невероятное попадание личности в образ, элементарное везение или его величество случай, возможный раз в десятилетие?

Сама Ирина Петровна собственный головокружительный успех комментирует незамысловато, но и с определенной философской простотой:

«Полагаю, что успех фильма «Дворянское гнездо» меньше всего связан с моим скромным участием. Там был собран по-настоящему звездный коллектив: Леонид Кулагин, Беата Тышкевич, Виктор Сергачев, Василий Меркурьев, Сергей Никоненко, Никита Михалков, Николай Губенко. Я за ними всеми тянулась, как могла. А Михалков-Кончаловский мне помогал, как только он один может. Андрей Сергеевич действительно обладает даром вдохновить актера.

Есть еще одно обстоятельство, о котором я просто не имею права не упомянуть, коли речь идет о моем дебюте в «Дворянском гнезде». В Театральном училище имени Бориса Щукина я училась у знаменитой мхатовской актрисы Преображенской. В то время ей уже исполнилось 90 лет. Так вот она стала самой первой исполнительницей роли Лизы Калитиной в фильме «Дворянское гнездо», снятом аж в 1915 году. Мы с Ольгой Ивановной разбирали мою роль, что называется, по косточкам. Мне это сильно помогло».

Работа над «Дворянским гнездом» на всю жизнь останется памятной Купченко еще и тем, что сразу после выхода фильма на экраны актриса вышла замуж за одного из художников той картины – Николая Двигубского. Чем, признаться, сильно удивила преподавателей и своих друзей-приятелей.

«Ирочка всегда казалась нам, однокурсникам, целеустремленной, начитанной девушкой, – рассказывает Наталья Дрожжина. – Она дистанцировалась от всяких посиделок с гитарами и радовалась, что педагоги позволяют ей сниматься, чтобы иметь возможность заработать. Впрочем, я тоже тогда снималась, и даже в достаточно смелой сцене. Помню, Ира подошла и спросила, сколько мне за это платят, а я призналась, что получаю гонорар, как заслуженная артистка, потому что по сценарию вынуждена сидеть в ванне и изображать русалочку. В ответ Купченко лишь загадочно улыбнулась. И вдруг вышла замуж».

Опыт первого замужества стал и тем самым пресловутым блином, который завсегда комом. Очень скоро Ирина Петровна поняла, что ее брак – досадная и печальная ошибка. Да, муж готовил ей луковый суп по замысловатой французской рецептуре, приобрел… собаку-таксу. Вообще кругом был милым и галантным, целиком оправдывая свое французское происхождение. Но очень скоро отношения перегорели, потухли, и молодожены разошлись как в море корабли.

Николай Двигубский родился во Франции в семье русских эмигрантов. Двоюродный брат Марины Влади. Окончил Французскую академию художеств. В 1956 году с родителями переехал в СССР. Окончил ВГИК по специальности «художник-постановщик». В институте близко познакомился с Андреем Кончаловским, весьма интересовавшимся Западом. Работал на фильмах Кончаловского, Андрея Тарковского, Юлия Райзмана, Глеба Панфилова. В 1980 году… вернулся в Париж, женился на француженке Женевьеве. Писал картины в своем замке в Нормандии. Застрелился 25 октября 2008 года.

После «Дворянского гнезда» Купченко сыграла Соню в «Дяде Ване» опять-таки у Михалкова-Кончаловского, закрепив свой изначальный успех, доказав всем, и себе прежде всего, что в кино она человек не случайный, а уже мастер, способный на воплощение самых дерзновенных творческих начинаний.

Критика была того же мнения.

«Какая замечательная чеховская актриса! Как много в ней душевного мужества, какая сердечная боль скрывается за каждым взглядом, жестом и психологическим состоянием!»

В этой картине партнерами Купченко оказались Иннокентий Смоктуновский и Сергей Бондарчук. Оба выдающихся актера были единодушны во мнении: молодая актриса принесла с собой яркий образ гордой, независимой, скромной и искренней девушки. Она – настоящая чеховская героиня.

Спустя еще какое-то время Ирина Петровна снялась в фильме «Романс о влюбленных» – наш ответ «Шербурским зонтикам». Творческий тандем Кончаловский – Купченко как бы завершал… триптих о бесконечной сложности человеческих отношений.

В следующей картине «Чужие письма», поставленной Ильей Авербахом, Ирина Петровна сыграла по-настоящему главную роль учительницы Веры Ивановны. Это полноценная психологическая драма, где коллизия с письмами – всего лишь тест, по которому проверялось состояние тогдашнего советского общества. А оно, как теперь нам видится с большой временной дистанции, переживало сложнейший этап своего развития. Фильм анализировал его глубоко, основательно и в целом достаточно правдиво. Свидетельство тому – специальный приз жюри на I Международном кинофестивале в Неаполе, приз редакции журнала «Советский экран» на IX Всесоюзном кинофестивале, поощрительный приз за лучшую режиссерскую работу на Всесоюзном конкурсе «Корчагинцы», главный приз «Золотая богиня Ника» на IX Международном кинофестивале в Салониках (Греция). Купченко признали и за рубежом.

К тому времени Ирина Петровна уже трудилась в труппе Академического театра имени Евгения Вахтангова. Более того, вышла замуж за ведущего актера этого театра Василия Ланового.

Поначалу прекрасной во всех отношениях супружеской паре никто не сулил счастливого будущего. И прежде всего из-за их обоюдной звездности. Слишком все было хорошо, чтобы оказаться надежным…

Сплетникам было невдомек, что настоящие браки исключительно на небесах свершаются. В примере с Лановым и Купченко это не просто красивая хрестоматийная фраза, но и сама суть их многолетнего единства. Вот уж воистину, если сам Бог соединил и благословил двух людей, то уже никакие силы не способны их разъединить…

За их плечами сорок шесть лет совместной жизни в любви и нежности друг к другу. Василий Семенович всегда твердит: если бы жизнь даровала ему еще один шанс, то он ничего не стал бы в ней менять. У него прекрасная и мудрая супруга. Вместе они всячески ограждают себя от посторонних вмешательств. Никогда не комментируют свою личную жизнь и жизни своих близких. Ирина Купченко и Василий Лановой никогда не обманули доверия друг друга. Если есть образцовые супружеские пары, то это одна из них.

– Ирина Петровна, мы с вами ровесники, что называется, буквальные. И я полагаю этот год этапным. А как вы относитесь к нашей общей славной дате?

– Никогда у меня не было мыслей на тему: «Ах, я старею!» И никаких волнений по этому поводу не переживаю: хочешь не хочешь, а возраст все равно прибавляется. К тому же всю жизнь в театре и в кино я играла героинь, которые старше меня. Я как бы привыкала к возрасту. И это, наверное, тоже мне помогало плавно и гармонично входить в зрелость.

– В своих до обидного немногочисленных рассуждениях о профессии, вы как-то обмолвились, что в кино пришли ради единственной цели: показать, что, в сущности, представляет собой женщина.

– В определенном смысле, да, так я формулировала для себя сверхзадачу в творчестве. Мне всегда интересно было играть женщин с трудной, сложной психологически судьбой. В какое-то определенное время захотелось сыграть другие типажи, но режиссеры продолжали меня использовать именно в привычном амплуа. Но несколько раз, полагаю, мне повезло. Я сыграла в комедиях: у Рязанова в «Забытой мелодии для флейты» и в «Старых клячах», потом, в «Обыкновенном чуде» Марка Захарова. В театре другое дело. Здесь мне посчастливилось сыграть Октавию в «Антонии и Клеопатре», Инессу Арманд в «Брестском мире», мать в «Последних лунах», Филумену Мартурано в «Пристани», Роксану в «Сирано де Бержераке» и еще много других вполне характерных ролей. Так что благодаря театру я полагаю, что сумела реализовать все свои творческие замыслы.

– Ириша, ради бога, не сочтите мои слова за лобовой комплимент, но мне всегда хотелось знать, как вы сумели сохранить себя, свою конституцию в такой жестокой профессии и при такой беспощадной жизни?

– Господи, если б вы знали, каким потом достается эта конституция, какими голодовками и отказами. Есть счастливые люди, которые едят и не поправляются, а мне все время нужно мучиться, чтобы поддерживать актерскую форму. Не мной ведь сказано, что сцена любит худобу. Так что нужно работать и работать, чтобы играть.

– Ну а «если бы снова начать»?

– То я бы вполне могла бы стать фермером. Жила бы в деревне, на природе, выращивала овощи. Это самое нормальное состояние для нормального человека…

*

«Блестящая актриса! У нее есть дух образа, она его ткет из мельчайших штрихов. Я ее сразу утвердил на главную роль в картине «Слово для защиты», но работать мы не смогли: в тот год она тяжело заболела, и врачи запретили не только сниматься, но и выходить на сцену. А вот в сложном фильме «Поворот» я ее с удовольствием снял на пару с Олегом Янковским».

Вадим Абдрашитов

*

«Ира играла в моей картине «Утиная охота». Работа сложно шла, снимали тайком в Петрозаводске, в квартире без декораций. Она все никак не могла найти общий язык с партнером – Олегом Далем. Актер почему-то вел себя ожесточенно и иронично по отношению к Ире, хотя другие мужчины, несомненно, на нее засматривались».

Виталий Мельников

*

«Религиозный и глубокий человек. Когда мы бываем на гастролях с нашим антрепризным спектаклем, Ира просит организаторов, если есть интересный храм или монастырь, включить в программу поездку туда. И я знаю, что для нее это не простая формальность. В моей постановке «Свободная любовь» Купченко играет мать слепого юноши, которого изображает Дима Дюжев. Зрители в финале плачут».

Андрей Житинкин

*

В фильме Юлия Райзмана «Странная женщина» Лановой и Купченко единственный раз сыграли любовную пару.

Некоторые критики называют ее Мэрил Стрип российского кино. Ирина Петровна чурается этого сравнения.

Михаил Захарчук.

Специально для «Столетия»

*

На мою публикацию о юбилее Купченко пришло множество откликов. Я приведу здесь лишь некоторые из них.

«Она настоящая православная христианка и обладает поэтому великим обаянием и красотой. И характер соответствующий – чистота и твердость».

Александр из Одессы

«Восхитительная женщина, пленительная, тонкая актриса. «Вполне могла бы стать фермером. Жила бы себе в деревне, на природе, выращивала овощи». Понимаю и разделяю. На селе действительно самая полезная и здоровая жизнь. И для духа, и для ума, и для тела. Но это понимают только такие мудрые люди, как Купченко».

Бодя

«Актриса, которая понравилась мне еще в молодости, начиная с «Дворянского гнезда», «Романса о влюбленных», а потом, конечно же, «Одинокая женщина желает познакомиться», «Приходи на меня посмотреть» и др. Ну, нравилась и нравилась всю жизнь, а сейчас прочитал вот Мишин очерк о ней – да и понял, почему и за что нравилась. Спасибо автору за его интересный рассказ, за правильные и точные слова об этой умной и обаятельной женщине, талантливой актрисе, высоконравственном и глубоком человеке!»

V. Kris

«Эх, жаль мало написано. Интересно, но мало. Купченко и моя любимая актриса. И когда давным-давно я узнала, что она жена Ланового, очень обрадовалась, что такой красавец достался именно Купченко. Мои любимые роли – это работы в фильмах «Собака Баскервилей» и «Забытая мелодия для флейты». Кто бы что ни говорил, для меня она очень красивая актриса, хотя некоторые ставят ее красоту под сомнение, как раз из-за курносого носика. Не знаю, на вкус и цвет, конечно… Но то, что она благородная и утонченная, с этим, я думаю, никто не будет спорить. Хоть актриса и не прочитает, но все равно от души поздравляю ее с днем рождения и желаю ей и ее супругу еще долгих лет жизни».

Вера, Москва

«Прекрасной актрисе желаю долгие лета. Все фильмы с ее участием видела. Если бы жила в Москве, посмотрела бы все ее спектакли. Люблю ее. Спасибо за статью».

Анна

«Глубокое обаяние. Редкий дар. Дай бог ей здоровья!»

А. А.

«Великая актриса и необыкновенная личность. Мне посчастливилось встречаться с Ириной. Мне показалось, что ее взгляд и сердце – на одной оси. Люблю ее, радуюсь за нее, искренне поздравляю».

Svetlana Naulko

«Купченко замечательная! Хорошо, что у нас есть именно такая, во всех отношениях порядочная, красивая и добрая актриса. В этом смысле Мэрил Стрип до нее как до Луны. И конечно, она не чета нынешним крикуньям, готовым по первому зову раздеться на людях, а за большие деньги и родителей предать. У Купченко редкое сочетание: красота, талант, интеллигентность».

Наталия Лещева

«Обожаю фильм «Звезда пленительного счастья». Ирина Купченко – женщина эпохи 19 века. Красавица. Восхитительная актриса. Василию Лановому повезло с женой. Все правильно, товарищ автор: они нашли свое счастье».

Александра Маркина

«На мой взгляд – Великая актриса».

Алексей Новиков

«Какая красивая, достойная пара – Купченко и Лановой! Ни она, ни он не обманывают наших надежд. Счастья Вам и долголетия!»

Светлана Конькова

«У нашей любимой актрисы – юбилей! Но сколько бы лет ей ни исполнилось, она всегда для нас ПРЕКРАСНА, потому что красива душой. А такая красота Богом дается до самой смерти человека».

Ирина Петерсен

«Дорогая Ирина! Замечательная, утонченная с такой пронзительной грустью в глазах! Потрясающая женщина и АКТРИСА! Живите долго! С ЮБИЛЕЕМ!»

Елена Переслени

«Мои самые искренние поздравления и добрые пожелания хорошему человеку и настоящей актрисе! Не раз видела ее на сцене. В кино видела все ее роли. Благодарение Господу, что она такая».

Ирина Павлюткина

*

В 1973 году у супругов Лановых появился первенец Александр. Нынче он известный ученый-историк. В 1976 году Ирина Петровна родила двойню Сергея и Андрея, который умер в младенчестве.

Сыновья Лановых окончили Московский государственный университет: Александр – исторический факультет, Сергей – экономический. Мальчики с рождения отличались разными характерами. Александр вдумчивый, более серьезный. Сергей всегда был активный, подвижный и даже хулиганистый, но при этом учился очень хорошо. По окончании вуза он два года работал под руководством известного экономиста Алексея Кудрина, но затем принял решение оставить профессию. Со школьной скамьи Сергей Лановой писал стихи, прозу, мечтал о творческой профессии и в ней хотел быть полезным обществу. Прекрасно знал английский. В 2013 году Сергей скончался от сердечной недостаточности.

Часть II

Театр Василия Ланового

Пороки, злоупотребления – они не меняются, но перевоплощаются в тысячи форм, надевая маску господствующих нравов; сорвать с них эту маску и показать их в неприкрытом виде – вот благородная задача человека, посвятившего себя театру.

П. Бомарше

Не каждому популярному отечественному актеру прошлого, не говоря уже о современных, можно дать такое емкое и, чего уж там скромничать, великое определение, каким названа вторая часть моих заметок о Лановом. Тут мало таланта, известности, модности и даже определенного признания. Нужны особые качества: труд, упорство, беззаветная преданность профессии и еще нечто такое, о чем и сказать-то трудно. Какая-то театральная харизма требуется, что ли. Одним словом, я затрудняюсь сейчас четко и внятно сформулировать, что на самом деле подразумевается под лапидарным определением – «Театр такого-то». Зато с высокой долей уверенности могу утверждать, что против определения «Театр Василия Ланового» никто из моих уважаемых читателей возражать не станет. Да такое и невозможно. Слишком великая глыбища Лановой в отечественном драматическом искусстве.

Ну кого еще из ныне живущих корифеев рядом с ним можно поставить? Разве что Николая Дупака, Владимира Этуша, Юлию Борисову, Владимира Заманского, Олега Стриженова, Элину Быстрицкую, Инну Макарову, Ирину Скобцеву, Владимира Андреева, Станислава Любшина, Зинаиду Кириенко. Все они старше моего героя. А уже следующие помоложе будут. Василий Ливанов, Армен Джигарханян, Юрий Соломин, Сергей Юрский, Валентин Гафт – все они 1935 года рождения. Леонид Куравлев – 1936, Юрий Назаров – 1937, Александр Збруев, Андрей Мягков, Александр Голобородько – 1938, Лариса Лужина и Владимир Меньшов – 1939.

Я наверняка упустил кого-то из славной когорты больших отечественных актеров. Но в принципе все они – одна генерация, советская. Согласитесь, что Василий Лановой не просто не теряется в этом ярчайшем созвездии, а по праву является звездой первой величины. Наверное, в том числе и поэтому можно с полным правом говорить о существовании Театра Василия Ланового.

Повторюсь, Василий Семенович поступил в Театр имени Евгения Вахтангова в 1957 году. Все честь по чести, с открытием трудовой книжки. С тех пор в ней так и остается одна-единственная запись. Впрочем, как и у его коллег, таких как Е. Симонов, Ю. Борисова, М. Ульянов, Ю. Яковлев, Л. Максакова, А. Кацынский, А. Парфаньяк, Г. Абрикосов, В. Шалевич, Е. Райкина, Ю. Волынцев. Всех этих актеров принято называть вторым поколением вахтанговцев.

О том, что первые семь лет пребывания Василия Семеновича в труппе не были ознаменованы какими-то серьезными творческими достижениями, уже говорено не только мной, но и самим актером. Однако вы посмотрите, какая интересная картина получается на фоне наших совместных с героем сетований. В год поступления в театр Лановой играет сразу в двух спектаклях: «Большой Кирилл» и «Вечная слава». Да, в первом роль небольшая, но ведь представляет молодой актер аж самого Владимира Маяковского! Его партнерами выступают уже прославленные Николай Гриценко в роли богача Манташева и Михаил Астангов – Керенский.

В пьесе Бориса Рымаря Лановому уже достается весьма заметная роль политрука Бакланова.

Вот как он сам о ней вспоминает:

«В работе над одной из своих первых ролей в театре, молодого политрука Бакланова по пьесе Бориса Рымаря «Вечная слава», я удивительно быстро увидел своего героя вплоть до самых мелочей – внешнего облика его, выражения глаз, походки, жестов. А помог один случай – досадный и в то же время очень памятный для меня.

Я очень торопился в театр, опаздывал, отчего волновался, боялся не успеть на спектакль. На выходе из метро, обгоняя других, в спешке неожиданно налетел на мальчика лет четырнадцати. Я метнулся в сторону, и он туда же, я – в другую, и он почти синхронно повторил мои движения. Мы столкнулись. Я сбил его. Мальчик упал, а я еще по инерции сделал несколько шагов вперед, потом остановился, вернулся назад, помог ему подняться и тут увидел его бледное лицо, вытянутую худую шею, испуганные, широко открытые глаза, не вполне понимающие, что произошло.

Подняв мальчика, я медленно пошел прочь и уже больше не бежал, шел тихо до театра. Мне уже безразлично стало как-то, что опоздаю, все показалось мелким, суетным перед случившимся. Этот взгляд его, удивленный, испуганный, не понимающий, за что его сбили, как укор совести, как заноза остался в моей памяти и долго еще стоял перед глазами, как будто только что все это произошло.

Так продолжалось до тех пор, пока не появилась роль Бакланова в «Вечной славе». Знакомясь с пьесой, я тут же зримо представил себе этот образ. Он оказался удивительно похожим на того самого сбитого мною мальчика, который мысленно не давал мне покоя. Аналогия возникла как-то сама собой: Бакланов тоже был, по сути, совсем еще мальчишкой, не знающим жизни, не подготовленным к ней, тем более к тому, что представилось ему на фронте. Эта роль стала для меня своего рода искуплением перед нечаянной жертвой моей торопливости.

Потом уже, анализируя, как могло произойти такое совпадение, я мысленно представил себе, как бы этот самый мальчик, оказавшись в аналогичных обстоятельствах, повел себя, как бы он взрослел, мужал, как постепенно становился бы тем, чем в конце спектакля становится, погибая, мой политрук Бакланов. Тогда понял, что было бы в них много общего. Вот как порою трансформируются воспоминания: то, что тобою пережито когда-то в действительности, неожиданно вдруг всплывает затем в работе над ролью. Вот так не знаешь наперед, что нам подаст наша эмоциональная память в работе, какие ассоциации придут на помощь, каким образом выведут потом на художественные обобщения, как выльются в создаваемом образе».

Пойдем, как говорится, дальше. Следующие два года Лановой задействован вроде бы и на второстепенных ролях, зато сразу в десяти спектаклях! В «Идиоте» по Достоевскому он – Очаровательный князь, в «Гамлете» У. Шекспира – Фортинбрас, в «Ангеле» – Ламброс, в «Одной» С. Алешина – Нефедов, в «Перед заходом солнца» Гауптмана – советник Эгмонт. Правда, дальше идут адъютант, солдат, гость на свадьбе, колхозник. Кажется, что не густо. Но это, опять же, как посмотреть. «Производственная» занятость артиста второй категории Ланового в первые годы его нахождения в театре просто на загляденье и на зависть другим молодым актерам, которые вообще появлялись не сцене только в массовках.

Что же тогда так расстраивало Василия Семеновича, если он в конце концов решился сам заговорить о своей творческой неустроенности с главным режиссером Р. Симоновым? А ларчик, дорогой мой читатель, открывался по тем временам очень и очень просто. Молодой актер страстно желал, испытывал непреодолимое стремление, как говорили в старину, алкал работать! Да-да, ему хотелось именно трудиться до седьмого пота на сцене родного театра, а не отбывать там номер.

Тут я хочу особенно подчеркнуть вот какой прелюбопытнейший момент. Даже если бы Лановой был задействован в каждом спектакле текущего репертуара театра, то на его материальном состоянии сие обстоятельство никак не отразилось бы. Выше своей ставки в 1000 дореформенных (1961 года) рублей он все равно не прыгнул бы. Дополнительные, вполне неплохие деньги он зарабатывал в кино, на радио, на выступлениях по линии общества «Знание».

Так долго ожидаемый прорыв для Василя Семеновича наступил лишь в 1963 году, когда Р. Симонов возобновил спектакль «Принцесса Турандот» К. Гоцци, поставленный Евгением Вахтанговым сорок с небольшим лет назад. Тут следует заметить, что в репертуаре каждого советского театра, а теперь уже и российского обязательно, говоря казенным языком, должен быть в наличии спектакль, особенный во всех отношениях, как бы визитная карточка, по которой его сразу узнавали бы среди других творческих коллективов. Примеров тому несть числа.

В прошлые времена, в отличие от меркантильных нынешних, встречались – к слову сказать, очень редко – спектакли, которые олицетворяли собой не только конкретный театр, но и СССР в целом. Первое, что тут приходит на ум, – «Лебединое озеро» в Большом театре. Редко какой иностранный высокий гость Страны Советов не видел этого классического балета, ставшего в конце концов символом августовского путча 1991 года.

В Театре имени Моссовета это «Дальше – тишина», где в последний раз сыграла Ф. Раневская. Во МХАТе – «Соло для часов с боем» с «великими стариками». В Театре сатиры – «Безумный день, или Женитьба Фигаро» с неповторимым Андреем Мироновым. В ленинградском БДТ таких спектаклей, поставленных А. Товстоноговым, несколько, но первый среди них, конечно же, «Ханума». Советская Таганка для всего мира олицетворялась «Гамлетом» с Владимиром Высоцким. Даже Театр кукол под руководством Сергея Образцова имел такой образцовый, занесенный в «Книгу рекордов Гиннесса» спектакль, как «Необыкновенный концерт» с бесподобным Зиновием Гердтом.

Вахтанговская «Принцесса Турандот» не просто находится в этом уникальном ряду, а прочно и навсегда занимает в нем первое место. Немногие спектакли, поставленные во всем мире, имеют столь внушительную, богатую и просто-таки замечательную историю.

Спектакль на все времена

Стиль «Принцессы Турандот» оказался определяющим для будущего театра, в связи с чем этот спектакль стал его общепринятым символом, а также символом всего театрального направления, театральной школы, основывающейся на вахтанговской концепции «театра-праздника».

Е. Исаева

«Принцесса Турандот» – это наше знамя, наша молодость, наша песня, подобная той, что звучала и продолжает звучать по сей день в мхатовской «Синей птице» М. Метерлинка. И каждое поколение актеров (в том и другом театрах) мечтает ее спеть. Я только позднее понял, какое это счастье попасть в труппу, готовившую этот спектакль. Счастье, что подоспело время возобновлять его, что Рубен Николаевич Симонов увидел меня в числе тех, кого считал необходимым «пропустить» через «Турандот».

В. Лановой

Хорошего актера, как и вообще любого другого специалиста высокого класса, трудно, да, наверное, и невозможно, подготовить даже в самом распрекрасном вузе. Столкнувшись с настоящими театральными реалиями, он обязательно почувствует нехватку знаний, умений, навыков.

В этом смысле, конечно же, можно смело утверждать, что артист Лановой получил в «Щуке» великолепную подготовку на многочисленных занятиях, в учебных спектаклях. Но потом он начал играть на прославленной вахтанговской сцене вместе с ее тогдашними ведущими мастерами и сразу скорее почувствовал, чем осознал, как мало еще умеет и сколь многому ему еще предстоит научиться.

Особенно остро Василий ощутил это при чрезвычайно масштабной работе по восстановлению спектакля «Принцесса Турандот». Тем более что там ему поручили главную роль – Калафа. К тому времени Лановой уже прекрасно понял, что должен работать на публике с максимальной внутренней отдачей, даже в небольших ролях, поскольку ничем другим еще не мог компенсировать недостаток опыта работы в театре.

Роль Калафа стала для актера самым дорогим, необходимым и ничем не заменимым подспорьем в освоении собственно вахтанговской школы. Возьму на себя смелость утверждать, что до сих пор в театре играл обыкновенный выпускник театрального вуза. После «Принцессы» этот человек стал настоящим вахтанговцем.

Впрочем, тот спектакль долгие годы являлся подлинным экзаменом всех актеров, задействованных в этой исторической постановке, проверкой их творческого потенциала. Это сказано отнюдь не для красного словца. Ведь очевидный факт, что вахтанговцы долгие годы не могли решиться на возобновление «Турандот». Уж слишком высока была ответственность тех людей, которые отважились бы прикоснуться к легенде. Существовал слишком высокий риск провалить это святое дело.

Главным камнем преткновения оказался раскол между стариками. Одни из них утверждали, что эта работа непременно будет сравниваться с постановкой Вахтангова. В Москве много зрителей, которые ее видели. Мол, выводы будут сделаны заведомо не в вашу пользу. Потому как Евгения Багратионовича вам все равно не переплюнуть. Другие заявляли, что в театре сейчас нет актеров уровня Цецилии Мансуровой, Юрия Завадского, Бориса Щукина, Рубена Симонова, Бориса Захавы – главных действующих лиц той, классической «Турандот». Поэтому следует подождать, поднакопить сил и возможностей.

Но слишком уж велик был соблазн попробовать восстановить то, что передавалось из уст в уста как легенда, вернуть на сцену главное творческое достижение Евгения Багратионовича во всей его реальности, наглядности и красоте. Словом, сомнения долго не давали покоя Рубену Николаевичу Симонову. Чаша весов колебалась от категорического «надо ставить» до не менее решительного «ставить не следует». Наконец он, прямо как настоящий командир воинского подразделения, принял собственное решение и отдал боевой приказ – ставить!

Главный довод Рубена Николаевича звучал так:

«Какой же это Вахтанговский театр без лучшего спектакля его основателя?»

С ним согласились все, даже противники. Они успокоили себя веским аргументом. Мол, именно «Принцесса Турандот» станет тем оселком, на котором потом можно будет править всех молодых актеров, как это проделывалось с 1921 г. по 1940-е годы.

Репетиции начались в 1962 году и длились больше года, хотя обычные спектакли запускались за несколько месяцев. Режиссер и актеры тщательно изучали вахтанговский спектакль, восстанавливали его по памяти участников, литературным материалам, эскизам, рисункам, фотографиям, шаг за шагом двигались по пути своего великого предшественника. Упор они делали на легкость в произношении текста, раскованность в движениях. Лейтмотивом всего действия было соединение серьезности и ироничности, реальности и условности. Сами понимаете, каким выверенным чувством меры тут надо было обладать.

Симонов то и дело призывал актеров подумать о том, что им в данном случае сказал бы сам Вахтангов?

При этом он не уставал твердить:

«Никаких копирований и повторений того, что создавалось более сорока лет назад! Мы с вами не реставрируем тот спектакль, а создаем его новую редакцию. Нашу с вами, сегодняшнюю. Зрелище, отдающее нафталином, никому не нужно».

Надо с удовлетворением признать, что актеры до глубины души прониклись всеми режиссерскими установками Рубена Николаевича. Тем более что сама форма, структурная архитектоника «Принцессы Турандот» не только допускала, но и заведомо предполагала практически в каждой мизансцене что-то новое, ранее неизведанное, вплоть до реплик и реприз. Обычные спектакли идут в театре каждый раз при неизменно строгом следовании тексту пьесы, повторяются даже движения актеров. Но в «Принцессе» любое следующее представление могло значительно отличаться от предыдущего.

Все зависело от той игры, которую всякий раз затевали маски. На их действия могло повлиять великое множество причин, например, собственное настроение или даже какие-то события, происходящие в стране прямо сейчас. В создании сценических образов Панталоне – Юрий Яковлев, Тарталья – Николай Гриценко, Бригелла – Михаил Ульянов, Труффальдино – Максим Греков отталкивались от данных не Мансуровой, а Юлии Борисовой. Для них были важны личностные характеристики не Юрия Завадского, первого исполнителя роли Калафа, а Василия Ланового.

Юрий Александрович Завадский создавал своего Калафа принцем, что называется, с ног до головы. Это был вельможа по крови, весь такой величественный, даже картинный. Жестикулировал он и в молодости, и в зрелом возрасте замедленно, величественно. Позы его всегда были выверены, речь изысканна, почти напыщенна. Словом, Калаф-Завадский всегда держал на прицеле главное для него, старался выглядеть в любой ситуации настоящим принцем.

Лановой об этом никогда не заботился. По внешним данным, темпераменту, складу характера он разительно другой, куда более резкий, стремительный, энергичный. К тому же спектакль возобновлялся в шестидесятых годах, когда в космосе уже побывали люди. Другое время властно диктовало и новые жизненные ритмы, а они в свою очередь не могли не влиять на ритмы сценические.

Лановой не мог буквально копировать Калафа, даже если бы и пожелал, еще и по той причине, что за ним строго следили Рубен Николаевич Симонов и сорежиссер Иосиф Моисеевич Толчанов. Оба они играли в первой «Турандот» и неумолимо требовали от него идти от себя. Мол, даже если перед тобой в какой-то мизансцене возникнет как образец Калаф-Завадский, то помни, что он уже весь в прошлом.

Василий Семенович вспоминал об этом так:

«Я добросовестно выполнял их указания и в порывах отчаяния произносил:

Жестокая, ты сожалеешь,

Что не умер тот,

Кто так тебя любил.

Но я хочу, чтоб ты и жизнь мою завоевала.

Вот он у ног твоих, тот Калаф,

Которого ты знаешь, ненавидишь,

Который презирает землю, небо

И на твоих глазах от горя умирает.

«Но это же неверно. Даже как-то глуповато. Разве ж можно на полном серьезе произносить такой текст?» – думал я при этом, наконец не выдержал и спросил режиссеров:

– Здесь, наверное, мне следует чуток прибавить иронии, чтобы правдоподобнее выглядело?

Но в ответ услышал категорическое:

– Ни в коем случае! Никакой иронии! Все на полном серьезе. Чем серьезнее, тем лучше.

Конечно, рядом с игрой масок я невольно поддавался их фривольному настроению и, сам того не замечая, скатывался к юмору.

Ко мне подходила Цецилия Львовна и наставляла:

– Серьезнее, Вася, серьезнее. Не забывай, что юмор в этом действии – привилегия масок. А герои должны вести свои партии предельно серьезно.

Я продолжал с еще большей страстью взывать к бессердечной Турандот и, к вящей радости своей, видел, что моя серьезность через край плавно переходит в смешное. Чего с такой настойчивостью и добивался от меня Рубен Николаевич.

А потом я уже воочию убеждался в его правоте на зрителе. Поразительная вещь происходила! Чем горше текли по моему лицу слезы, чем сильнее были рыдания, тем оживленнее была реакция зала, тем сильнее он взрывался хохотом. Вот он, самый точный вахтанговский прием именно в этом спектакле.

В нем есть сцена, когда Калаф поднимает якобы изображение принцессы на открытке. Смотрит на него с восторгом, с любовью и нежностью. На полном серьезе произносит текст:

Не может быть,

Чтоб этот дивный небесный лик,

Лучистый кроткий взор и нежные черты

Принадлежали бы чудовищу, без сердца,

без души.

Небесный лик, зовущие уста,

Глаза, как у самой любви богини.

После этих пылких слов я разворачивал портрет принцессы в зал, и зрители видели вместо небесного лика, лучистого кроткого взора совершенно нелепый рисунок. Так изображают мам и пап дети, только начинающие рисовать. И вот, глядя на такой рисунок, я только что произносил нежные, восторженные слова признания в своих чувствах к принцессе? Ничего себе! Так неотразимо срабатывал прием антитезы. Так высекалась искра юмора».

На одном из представлений «Принцессы Турандот» случился такой курьез. Актер, который должен был вынести на сцену портрет принцессы, сунул руку под жилет и с ужасом обнаружил, что его там нет. Картинка выскользнула по пути! Партнер Ланового побелел. А Василий Семенович ему подмигнул, и тот нашелся, стал действовать так, будто портрет у него есть, вроде бы достал его и положил на пол.

Калаф сделал вид, что поднял картинку. Потом он, якобы глядя на него, произнес уже знакомые нам слова восторга и удивления красотой Турандот и повернул ладонь к залу. Зрители отреагировали на это как должно, приняли все условия игры. Вот вам то самое высшее достижение, какое только возможно в театре.

Такая находка поначалу всем так понравилась, что Симонов даже хотел было закрепить ее для дальнейшей работы. Но, поразмышляв, режиссер все-таки отказался от этой новации. Слишком вызывающая условность была бы уже не в стилистике Вахтангова. Верный ученик Станиславского, он не поклонялся абстракциям.

«Принцесса Турандот» стала и первой серьезной совместной работой Ланового с выдающейся актрисой Юлией Константиновной Борисовой. Тесное творческое общение с ней сказалось не столько, может быть, в освоении Василием Семеновичем приемов ремесла, технологии творчества, сколько в самом отношении к театру, к партнерам по сцене, в этике актера, во внутренней самоотдаче, в бескорыстном служении театру, преданности ему, постоянной настроенности на творчество, готовности в любой момент включиться в работу и продолжать ее до седьмого пота, до изнеможения. А все это и есть в конечном счете профессионализм высшей степени.

Борисова и в самом деле многие годы, даже десятилетия олицетворяет собой все то, чем вахтанговская школа выгодно отличается от других театральных направлений. Как-то Лановой признался, что на подмостках он не встречал лучшей партнерши, нежели Борисова.

«На одной из репетиций у нас с Юлей возник спор из-за построения мизансцены. Мне показалось, что мизансцена неудачна. Подумалось, что надо в ней что-то изменить. Борисова не соглашалась. А я стоял на своем. Все шло к спору. И вдруг я заметил, как она серьезно насторожилась и потом пошла мне на уступки. Режиссер проблемы снял. Но как она легко и споро пошла на уступки – это меня озадачило. Ведь я тогда был молодым актером. Спустя годы мы с ней как-то случайно вспомнили наши давнишние трения.

Юлия Константиновна заметила:

– Вася, понимаешь, мне важнее всегда сохранить с партнером добрые отношения, чем добиться своего.

Не помню случая, чтобы она позволила себе по отношению к кому-либо неуважение, самую малую бестактность. На протяжении многих лет, сколько мы с ней играем, а бывают разные, достаточно сложные ситуации, острые моменты в работе, у нас ни разу не возникло (и только благодаря ей!) осложнений, которые бы могли хоть в какой-то степени сказаться на исполнении. Иначе в нашем деле и нельзя. Очень трудно играть с партнером, к которому плохо относишься, это мешает делу».

А вот еще один весьма примечательный случай, о котором Василий Семенович рассказал автору этих строк. В Театре имени Вахтангова долгие годы существовала неписаная традиция открывать и заканчивать сезон «Принцессой Турандот». Очередной театральный год подходил к своему завершению, а у Ланового вдруг пропал голос. То ли на рыбалке простудился, то ли в транспорте просквозило, но он и двух слов нормально сказать не мог. Чем только не лечился, все бесполезно. А второй исполнитель роли Калафа Виктор Викторович Зозулин, многолетний ведущий радиостанции «Юность», как раз уехал в зарубежную командировку. О переносе спектакля не могло быть и речи – закрытие сезона! И что прикажете делать?

«Я шел в тот день на спектакль, как на заклание, – вспоминал Лановой, – понятия не имея, чем все закончится. Но ничего хорошего, конечно, не ожидал. Начался спектакль.

Вот тогда я лишний раз убедился в том, кто такая Борисова, что такое настоящий профессионализм на сцене. Услышав, что ее партнер без голоса, она моментально потушила свой, перейдя почти на шепот. Мало того, она стала выставлять меня, разворачивать в зал к зрителям, на ходу меняя мизансцены безо всякой подсказки режиссера. Сама чаще поворачивалась спиной к зрителям, только для того, чтобы они могли слышать меня! Короче, сделала все, для того чтобы помочь мне, совершенно не заботясь о себе, только бы спасти, выручить партнера.

И там же, на том же самом спектакле, я лицезрел других актеров (не стану называть их имен), которые, не замечая ничего или не желая ничего замечать, при моей полной беспомощности тем не менее продолжали лицедействовать на сцене, как всегда это делали. Вещали во всю мощь своего голоса. Причем замечу тебе, что как люди они очень даже неплохие. С одним из них у меня прекрасные отношения. Да и как актер он весьма недурственный, но, увы, не чувствующий партнера.

Меня тот случай просто поразил и стал хорошим уроком на будущее. Позднее, когда случалось что-то подобное с другими актерами, я уже, помня урок, преподнесенный мне Юлией Константиновной, тоже старался всеми силами помочь коллегам. У нее научился, ей во многом этим опытом обязан. Вообще быть ее партнером – большая радость для любого актера.

Независимо от того, что бы у нее ни случилось дома, какие бы ни были неприятности, как только она входит в театр, на пороге оставляет свое прежнее состояние и всегда находится в готовности, всегда в форме. Вот из чего помимо таланта, умения глубоко анализировать роль, правдиво жить на сцене и складывается истинный профессионализм. Вот она, настоящая актерская и человеческая мудрость».

Василий Семенович всегда с каким-то особым чувством вспоминает времена, когда восстанавливалась «Принцесса Турандот». Кроме всего прочего, наверное, и потому, что сам был в те годы молодым, задорным, энергичным. Работа над «Турандот» словно бы возвращала его во времена студии, где они, еще школьники, так же репетировали с огромной отдачей, не считаясь с личной занятостью, не отвлекаясь ни на что другое. Актеры сами подходили к режиссерам и просили их заниматься с ними как можно больше, особенно если что-то не получалось. В той работе все старались помогать друг другу, все личное отходило на второй план. Когда актеры шли на репетицию или потом на спектакль, все, что было неприятного в жизни, исчезало, оставалось только чистое, доброе, светлое, что есть, должно быть в людях.

Вот какие чудеса творила «Турандот» и с ними, участниками спектакля. Она открывала в актерах многое и в чисто человеческом плане, по-новому раскрывала их в профессиональном отношении. Сама форма этой пьесы предполагала поиски чего-то нового, импровизацию, фантазию.

«Я видел, – вспоминал Лановой, – с какой легкостью, озорством, выдумкой и остроумием маски разыгрывали целые представления по ходу спектакля, буквально купаясь в своей стихии. Есть в спектакле сцены, где я, Калаф, оказываюсь в роли зрителя и наблюдаю за масками, за их состязанием в остроумии, находчивости, игре. И я не раз был свидетелем этих величайших моментов подлинного творчества, настоящей, по первому классу, импровизации таких замечательных артистов и партнеров по сцене.

Они знали, что в спектакле может произойти нечто незапланированное, не предугаданное заранее, ждали этого момента, настраивались на ту волну импровизации и, как только в исполнении кого-либо замечали что-то новое – в мимике, жесте, интонации голоса, новую реплику, – тут же реагировали на это, подхватывали элемент импровизации, и тогда уже их трудно было остановить.

Да в том и не было никакой необходимости. Яковлев, Гриценко, Ульянов словно соревновались в том, кто кого переиграет, остроумнее сымпровизирует. Сыпался каскад находок, все новых и новых предложений партнерам. Это уже превращалось в удивительный по увлекательности микроспектакль в рамках целого представления. Это было не просто состязание актеров, а состязание масок, предусмотренное пьесой. В этой своеобразной игре масок они старались как-то повлиять на развитие событий в ней, как-то помочь героям в их судьбе, на ходу придумывали что-то от себя, загадывали друг другу загадки, обращались к зрителям с вопросами, репликами, втягивали их таким вот образом в сценическое действие».

В моем рассказе о восстановлении «Турандот», в воспоминаниях моего героя так часто мелькает слово «импровизация», что, пожалуй, стоит все-таки пояснить, что это за такая вахтанговская загогулина – экспромт на сцене. Лучше всего, видимо, это сделать на примере.

Гастроли театра в Ленинграде. Во Дворце культуры Промкооперации идет десятый, юбилейный спектакль Карло Гоцци. На сцене разыгрывается очередной сюжет с масками.

Николай Олимпиевич Гриценко своим занудным, заунывным голосом обращается к Юрию Васильевичу Яковлеву:

– Вот мы с тобой, Панталоне, прибыли в славный город на Неве, в колыбель, так сказать, революции. А знаешь ли ты, друг ситный. – Он наверняка хотел выдать на-гора что-то веселое, но Яковлев вдруг прервал партнера:

– Отстань ты от меня, зануда Тарталья, надоело мне играть в этом спектакле. В самом деле, ну сколько можно. Ухожу я от вас. Вы мне жутко надоели. Прощайте!»

После этого Юрий Васильевич подошел к толстенному канату, невесть почему протянутому вдоль левой кулисы от пола до потолка, и начал на него взбираться, приговаривая:

– Я больше не буду играть в «Турандот», надоело!

Ульянов-Бригелла первым сообразил, что такая импровизация может выйти Яковлеву боком, потому как он не самый крутой спортсмен-гимнаст в труппе.

Он кинулся к нему, схватил Панталоне за панталоны и завопил:

– На кого ты нас покидаешь!

Бригелла попытался стянуть проказника на сцену, но тот вполне натурально сопротивлялся. Тут подоспел на помощь Тарталья-Гриценко, и вдвоем они усмирили скандалиста Панталоне.

Однако главная фишка заключалась вовсе не в самой импровизации. Повторяю, такие вот штуковины артисты придумывали буквально в каждом спектакле. На ходу, мгновенно. Об очередном кунштюке мог не знать не только режиссер-постановщик. Иной раз и сам артист не ведал, что он сотворит, когда рядом будут действовать другие маски.

Ну так вот, на следующее утро на той же сцене шла репетиция. Ульянов предложил Яковлеву пари – бутылку коньяку, если Юрий Васильевич взберется по тому же канату на ту же высоту, что во вчерашнем спектакле. Яковлев пари принял и проиграл его с треском. Не преодолел и половины вчерашней высоты. Вот что значит настоящий актер!

Особая статья – «Принцесса Турандот» за границей. Мимо этой выдающейся, я бы даже сказал, блистательной страницы в истории Вахтанговского театра нельзя пройти просто по определению. С этим спектаклем труппа выезжала во все бывшие социалистические страны, в некоторые – по нескольку раз, а также в Грецию, Австрию, Италию. Она везде имела невероятный успех.

Самый первый выезд в Грецию случился в 1964 году. Гастроль та была приурочена к фантастическому юбилею – двум с половиной тысячам лет существования театра как явления человеческой культуры. Когда эту весть узнали актеры, задействованные в «Принцессе», некоторые заплясали от радости. В начале шестидесятых выехать в капстрану – это вам не ишака купить, как говаривал один из героев Ильфа и Петрова. Но когда им сообщили, что играть придется на греческом, тут все поголовно, кроме Яковлева, конечно, дружно зачесали репы. Дело в том, что Юрий Васильевич имел врожденную склонность даже не просто к языкам – к их диалектам.

Больше всех кручинился, конечно, Гриценко.

– Господи! – неподдельно причитал он. – Да я и по-русски всякую роль с трудом запоминаю. Куда уж мне до эллинского!

Но однажды актер пришел в театр весь такой радостный и сообщил, что нашел выход из положения. Репризы первого акта он записал на одном обшлаге рукава, второго – на другом. Вдобавок сделал шпаргалки на галстуке и на отворотах пиджака и, как ученик на экзамене, потом подглядывал в свои писульки.

Василий Семенович, конечно, по миру поездил ой как немало. Однако о той, самой первой в своей жизни зарубежной гастроли, он всегда рассказывает с особенной грустью. Я приведу здесь лишь часть тех воспоминаний, которыми Лановой со мной поделился.

«Внимание к нашим гастролям было огромное. Мне даже трудно это тебе передать словами. Залы всегда переполнялись так, как до сих пор мне видеть не приходилось. Греки реагировали на нашу игру совершенно потрясающе. Для них наш спектакль стал воистину праздником искусства, его безграничных возможностей, объединяющим разных людей. Иной раз до получаса зрители стояли, не расходились, не переставая аплодировать. Ни один спектакль, с какими мы выезжали за рубеж, не принимался с тем восторгом, как «Турандот».

Но случались и курьезы. Уже перед первым спектаклем я видел, как Гриценко нервничал, заглядывал в шпаргалки, волновался. Два акта прошли нормально, а в третьем он начал спотыкаться, подолгу молчал, прежде чем произносил фразу на греческом языке, подходил ближе к суфлерам, которые располагались по обе стороны кулис. Они ему говорили текст, он, радостный, возвращался в центр сцены, произносил его, а дальше опять забывал и снова шел к кулисам.

Зрители поняли, в чем дело, очень доброжелательно реагировали на это, смеялись.

Мы тоже пытались ему подсказывать, а он отмахивался и тихо произносил:

– Я сам.

Однажды, когда пауза уж слишком затянулась, мы ему шепчем:

– Переходи на русский, Николай Олимпиевич.

Тут он вдруг переменился в лице и беспомощно прошептал:

– Ребята, да я и по-русски-то забыл!

Мы уже с большим трудом могли удержаться от смеха.

Зрители сами пытались ему подсказывать по-гречески, а он им отвечал:

– Нет, не так, не то.

Все это воспринималось непринужденно, весело. Греки сразу поняли условия игры, предложенной нами, и с восторгом приняли их. Им понравилась такая форма открытого общения актеров с залом. Наградой нам были бурные аплодисменты, переходящие в овацию».

Восстановленный спектакль «Принцессы Турандот» шел на сцене Театра имени Вахтангова восемнадцать лет. Практически все эти годы Лановой со товарищи выходили на сцену и покоряли публику так, как никто после них этого сделать не мог. Потом те или иные роли доставались другим актерам. Но никто из них не сыграл лучше первого состава исполнителей. Замены, как правило, были неравноценными. Поэтому было решено не вводить больше новых исполнителей в спектакль. Нужно дать одному поколению отыграть свою «Турандот», потом приостановить представления до тех пор, пока другой состав не подготовит собственную «Принцессу Турандот». Каждое новое поколение актеров должно проходить ту же великую школу Вахтангова. Не понаслышке, не с чьих-то слов, а на практике, в конкретной работе.

В этом поистине историческом спектакле в разное время играли такие актеры, как Нина Сластенина-Шухмина, Цецилия Мансурова, Юлия Борисова, Алексей Жильцов, Николай Гриценко, Людмила Максакова, Борис Захава, Василий Лановой, Рубен Симонов, Иосиф Толчанов, Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Екатерина Райкина, Марианна Вертинская, Вячеслав Шалевич, Владимир Этуш, Александр Рыщенков, Ирина Дымченко, Марина Есипенко, Анна Дубровская. После безвременной смерти Максима Грекова роль Труффальдино исполнял Эрнст Зорин. В других ролях были Михаил Дадыко, Нина Нехлопоченко, Гарри Дунц, Анатолий Кацынский, Евгений Федоров.

Вахтанговская трактовка «Принцессы Турандот», так называемая игра в сказку в сказке, самым решительным образом повлияла на дальнейшее развитие этого жанра. К примеру, вне контекста этого спектакля немыслима эстетика того же Евгения Шварца как литератора и Марка Захарова как постановщика.

Была в театре и третья постановка Турандот. Случилась она в лихие перестроечные годы и оказалась крайне неудачной.

Известный критик Григорий Заславский политкорректно писал:

«Постановка удачей театра не стала. Это можно признать, не боясь прослыть ниспровергателем авторитетов и устоявшихся истин».

Зимой 2006 года спектакль был, мягко говоря, приостановлен почти единогласным решением художественного совета театра.

Василий Семенович Лановой признавался:

«Да, я категорически голосовал за то, чтобы приостановить спектакль. Ему необходимо не только «почистить перышки», но и кардинально перестроиться, пока мы еще живы».

Михаил Ульянов, тогда художественный руководитель театра, добавил к этому:

«Пройдет какое-то время, мы попробуем его вернуть, но я еще не понимаю как».

А лучше всего, по-моему, высказалась на этот счет одна из моих любимых вахтанговских актрис Юлия Рутберг:

«Мне тоже предлагали роль в «Принцессе Турандот». И я решительно отказалась. По нынешним временам невозможно возобновление спектакля Вахтангова. Оно при любом раскладе будет неудачным. Так что этому нашему замечательному театральному символу лучше остаться в легенде».

И другие спектакли Ланового

Для меня никогда не существовало выбора: театр или кино. Тем более что выбор сделан давно и навсегда – ТЕАТР.

В. Лановой

После «Принцессы Турандот» Василий Лановой, если прибегнуть к военной терминологии, близкой автору этих строк, стал полноправным членом экипажа корабля, даже старшим офицером. По крайней мере, недостатка в ролях он не испытывал ни малейшего. Более того, в «Каменном госте» по «Маленьким трагедиям» А. Пушкина Василий Семенович исполнил роль Дона Гуана. Вы, дорогие мои читатели, и сами знаете, что это главный герой спектакля. Другими словами, руководство театра доверило молодому актеру держать на своих плечах каркас всей постановки, значит, и зрительный зал. Ибо понятно, что как бы замечательно ни сыграли все другие актеры, но пиши пропало, если не окажется на высоте исполнитель ключевой роли.

Следующая работа Ланового – Антон Охотников в пьесе А. Арбузова «Потерянный сын». В «Иркутской истории» того же автора он Виктор Бойцов, но уже введенный в давно шедший спектакль. Точно так же Василий Семенович попал в один из лучших спектаклей Театра имени Е. Вахтангова – «Филумена Мартурано» Э. Филиппо. Эта вещь нам известна еще и по фильму Витторио де Сика «Брак по-итальянски». Про маркиза Падетруа в исполнении артиста мы уже упоминали.

Особенно плодотворным в смысле той самой театральной занятости, о чем так много уже говорено, для Ланового оказался 1966 год. Артист был задействован сразу в семи спектаклях театра. Это маркиз в «Золушке» Е. Шварца, Доктор-египтянин в «Миллионерше» Б. Шоу, Маяковский в «Конармии» по И. Бабелю, Виноградов – «Особо опасная история» Ю. Семенова, Павел – «Планета надежд» А. Коломийца, Лантье – «Западня» М. Левиной и М. Федорова по Эмилю Золя.

В следующем году Василий Семенович не привлекался ни к одной новой работе в театре. Это, в общем-то, вполне понятно. Дай-то господь справиться и с тем, что уже есть.

В 1967 году Лановой снялся в фильмах «Пароль не нужен» и «Северо-западнее Берлина». Но самое главное, конечно же, состояло в том, что он бесподобно исполнил Алексея Вронского в двухсерийном фильме «Анна Каренина», снятом Александром Зархи.

Дальше идут такие достаточно серьезные театральные работы, как Протасов в «Детях солнца» М. Горького, Николай Камшатов-младший в «Коронации» Л. Зорина, Ковелье из «Мещанина во дворянстве» Мольера и Самсонов в «Человеке с ружьем» Н. Погодина. Эта роль, конечно же, второго, может быть, даже третьего плана. Ленина играл М. Ульянов, Ивана Шадрина – Н. Гриценко, Николая Чибисова – Н. Тимофеев, Надю – Л. Пашкова, Катю – Ю. Борисова. Ну а дальше шли действующие лица, тоже как бы второстепенные, но вы посмотрите, кто их исполнял: Ю. Волынцев, В. Зозулин, Е. Карельских, Л. Целиковская, В. Этуш! Вот такими творческими личностными обоймами всегда выстреливал Театр имени Е. Вахтангова.

Вот что вспоминает об этом без преувеличения этапном вахтанговском спектакле неизменный исполнитель роли Ленина во всех работах театра Михаил Ульянов:

«Одно время у нас была такая форма единения искусства и труда. В рабочую бригаду зачислялся какой-нибудь актер, к примеру, Гриценко, Яковлев, Лановой – у каждого из нас была бригада на заводе «Динамо». Мы приглашали своих «коллег»-рабочих на спектакли.

И вот закончился «Человек с ружьем».

Спрашиваю моего бригадира, такого парня лет 25–27 по фамилии Бойко:

– Ну как вам спектакль?

А он мне говорит:

– Михаил Александрович, вы неверное играете роль Ленина.

Я как-то напрягся: ты делай свое дело, я же не лезу в твои станки!

Спрашиваю:

– А в чем, собственно, неверно?

– Ленин был мягче, – отвечает.

Вот клише, которое людям вбили.

Но это еще полбеды. Мы с этим спектаклем и с «Турандот» всегда выезжали за рубеж. А перед этим нас инструктировала министр культуры Екатерина Фурцева. Меня не было на том приглашенном собрании. Потом товарищи рассказали, Екатерина Алексеевна поинтересовалась, кто будет играть Ленина.

Рубен Николаевич Симонов сказал:

– Ленина играет Ульянов.

И вдруг она необычно заволновалась.

– Как?! Он смеет играть Ленина, после таких ролей?

Она имела в виду картину у Басова «Тишина», где я исполнил доносчика, стукача…

Рубен Николаевич не растерялся и ответил:

– Но мы же актеры, Екатерина Алексеевна, должны все играть. Такая у нас профессия».

Вестимо, не легкая, а очень даже тяжелая, временами изнурительная профессия. Впрочем, как и всякий труд людской, ежели к нему относиться с любовью, ответственно и даже свято. Как мой герой.

«У меня одна всепоглощающая страсть – работа, – говорил он. – Когда нужно было за четыре месяца отрепетировать спектакль, я забросил все. Никаких концертов, выступлений, ничего, что делается ради денег. Семья чуть с голоду не помирала.

Но потом, когда сделали спектакль (и успешно сделали!), я начал опять бегать быстро, чтобы прокормить семью. Сейчас такие времена – приходится очень быстро бегать. Вот так я работаю, не обращая большого внимания на окружающее. Я живу исключительно своим театром, своей семьей.

Еще, правда, люблю животных. У меня всегда были собаки. Кошка Лиза упала с десятого этажа. Все говорили: подохнет. А мы ее подобрали, сделали операцию, месяц на руках носили. Выходили».

Фанатичная преданность Ланового театру, упорное, временами лютое трудолюбие и, разумеется, врожденный талант позволили ему встать вровень с величайшими советскими артистами Михаилом Ульяновым и Юлией Борисовой. Случилось это в спектакле «Антоний и Клеопатра», вне всякого сомнения, крупном, этапном творческом достижении вахтанговцев, вписавших ярчайшую страницу в нашу отечественную театральную шекспириану. Василий Семенович играл в нем Октавиана Августа, которого Шекспир звал Октавием Цезарем.

Работа над спектаклем стала для всех его создателей своеобразным экзаменом на зрелость, праздником и Голгофой одновременно. Вахтанговцам пришлось взбираться на едва ли не самую крутую мировую вершину поэтического и драматургического вдохновения.

Конкретно для Ланового это была еще одна, чрезвычайно серьезная проверка на профессиональную зрелость. Не подумайте, уважаемые читатели, что я здесь накручиваю публицистические, ничего не значащие словеса, чтобы красивее было.

Вот вам признание самого актера:

«Впервые в работе этой над ролью я встретился с философией Цезаря, о которой раньше был только наслышан. То есть знал, что он – жесток, коварен, себялюбив, ценил только себя и не считался больше ни с кем и ни с чем, все сметал на своем пути, все, что препятствовало осуществлению своих целей и замыслов.

Роль оказалась неимоверно трудной. Многое в работе над ней пришлось в себе ломать, находить в себе такие черты характера, качества, которые бы соответствовали моему герою: другой темперамент, иная манера говорить, мыслить, держаться, молчать, смотреть – все должно было быть другим, не моим и в то же время моим. Ведь не кто иной, как я, выступаю от имени Цезаря и в образе Цезаря, значит, себя необходимо было переставлять, переформатировать, переплавлять по всем статьям – и внутренне и внешне.

Я по амплуа ближе всего, как бы раньше сказали, к герою-любовнику, а здесь предстояло играть чудовище в человеческом обличье, сгусток нервов, воли, коварства, злодейства, жестокости. Правда, и до Цезаря мне приходилось играть отрицательных героев, но они были отрицательными по поведению, по характеру, поступкам, это были роли отрицательных людей, но не таких отрицательных понятий, социальных понятий, как цезаризм, диктаторство. Мне надо было найти внутреннюю логику поведения этого человека, разобраться в хитросплетении его мыслей, найти внутреннее его цезаревское оправдание действий исходя из его веры, его убеждений, его внутренней правды, движущих его поступками. Цезарь ведь всерьез считал, что спасает мир, ни на секунду не сомневался в том, что он прав, что иначе Антонием будет загублена Римская империя.

– Но мы ведь режем болячки на себе, – говорит он над поверженным Антонием.

Один из нас

Был должен рухнуть на глазах другого.

Вдвоем на свете мы б не ужились.

И все ж кровавыми слезами сердца

Теперь я плачу, брат, советник, друг,

Помощник мой в великих начинаньях,

Товарищ в битвах, правая рука

И сердце, чьим огнем мое горело,

О том, что наши судьбы разделил

Неумолимый рок.

И ведь эти слова он тоже произносит всерьез. Веря в них, рыдая, плача, по-своему жалея убитого им же Антония.

Когда я так разглядел своего героя, осознал его, Цезаря, правду, его оправдания жестокости, то почувствовал, как во мне появилась эта внутренняя уверенность, сила, властность, четкость, лапидарность речи (у меня самого она, увы, вялая, медлительная, типично украинская речь).

Здесь же она ломалась, становилась краткой, отрывистой, походка – упругой, взгляд – острым, всевидящим, проницательным, хищным. Цезарь легко разгадывал мысли своих противников. Он, безусловно, незаурядная личность, харизматик, как бы теперь сказали.

И внешне он человек красивый, пластичный, внутренне упругий. Такая себе пантера: хитрая, умная, движения ее экономные, пластичные. Он не рубит сплеча направо-налево, а совершает свои злодеяния умело, продуманно, даже изысканно, если не сказать красиво. Вот поэтому и пришло на ум сравнение его с пантерой – тоже кровожадной, убивающей, но делающей это виртуозно.

И вот, когда все это было найдено, как актер я почувствовал удовлетворение, радость от свободного ощущения себя в роли, от точного попадания в ипостась человека сложного, противоречивого, умеющего и страдать, но по-своему, по-цезаревски. Когда была найдена внешняя форма поведения героя, определена философия его, внутреннее оправдание поведения, то, играя его, я уже получил истинное творческое удовольствие оттого, что осилил этот образ, обуздал эту стихию, эту неукротимость характера.

Роль Цезаря стала моей любимой ролью, несмотря на то, что по человеческим качествам, по характеру, взгляду на жизнь, он, конечно же, не может вызывать симпатии. Но в том-то и прелесть актерской профессии – играть не себя, а предлагаемый образ, порою свою противоположность, находить в себе черты персонажа, искать форму их выражения. Это и называется зерном роли, чудом перевоплощения. Когда такое удается актеру – большая радость для него, его победа.

Ну и последнее, что хотелось бы отметить в связи с этой ролью. Ею я подводил определенный итог своей жизни в Вахтанговском театре. Именно с нее пошел у меня новый отсчет – до Цезаря и после него».

Мы же отметим, что обращение Театра имени Е. Вахтангова к Шекспиру было далеко не случайным. Случилось это во многом потому, что на главные роли в труппе нашлись исполнители, подходящие во всех отношениях – Михаил Ульянов, Юлия Борисова и Василий Лановой.

Вполне готовы были «замахнуться на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира» и другие актеры. Это Нина Русланова (Хармиана), Алексей Кузнецов (Алексас), Евгений Карельских (Диомед), Владимир Осенев (Лепид), Юрий Волынцев (Меценат), Екатерина Райкина (Ира), Елена Добронравова (Октавия), Владимир Коваль (Долабелла), Вячеслав Дугин, Николай Тимофеев, Виктор Зозулин, Евгений Леонов. Всех их меньше всего волновали события, воспроизведенные в пьесе Шекспира, происшедшие около двух тысяч лет назад.

В этом месте мне почему-то вспомнился рассказ, услышанный от великого советского режиссера Георгия Александровича Товстоногова. Когда он поставил «Эзопа» Г. Фигейредо, на премьеру пожаловал тогдашний первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Спиридонов.

Посмотрев спектакль, он ехидно спросил:

– И вы хотите мне сказать, что все, здесь нами услышанное, целиком относится ко временам Эзопа?

– Что вы, Иван Васильевич! Исторические спектакли никогда не ставятся про саму историю. В них всегда на первом месте – современность!

Это святая правда. Вот и в классическом, нетленном произведении Шекспира Евгению Симонову и его команде хотелось увидеть приметы того, их времени, когда только-только начинались семидесятые, но на горизонте уже брезжили «нулевые» с их миллениумом, с окончанием «атомного XX века» и наступлением третьего тысячелетия. Вахтанговский спектакль зарождался в период, когда чуть ли не ежедневно совершались перевороты в Латинской Америке, Африке и Азии, ширилось освободительное движение колониальных стран различных регионов земного шара, свергались правительства, рушились и образовывались новые государства, выдвигались одни политические лидеры и свергались другие, участились выступления неофашистов, крепло движение сторонников мира.

В пьесе идет речь о жестокой, хитрой, кровавой борьбе за власть. Ее герои уверены в том, что цель оправдывает средства. Она очень точно ложилась на обстановку в мире, сложившуюся в брежневские времена. Взаимоотношения шекспировских героев явились всего лишь тем материалом, который давал возможность театру отвечать на вопросы, волнующие современников.

Позволю себе напомнить читателю, что эта знаменитая трагедия Уильяма Шекспира написана в 1607 году. В ее основе лежит удивительная и полная драматизма история любви римлянина Марка Антония и египетской царицы Клеопатры. Сюжет Шекспир позаимствовал у древнегреческого историка Плутарха. Этот факт доказывает, что подлинные человеческие страсти переживают века и тысячелетия. А великим натурам, по замечанию того же древнего историка и моралиста, бывают присущи не только великие доблести, но и великие пороки.

В спектакле вахтанговцев Антоний пребывает в тягостном душевном разладе, оказывается между двух бездн – Египтом и Римом, Клеопатрой и Октавием Цезарем. Получился хоть и не классический, но железный, если не стальной треугольник. Ведь все три героя облечены еще и невероятной властью. Между ними притяжение и отталкивание, любовь и ненависть, дружба и вражда. Их судьбы переплелись самым замысловатым образом. А поскольку они втроем держат в руках судьбы народов и едва ли не всего мира, исход борьбы этих людей приобретает поистине эпохальное, планетарное измерение. Кто победит, Восток или Рим?

Михаил Ульянов лепил своего героя дерзко, размашисто, как истинно русский актер, которому близка народная стихия образа. Юлия Борисова избрала самую жесткую трактовку своей Клеопатры. Она не прощала своей героине женского эгоизма, любви как тактики, потребности непрерывно утверждать свою власть над возлюбленным, глухоты к тревогам мира. С неистовством и одержимостью шла ее Клеопатра к своей цели. При этом она определенно знала, что погибнет. Только потеряв Антония, она утрачивает облик восточной деспотичной правительницы и становится простой женщиной, достойной своей любви.

К великому сожалению, спектакль этот мне посмотреть не удалось. Но я знаю, что в театре Вахтангова до сих пор ходят легенды о неудержимом темпераменте Михаила Ульянова. Его герой, разъяренный Антоний, метал вслед уходящей Клеопатре короткий римский меч-гладиус. Тот с грохотом вонзался в декорацию. Каждый раз помощник режиссера провожал Юлию Константиновну, заслонял ее собой, боялся, а вдруг Ульянов, вошедший в раж, промахнется.

Однажды так оно и вышло. К великому счастью Борисовой, меч попал не в нее, а в ведро, почему-то оказавшееся за кулисами, пробил его, и вода разлилась по всей сцене. Ульянов этого даже не заметил.

Ну и как в таком вот разе должен был играть Лановой?

«Режиссер Симонов поставил тогда передо мной чрезвычайно трудную именно в сценическом плане задачу: вести постоянную, непримиримую, глобальную вражду двух достойных друг друга противников, вражду не на жизнь, а на смерть. Вопрос должен был стоять: он или я, другого не было дано. И Цезарь в итоге должен был победить Антония в этой их схватке.

Это сейчас мне легко сказать: победить. А как того добиться, когда перед тобой в роли Антония выступает не кто иной, как сам Ульянов?! Это же форменный тайфун всегда на сцене, тем более в такой роли. К тому же мизансцены с ним поначалу были построены таким образом, что Антоний все время оказывался в более выгодном перед Цезарем положении. Даже по простой расстановке на сцене.

Ну как тут выиграть поединок, если ты постоянно оказываешься на втором плане, если находишься в неравном с ним положении даже визуально для зрителя? От этого задача Цезаря победить своего противника становится еще менее выполнимой.

Я долго раздумывал над создавшейся ситуацией. А потом потребовал у Евгения Рубеновича изменить мизансцену в сцене «Триумвират».

Он сначала вспылил:

– Если ты лучше режиссерски соображаешь – выстраивай не только мизансцену, но и весь спектакль!

Однако на следующий день, придя на репетицию, подошел ко мне, пожал руку и сказал:

– Ты был прав, Вася. Я почти всю ночь не спал, размышлял над твоим предложением и пришел к выводу: ты прав.

Затем посадил нас друг против друга, развернул противников в непримиримой схватке, и сцена получилась. А главное, получился спор равных по силам героев шекспировской трагедии, в котором победу в конечном счете одерживал Цезарь».

В семидесятых годах Василий Семенович Лановой сыграл в своем театре 14 спектаклей. Вот лишь некоторые его тогдашние, самые заметные, главные работы: Пушкин – «Шаги Командора» В. Коростылева, генерал Огнев – «Фронт» А. Корнейчука, Сагадеев – «Тринадцатый председатель» А. Абдуллина, Роланд – «Старинные русские водевили» по Ф. Кони.

«Для такого крупного актера не особо и густо», – скажет мой заинтересованный читатель и будет совершенно прав.

Я ведь и сам вослед ему полагаю, что Театр имени Е. Вахтангова не всегда рачительно, по-хозяйски использовал творческий потенциал этого выдающегося актера. Но только подобные рассуждения звучат как бы в сослагательном наклонении и ушедшую данность изменить никак не могут.

Однако я считаю своим долгом добавить к этому вот что. За указанный период Василий Семенович участвовал еще в 14 радиопостановках, сделал 16 литературно-поэтических записей и снялся в 22 фильмах. Потрясающая, сумасшедшая работоспособность. С завистью, грешным делом, думаешь: мне б такую!

На фильмах Ланового мы еще остановимся, поговорим и о его театральных работах.

Чарующий голос Ланового

В колчане дьявола нет лучшей стрелы для сердца, чем мягкий голос.

Д. Байрон

Как-то известный артист-пародист написал:

«Смотри: ни бе, ни мэ, а вот читает Мериме».

Уважаемый читатель, лично я считаю, что пародия эта появилась исключительно из-за элементарной зависти. Почему я так думаю? Да потому, что знаю ее окончание:

А что творится, боже мой!

В кино играет Лановой.

Он голубой герой, любовник,

То лейтенант, а то полковник.

Минут десяток поиграл

И вот он полный генерал.

К ее автору, я, кстати, очень хорошо отношусь, равно как и разделяю мнение о нем Сергея Михалкова:

«Валя, когда пишешь эпиграмму, то не рой другому яму».

Так вот, я считаю, что Валентину Иосифовичу Гафту, при всем моем громаднейшем, повторюсь, к нему уважении, лопнуть, треснуть, наизнанку вывернуться, но никогда не дотянуться до того высочайшего уровня декламаторского мастерства, которым владеет Лановой. Пушкина, Маяковского, Шевченко, Шота Руставели, Мериме и еще более полусотни других известных авторов мировой литературы никому так не прочитать со сцены, как это регулярно делает Лановой. Потому что для этого нужно как минимум иметь его завораживающий голос, владеть отточенной дикцией, присущей сейчас, увы, очень невеликому числу исполнителей; своеобразной, ни на кого не похожей манерой чтения, гармонично сочетающей высокий поэтический «штиль» и мягкий, умный, добрый юмор.

Все вышеперечисленное и еще многое такое, что и словами-то передать трудно, есть у Василия Семеновича и никогда не будет у Валентина Иосифовича.

Ну да ладно, хватит об этом. Я теперь хочу сказать о другом.

Жизнь моего героя, как и всякого исторически значимого для страны персонажа, изобилует головокружительными перипетиями, невероятными, просто-таки фантастическими событиями. Ну чего, к примеру, стоит случай, упомянутый в начале этой книжки, когда немецкий офицер дал очередь из автомата над головой Василия. После этого мальчик долгое время заикался.

Еще дольше, став уже юношей, он не мог избавиться от украинизмов, потому как это на самом деле чрезвычайно трудная задача. По себе знаю. Мне недавно семьдесят лет исполнилось. С четырнадцати лет я разговариваю исключительно на русском языке, думаю на нем, в цветных снах на нем разговариваю, а от фрикативного «г» так и не избавился. Возраст уже не позволяет надеяться на лучшее в этом смысле.

Лановой в фильме «Павел Корчагин» еще изредка «гэкает», но поскольку главные события картины происходят на Украине, это всеми воспринимается как должное. Однако уже в «Алых парусах» вы не услышите ничего подобного.

Пройдут годы. Именно Василию Семеновичу Лановому будет поручено озвучить документальную киноэпопею «Неизвестная война» (в русском варианте «Великая Отечественная»), подготовленную американцами под руководством Романа Кармена. Там Лановой дублировал ведущего, выдающегося актера Берта Ланкастера, и получил за это Ленинскую премию. Не знаю более случая, чтобы актера отмечали столь высокой, самой главной творческой советской наградой не за роли, созданные им, а именно как мастера художественного слова. Вот тебе «бэ», «мэ» и Мериме.

Сие обстоятельство я особенно подчеркиваю еще и потому, что Василий Семенович занимался озвучиванием фильмов крайне редко, всего лишь двенадцать раз. В восьми лентах читал тексты и четырежды дублировал актеров. Все потому, что полагал и до сих пор продолжает считать подобную работу не особенно творческой, да и просто малоинтересной. Хотя подавляющее большинство его коллег по цеху именно на дубляжах и заколачивают левые деньги. Дешево, практично и не вредно для здоровья.

Лановой придерживается совсем иных взглядов на работу перед микрофоном. Она для него всегда является продолжением творческого труда. Особый жанр создается здесь лишь двумя основополагающими средствами: голосом и литературным первоисточником. Лановой у микрофона – это вообще-то целая литературная галактика, которая не имеет аналога в отечественной культуре. Другими словами, никто из советских и русских актеров не может даже приблизиться к количественному и качественному измерению всего того, что прочитано Лановым перед микрофоном и запечатлено на магнитной пленке. Для сравнения скажу, что у Михаила Ульянова двенадцать радиоработ, у Юрия Яковлева – две, у Олега Табакова – шесть, у того же Валентина Гафта – три дубляжа, девять мультфильмов, участие в двадцати радиоспектаклях и одно чтение перед микрофоном произведений Бориса Кригера. Все.

У Василия Семеновича 75 (семьдесят пять!) литературно-поэтических записей и радиоспектаклей! Это абсолютный рекорд в артистическом мире.

Впечатляет, если не восхищает и разнообразие всего того, что создал Лановой за шесть десятилетий работы у микрофона. Это прежде всего 23 радиоспектакля. Еще больше впечатляет высокий подвижнический труд актера по пропаганде лучших образцов мировой прозы и поэзии.

Тут ведь самое потрясающее вот что. Когда Василий Семенович выбирал для чтения перед микрофоном произведения какого-либо писателя или поэта, он всякий раз руководствовался отнюдь не конъюнктурными соображениями, всецело зависящими от общественно-политической температуры текущего момента. Главными для него были его собственный нравственный компас, тончайший литературный вкус. Он не просто брал под мышку тот или иной томик с полки своей богатой домашней библиотеки и топал на радио. Лановой тщательно, всесторонне готовился к предстоящему чтению, режиссерски выстраивал его композицию, заучивал наизусть отрывки литературных произведений, особенно понравившиеся ему. После того как они звучали в его исполнении по радио, Василий Семенович мог смело выступать с ними на концертных площадках. Так он всегда и делал. Повторюсь, что иного чтеца-декламатора такого вот высочайшего уровня в нашем театральном мире больше не найти.

И все-таки я возьму на себя смелость утверждать, что озвучивание многосерийного документального фильма «Великая Отечественная» явилось для актера Ланового самым серьезным, не только и не столько творческим испытанием, сколько великим гражданским патриотическим поступком. Тем более что поначалу артист отказался от этого предложения.

Впрочем, давайте дадим слово ему самому:

«Пойми, я не скромничаю и не жантилюсь, как сказали бы в старину. Просто полагал себя не готовым к подобной работе. Меня не уговаривали, но посоветовали, прежде чем отказаться, все же посмотреть несколько серий уже готового фильма, но пока немого.

Я согласился, хотя и не верил, что из этого что-то получится. От меня не скрывали, что уже много актеров пробовались на озвучивание фильма и не прошли. Это в какой-то степени меня озадачило и подстегнуло самолюбие.

Но обо всем – и самолюбии, и сомнениях, и своем предубеждении – тут же забыл, как только увидел документальные кинокадры. Фактически я оказался одним из первых зрителей фильма. Просмотрев подряд несколько серий, был буквально ошеломлен, потрясен до самой глубины души…

Поразили неподдельность, документальная подлинность всего запечатленного на экране, суровая, беспощадная правда о войне. Документ сам говорил за себя, беспристрастно, с такой силой эмоционального накала, какой, как я понял, не достигнуть никакими другими способами, никакими игровыми фильмами. Увиденное привело меня в состояние шока, в котором я продолжал пребывать еще какое-то время уже после просмотра этих первых серий фильма. А когда пришел в себя, то задумался, насколько же трудна будет задача того, кто эту предельно искреннюю, доверительную и страстную интонацию немого фильма возьмется перевести в звучащее слово. Казавшаяся бесконечной лента боевой кинохроники беззвучно грохотала на монтажном столе разрывами артналетов, молчаливо кричала голосами атак.

И в то реальное горнило войны должна была влиться речь человека, отдаленного от событий тридцатилетней давности. Я, актер, не мог войти в кадр тем бойцом у пулемета, комиссаром, что первым поднялся в рост под шквальным огнем противника, летчиком на вспыхнувшем ястребке. Оставалась роль закадрового рассказчика, повествователя, летописца. Надо было найти эпически внушительные и в то же время проникновенные интонации, чтобы в них одновременно ощущались сопричастность очевидца и дистанция осмысления, боль и гордость, душевное переживание и сдержанная патетика, в которой выражаются патриотические традиции народа.

Только тогда я понял, что самое трудное в такой работе будет удержаться на той же ноте искренности, взволнованности, чистоты ее звучания, не снизойти до бытовизма и не впасть в истерику. В этом фильме нельзя было ни на грамм сфальшивить. Он просто не примет самой маленькой неискренности.

Ни к одному спектаклю, ни к одной роли я не готовился так, как к работе над «Великой Отечественной». В день записи отменял все другие репетиции, съемки, записи и заранее настраивался на предстоящую работу, требовавшую помимо огромных нервных затрат, также и немалых физических усилий. Ведь приходилось простаивать у микрофона по многу часов кряду.

Это были четыре месяца высочайшего психологического напряжения человека, которому надлежало не только увидеть все это разом на экране, но и осмыслить, пережить события, равных которым по трагедийности не знала история человечества. Иные снятые фронтовыми кинооператорами эпизоды, сцены и один-то раз было невозможно смотреть, а мне приходилось смотреть их по нескольку раз, чтобы одна из записей для данной сцены вошла в будущий фильм. Мне, конечно же, повезло, что работа над этим фильмом у меня состоялась уже в зрелом возрасте, что приступил к ней во всеоружии жизненного и творческого опыта. Участие в нем дало мне очень много. По сути, это был для меня второй гражданский университет в жизни, который я проходил в работе над фильмом.

Наш фильм произвел на телезрителей ошеломляющее впечатление. Но прошли годы, мало осталось живых участников Великой Отечественной, и кому-то захотелось сегодня «по-новому» взглянуть на события тех лет, с подачи заокеанских идеологов произвести переоценку ценностей, расставить иные акценты в отношении минувшей войны.

Нашлись такие «переоценщики» и на отечественном телевидении. Они и предложили мне переозвучить, переписать заново уже прочитанное и пережитое ранее, но теперь без эмоций, бесстрастно, как нечто мало волнующее, не заслуживающее особого внимания, с иным отношением к войне, событиям, с ней связанным. Естественно, я сразу решительно отказался от такого предложения. А через некоторое время увидел на телеэкране знакомые до боли кинокадры Великой Отечественной, но озвученные уже другим человеком именно так, как мне предлагалось: бесстрастно, холодным дикторским голосом пересказывались события, приводились статистические цифры, назывались армии, места сражений.

Давно и настойчиво нам навязывается переоценка ценностей, связанная с Великой Отечественной войной. Существует тенденция принизить значимость Советской армии в разгроме врага. Понятны потуги западных идеологов, но мерзко и отвратительно наблюдать, как наши доморощенные холуи подпевают им, из временных, конъюнктурных соображений угодничают перед ними, выкидывают святыни из нашего дома, приносят в жертву национальную гордость, достоинство русского человека. С этим я никогда не соглашусь, с этим нельзя согласиться».

Юбилейный подарок Лановому

Это была настоящая волшебница, и заодно со всеми она околдовала и меня.

Б. Шоу

За весь театр Ланового, как и за всю Одессу, сказать невозможно в силу громадности этого явления в отечественном драматическом искусстве. Но и пройти мимо «Милого лжеца» тоже никак нельзя, хотя и уже по иной причине. Ведь именно эта работа продемонстрировала профессиональную зрелость Ланового. Вдобавок ко всему, по его же собственному признанию, она явилась началом «счастливой, светлой полосы в моей творческой жизни».

Опять же напомню читателю, что «Милый лжец: комедия в письмах» – пьеса американского актера и журналиста Джерома Килти. Она создана по материалам уникальной переписки, которую в течение многих лет вели драматург Бернард Шоу и актриса Стелла Патрик Кэмпбелл. Диалог – это их настоящие слова, взятые из писем. Они были найдены в шляпной картонке под кроватью мисс Пат – так вот запросто поклонники называли знаменитую актрису – после ее смерти в 1940 году на юге Франции. Картонку спасла одна англичанка, которая похоронила актрису, бросила все ее остальные вещи и увезла письма с собой в Англию за пять дней до того, как немцы заняли Париж.

Василий Семенович был наслышан об этой оригинальной пьесе и втайне мечтал, конечно, сыграть в ней главного героя. Только вот актер во все времена был зависим от множества привходящих театральных обстоятельств и прежде всего от режиссера. Ведь только тот и мог подбирать пьесы для постановки.

Но вот наступил 1994 год, а с ним и шестидесятилетний юбилей Ланового. В театре к тому времени его мнение уже значило очень много, и руководство предложило Василию Семеновичу самому выбрать для себя бенефисную пьесу. Не раздумывая, он назвал «Милого лжеца».

Понимал ли артист, что идет на явный риск? Ведь, сказать по правде, роль Джорджа Бернарда Шоу не только чрезвычайно сложная, но и по амплуа она Лановому не совсем подходила. Да, пьеса про любовь. Но не про ту, где вздохи и ахи. При минимальном проявлении внешних физических действий в ней кипят нешуточные страсти, искрит фейерверк остроумия, в каждой мизансцене выстраивается тонкая линия взаимоотношений между влюбленными, людьми высочайшего интеллекта, культуры, со сложными характерами, постоянной сменой настроений. Сложность задачи, конечно же, не пугала Василия Семеновича. Наоборот, она все больше раззадоривала его, увлекала и манила. Актера радовало то обстоятельство, что основой пьесы оказался прекрасный текст, образец высокой литературы. Именно этот факт оказался решающим.

В роли Патрик Кэмпбелл Лановой видел только свою многолетнюю партнершу Борисову. Определившись в собственном выборе, он тут же сказал ей об этом. Юлия Константиновна после некоторых сомнений согласилась.

Она тоже сознавала, что идет на определенный риск. В театре не все и не всегда бывает благополучно. Провалить дело и подвести партнера – этого она себе никогда не простила бы. Кроме того, Борисова четко представляла всю дерзость их с Лановым притязаний. Ведь «Лжеца» до них в Советском Союзе играли уже не раз. В Ленинградском театре комедии – Лев Колесов и Елена Юнгер, во МХАТе – Анатолий Кторов и Ангелина Степанова, в Театре имени Моссовета – Ростислав Плятт и Любовь Орлова. Дать слабину на фоне прекрасной работы всех перечисленных коллег Юлия Константиновна не могла, не имела права. С другой стороны, она понимала и то, что у Ланового затянулся творческий простой в родном театре, и готова была помочь ему без всяких рефлексий.

Поставить спектакль Василий Семенович попросил известного режиссера Фоменко. А тот решительно отказался. Сказалась давняя обида Петра Наумовича на Ланового за то, что тот в свое время отказался играть в его спектакле «Без вины виноватые». Тогда люди, знающие театральную столичную кухню, посоветовали актеру обратиться к режиссеру Адольфу Яковлевичу Шапиро, долгое время работавшему в Прибалтике.

Политические события тогдашних времен вынудили его покинуть Государственный театр юного зрителя Латвийской ССР, и предложение Ланового оказалось очень кстати. А мастером Шапиро оказался просто-таки виртуозным. Первой его новацией стал отказ от статичного чтения писем. Режиссер столкнул героев на сцене в споре, в конкретном действии, заставил их проявить свои характеры, мысли, эмоции. Этим-то главным образом и отличается вахтанговский спектакль от всех предыдущих прочтений пьесы. В нем Бернард и Патрик взаимодействуют через живое слово, а не прочитанное письмо. Они постоянно находятся в драматургическом действии, а не в переписке. Общение у них прямое, непосредственное, а не отстраненное, растянутое во времени. Они бранятся, чуть ли не дерутся, потом мирятся и любятся.

Спектакль изначально предназначался для малой сцены, а она имеет свою специфику. Юлия Константиновна уже имела опыт работы на ней, а вот Лановой осваивал ее впервые.

К объективным, прогнозируемым трудностям прибавилось и непредвиденное осложнение. В самый разгар репетиций Борисова захворала и угодила в больницу. Скрепя сердце она предложила партнеру взять другую актрису на роль Кэмпбелл. Естественно, Лановой с режиссером категорически отказались.

Потом Борисова призналась:

– Вася, твоя настойчивость оказалась моим лучшим лекарством на больничной койке. Я лишний раз убедилась, насколько ты порядочный и верный человек. Горжусь нашей с тобой работой.

Без малого пятнадцать лет «Милый лжец» шел в Театре имени Е. Вахтангова всегда при полном аншлаге. Снять его с репертуара пришлось по требованию американского агентства по авторским правам. Этот запрет был ничем не мотивирован. Обычная штатовская санкционная практика.

Лановой о Борисовой

Истинные единомышленники не могут надолго рассориться; когда-нибудь они снова сойдутся.

И. Гете

«Личная жизнь актрисы Юлии Борисовой всегда была закрыта от посторонних глаз. Кроме всех ее прочих достоинств, как художника и творца, эта закрытость тоже всегда вызывала у меня удовлетворение – сам такой. Своего избранника Исая Спектора Юлия встретила в нашем родном театре, где он занимал должность заместителя директора, а потом и директорствовал. За его плечами было два официальных брака. Исай не блистал особой красотой, но отличался острым умом и высоким благородством. Именно эти качества пришлись по душе молодой актрисе, и она влюбилась. Их первая встреча состоялась после премьеры постановки «Много шума из ничего». Вскоре они начали встречаться, а когда девушка поняла, что беременна, поженились. Борисова не бросила театр после родов. Она с одинаковой любовью относилась и к семье, и к работе. Сын Александр часто бывал с мамой на работе, иногда даже уезжал с ней в гастрольные поездки.

Супруг Юлии скоропостижно скончался в 1974 году… Воспитанием сына она занималась сама. Парень вырос, выучился и долгие годы работал в МИДе СССР. У него дочери Мария и Дарья. Мария тоже мама, у нее подрастает сын Никита, правнук Юлии. Она по-прежнему не пускает в свою жизнь посторонних. Живет в окружении самых близких людей, дорожит домом и семьей. Несмотря на почтенный возраст, актриса продолжает выходить на сцену нашего театра. Участвовала в постановке «Возьмите зонт, мадам Готье!». В этом спектакле дебютировал одиннадцатилетний правнук великой актрисы…

Свой девяностолетний юбилей актриса отметила тоже в родном театре. Вышла на сцену в постановке «Пристань», концовку которой мы переделали специально для юбилярши.

В 2015 году Борисову наградили Золотой медалью им. Мордвинова. В 2016-м она удостоена Российской национальной премии им. Миронова, как Легенда русского театра. Я по-настоящему счастлив, что многие годы, десятилетия играл на сцене с этой легендарной женщиной и актрисой».

Продолжение служения

Основа же справедливости – верность, то есть постоянство и истинность в словах и делах.

М. Фичино

После «Милого лжеца» Лановой стал играть в спектаклях «Лев зимой» Голдмена и «Посвящение Еве» Эрика Шмидта. Первая пьеса – поистине шекспировского размаха. В свое время по ней был снят фильм, в котором роль королевы великолепно сыграла мать знаменитой Одри Хепбёрн. Лановому досталась роль короля Генри Второго – интересная, неоднозначная, требующая взрывов эмоций и постоянных перемен настроения. Для Василия Семеновича это родная стихия.

В пьесе «Посвящение Еве» Эрика Шмидта Лановой играет писателя Абеля Знорко. Первые звуки спектакля – шум прибоя, обозначающий место действия. Это остров в Норвежском море, где уединился знаменитый писатель. Он обрел здесь спасение от повседневности. Тут ему не надо играть роль счастливого человека, надевать на лицо светскую улыбку, когда подступает боль и страдание.

Однако его уединение неожиданно нарушает Эрик Ларсен, представившийся журналистом. Причиной встречи героев послужил выход книги, автором которой является один из них. Книга о любви, основанная на многолетней переписке, мгновенно стала бестселлером и спровоцировала конфликт.

Новый роман писателя представляет собой подлинную переписку Знорко с возлюбленной. Как бы отзвуки «Милого лжеца».

Еще когда Лановой пребывал в продолжительном творческом застое, о котором я здесь уже упоминал, в театре Александра Калягина готовилась постановка «Дяди Вани» по Антону Чехову. Ставил спектакль Александр Сабинин, актер Таганки, давно и прочно дружащий с Василием Семеновичем. Он знал, что Лановой ни разу в своей жизни не играл ни в одном чеховском спектакле, и потому предложил ему роль Астрова. Дядю Ваню играл Владимир Симонов, Няньку – Татьяна Ленникова, Вафлю – Алексей Кузнецов.

Спектакль по Чехову, разумеется, получился, что называется, удался на славу. У вас, мои дорогие читатели, есть возможность в этом убедиться. Спектакль можно найти на просторах Интернета.

Сам актер так сказал об этой работе:

«В нашем спектакле все актеры, и я в своей роли Астрова, старались зримо проявить чеховскую мысль, сегодня особенно актуальную, приложимую к нашей жизни, нашему сегодняшнему существованию, о том, что бездеятельность, невежество, никчемность – всегда от отсутствия цели, воли, от низкого национального самосознания, от утраты национальной идеи. Нетрудно представить себе, как это звучало в начале девяностых годов, когда появился спектакль. Полагаю, что и сегодня он не потерял бы своей актуальности. Я вообще убежден в том, что ничего на Руси не будет, мы не сдвинемся с места, пока не обретем объединяющей народ национальной идеи, национального самосознания, причем на разных уровнях: державных, общественных, личных – во всех институтах жизни.

Как же был прав безвестный автор слов, написанных на древних вратах одного из европейских городов: «Согласием расцветают малые государства, несогласие разрушает великие». Какие мудрые слова».

Я пишу эти строки 19 ноября 2018 года и смотрю на афишу Театра имени Евгения Вахтангова. Там три спектакля, в которых участвует народный артист СССР Василий Семенович Лановой. 30 ноября он сыграет писателя Знорко в «Посвящении Еве». Напомню, что премьера этого спектакля состоялась 22 апреля 1999 года.

До конца года Лановой обязательно сыграет еще и в спектакле под странным названием «Последние луны». Там две одноактные пьесы – итальянца Фурио Бордона и немца Гарольда Мюллера. Они поставлены в двадцати странах мира, но в России идут только в Вахтанговском театре. «Последние луны» написаны в 1992 году и отмечены премией театральных деятелей Италии, как лучшая пьеса года. В сезоне 1995/96 года она была поставлена для Марчелло Мастрояни и стала последней театральной работой великого артиста.

«Тихая ночь» Г. Мюллера написана три десятилетия тому назад и с успехом прошла в разных странах. Ее лейтмотив: старость не знает национальных границ и географических пределов. Она может быть умиротворенной и счастливой в кругу близких или стать катастрофой, если ты оставлен дорогими тебе людьми. Человек – единственное живое существо на свете, которое знает, что умрет.

Итальянская и немецкая истории двух пожилых людей пронзительно и горько сыграны замечательными русскими актерами – Ириной Купченко и Василием Лановым. У зрителей после этого спектакля обязательно заноет сердце. Я это знаю по собственному опыту. Они наверняка подумают о тех, кто в них нуждается. Иного быть не может. Лановой и Купченко – великие актеры.

Особое сценическое действие в двух частях, «Пристань» пройдет 20 декабря. Этот юбилейный спектакль будет не совсем традиционным. Труппа собирается воздать должное уважение актерам, посвятившим всю свою творческую жизнь одному театру – Вахтанговскому. Их служение составило его историю и славу.

Что есть юбилей на самом деле? Это такой своеобразный берег, пристань, к которой периодически швартуется театр-корабль. На его борту в разное время были начертаны разные даты. А его командой, экипажем были актеры разных возрастов, дарований, амплуа. Однако среди них всегда выделялись лидеры, творческое мастерство которых становилось легендой. Такими выдающимися мастерами остаются Юлия Борисова, Людмила Максакова, Владимир Этуш, Галина Коновалова, Ирина Купченко, Евгений Князев. Они исполняли произведения Б. Брехта, И. Бунина, Ф. Достоевского, Ф. Дюрренматта, А. Миллера, Э. Де Филиппо. В этом спектакле – бенефис каждого. Их творческая жизнь прошла в театре, который стал для них храмом. Юбилейный спектакль станет своеобразной мессой в память тех его строителей, которые сегодня не с нами, и тех, кто по праву является гордостью вахтанговцев.

Лановому в этом спектакле отведено особое место. Он будет исполнять Пушкина.

Часть III

Феномен Ланового в кино

В фильме должно быть начало, середина и конец – но необязательно именно в таком порядке

Ж-Л. Годар

Кинозвезда – это человек, сидящий на сахарном троне под проливным дождем.

М. Брандо

Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда.

Ф. Раневская

Помните, уважаемые читатели, как в фильме «Офицеры» генерал-полковник Иван Варавва дарит пацану-суворовцу свою парадную фуражку? Именно эту сцену изображает памятник, сооруженный в Москве.

Увы, Андрей Громов, игравший Ивана Трофимова, не связал свою судьбу с армией, чего бы многим из нас, наверное, хотелось бы. Не подался он и в артисты, несмотря на то что снялся аж в четырех фильмах, притом в главных ролях.

А вот очень достойным человеком Андрей стал. После окончания МГИМО защитил диссертацию, экономист-международник, находится на дипломатической работе при ООН. У него сын и дочь.

Разумеется, нет никакой связи между судьбой конкретного человека, Андрея Громова, и тем обстоятельством, что в далеком детстве он играл в культовой картине вместе с народным артистом СССР Лановым.

Хотя как сказать. Когда я поведал умному приятелю об этом факте, он справедливо заметил, что с кем поведешься, от того и наберешься. Однако железной закономерностью можно полагать то, что именно Василий Семенович Лановой создал образ легендарного офицера, генерала всего Советского Союза. Многие тысячи, если не миллионы наших юношей избрали профессию – Родину защищать именно после того, как посмотрели этот в высшей степени патриотический фильм.

Совершенно не случайно именно Лановой сыграл когда-то революционного романтика Павку Корчагина и просто романтика Артура Грея. Подобных случайностей в искусстве просто быть не может. Потому как речь мы сейчас ведем об артисте от Бога и одновременно воистину народном, о достоянии всей отечественной культуры. Он с непременным успехом и потрясающей достоверностью воплотил на экране графа Вронского, Феликса Дзержинского, обергруппенфюрера Карла Вольфа, византийского императора Константина Багрянородного, Юрия Андропова, кардинала Ришелье, офицеров милиции и бывшего летчика Вадима Алтунина. Все эти образы актер наполнял своей жизнью, собственным богатейшим интеллектом.

Это совершенно удивительный, потрясающий и даже трудно постижимый факт в творческой биографии Василия Семеновича. Он снялся в 79 художественных фильмах, озвучил 12, принял участие в 34 документальных и нигде ни разу ни в чем не сфальшивил! Ну, так, к примеру, чтобы те же критики или даже зрители остались бы не удовлетворены его работой, упрекнули его в натяжках, передержках, фальши, недобросовестности.

В знаменитой кинокомедии «Полосатый рейс» его герой именуется просто: Отдыхающий на пляже. А в титрах фамилии Лановой как таковой нет вовсе. Находится он в кадре – я специально хронометрировал – всего лишь секунду, произносит при этом пару фраз. Но вы найдите мне человека, который посмотрел бы этот фильм и не запомнил эпизода с Лановым. Уже только поэтому он феноменальный актер нашего кино.

Но помимо всего прочего Василию Семеновичу посчастливилось сняться в двух культовых картинах, ставших достоянием отечественного кинематографа – «Павел Корчагин» и «Офицеры». Вот силюсь и не могу вспомнить, чтобы кто-то из популярных, заслуженных советских или российских актеров мог бы похвастаться таким вот, образно говоря, золотым дублем. Обычно же как случается: прогремел исполнитель в одном каком-то более чем популярном фильме, и все. Удачно созданный образ навечно закрепляется за ним.

За примерами такого рода далеко ходить не надо. Вячеслав Тихонов – замечательный, блестящий, великолепный советский актер. Он играл тракториста, учителя, архивариуса, архиерея, бухгалтера, директора, ученого, солдата, матроса, многих русских и советских офицеров. На его счету мичман, три лейтенанта, четыре капитана, пять майоров, четыре полковника, генерал, несколько князей и… даже роль Бога. А назови его фамилию – и первой на ум придет роль Штирлица.

Точно так же Борис Бабочкин – начдив Чапаев, Борис Чирков – революционер Максим, Павел Кадочников – разведчик Федотов, Марина Ладынина – свинарка Глафира, Леонид Броневой – Мюллер, Людмила Гурченко – Леночка Крылова из «Карнавальной ночи».

Таких случаев множество.

А вот Лановой здесь – счастливое исключение. Люди солидного возраста, конечно же, сразу вспомнят его Павку Корчагина, ибо этот фильм прогремел в свое время по стране невероятно громко, просто-таки оглушительно. Другим до сих пор особо памятен Артур Грей из «Алых парусов». Те, кто помоложе, назовут графа Вронского или генерала Варавву, а уж совсем молодые – кардинала Ришелье из «Трех мушкетеров» в постановке Сергея Жигунова. У каждого поколения наших зрителей есть свой, единственный и неповторимый Василий Лановой.

Святой герой СССР

Я имел однодневную беседу со Львом Толстым, много беседовал с Антоном Чеховым. Николая Островского я ставлю третьим. Такая необычная культура, такое необычное проникновение в правду жизни, такая способность понимать, что такое искусство.

В. Мейерхольд

В нем была эта огромная любовь к человеку, хотя и атеиста, но все-таки любовь. Его поразительная работа «Как закалялась сталь» – это выражение любви к человеку. Душевной. И, может быть, даже духовной.

Иеромонах Сампсон

В его книге нет ни одной фальшивой ноты. Она заставляет гордиться званием человека.

Д. Линдсей

В этом году исполняется 65 лет с тех пор, как на экранах страны впервые появился Василий Лановой в роли старшеклассника Валентина Листовского. О фильме «Аттестат зрелости» я уже не раз упоминал в этой книжке.

Павел Корчагин – вторая роль Ланового, тогда еще студента-третьекурсника, в кино и первая по своему определяющему влиянию на всю последующую жизнь великого актера. В артистическом мире, очень специфическом и жутко суеверном в плане бытовой психологии, существует стойкое мнение о творческом везении. Считается, что одним актерам оно ниспосылается свыше, а другие его лишены. Поэтому ничего у них и не получается. Сколько бы ни старались они сжигать себя на сцене и на экране – все бесполезно.

Разумеется, это предельно идеалистическое и даже мистическое представление об артистическом мире. Но и без оглядки на него можно уверенно утверждать, что актеру Лановому повезло не только с ролью, но и жизненно, если так можно сказать, ментально и философски. Он сумел в двадцать один год создать такой образ, который сформировал Василия Семеновича как незаурядную личность, человека, гражданина своей страны. Так что, как ни крути, но это было огромное везение – в самом начале творческого пути встретиться с героем такого масштаба, вселенского измерения! Работа над ним по определению не могла быть проходной, облегченной. Она по факту стала не только самым трудным, но и самым светлым, счастливым периодом в жизни Василия Семеновича.

Здесь я позволю себе отступление, которое в иной ситуации кое-кем могло бы быть воспринято как не совсем скромное. Однако мне сдается, что именно в данном случае мое лыко придется аккурат в строку. Итак, ровно три года назад исполнилось 80 лет с той поры, как из жизни ушел Николай Алексеевич Островский. Эту скорбную дату я отметил публикацией в популярной интернет-газете «Столетие», уже известной вам, уважаемые читатели. Полагаю не зазорным воспроизвести здесь ее с небольшими сокращениями. Этот текст никоим образом не уведет нас от нашей главной темы.

По улице Павла Корчагина

Русскому миру без них не обойтись… Лучшие люди из этого мира никогда не откажутся от великой и светлой максимы: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить».

Родился Николай Алексеевич Островский в селе Вилия ныне Ровенской области. Дед его Иван Васильевич Островский в звании унтер-офицера сражался на Малаховом кургане при обороне Севастополя во время Крымской войны. Отец Алексей Иванович в чине унтер-офицера участвовал в Балканской войне. За боевые подвиги награжден двумя Георгиевскими крестами. По словам Екатерины Алексеевны, сестры писателя, отец рассказывал им о мужестве и героических подвигах русских солдат в Болгарии при обороне Шипки и Плевны.

Те рассказы, вне всякого сомнения, оказали решающее влияние на впечатлительного мальчика. С малых лет Коля гордился своими дедом и отцом, потомственными военными. К военной службе его всегда тянуло. Дважды убегал на фронт.

«Ведь я по призванию человек военный», – признавался он писательнице В. Дмитриевой и добавлял, что, не случись с ним эта проклятая болезнь, стал бы не писателем…

Островский несказанно обрадовался, когда в 1936 году его зачислили в Политуправление Красной армии со званием бригадного комиссара. Надев комиссарскую гимнастерку, он изрек:

«Теперь я вернулся в строй и по этой, очень важной для гражданина Республики линии».

Жил Коля Островский беззаботно и в достатке лишь до 12 лет. Отец с матерью имели крепкий дом, а в нем прислугу. Но в 1914 году отец лишился работы, семья распалась. Родители разъехались по своим родственникам в поисках лучшей доли. А Николаю пришлось пойти в чернорабочие. Днем кочегарил до седьмого пота, ночью читал запоем книги при свете коптилки. Пройдут годы, и те ночные бдения катастрофически скажутся на его зрении.

Нищета и тяжелая пахота на производстве плюс, конечно, и пропагандистская литература привели его в революционное движение. Октябрьскую революцию он встретил восторженно, с ясными надеждами на всеобщую жизнь в благоденствии.

Шестнадцатилетним Островский вступил в комсомол и ушел на фронт. Сражался в кавалерийской бригаде Котовского, в Первой конной армии Буденного. Получил тяжелейшую контузию и ранение шрапнелью в спину. Начались большие проблемы со здоровьем, после чего его комиссовали.

Но и тыл ему легкой жизни не сулил. Николай работал помощником электромонтера. Попутно окончил Единую трудовую школу и поступил в Киевский электромеханический техникум. Зимой студентов отправили помогать замерзающему Киеву. Нужно было заготовить дрова и проложить железнодорожную ветку до города. Работать пришлось стоя в замерзающей воде. Островский жутко простудился и вдобавок заразился тифом. Домой его доставили без сознания. Через несколько месяцев выяснилось, что ревматоидное заболевание трансформировалось в неизлечимую болезнь – «прогрессирующий анкилозирующий полиартрит с постепенным окостенением суставов».

Восемнадцатилетнему Николаю врач сообщил трагическую перспективу: вас ждет полная неподвижность. О своих эмоциях и состоянии при таком страшном диагнозе Островский спустя несколько лет пронзительно и щемяще расскажет устами Павки Корчагина, не сфальшивив ни на йоту.

В середине двадцатых Николай уже не мог ходить без трости (не сгибалась левая нога). Но панике и унынию не поддавался, переехал к сестре Кате, стал секретарем комсомольской организации Изяславского района. До появления Островского в этой сельской местности не было ни одного комсомольца. Николай, искренне верящий в коммунизм, создал целую сеть комсомольских ячеек, а сам вступил в члены ВКП(б). Несмотря на тяжелые увечья, записался в бойцы части особого назначения (ЧОН) для борьбы с вооруженными бандами.

Несколько лет нечеловеческого напряжения оборачиваются для Николая костылями. Он уезжает в Новороссийск, где женится на Раисе Мацюк. Поступает на заочное отделение Московского коммунистического университета имени Свердлова. Тогда же предпринимает первую литературную пробу, пишет о бойцах-котовцах. Только рукопись та потерялась при пересылке.

В 1927 году Островский уже не может ходить. Боли становятся постоянными и адски истязающими. Болезни прогрессируют. Добавляется слепота.

Николай Алексеевич меняет клинику за клиникой, переезжает из санатория в санаторий. В Сочи снимает жилье, а в Москве довольствуется коммуналкой. Жена, уходя на работу, закрывает мужа на ключ. Беспомощный человек, почти обездвиженный, ничего не видящий… Ни читать, ни писать он уже не может. Только радио слушает и думает. Однако его мозг в полном порядке, и воля не сломлена.

Островского одолевают боевые раны, слепота, но он не сдается.

«Я буду жить и сопротивляться, пока будет жить хотя бы одна-единственная клетка моего тела», – писал Николай Алексеевич.

С такой установкой на жизнь слово «человек» всегда будет звучать по-горьковски гордо…

Островский изготавливает трафарет для письма вслепую: в крышке картонной канцелярской папки вырезает узкие полоски. Затем в папку транспаранта вкладывает 25–30 листов чистой бумаги. Начиная страницу, ставит порядковый номер и затем, не отрывая кисти руки от транспаранта, чтобы не ошибиться, пишет до конца страницы. Исписанный листок кидает на пол. Затем новая страница. К рассвету папка-транспарант оказывалась пустой. Приходила соседка по квартире Галина Алексеева, и вдвоем они доводили до ума итоги бессонной ночи писателя.

В апреле 1932 года начал публиковать первую часть романа «Как закалялась сталь». Отклики хлынули бурным потоком.

Вдохновленный Островский ударным темпом пишет вторую часть своего произведения.

Почти сразу роман начали издавать в Японии, Чехословакии, Франции, Англии, Голландии, США…

Практически одновременно с мировым подоспело и признание на родине. Молодому писателю предоставили отдельную квартиру в центре столицы, машину, дом в Сочи.

Во второй половине 1936 года уже практически смертельно больной Николай начинает писать роман «Рожденные бурей». Первая часть вышла в день его смерти – 22 декабря.

Роман «Как закалялась сталь» произвел на современников ошеломляющее впечатление. Одни восприняли необычное произведение как нечто особое, выходящее за пределы просто литературы, как исповедь сына века. Другие сразу приклеили Островскому ярлык идеолога большевистского мифа. А вот харьковское областное управление по охране государственных тайн в печати назвало роман «Как закалялась сталь» антисоветским и потребовало книгу «немедленно изъять». Ибо в ней, по убеждению рецензента, восстановительный период изображен кромешным адом, а Павел Корчагин на самом деле антигерой. Только благодаря вовремя появившемуся в газете «Правда» очерку Михаила Кольцова «Мужество» о Николае Островском роман победно зашагал по стране и миру.

При этом многие зарубежные представители СМИ поначалу не поверили в реальность существования писателя Островского. Сам роман они полагали плодом работы группы писателей, созданным в пропагандистских целях. Но потом некоторые из этих людей побывали у Островского в Сочи и признали его «в известном смысле ГЕНИЕМ».

Первый фильм по роману Островского вышел в 1942 году. Тогда Павел Корчагин вдохновлял на подвиги советских людей, ведущих борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. Его образ воплотил актер В. Перист-Петренко. Он без преувеличения повторил трагическую судьбу своего героя, сразу же после съемок ушел на фронт и в том же году погиб.

В 1957 году вышла совместная режиссерская работа Владимира Наумова и Александра Алова с В. Лановым в главной роли.

Народный артист СССР В. Лановой принадлежит к той редкой породе художников, которые, перед тем как сыграть исторический или литературный персонаж, изучают о нем буквально все. Поэтому 60 лет назад, приступая к съемкам фильма, Василий Семенович без всякого преувеличения перелопатил горы литературы как о самом романе, так и о его легендарном авторе.

Он рассказывал мне:

«Однажды к Островскому приехал выдающийся французский прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние на умонастроение большинства европейцев, Андре Жид. Правда, тогда он еще не был нобелевским лауреатом, стал им только в 1947 году. Они долго беседовали через переводчика, хотя Жид живо интересовался всем, что происходило в Советском Союзе, и знал немного русский язык.

Так вот, покинув Николая Алексеевича, проницательный француз заметил:

«Это ваш коммунистический Иисус Христос».

Другой французский писатель – и опять же нобелиат – Ромен Роллан считал Островского синонимом редчайшего и честнейшего нравственного мужества, писал ему:

«Если в Вашей жизни и были мрачные дни, сама она явится источником света для многих тысяч людей. Вы останетесь для мира благотворным, возвышающим примером победы духа над предательством индивидуальной судьбы».

Вот такого героя, братец, предстояло сыграть мне в двадцать два года от роду. Глыбище, титан. Абсолютно не думал о себе. Ослеп, не мог двигаться, и все равно продолжал писать «Рожденные бурей».

А у нас теперь и жизнь писателя, и его творчество, к сожалению, связывают только с политикой, что совершенно неправильно.

Французы разобрались быстрее. И восхитились. Правда, теперь просвещенной Европе не нужны подобные герои. Впрочем, и среди наших соотечественников нет единодушия в его оценке.

Как-то одна журналистка после известных «революционных» событий 1991 года спросила меня не без подтекста:

– Василий Семенович, а как вы сейчас относитесь к Корчагину?

Я ответил ей:

– Теперь, милая, я уважаю его в тысячу раз больше. И хочу, чтобы ваши дети хотя бы во что-нибудь верили так, как мой Павка верил в свою идею. Библейскую идею, кстати».

Перечитывая сейчас рассуждения выдающегося русского артиста, ловлю себя на мысли о том, что Василий Семенович очень точно схватил и непреходящее значение уникального творения Николая Островского, и то далеко не позитивное отношение к отечественным легендарным героям, похожим на него.

«С точки зрения психиатрии Павка Корчагин – альтруистический невротик-мазохист. Симптомы: экстатичность, импульсивность, увлеченность идеей до умоисступления, шизофренические признаки так называемого нарушения порядка общественных кругов, когда социальная проблематика становится важнее и ближе, чем личная. Установка на исключительность своей страны и народа преисполняет безмерной верой в себя, чреватой как тиранией на всех уровнях, от семьи до государства, так и готовностью к жертве. Кто бы этой жертвой ни оказался».

Это написал Петр Вайль.

Литератор Л. Аннинский пытается играть в объективность:

«Никакой он не писатель в современном понимании слова. Он – святой. Его книга – это житие атеистического святого. А как писатель-соцреалист он реализовался в «Рожденных бурей». Вот там он писатель. «Как закалялась сталь» – это что-то другое: выше, ниже, сбоку – но другое. Он писал сначала историю молодежной организации на Украине, ничего не придумывая. Пытались из него сделать писателя и не могли понять: как это так, элементарная нескладуха… герои появляются в романе и тут же исчезают. Когда Островского втягивали в литературу, ему объяснили, что он – писатель. И он начал в этом качестве работать. Главное – это то, что Островский – проповедник, уникальный, потому что эта религиозная одержимость была при отсутствии Бога».

Виктор Астафьев ошибается фактически.

«Караваева и Колосов ездили в Сочи к Николаю Островскому по заданию ЦК комсомола в творческую командировку, помогли больному и слепому автору дорабатывать рукопись будущей знаменитой книги», – пишет он.

Однако литератор Колосов при жизни Островского ни разу не был в Сочи, а Караваева – лишь однажды, в 1934 году, проездом в гагринский Дом творчества. Роман «Как закалялась сталь» к тому времени уже был завершен. Но куда важнее другое. Ни страниц, ни даже абзацев, написанных руками А. Караваевой или М. Колосова, не существует!

Евгений Евтушенко полагает, что гениальный Булгаков «был заслонен при жизни несравнимым с ним по литературному таланту Н. Островским». А роман «Как закалялась сталь» – всего лишь инструкция по борьбе с уклонистами и прочими врагами народа.

Примеры подобного рода можно, к сожалению, продолжать, но что это прибавит к тому, что уже сказано?

Это, кстати, видел и понимал сам Островский. Перед самой смертью он прозорливо писал:

«Есть у нас и «литературные жучки», для которых нет никаких авторитетов. О виднейших писателях нашей страны они говорят с пренебрежением, для всех у них есть клички и куча недоброкачественных анекдотов, сплетен и прочего мусора. Это уже не просто болтуны, это хуже. С этими разносчиками сплетен и слушков мы должны повести беспощадную борьбу».

А вот еще из предсказаний Островского:

«Угроза войны черным вороном носится над миром. Душно в Европе. Пахнет кровью. Мир лихорадочно вооружается. Было бы предательством забывать о том, что нас окружают злейшие кровавые враги. Фашизм бешено готовится к войне против Советского Союза. Когда грянет гром и настанет кровопролитная ночь, я глубоко уверен, что на защиту родной страны встанут миллионы бойцов – таких, как Павел Корчагин».

Это сказано 6 апреля 1936 года.

В 1957 году вышел фильм с В. Лановым в главной роли, о котором уже говорилось.

А спустя четверть века режиссер Павел Мащенко создал по сценарию В. Наумова и А. Алова шестисерийный телевизионный фильм «Как закалялась сталь», в котором образ Корчагина воплотил на экране замечательный актер и мой большой друг Владимир Конкин.

«Понимаешь, я прожил эту роль (заметь: не сыграл – прожил) в таком возрасте и в такое время, что даже представить что-то иное, чем то, что получилось, невозможно было, – рассказывал он мне. – Так что я был тогда очень-очень, предельно искренен, выложился на фортиссимо своих творческих сил и способностей и добился, смею полагать, определенного успеха. На время съемок, – а работали мы больше года, – я как бы растворился в этой великой и фанатичной личности. Не побоюсь признаться, он меня внутренне взбудоражил, перестроил всего. Учти, я же тогда впервые в жизни познакомился с подлинным Островским, который для школьных учебников был «кастрированный» на треть. Плюс прочитал подлинные дневники, письма. Так вот, что бы мы сегодня ни говорили, ни писали, но это характер, каких во все времена – раз-два и обчелся.

Разумеется, сыграть Павку посредственно или даже хорошо в то время – да об этом нельзя было и думать. Для меня лично все дело было в тех тысячах, а может быть, и миллионах мальчишек и девчонок, которым предстояло смотреть фильм. Не поверив моему Павке, а вдруг они не поверят ему вообще – вот что терзало мою душу.

А книга «Как закалялась сталь» – на все времена. Она никогда не устареет, потому что нравственные проблемы, бьющиеся и кровоточащие в ней, всегда останутся для людей актуальными. Островский сумел создать в своем романе почти идеальный образ, который вместе с тем остается абсолютно земным человеком. Убежден, что Павел Корчагин нужен и сегодня, что его не удастся отменить никому и никогда».

Книги Н. Островского изданы на 75 языках свыше 770 раз общим тиражом 57 миллионов экземпляров. В советское время было три экранизации «Как закалялась сталь». В 2000 году в Китае сняли двадцатисерийный фильм.

Роман «Рожденные бурей» экранизировался в Советском Союзе дважды. Выпущено несколько документальных фильмов о Николае Островском. В ряде городов бывшего Советского Союза есть улицы, названные в честь Павла Корчагина – редчайший случай запечатления литературного персонажа в официальной городской топонимике…

В двадцати городах России, Белоруссии и Украины установлены памятники Николаю Островскому.

Вернемся, однако, к самому фильму «Павел Корчагин». Сценарий этой историко-революционной и героико-романтической драмы написал Константин Исаев, дважды лауреат Сталинской премии. Он же делал это для фильмов «Подвиг разведчика», «Вас вызывает Таймыр», «Вечный зов» и многих других. Режиссерами стали Александр Алов и Владимир Наумов. Операторами работали Илья Миньковецкий, Сурен Шахбазян. Композитор Юрий Щуровский, художник Вульф Агранов. В главных ролях Василий Лановой, Владимир Старинков, Тамара Страдина, Эльза Леждей. Снималась полуторачасовая картина на Киевской киностудии художественных фильмов.

О везении Ланового я говорил здесь отнюдь не просто так. Все дело в том, что его утверждение на роль Павки Корчагина произошло в высшей степени случайно. Изначально революционного романтика должен был играть Георгий Александрович Юматов. За ним числилось уже 12 фильмов, в том числе и такие известные, как «Молодая гвардия» и «Педагогическая поэма». Он пользовался очень большой популярностью. Далеко ведь не с бухты-барахты в картине «Москва слезам не верит» именно он и Иннокентий Смоктуновский играют самих себя. Юматов, как мой уважаемый читатель наверняка помнит, обещает помочь попасть на торжество никому не известному Кеше.

О том, почему режиссеры пошли на замену актера, существует несколько версий. По одной из них Юматов элементарно запил. Но это не столь существенно. Для нас куда важнее другое обстоятельство. На той же Киевской киностудии в это же самое время проходили съемки исторического фильма о Богдане Хмельницком «Триста лет тому назад», в котором Лановой снимался в эпизодической роли поручика Бронислава Оржельского. Картина была из серии проходных.

Поэтому Василий, располагающий свободным временем, часто наведывался в соседний павильон, где только разворачивалась работа над «Корчагиным». По каким-то еле уловимым признакам он чувствовал, что Алов с Наумовым не только нервничали, но и пристально к нему присматривались. Предчувствие его не подвело.

Я уже упоминал о том, что Владимир Наумов однажды отвел Ланового в сторону и предложил ему попробоваться на Павку.

Мой уважаемый читатель знаком и с ответом Василия Ланового на это более чем заманчивое предложение:

– А чего мне пробоваться? Я и должен Павку играть!.. Это вообще мой герой по жизни!

Больше для проформы, нежели для дела были сняты пробы, и всем сразу стало ясно: вот он – настоящий Корчагин!

Конечно же, Юматов, узнав о том, что его заменили на никому не известного студента, обиделся не на шутку. Георгий Александрович, увы, не понял, почему режиссеры пошли на такой шаг. А Юматов не устраивал их по одной простой и очень важной причине. Он был во всем предсказуем. За ним не скрывалось никакой неожиданности. Рубаха-парень, которому все легко давалось, не испытывающий никаких особых трудностей. За ним не виделось процесса преодоления, драматизма, борьбы. А Наумову и Алову хотелось уйти от Павки-простака, бесшабашного человека, которому все легко дается. Примерно таким был первый фильм по роману Островского, снятый в тяжелом сорок втором году.

Позже, уже в процессе работы, режиссеры не уставали повторять Василию Лановому:

«Будь серьезнее. Даже улыбайся как бы нехотя. Твой герой несет свой тяжкий крест, таков его удел. А крест легким быть не может. Если уж совсем просто – играй Иисуса Христа».

Режиссеры стремились воплотить глубинное, осознанное самопожертвование борца во имя великой идеи, заложенной еще в древние времена мифологическим Прометеем. Поэтому все, что не имело отношения к строительству нового мира, они отбрасывали напрочь за полной ненадобностью. Авторы сознательно создавали образ максималиста, легендарного героя в бою и труде.

Такая вот целевая установка повлекла за собой укрупнение определенных черт характера Павки. Он стал даже более суровым и замкнутым, чем в книге. Его мужество режиссеры сделали трудным, долгим, растянутым во времени. Оттого подвиг Корчагина становился как бы непрерывным, каким-то будничным.

Очень даже возможно, что студент Лановой по тем временам и не постигал до конца генеральных, лейтмотивных режиссерских устремлений. Зато он отчетливо понимал другое. Ему посчастливилось создавать на экране живой пример, образец, почти идеал для молодых ребят, стоящих перед выбором жизненного пути. Эту свою особую ответственность он чувствовал на уровне подсознания, по себе знал, что Корчагин такой герой, в котором многие черпали и будут черпать духовные силы для жизни, находить в нем достойный пример для подражания. Чтобы поставить себя на место Павки, Василию необходимо было внутренне, духовно, нравственно приблизиться к нему. Иначе эта роль у него просто не получилась бы.

Все это достаточно сложные материи, и я совсем не уверен в том, что излагаю их внятно, доступно. Одно для меня, во всяком случае, бесспорно. Василий Лановой чрезвычайно точно, ювелирно вписался именно в тот образ Корчагина, который и был задуман режиссерами.

Мне было девять лет, когда я впервые увидел этот фильм. Это произошло при таких обстоятельствах, которых мне никогда не забыть.

Мое село Дорошовку от соседней Буши отделяет река Мурафа. На эти два села всегда приходила одна копия фильма. Сначала он как правило демонстрировался в большой Буше, а на следующий день – в нашей маленькой Дорошовке. Для «Корчагина» сделали исключение. Его демонстрировали два дня кряду в обоих селах. Заканчивалась одна часть в бушанском клубе, киномеханик вручал бобину пацану на велосипеде, и тот мчался в клуб дорошовский. Восемь частей – ровно столько же велосипедистов. Я был в числе тех счастливчиков на своем «Орленке», смотрел кино бесплатно. Вот так-то!

Теперь надо сказать, что сплошного единодушия, всеобщего восторга по поводу этой картины, как ни странно, не наблюдалось. Нашлись люди, которые фильм не приняли, полагали, что Павка получился в нем излишне мрачным, каким-то очень уж жертвенным, лишенным романтики, оптимизма.

– Павел в книге – личность многогранная, а в фильме он одноцветен, в нем больше трагизма, чем романтики, – неудовлетворенно твердили они.

– Это героический образ, созданный людьми, которые посмотрели в прошлое, потрясенные подвигом наших отцов, – отвечали им другие зрители.

– Он был наш, простецкий, улыбчивый парень. Все мы тогда были такими, любили друг друга, потому что были молоды. А этот ходит какой-то зашоренный, словно святой!

– Нет, нам в те годы было не до улыбок и не до любви. Мы тогда делали великое дело!

В этом смысле примечательны и заголовки статей в печати. «А так ли закалялась сталь?» – интересовались трое студентов в «Комсомольской правде». «Сталь закалялась не так» – без всякого сомнения утверждали другие.

– В фильме нет приподнятости, бодрости, раскованности. Где Павел-заводила? Где веселый гармонист, где вихрастый жизнелюб? Ведь комсомольцы двадцатых годов и любили, и женились, и умели жить семьей.

– Нам нравится именно такой Павка, – вступались за фильм те зрители, которые его приняли. – Он заставляет сегодняшнее поколение задуматься о том, а не слишком ли все легко нам дается, по-настоящему ли мы ценим то, что добыли для нас отцы и деды, не слишком ли мы легкомысленны в жизни?

Без всякой раскачки подпряглись к дискуссии писатели, критики, люди так или иначе причастные к культуре. Но и они не сдерживали эмоций, выступали страстно, взволнованно, категорически.

«Грязь, вши, тиф. Ничего светлого. Мы умели радоваться жизни, а не ходили обреченными на страдания», – сказал, как отрезал, Иван Пырьев.

«Да, картина местами вшивая, – заявил Флор Эрмлер. – Но такова была правда той жизни. Пусть молодые посмотрят, какой кровью их отцы платили за то, чтобы сегодня они могли учиться в университетах!»

«Да, жертвенность, да, напряжение духа, да, да, да! – яростно защищала фильм Лариса Погожева. – Традиционный кинематографический паренек из народа, вояка с гитарой и песенкой здесь отсутствует. Но авторы имели право на такую трактовку».

«В картине есть жертвенность, – писал о фильме драматург Николай Погодин. – Но не надо бояться слов. Ибо если люди чем-то жертвуют и есть жертвы, то как же не быть жертвенности? Из страшного, из выходящего за пределы обычного, рождается высокое содержание подвига. Я смотрю на экран, вижу лицо, глаза, весь облик этого человека, и мне в мои годы становится стыдно за себя, стыдно за какие-то свои сетования, неудовольствия, за свое поведение».

А сам Василий Лановой так сказал о своем герое:

«К Павке я отношусь благоговейно. Он дал мне закалку на всю жизнь, стал своего рода жизненным университетом, научил очень многому. С детских лет и по сегодняшний день он идет рядом со мной, предостерегая от неверных шагов, поступков, помогая в трудные моменты жизни. Считаю работу над Корчагиным важнейшей в моей актерской биографии. Личность, подобная герою Николая Островского, не может не влиять на человека, не стать чем-то определяющим в шкале его нравственных ценностей.

Проходят годы. Вышел и третий фильм о Павле Корчагине. На немалом пространстве шести серий авторы пытались шире раскрыть образ героя. И в этой попытке отразилось требование нового времени. Я уверен, будут и четвертый, и пятый фильмы, потому что каждое поколение требует своего героя. И даже наше время крушения всяких идеалов, переоценок ценностей, нравственных устоев. Сегодня, встречаясь со зрителями, нередко слышу вопросы, чаще от молодежи, суть которых сводится к тому, как я теперь отношусь к Павке Корчагину, не зря ли все, что было, что пришлось пережить его поколению? Нужен ли нашей молодежи его пример? Не переменилось ли мое отношение к герою?

И я всегда отвечаю:

– Нет, не только не переменилось, а, наоборот, я еще больше утверждаюсь в том, что он необходим сегодня и, быть может, более, чем прежде.

И не потому, что он мой любимый герой, не потому, что мой первый успех в кино, моя творческая жизнь так тесно переплелись с судьбой Павки Корчагина.

Я говорю:

– Дай бог вам и вашим детям сохранять его веру в светлые идеалы и его решимость бороться за них. Дай вам бог силы выдержать испытания, которые выпали на нашу долю. А они нисколько не легче, чем у поколения двадцатых-тридцатых годов. Они другие и порою еще серьезнее испытывают нашу волю, гражданскую зрелость, стойкость в отстаивании своих идеалов.

Не знаю, убеждаю я их в этом или нет, но подтверждение тому – сама жизнь».

«Фильм, фильм, фильм»

Да, кино много значит в жизни актера, много радости дарит ему. Я люблю путаницу павильонов, съемочных площадок, вспышки прожекторов. Люблю настоящие деревья и настоящую, не нарисованную на картоне воду. Беспокойное ожидание солнца и бурное ликование с его появлением. Люблю особую, ни с чем не сравнимую атмосферу киносъемок…

И все-таки Театр – моя любовь, моя жизнь!

В. Лановой

Именно так, как эта вот главка, называется рисованный мультфильм Федора Хитрука – искрометная пародия на то, как делаются настоящие фильмы, в то же время остроумно раскрывающая саму кухню кинопроизводства. Вначале, как мой уважаемый читатель, конечно же, помнит, сценарист в мучениях пытается написать что-то путное, но безуспешно. В порыве отчаяния он собирается покончить с собой, но тут на него снисходит муза вдохновения, и дело пошло.

Режиссеру работа нравится, и он берется снимать фильм. Вдвоем со сценаристом они бегают по разным инстанциям, чтобы одобрить сценарий. Ценой неимоверных усилий и невосполнимых потерь начальство дает «добро». Набирается съемочная команда, состоящая из художника, оператора, композитора, звукооператора, помощника режиссера, актеров, рабочих. Идут съемки. Им мешает все: погода, нехватка реквизита и денег, тупость актеров.

Наконец уже отснятую ленту начальство бракует резолюцией: «Слишком мрачно». Концовку срочно переснимают. Фильм монтируют окончательно. Премьера. Успех. Все, кто делал картину, плачут.

Хорошая пародия отличается от плохой прежде всего тем, что она жизненна. Именно такой алгоритм, как в мультфильме, сопутствует по большому счету каждому произведению настоящего киноискусства. Впрочем, и слабые ленты тоже делаются сложно, с большими тратами материальных средств и человеческих усилий. Кино вообще тяжелое производство, сродни шахтерскому труду.

Я уже говорил здесь, что на счету Василия Ланового восемь десятков фильмов. С учетом озвученных получается по одному каждый год жизни. Это, конечно же, много с какой стороны ни посмотри. Представляете, сколько сил и энергии им потрачено на всю эту работу! И ведь каждая лента – зарубка на дереве собственной творческой биографии. Глубокая она или мелкая – это уже целиком зависит от качества и глубины того фильма, в котором довелось сниматься, от роли, сыгранной в нем, от того, с какой командой приходилось работать. Тут много всяких привходящих моментов.

Вот, скажем, фильм-эпопея «Война и мир», снятый великим советским режиссером Сергеем Бондарчуком. Лановой сыграл там Анатоля Курагина. На эту работу у него ушло почти два года. Сожалеет ли о потраченном времени? Нет, Василий Семенович счастлив тем, что судьба свела его с выдающимся кинохудожником XX века.

Они впервые встретились в Киеве, где снимались в разных павильонах, рядышком, Лановой – в «Павле Корчагине», а Бондарчук – в «Иване Франко». Выходили на переменки, покурить, кофе попить.

Тогда-то Сергей Федорович, находясь, видимо, под впечатлением от съемок, и обронил фразу, запомнившуюся Лановому навсегда:

«Думается мне, что не все в жизни может быть предметом искусства».

Эти слова стали для Василия, тогда еще студента, начинающего актера, настоящим откровением. Он сам не раз говорил, что теперь особенно часто вспоминает глубокую мысль старшего товарища по артистическому цеху. Нельзя, даже преступно нести на сцену, на экран, на художественные полотна все мерзости жизни.

После работы на Киевской киностудии они всегда поддерживали добрые товарищеские отношения. Так что вовсе не случайно Бондарчук, начавший работу всего-навсего над «Войной и миром», предложил вахтанговцу, своему земляку пробы на Курагина.

Лановой на это ответил:

– Серега, я понимаю, что Толстого любому актеру играть всегда в радость, но прошу тебя об одном: дай хотя бы попробоваться на князя Андрея!

– Обещаю, попробуешься, о чем речь! – заявил Сергей Федорович. – Только не сегодня. Для тебя уже приготовлена форма кавалергарда Анатоля Курагина.

Лановой тщательно сыграл пробу.

Через три дня звонит ему Бондарчук и выдает:

– Никаких князей Андреев! Будешь играть Курагина. Ты не представляешь, как вписался, даже впечатался. Лучше тебя я никого на эту роль не найду».

Василий Семенович, обычно весьма спокойный, тут не выдержал, сказал, что Бондарчук не держит слова, причем сделал это не в самой приличной форме.

На том земляки тогда и расстались. Роль Анатоля была отдана Вадиму Медведеву из Ленинграда, который до того сыграл Евгения Онегина. По правде говоря, Бондарчук взял его на безрыбье – человека хрупкого, уже пожилого.

Для Онегина он еще так-сяк годился, но для Анатоля нужен был актер, отвечающий высочайшим стандартам мужского очарования. Лев Николаевич Толстой описывает Курагина как высокого чернобрового красавца. О его неотразимости мы узнаем по реакции других персонажей романа. Увидев этого молодого человека, не только женщины, но и мужчины застывают и с благоговением смотрят на него.

«Как хорош!» Такое вот высказывание часто преследует молодого Курагина.

«Анатоль сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав низ лица бобровым воротником и немного пригнув голову. Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета набок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы».

Тут даже не Бондарчук – любой другой режиссер понял бы, что, кроме Ланового, Курагин никому не по плечу.

Прошел год после описанных событий. В Вахтанговский театр на спектакль «Конармия» по Маяковскому и Бабелю пожаловали члены Комитета по Ленинским премиям – смотреть постановку на предмет награждения. Уселись все в первом ряду.

Лановой вышел на авансцену и зарокотал голосом Маяковского:

Время –

Вещь

необычайно длинная, –

были времена –

прошли былинные.

Ни былин,

ни эпосов,

ни эпопей.

В этот момент кто-то потянул его за штанину. Василий Семенович, не глядя, лягнул наглеца ногой и продолжил:

Телеграммой

лети,

строфа!

Воспаленной губой

Припади

и попей

Из реки по имени – «Факт».

Тут опять кто-то дернул его за штанину. Глядь, а это Бондарчук.

В антракте Сергей Федорович зашел в гримуборную и заявил:

– Вася, в роли Анатоля Вадим не годится. Я год на него угробил – все придется переснимать. Прошу тебя, давай поработаем!

Лановой определенно знал, что в сценарии не прописан главный эпизод, когда Анатолю после Бородинского сражения отрезают в лазарете ногу, и стал торговаться как хитрый лис:

– Соглашусь, дорогой, но только с условием, если ты сцену с ногой включишь. Тогда по рукам, а нет – извини!

– Василек, милый ты мой, включу, все включу, что захочешь, только соглашайся!

В результате оба не прогадали. В картине это едва ли не лучшая сцена. А восстановленная дружба между актером и режиссером имела еще и вот какое продолжение. К своему пятидесятилетию Лановой выпустил книгу «Счастливые встречи». Предисловие к ней написал Сергей Бондарчук. Оно тоже как нельзя лучше ложится в канву нашего повествования.

Искренне и честно

Нередко книги об искусстве грешат, на мой взгляд, двумя недостатками. Одни слишком академичны, и ты никак не можешь пробраться сквозь теоретические дебри. Такую книгу сразу откладываешь в сторону. Другие написаны изящным слогом, в них много красивых, изысканных фраз, но за этим нет главного содержания, и с ней тоже расстаешься без особого сожаления. Книга артиста Василия Ланового о своей жизни в искусстве не страдает этими изъянами, она затрагивает душу. Чувствуется, что писалась искренне и честно. Простым, невычурным языком. В ней есть такие пронзительные картины, которые читать без волнения невозможно.

Думаю, что особенно интересна эта книга будет молодым людям, которые ищут свое призвание и место в жизни. Трудный путь Василия Ланового в искусство может послужить примером настойчивости, которая, в конце концов, увенчалась успехом. А ведь обстоятельства его жизни были неблагоприятными и даже жестокими.

Очень трогает его рассказ о создании образа Павки Корчагина. Он привлекает размышлениями о судьбе поколений, о связи времен, которая так необычно прошла через его жизнь. Мальчишкой в оккупированном фашистами селе, в холодном классе, он впервые знакомится с романом Николая Островского «Как закалялась сталь». Учителя, который им его читал, могли за это расстрелять. Но он пошел на риск. А затем, став уже ровесником Павки Корчагина, Василий будет его играть в фильме.

Жизнь и творчество неотделимы. Он тысячу раз прав, когда говорит о том, как много значит при создании любого образа жизненный опыт. Его без преувеличения можно сравнить с фундаментом, с подводной частью айсберга.

«Если обращаться к жизни художника, – пишет автор, – то, я думаю, есть смысл заглянуть в нее лишь с точки зрения того, как она переплавлялась затем в его творчестве: в роли, если это актер, в музыке, если композитор или исполнитель, в гипсе или граните, если скульптор… Много значит при этом, как начиналось все в его биографии, где те истоки, которые питали позднее его в работе, какие кульминационные моменты, потрясения выпали ему в жизни, которые сделали глубокие засечки в сердце, в памяти».

Его книга, это определенный творческий итог, это возможность ответить на вопросы зрителей, поделиться своими мыслями о работе актера в театре, кино, на телевидении, радио, эстраде, рассказать о том, что формирует художника.

Особое место автор отводит «Принцессе Турандот», легендарной «Принцессе», составляющей славу Вахтанговского театра, десятилетиями идущей на его сцене, через которую «прошли» почти все актеры театра.

Читая книгу, я радовался тому, что во многом, в главном, наши мысли совпадают. Да, актер – это прежде всего личность. Если ты как человек мелок, себялюбив, зол, то что доброго и значительного можешь создать в искусстве? Да и во всяком другом деле.

При нашей совместной работе в «Войне и мире», где он играл Анатоля Курагина, и теперь, после прочтения его книги, я снова убеждаюсь, что встретился с незаурядным человеком и артистом.

После выхода фильма «Война и мир», где Лановой без всякого преувеличения блестяще сыграл Курагина, предложения ему посыпались если и не как из рога изобилия, то вполне себе часто. Так, лишь в 1967 году он снялся в трех полноформатных картинах. Это «Товарищ песня» – Сергей и «Пароль не нужен» – Марейкис, связной Исаева. О великолепном исполнении роли Алексея Вронского в «Анне Карениной» я уже достаточно много говорил в этой книжке. Плюс телеспектакль «Северо-западнее Берлина» – Неизвестный.

1968 год вновь одарил Ланового работой в кино, что называется, под самую завязку. В «Солярисе» он играл Криса Кельвина, в «Шестом июля» – Феликса Эдмундовича Дзержинского, в «Министры и сыщики» – Шерлока Холмса.

1969 год – картина «Оперативная командировка» – Командующий.

1970 год – «Любовь Яровая» – Михаил Яровой.

Однако следующий – 1971 год – оказался особенно плодотворным. В театре Василий Семенович сыграл Октавия Цезаря. На телевидении вместе с многолетними партнерами записал своего Калафа в «Принцессе Турандот». Там же Лановой исполнил главную роль Калиновича в экранизации самого значительного произведения А. Ф. Писемского «Тысяча душ».

Калинович – нищий выпускник университета и литератор-любитель – определен смотрителем училища в провинциальный город. Он мечтает о блестящей карьере, выше всего ставит достаток и комфорт.

В него влюбляется дочь предыдущего смотрителя Настенька Годнева. Однако честолюбивый карьерист по меркантильным соображениям предпочитает немолодую дочь генеральши Шеваловой – Полину, наследницу самого крупного в губернии состояния, той самой пресловутой тысячи душ.

Для русской классики это был необычайный пример «делового» романа. По отзыву В. Набокова, «нечто вроде «Красного и черного» на русский манер». Неслучайно в истории литературы Писемского принято сближать с французскими писателями – Стендалем, Бальзаком, Мопассаном.

Перед Лановым, таким образом, стояла творческая задача, которую в отечественном кинематографе до него не решал еще никто. Он должен был сыграть типичного западного карьериста, для которого общественное положение, комфорт и материальное благополучие – главные жизненные идолы. Стремление к личному комфорту превращает Калиновича в предшественника чеховского Ионыча. Успех в жизни приходит к нему ценой предательства Настеньки.

Опасаясь, что «русский Растиньяк» будет воспринят исключительно подлецом, Писемский переработал последнюю часть романа, показал превращение главного героя в борца за общественное благо. Многие рецензенты, включая Н. А. Добролюбова, осудили такое вот внезапное и слабо мотивированное перерождение Калиновича из циничного карьериста в борца с казнокрадами. Этот момент еще больше усложнял решение Лановым той творческой задачи, которая стояла перед ним. Ведь после брака с обладательницей тысячи душ Калинович благодаря протекции становится вице-губернатором и даже некоторое время исполняет обязанности губернатора. Он ведет неравную борьбу со злоупотреблениями губернских чиновников, которая заканчивается его отстранением от должности и выходом в отставку. Окончательно разочаровавшись в своих идеалах, постаревший и овдовевший Калинович берет в жены верную ему Настеньку, которая стала актрисой.

Сейчас, когда пишу эти строки, я вновь пересмотрел черно-белый телеспектакль «Тысяча душ» и вот что хочу сказать по этому поводу. Нынешнее наше телевидение никогда его не покажет вам, уважаемый читатель, ни к какому, даже самому громкому юбилею кого-нибудь из актеров, занятых в нем. Он не просто не вписывается в так называемый формат, но и самым чудовищным образом из него выламывается. Такие картины надо смотреть неспешно, всей семьей. При этом стоит подумать над тем, как зло и безжалостно деньги и власть могут губить в человеке все доброе, честное, гуманное. Поэтому фильм удивительно современный. Лановой там безупречен, как и везде. Ему веришь.

Остается добавить, что и в этом фильме вместе с Лановым играли в основном его партнеры по Театру имени Вахтангова. Это Валентина Малявина, Николай Гриценко, Владимир Покровский, Виктор Кольцов (Кутаков), Агнесса Петерсон, Алла Казанская, Николай Гриценко, Валерия Разинкова, Виктор Зозулин, Эрнст Зорин, Александр Кашперов, Александр Павлов, Гарри Дунц, Елена Измайлова, Григорий Абрикосов, Нина Нехлопоченко, Анатолий Кацинский, Александр Граве, Елена Коровина, Анатолий Борисов, Юрий Волынцев, Элеонора Шашкова, Эльвира Бруновская, Александр Галевский, Владимир Колчин, Владимир Осенев, Николай Пажитнов.

Ну и, наконец, последовала одна из самых главных работ Василия Ланового в кино. Это роль Ивана Вараввы в фильме «Офицеры» режиссера Владимира Рогового. Именно в 1971 году он становится самым популярным актером Советского Союза.

«Офицеры» – картина на века

Есть такая профессия – Родину защищать.

Георгий Петрович,

командир эскадрона, бывший царский офицер

Любовь к Родине не признает половинчатости; кто не делает для нее всего – ничего не делает; кто не все отдает ей – тот во всем ей отказывает.

К. Берне

Советский кинематограф был великим государственным идеологическим институтом, который весьма успешно конкурировал со всеми подобными структурами ведущих стран мира, включая и хваленый Голливуд. Я с величайшим сожалением должен сказать, что в этом смысле нынешняя отечественная киноиндустрия давно и прочно обосновалась на мировых задворках. За почти что треть столетия, всю так называемую постперестроечную историю, в России не создано ни одного стоящего, значимого фильма, который можно было бы не то что вклинить, но хотя бы рядом поставить, скажем, вот с такими советскими лентами: «Броненосец «Потемкин»», «Зеркало», «Тени забытых предков», «Москва слезам не верит», «Летят журавли», «Пираты XX века», «Семнадцать мгновений весны», «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Война и мир», «Белое солнце пустыни», «Место встречи изменить нельзя», «Чапаев», «В бой идут одни старики». Вспоминаю их навскидку, что называется, не заглядывая в святцы.

Вы, мои уважаемые читатели, вольны по своему усмотрению сей список продолжить. Вам наверняка будет что вспомнить. Только вряд ли кто из вас обойдет вниманием великую ленту «Офицеры».

Правда, вполне возможно и такое, что кто-то снобистски заявит: подумаешь, мол, киноагитка. Ну да, она самая и есть. Только вот так уж вышло, что никто в мире не смог даже приблизиться к ней. Потому как нигде в мире нет такой профессии – Родину защищать. Конечно, профессиональные армии есть в каждом из 193 государств, членов ООН. Однако именно русское офицерство всегда ставило и ставит Родину выше собственной жизни.

Кстати, знаменитые слова, вынесенные в эпиграф этой главки, произнесены тогдашним министром обороны СССР Андреем Антоновичем Гречко. Это по его инициативе был изначально заказан фильм о нелегкой жизни офицерских жен в дальних гарнизонах. Первоначальный вариант сценария планировался из двух серий. Первая должна была заканчиваться арестом и тюремным сроком главных героев. Во второй серии с началом Великой Отечественной войны их выпускали, чтобы отправить на фронт. Однако киностудия имени М. Горького не согласилась на двухсерийный вариант. Писатель Борис Васильев не хотел сам сокращать сценарий и предложил переделать его Кириллу Рапопорту.

Для Владимира Рогового картина стала режиссерским дебютом. Борис Васильев предложил ему на главную роль Георгия Юматова. Режиссер сначала отказывался. У Юматова была подмоченная репутация сильно пьющего человека, который мог сорвать съемки. Однако Васильев поручился за своего протеже.

Роговой опасался и еще по одной причине. Он знал, что Юматов держит камень за пазухой на Ланового со времен съемок фильма «Павел Корчагин». Однако артисты помирились еще до того, как были приглашены на главные роли в фильм «Офицеры».

Здесь обязательно надо сказать, что довольно многие члены съемочной группы сами прошли через войну. Помните сцену: жена Алексея после его возвращения из Испании видит на спине мужа след от ранения. Так это была самая настоящая рана, полученная Георгием Юматовым во время Великой Отечественной войны.

Съемки исторической военной саги об офицерах проходили по всему Советскому Союзу: в Москве, Подмосковье, Калинине, Севастополе (железнодорожная петля возле Инкермана), Ашхабаде.

По сюжету фильма, внук Трофимовых – Иван – выбрал службу в ВДВ. Этот момент в сценарий был внесен по просьбе генерала армии Василия Маргелова, в то время командующего ВДВ («Войска дяди Васи»). По его же инициативе в фильме появились кадры учений с участием ВДВ. Василий Филиппович одним из первых советских военачальников оценил всю великую воспитательную значимость картины.

В фильме десять ролей так называемого первого плана и двадцать три эпизодических. Таких, к примеру, как фельдшер в исполнении Евгения Весника. Но есть актеры, имена которых в титрах не указаны. Они только мелькали в кадрах, но без них картина была бы не полной. Это Георгий Дворников – солдат-украинец в санитарном поезде, Даниил Домбровский – эпизод; Елена Заболоцкая – санинструктор, Юрий Заев – офицер в Манчжурии, Виктор Клюев – второгодник, Александр Петров – раненый, Виктор Проскурин – красноармеец, находившийся в вагоне, когда на станции схватили врача-акушера, Володя Селиванов – маленький Иван Трофимов.

Сам Василий Лановой не сразу согласился на роль Ивана Вараввы. С этой работой у него вообще все трудно начиналось и потом сложно развивалось. Он трижды отказывался сниматься. Режиссер Роговой всячески его уговаривал, даже грозился пожаловаться в ЦК ВЛКСМ.

В ответ Василий Семенович отшучивался. Мол, так ты же планировал брать на Варавву Олега Ефремова – вот и бери.

Его самого куда больше волновало другое. Он никак не мог подобрать ключик к этой роли. Герой казался ему сплошь плакатным. Не видел, не чувствовал Василий Лановой в Иване Варавве реального человека. А играть схематическую личность в его лета и с таким опытом уже полагал зазорным. Это молодым актерам бывает все равно, кого изображать на сцене или перед камерой. Ему же надо головой думать.

Бог весть, сколько еще длились бы те терзания Ланового, если бы не два случая.

Как-то подошел к нему оператор фильма Михаил Николаевич Кириллов и заявил:

– Вася, вижу, что ты маешься. Все ищешь ходы и подступы к Варавве. А по-моему, с ним не так уж и сложно. Мне ли тебе говорить о том, что в русской армии всегда были офицеры-романтики. Вот и ты сыграй бессребреника, для которого служба всегда на первом месте.

Это было еще не решение роли, но азимут на нее обозначился точно.

Само решение пришло чуть позже. Так уж случилось, что именно в то время Лановой серьезно увлекся замечательной, вдохновенной музыкой Вивальди, был просто покорен ею, много и с удовольствием слушал виртуоза-итальянца. Некоторые свои поэтические чтения он приспосабливал под эту колдовскую музыку.

Именно она, как ни странно, и стала тем самым ключиком на пути к образу. Однажды Василий Семенович слушал «Времена года», а это вершина творчества Вивальди.

В момент радостного, почти мистического звучания музыки его словно током пронзила мысль:

«Так вот же он, мой Варавва, радостный, не унывающий, открытый и звонкий. В нем всегда кипит радость бытия, весь он искрится, как звучащая музыка. Да, он самозабвенно влюблен в жену близкого друга. Знает, что любит безмолвно, безнадежно, потому как никогда не переступит через высокое, святое для него чувство дружбы. Но при этом нет в нем обреченного уныния. Он все равно любит, все равно счастлив».

Поначалу к фильму все относились как к обычной, проходной ленте. Но постепенно режиссер Роговой и оператор Кириллов, словно спортсмены, обретшие второе дыхание, стали разворачивать действие так, что оно начало приобретать эпический, как бы вневременной характер. Сейчас, на почти что полувековой дистанции отчетливо видишь, что весь ассоциативный ряд картины не замыкается в рамках биографий конкретных героев. Поэтому каждое новое поколение видит в нем как бы свое отражение: детство, зрелость, потребность в реализме, в романтизме, в любви и верности. Все есть в этой картине.

В то же самое время структурно, в плане сюжетной архитектоники она сбита крепко, даже монолитно. Герой Юматова – это реализм, Лановой – романтизм. Между ними женщина, олицетворяющая жизнь, верность, любовь и надежду. Да, опять треугольник, но совсем не такой, как все прочие. Надежный и прочный.

Финальную песню «Вечный огонь» – «От героев былых времен…» – исполнил Владимир Златоустовский, второй режиссер картины, сыгравший в ней небольшую роль. Слова Евгения Аграновича, музыка Рафаила Хозака. С тех пор Василий Лановой часто поет ее.

Большая часть натурных съемок картины проходила под Ашхабадом. Во время сцены погони главных героев случилось ЧП. Исполнительнице роли Любы Алине Покровской дали неподкованную спортивную лошадь. Она чего-то испугалась и вдруг понесла всадницу. Юматов с Лановым помчались вслед, зажали ее с двух сторон и, к счастью, остановили.

В 2010–2011 годах фильм был колоризован компанией «Формула цвета». Премьера цветной версии состоялась на Первом канале в День защитника Отечества в 2011 году. Лановой отнесся к колоризации негативно.

В Москве, на Фрунзенской набережной, 9 декабря 2013 года открыт памятник героям фильма «Офицеры». Скульптура воспроизводит встречу героев картины после долгой разлуки. В открытии памятника приняли участие министр обороны Российской Федерации Сергей Шойгу, народный артист СССР Василий Лановой и народная артистка РСФСР Алина Покровская.

В сентябре 2018 года в Главном управлении кадров Минобороны России открылась скульптурная композиция «Офицеры». Рядом друг с другом стоят герои фильма – командир взвода Алексей Трофимов (Георгий Юматов) и командир эскадрона Георгий Петрович (Владимир Дружников). За ними на стене знаменитая цитата из фильма: «Есть такая профессия – Родину защищать!»

Георгий Юматов поначалу резко отрицательно относился к картине. Он полагал, что фильм будет обречен на провал, так как считал режиссера неопытным, а оператора – слишком мягким и уступчивым. Собственный персонаж казался ему поверхностным, недалеким. Он знал войну не понаслышке и потому считал «Офицеров» «плакатной фильмой». Как же здорово, что он ошибался!

Теперь можно вспомнить и о том, что говорил мне о нем Василий Семенович Лановой.

Лановой о Юматове

Дерево дружбы должно расти долго и плоды приносить редко.

М. Пташник

Это все твои братья-журналисты придумали, что якобы Лановой и Юматов враждовали со времен съемок «Павла Корчагина» и помирились, только снимаясь в «Офицерах». Да и вражды-то между нами по большому счету никакой не наблюдалось – легкое недопонимание. Так что мы с Жорой подружились сразу же после «Павки». Нетрафаретным, нестандартным человеком был мой друг. Мальчишкой воевал. В первый год войны учился в военно-морской школе. В 1942 году был зачислен юнгой на торпедный катер «Отважный». Через год стал рулевым. Принимал участие во взятии Будапешта, Бухареста. Отличился в боях за Вену, при штурме Имперского моста. За время Великой Отечественной войны несколько раз был ранен и контужен.

Он мне рассказывал, как они подошли к месту, где Дунай впадает в Черное море – там какая-то немецкая крепость стояла – развернули главный калибр и как шарахнули! Но и его там сильно долбануло. Все тело Жоры было во фронтовых шрамах.

Он имел несколько боевых орденов и медалей. Орденом Отечественной войны награжден еще в 1945 году. Гордился медалями «За взятие Будапешта» и «За взятие Вены», но особо – «Медалью Ушакова». Говорил, что не каждый флотоводец удостаивался такой редкой награды.

После войны Жоре натурально повезло. Он вообще считал себя фартовым малым. Так вот в Доме кино его случайно приметил кинорежиссер Григорий Александров и пригласил на эпизод в фильм «Весна». Затем Сергей Герасимов взял Жорку на свой курс, снял его в «Молодой гвардии» в роли Толи Попова.

Но, знаешь ли, Юматов и не нуждался в особой актерской школе. Он с рождения был актером, натуральным и органичным. Известное дело, ни с ребенком, ни с кошкой или с собакой актеру соревноваться нельзя. Точнее сказать, это бессмысленно – они все равно тебя переиграют. Никогда взрослый человек не сможет все позабыть и жить, что называется, только первым слоем, так, как это делают дети и животные. Но если кому-то дано к ним приблизиться, то это великое достоинство актера.

В нашем театре таким умением обладали Николай Гриценко и Жора.

Настоящая слава и любовь зрителей пришли к Юматову в пятидесятые годы, после фильмов «Адмирал Ушаков», «Корабли штурмуют бастионы», «Герои Шипки», «Педагогическая поэма», «Разные судьбы», «Они были первыми». Сам он своей лучшей ролью считал Веньку Малышева в фильме «Жестокость».

Жора, к слову сказать, претендовал на роль Сухова в легендарном фильме «Белое солнце пустыни», но выпил и в ходе съемок устроил драку, в которой ему разбили лицо. С зеленым змием у Жоры, к сожалению, часто наблюдались проблемы. Режиссер Владимир Мотыль заменил Юматова на Анатолия Кузнецова в последний момент.

Собственно, и главная трагедия в его жизни тоже во многом случилась из-за того же вина. У Жоры была замечательная албанская охотничья собака. Фрося ее звали. Умерла она в День Победы. Музы – жены Юматова – в доме не оказалось, вот он и позвал дворника-азербайджанца. Мол, помоги отнести и на задворках захоронить. Когда псину уже закопали, он предложил пойти помянуть ее. Поднялись они в квартиру, выпили.

Узнав, что Юматов фронтовик, дворник вдруг заметил:

– Мужик, не на той стороне ты воевал. А то сейчас бы у тебя была совсем другая жизнь.

Услышать такое для Жоры в День Победы – я себе не представляю, что с ним случилось. Вот он и врезал обидчику. А тот выхватил нож и полосонул Жору по шее. Юматов схватил свое охотничье ружье – он очень любил охотиться – всадил оба патрона в дворника, после чего вызвал милицейский наряд.

Его, разумеется, посадили. Как там ему было на нарах – не рассказывал. А мы, его друзья, в это время не сидели сложа руки, били во все колокола. Нам удалось убедить следствие в том, что Юматов действовал в рамках необходимой самообороны. Его и освободили. Только прожил Жора после тюрьмы всего-то три года и умер на семьдесят первом году.

Мы с ним, слава богу, вместе снялись в знаменитой дилогии «Петровка, 38» и «Огарева, 6», а потом в двухсерийном фильме «Приступить к ликвидации». Жора был для меня настоящим другом, мудрым, смелым, ироничным, добрым, мягким человеком. Однако если того требовали обстоятельства, то Георгий Саныч становился жестким, никогда не шел на компромисс с собственной совестью и своими убеждениями. Всегда и всем говорил правду в лицо, был максималистом и умел дружить по-настоящему.

Никогда не забуду, как мы с ним однажды оказались в одной из столичных клиник. Я просто каждый год отдаю себя врачам на пять суток, а Жоре сделали операцию, которая ему и жизнь продлила на какое-то время. Правда, курил он безбожно. Мы в той больнице о многом переговорили.

Я как великую награду вспоминаю его тогдашнее признание:

– Вот с тобой, Вася, я точно пошел бы в разведку.

Государственник Лановой

Трудно представить себе более ужасное положение, чем то, на которое осужден великий человек, присутствующий при агонии разлагающейся страны, поддерживающий ее во время чередующихся приступов бешенства и отупения и наблюдающий, как один за другим исчезают все признаки жизнеспособности, пока не остается ничего, кроме холода, мрака и разложения.

Т. Маколей

После «Офицеров» Василий Семенович Лановой снялся более чем в шестидесяти полноформатных картинах. И кого он только не играл! Советского разведчика и обергруппенфюрера СС, майора и командора, хирурга и Маяковского, генерал-полковника, физика, электронщика, доктора богословия, Феликса Дзержинского, председателя облисполкома и колхоза, профессора, Льва Троцкого, директора предприятия, барона, генерала КГБ, крупного партийного чиновника и царя Александра Первого. Далее, Бернарда Шоу, вновь Дзержинского, императора Константина Багрянородного – дважды! – Николая Карамзина, следователя в отставке, старого большевика, главного конструктора, кардинала Ришелье. Трудно даже представить себе, сколько чужих жизней прожил Лановой на экране, сколько ярких судеб скрестились с его собственной, весьма непростой.

Тут ведь вот что в высшей степени примечательно. Василий Семенович в кино и на театральной сцене всегда брался за те образы, которые и сам считал неожиданными для собственного устоявшегося амплуа. Единственное, что было для него беспрекословным табу, так это низкопробная литература, пошлое телевизионное многосерийное мыло. Но если литературная первооснова, тот же киносценарий удовлетворял его высоким этическим и эстетическим требованиям, то Василий Семенович готов был играть хоть черта с рогами!

Помните, уважаемые читатели, как он упрашивал Рубена Симонова: «Дайте мне сыграть маркиза Падетруа. Хочу похулиганить на сцене!»

В кино мы наблюдаем все то же неуемное стремление актера попробовать себя в самых невероятных и неожиданных ролях. Ну чего стоит в этом смысле хотя бы один его персонаж – обергруппенфюрер СС Карл Вольф из сериала «Семнадцать мгновений весны». Ведь актер сознательно шел на ой какой немалый творческий риск после Павки Корчагина, Дориана Грея, Анатоля Курагина, Алексея Вронского, Феликса Дзержинского, Шерлока Холмса и Ивана Вараввы, блистательно сыгранных им. И все равно он опять оказался победителем.

Понятное дело, актер – профессия целиком зависимая. В 99 случаях из 100 он должен играть то, что ему предлагают режиссеры или обстоятельства. Но даже и при этом никак нельзя не восхититься тем потрясающим фактом, что роли Ланового в театре и кино – это в основном персонажи созидательные. Я не говорю, допустим, про Дзержинского, которого Василий Семенович играл трижды, или Андропова из телесериала «Брежнев» режиссера Сергея Снежкина.

Вот кардинал Ришелье и в самом деле настоящий государственник. Он возглавлял правительство, был первым министром короля с 1624 года до своей смерти.

Не зря же Франсуа де Ларошфуко сказал о нем: «Как бы ни радовались враги Кардинала, увидев, что пришел конец их гонениям, дальнейшее с несомненностью показало, что эта потеря нанесла существеннейший ущерб государству; и так как Кардинал дерзнул столь во многом изменить его форму, только он и мог бы успешно ее поддерживать, если бы его правление и его жизнь оказались более продолжительными. Никто лучше его не постиг до того времени мощи королевства и никто не сумел объединить его полностью в руках самодержца. Суровость его правления привела к обильному пролитию крови, вельможи королевства были сломлены и унижены, народ обременен податями, но взятие Ла-Рошели, сокрушение партии гугенотов, ослабление Австрийского дома, такое величие в его замыслах, такая ловкость в осуществлении их должны взять верх над злопамятством частных лиц и превознести его память хвалою, которую она по справедливости заслужила».

В свое время автор этих строк написал книгу «Олег Табаков и его семнадцать мгновений». Двенадцатисерийный советский художественный телефильм Татьяны Лиозновой по роману Юлиана Семенова там разбирался достаточно предметно.

Естественно, я обратился за помощью и к Лановому:

– Василий Семенович, вспомните о своей работе в фильме «Семнадцать мгновений весны». Мне ваши воспоминания не только просто интересны, но еще и ценны потому, что там вы играли в тандеме с одним из главных героев моей книги – Олегом Павловичем Табаковым.

– Знаешь, в артистической среде бытует мнение о том, что сыграть врага, негодяя гораздо проще, нежели положительного героя. Я сейчас не стану касаться психологических тонкостей нашей профессии, но замечу, что мне Вольф дался как раз очень нелегко. Все-таки я актер, если так можно выразиться, романтического окраса, а пришлось играть циничного прагматика, врага хитрого, умного, потому вдвойне опасного. Как, кстати, и Олегу Табакову. Мне сдается, что мы с ним оба выполнили свою работу хорошо.

О другом хочу тебе сказать в связи с воспоминаниями об этой замечательной картине. Там генерала в купе поезда сыграл мой старший товарищ по Вахтанговскому театру Николай Олимпиевич Гриценко. У него к тому времени сильно развился рассеянный склероз. Он просто физически не мог запоминать текст роли. Поэтому Лиознова снимала крупные планы Штирлица и генерала поочередно. Николай Олимпиевич считывал свою роль по шпаргалкам, развешанным позади съемочной камеры, и при этом всем сыграл свою роль гениально. Другого слова и подбирать не хочется. Когда я сейчас смотрю кадры, где во всю ширь телеэкрана пульсируют слезы в глазах прожженного вояки, у меня самого слезы появляются».

Вы оценили, уважаемый читатель? Я прошу его рассказать о себе, а он вспоминает работу старшего товарища. В этом весь Лановой.

Но куда как на больший риск шел Василий Семенович, снимаясь в двухсерийном детективном художественном фильме «Приступить к ликвидации», снятом режиссером Борисом Григорьевым.

Заканчивается Великая Отечественная война. В Западной Белоруссии действует банда, возглавляемая матерым уголовником, бывшим пособником немцев Болеславом Круком. В это же время в Москве обнаружен труп некоего Судина, оказавшегося рецидивистом по кличке Морденок.

Расследуя его смерть, оперативная группа Московского уголовного розыска, возглавляемая полковником Иваном Александровичем Даниловым, выходит на бывшего военного летчика Чистякова, он же Алтунин, ставшего дезертиром и пособником бандитов. Раскаиваясь в содеянном и желая искупить свою вину, Чистяков соглашается участвовать в ликвидации банды.

Мы наблюдаем сложнейший психологический излом уже устоявшейся личности. Сыграть душевный катаклизм и его преодоление не просто сложно, а более чем тяжело. Лановой справился и с этой задачей.

Двумя годами раньше Василий Семенович снялся в остросюжетном детективном художественном фильме «Петровка, 38» по одноименной повести Юлиана Семенова у того же режиссера Бориса Григорьева. Затем было продолжение – фильм «Огарева, 6».

Борис Алексеевич и в эту картину пригласил Юматова с Лановым. В первой ленте Владислав Николаевич Костенко (Лановой) ходил в майорском звании, а Садчиков Алексей Павлович (Юматов) был полковником, во второй Костенко догоняет своего старшего товарища в звании. Ставка Григорьева на великолепный актерский тандем с лихвой себя оправдала. Оба эти фильма и сегодня смотрятся с незатухающим интересом. Впрочем, как и все прочие киноленты с участием Василия Семеновича Ланового.

Здесь опять же кто-то из вас, уважаемые читатели, может упрекнуть меня, автора этой книжки, в чрезмерном преклонении перед своим героем. Что я могу сказать вам по этому поводу? Конечно, я с молодости и по сию пору восхищаюсь своим старшим товарищем. Кто бы спорил. Только ведь не это в конце концов главное.

Должен сказать вам, что мне известны несколько столичных актеров, работающих сегодня, и по крайней мере один питерский. Каждый из них за долгие годы сыграл в театре и кино значительно больше, чем Василий Семенович Лановой. Однако при всем желании я не могу числить их по разряду достойнейших представителей русской культуры, назвать символами отечественного кино. Почему – это отдельный и обстоятельный разговор, которому здесь просто не место. Но если совсем вкратце, то нет у них того гражданского и патриотического стержня, который наличествует у Ланового. Он убежденный государственник в своих поступках и мыслях. Что бы ни делал актер в театре или в кинематографе, он все поверяет простой и каждому из нас понятной мерой: на пользу это стране и народу или во вред им.

Был случай, когда на Киевской киностудии Лановому предложили сыграть гетмана Богдана Хмельницкого в картине Засеева-Руденко «Чорна Рада». Василий Семенович внимательно ознакомился со сценарием по роману Пантелеймона Кулиша и с удовольствием согласился сниматься в фильме, все персонажи которого говорили на украинском языке.

Был даже готов монолог умирающего Богдана Хмельницкого перед выборами нового гетмана. Хмельницкий не хотел, чтобы булава досталась его шестнадцатилетнему сыну Юрию. Он знал, что тот очень слаб, не имеет ни авторитета, ни опыта. Украине нужен сильный и крепкий правитель.

Поэтому гетман говорил очень точные и правильные речи:

«Все земли – только под великую руку московского царя. Иначе вся наша земля зальется кровью. Начнутся грабежи, войны, смерть, Украина станет проходным двором».

Лановой спросил режиссера Засеева-Руденко, останутся ли эти слова в окончательном варианте фильма. Тот согласно закивал.

Василий Семенович задал такой же вопрос и тогдашнему министру культуры Украины. Мол, не усечете слов гетмана? Сохраните их? Высокопоставленный чиновник в ответ замахал руками. Дескать, ни в коем случае! Ни за что!

Но по их заполошной реакции чувствовалось, что они лукавят, сделают по-своему. Лановой, поразмыслив, отказался от весьма заманчивого предложения сыграть великого украинского гетмана.

В этой роли снялся Алексей Петренко. Разумеется, без ключевого призыва.

Вослед гетману Зиновию Богдану Хмельницкому оказался прав и актер Василий Семенович Лановой.

Часть IV

Скажите, Василий Семенович…

Не говорить с человеком, с которым можно говорить, – значит потерять человека. Говорить с человеком, с которым нельзя говорить, – значит терять слова. Умный человек не теряет человека и не теряет слов.

Конфуций

Те люди, которым не раз и не два удавалось общаться с Лановым накоротке, не дадут мне соврать. Они подтвердят, что он великолепный, потрясающий собеседник, с которым разговаривать одно наслаждение. Этот человек щедро дарит вам то, что Экзюпери называл «роскошью человеческого общения».

А я, в свою очередь, с искренней благодарностью дарю своим уважаемым читателям, дошедшим со мной до этого места повествования, своеобразный бонус, прямую речь своего героя. Она всегда неожиданна, разнообразна и интересна.

Эта главка так построена, что начало всех моих вопросов содержится в ее заголовке. Ну а дальше читайте. Очень надеюсь на то, что вы не пожалеете. В нашем общении нет никакой системы и заданности. Это просто мой разговор с великим актером современности, у которого на все разнообразие бытия имеется своя точка зрения. Глубоко выстраданная, подтвержденная на протяжении многих десятилетий подвижническими трудами во славу Отечества.

– Если бы вам вдруг представилась такая возможность что-то изменить в своей судьбе, то что бы вы в ней переиначили?

– Легкость этого вопроса заключается в его сослагательности, которая поневоле провоцирует и легкость ответа. Но я бы ничего не стал менять. Прожитое мной, тобой, всеми нами – уже история. А отечественную историю я чтил и чту всегда. Вослед Пушкину, который говорил: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие».

– Тогда как вы относитесь к развалу Советского Союза?

– Это была самая настоящая цивилизационная катастрофа. Мы должны признать, что в последние десятилетия произошла смена приоритетов. Теперь каждый думающий человек пытается понять, осмыслить, что же с нами приключилось. Ведь еще совсем недавно наша жизнь была совсем иной. Сопоставление – великая вещь. Я уверен, каждый человек, если он не поглощен процветающим ныне рвачеством, услышит, что в недалеком прошлом мы и строили славно, и жили ярко, черпали уверенность в великих делах и свершениях нашего народа, с надеждой и верой смотревшего в будущее. С этой верой мы выиграли жесточайшую и несравнимую ни с чем прежде войну, в короткие сроки восстановили разрушенное хозяйство и вышли на уровень сверхдержавы, запустили в космос Гагарина! Были у нас и великие грехи, но какое государство, становясь на ноги, не имело их? Покажите мне таких праведников!

Казалось, все в том мире было стабильно, твердо, незыблемо до кондовости, как вдруг все переменилось. Кончилась навязчивая опека. Люди облегченно вздохнули, возрадовались, поверили в добрые перемены, но, как оказалось, преждевременно. Восторг слишком скоро угас, перешел в унылое прозрение.

Те же люди утром проснулись и вдруг обнаружили, что уже никому до них нет никакого дела. Голодаешь ты или тебе негде жить, обманут или избит, нечем заплатить за лечение или не на что учиться. Видишь беззаконие – и не с кого спросить. Вокруг словно заговор молчания, глухая стена неслышания, непонимания, равнодушия. Мы сами того не заметили, как оказались во власти совсем других – волчьих законов. Из заказника нас словно перенесли в дикую природу, где совсем другие условия существования и способы выжить – крепкие зубы, сила и закон стаи.

И вот я часто размышляю: не слишком ли дорогая цена за глоток свободы, за возможность открыто говорить то, что думаешь? Тем более что этот глоток оказался, пожалуй, горше, удушливее того, чем мы дышали прежде, отравлен беззастенчивым враньем, подменой ценностей, откровенным цинизмом. А право говорить лишь тем и ограничивается. Все говорят, но никто не внемлет, не хочет слушать. Такое впечатление, что мы живем в стране глухих.

Из всех средств информации льется поток разоблачительных обвинений, подтверждаемых документами, фактами, называются конкретные лица с именами, фамилиями, указываются суммы, похищенные у государства и обворованного народа, называются счета в банках, демонстрируются чемоданчики, наполненные долларами, особняки и замки, построенные на скромную зарплату чиновника. И никто ничего не слышит. В короткое время все встало с ног на голову. В сознание людей, в нашу жизнь внедряются новые понятия, а затем и дела. Мы даже не предполагали, что они возможны в цивилизованном обществе.

В попытках замести следы, в стремлении к обогащению все средства оказались подходящими: насилие, жестокость, покушения на мораль и в итоге на саму жизнь. Как скоро мы привыкли к смерти, к убийствам, к тому, что уже не испытываем потрясений оттого, что свершаются столь чудовищные насилия над человеком. Привыкли. Нас приучили. Сообщения о покушениях, о гибели людей стали обычными, рядовыми, как будто в порядке вещей, как очередная сводка погоды.

– И что, по-вашему, нет никакого просвета?

– Ничего подобного. Я свято верю в русский народ, в великую созидательность Русского Мiра. Именно как у Толстого – через букву «i».

Очень справедливо заметил Иван Сергеевич Тургенев, двухсотлетний юбилей которого мы только что отметили:

«Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»

А русский народ был великим, есть великий и во веки веков пребудет таким.

– Что думаете по поводу нынешних событий на Украине?

– Я сам по национальности украинец, хотя родился и живу в Москве. Корни и здесь и там, как и родные в России и на Украине. Как прикажешь себя ощущать в этой жизни сегодня, при этом искусственном возведении границ и даже объявлении военного положения? Между кем? Братьями по крови, испокон веков жившими рядом, перемешавшимися родственными связями, кровными отношениями.

То же самое могу сказать и о своей жене Ирине Петровне Купченко. В самом начале перестройки у нас с ней случались целые политические баталии. Тогда я очень скоро понял, куда клонят новоиспеченные демократы, решившие поделить огромную страну на отдельные княжества, а она какое-то время полагала, что красивые лозунги о капиталистическом процветании – это правда. Только когда Ирина, как и я, лишилась своей родины и превратилась на Украине в иностранку, она и поняла, что ее жестоко обманули, как обманули весь народ, не спросив у него, как он желает жить, в какой стране – вместе или раздельно.

Я ненавижу любой национализм как российский, так и украинский. Поэтому когда почувствовал на съемках фильма о Богдане Хмельницком в Киеве, куда меня приглашали на главную роль, что могу стать проводником украинского национализма, – тут же немедленно отказался от этой работы. Как же я мог после этого фильма, где русские выглядят варварами, завоевателями, людям в глаза смотреть? Ведь с художника многое спросится. И об этом нам, артистам, забывать нельзя. Как, впрочем, и политикам. С них тоже обязательно спросится. Им не мешало бы почаще задумываться об этом. Особенно моим землякам-украинцам.

– Родители вам снятся?

– Не часто, но снятся. Мне всегда казалось и сейчас кажется, что родителей плохих не бывает, бывают дурными дети. Мои отец с матерью были просто замечательными, великолепными людьми. Обделенные по жизни образованием – я всегда говорил, что у них на двоих, – три школьных класса, папа и мама благоговели перед образованными людьми. И нам, троим их детям, дали высшее образование.

– Кем были ваши сестры?

– Старшая Людмила – производственница. Работала управленцем на одной из столичных фабрик. Младшая Валюша одно время работала диктором на еще советском телевидении. Снялась в нескольких фильмах, но в основном трудилась в Доме актера. Сестер моих давно уже нет в живых. Они похоронены на Хованском кладбище.

– Лановых много в Москве? Вы с ними связь поддерживаете?

– А как же. Родственные связи для меня всегда чтимы. Тем более что я уже самый старший Лановой.

– Вот у вас почти что мафусаилов возраст, чего уж там скромничать. Но, глядя на вас, этого ведь ни за что не скажешь. И я вам не льщу – вы же прекрасно это и без меня знаете. Так откуда она, ваша знаменитая «вихревая лановая стремительность», сохраненная даже в таком почтенном возрасте?

– Тут я мог бы тебе рассказать байку про Черчилля, который никогда не стоял, когда можно было сидеть, и никогда не сидел, когда можно было лежать. Но отвечу проще. Я всегда старался и стараюсь вести здоровый образ жизни. Скажем, курить бросил где-то в начале шестидесятых, когда на экраны вышел фильм «Коллеги», где мы снялись с тезкой Ливановым и Олежкой Анофриевым. Нам, как медикам по фильму, показали легкие курильщика. И тогда я понял, что больше не возьму сигарету в руки. Потом всю жизнь я делаю зарядку по двадцать минут каждое утро. Понимаешь, поддерживать форму – это уже профессиональное. Если актер не хочет с годами превратиться в этакого разжиревшего кабана, то он должен следить за своей физикой. Ведь мое тело – орудие моего производства. К счастью, благодаря генетике, а проще сказать, отцу с матерью, к полноте я совершенно не склонен. И все-таки расслабляться себе не позволяю. Кроме зарядки каждое утро я разогреваю свой голос. Ведь и голос – один из главнейших инструментов актера. Если этим каждый день не заниматься, можно в итоге получить такую дикцию, что мама родная тебя не разберет! Люблю играть в бадминтон, волейбол. Вот и все секреты. Могу добавить, что старения как процесса я и до сих пор не чувствую. Мне говорят, что это плохо, что в таких случаях бывает мгновенный обвал. Не знаю, но глубоко убежден в том, что жить надо, пока живется. Я иногда останавливаюсь, вспоминаю о своем возрасте – мол, что ж ты делаешь, тебе же не двадцать лет. Но, слава богу, пока бегаю.

– Вы не ханжа. Знаю, что и до сих пор можете принять рюмку-другую. А в театре, на съемочной площадке приходилось употреблять?

– После спектакля – да, приходилось, чтобы снять напряжение, временами очень большое. Но на сцене – никогда. А в кино… Вспоминаются съемки фильма «Иду на грозу» по Даниилу Гранину. Там я играл физика Олега Тулина, а Саша Белявский – моего коллегу Сергея Крылова. Нам предстояло сыграть сцену, что называется, подшофе. Как на грех, она никак у нас не получалась. Тогда режиссер фильма Сергей Микаэлян, скорее всего, уже от полного отчаяния, предложил нам по-настоящему распить бутылку. Мы так и сделали. После перерыва пришли на съемочную площадку, нас от жара осветительной аппаратуры развезло, и мы такого тогда наиграли, что режиссер в панике прекратил съемки. На следующий день, уже совершенно трезвые, мы отработали сцену правдоподобно и профессионально. Нет, спиртное и настоящая игра вещи несовместные.

– Вы сразу согласились сниматься в роли генерала Карла Вольфа в «Семнадцати мгновениях весны»?

– Нет, Танечка Лиознова трижды приходила ко мне в театр, предлагала эту роль. Я не соглашался. Чтобы ее не обидеть, говорил, что я ничуть не похож на реального прототипа – большого и толстого немецкого генерала. Таня упорно настаивала. И я согласился. Она убеждать могла, как сладкоголосая птица Сирин. Когда картину первый раз показали по телевидению, я случайно встретился с Юлианом Семеновым, по роману которого снимался фильм. Он только что вернулся из ФРГ и рассказал, что на одном приеме увидел «моего» Вольфа, живого, здорового, весом килограммов под двести.

«Понравился вам наш актер, сыгравший вас?» – спросил он.

Вольф ответил мгновенно:

«Абсолютно не похож!»

Коварный Юлик не остался в долгу:

«Вы должны быть счастливы, что наш замечательный, худой Лановой вас сыграл».

Немец в жесткий юмор тут же врубился, рассмеялся и сказал:

«Я вашему худому Лановому передам хороший коньяк».

«Постой, Юлик! – говорю я сценаристу. – А где же мой коньяк-то?»

Он как-то сразу замялся.

«Понимаешь, Вася, мы долго летели. Компания подобралась… Я им все рассказал, ну и…»

Так я магарыча от Вольфа и не получил.

– Хоть этот вопрос и риторический, но я, прослуживший тридцать два года, пять месяцев и двадцать три дня, все равно вам его задам. Что для вас лично армия России?

– То же самое, что и для русского царя Александра Третьего Миротворца, который сказал буквально следующее: «Во всем свете у нас только два верных союзника – армия и флот. Все остальные при первой возможности сами ополчатся против нас». Осознание этой истины есть серьезнейшая моя духовная подпора. Пусть это не покажется кому-нибудь выспренним, но мне действительно придает силы глубокое убеждение в том, что армия для нашего государства – предмет наипервейшего внимания. Меня множество раз приглашали в различные государственные и частные структуры, суля при этом и приличные вознаграждения. Я отказывался даже от депутатского звания. А общественный фонд «Армия и культура» возглавил еще в девяносто пятом году. Разумеется, на общественных началах. Я убежден, человеку в погонах необходимо давать всегдашнюю и мощную духовную подпитку, объединив для этого лучшие силы отечественной культуры. Лично я записал сто серий пятиминутных передач на «Радио России», которые называются «Настоящая армия». Это самые значимые эпизоды из истории России, начиная с шестнадцатого века, а также рассказы об отдельных выдающихся личностях. О том, что удалось сделать за годы существования нашей общественной ассоциации, разговор отдельный. Мы постоянно проводим благотворительные и шефские концерты в воинских подразделениях, в таких дивизиях, как Таманская, Кантемировская, имени Дзержинского. В свое время собрали и передали воинским частям Российской армии в Чеченской Республике более тридцати тонн гуманитарной помощи, в том числе книги, теплые вещи. Члены нашей организации принимали активное участие в культурно-благотворительных акциях «Сберечь Россию», «Крылатая гвардия – гордость России». Наши артисты часто выступают с концертами, организовывают творческие встречи в горячих точках. Одним из главных направлений работы является и «Госпитальная программа». Это шефская, морально-психологическая помощь ветеранам, военнослужащим, находящимся на излечении в госпиталях Тулы, Рязани, Москвы. На протяжении многих лет ведем демонстрацию фильма «Офицеры» в Чечне, Абхазии, в Косове, в военных госпиталях. В Чечне я побывал дважды. Люди в погонах – вообще моя любимая публика. Мне, как актеру, общение с любой аудиторией профессионально необходимо, но военные – особая статья.

– Вы всегда, отвечая на вопрос, какая роль самая любимая, называете крохотный эпизод на пляже в комедии «Полосатый рейс». Шутите или?..

– Нет, говорю искренне, поскольку ошибиться в ней было нельзя. Просто некогда было. Там у меня всего две фразы. Зато зритель до скончания века будет видеть меня молодым, красивым и загорелым. Ну и, наконец, это единственная комедия с моим участием. Больше кинематограф меня юмором не побаловал ни разу.

– У вас на слово «секс» наложено строгое табу или харам, как говорят мусульмане. Вы за него можете так измордовать, что мало не покажется. Почему?

– Прежде всего потому, что, когда человек заводит пространные фривольные речи о сексе или проявляет к нему повышенный интерес в какой-то другой форме, это всегда четкий показатель и первый признак того, что на этом фронте у него точно не все в порядке. Это я тебе говорю как секс-символ советской эпохи. В отставке. Испокон веков почти все религии мира советовали молчать об интимном. По крайней мере не распространяться на эту тему. Какой нормальный человек будет трезвонить о секрете? Публичность здесь неуместна.

Или вот еще нечто схожее. Сколько раз мне приходилось видеть, как молодые люди, завидев в церкви камеру, направленную на них, начинают истово креститься. Какой жуткий цинизм! Вера, как и патриотизм, по меткому замечанию Толстого, должна быть стыдливой. Вообще я с грустью замечаю, что этот самый стыд, человеческая застенчивость стремительно исчезают из нашего бытия. В этом смысле испытываю большое облегчение, занимаясь со своими студентами в «Щуке». Я стараюсь всячески приобщать их к поэзии Баратынского, Языкова, Тютчева. И, веришь, с неописуемым удовольствием замечаю почти осязаемый нравственный рост в моих воспитанниках. Вот такое причащение к поэзии для меня является верным залогом того, что не порвется по-пушкински святая связь времен. А вспомни слова чеховского Астрова: «Вырождение нации начинается с косности и невежества». Для того чтобы выжить, мы не должны опускаться в пучину западнической безнравственности.

– По тем же причинам и в свою личную жизнь никого не впускаете?

– Отчасти да. Понимаешь, в чем тут дело. Мой главный театральный авторитет Евгений Багратионович Вахтангов говорил, что актер должен носить с собой и в себе некую тайну. Ему не следует рассказывать о себе, о своей жизни направо и налево. Это ведь никогда не имеет никакого отношения ни к его героям, ни к спектаклям, а только мешает. Жаль, что сия истина непостижима для некоторых нынешних популярных актеров, и они взахлеб рассказывают не только подробности личного характера, но и скабрезности о себе и других. Мудрый Вахтангов предвидел, что подобное поведение может разрушать искусство, и дал подробные рекомендации, как этого избежать. Не может актриса, играющая Каренину, рассказывать о быте. Более того, ее никто не должен видеть с авоськами, иначе это навредит образу. Все актеры старой школы были засекречены для зрителя. Эта традиция идет еще от Императорского Малого театра.

Вот и я не хочу никого впускать в свою личную жизнь! Артист моего уровня и ранга – да простится мне невольное бахвальство – не может, не должен жить без тайны. Как только он начинает выворачивать себя наизнанку, тут же становится неинтересен публике. Никогда не пойму тех, кто готов трусы снимать и показывать всем, что в них находится, лишь бы не терять дешевой популярности у зрителей. Я никогда не был брюзгой, не чувствую себя стариком ни по каким параметрам, но есть же какие-то цивилизованные нормы поведения, которые художник не должен нарушать.

– Что, по-вашему, объединяет этих актрис: Людмила Чурсина, Алиса Фрейндлих, Татьяна Самойлова, Алина Покровская, Элла Леждей, Людмила Савельева, Алла Демидова, Руфина Нифонтова, Ирина Купченко?

– Элементарно, Ватсон. Все они – мои партнерши по различным кинокартинам.

– И не только. Каждая из них в той или иной форме выказывала восхищение вашими профессиональными, человеческими и мужскими достоинствами. У меня есть подробные записи на сей счет.

– Ну что мне на это ответить? Пожалуй, единственное: у этих милых дам замечательный вкус.

– А деньги вы любите?

– Есть старый анекдот: «Гиви, ты помидоры любишь?» «Если кушать, то да. А так – нет».

Мне нравится, когда деньги у меня есть, и я могу о них не думать.

Правда, какой-то американский магнат однажды заметил: «Если у вас нет денег, вы все время думаете о деньгах. Когда у вас деньги есть, вы уже думаете только о деньгах».

Меня другое удручает: то, с каким трудом и, порой, муками они мне достаются. Деньги – это прежде всего независимость. Когда есть возможность их приобрести, не идя на компромисс с совестью, – это замечательно. И я на это иду. Слава богу, мне уже имя помогает. Иногда мы выезжаем со спектаклями, концертами в разные города. Это удовольствие как для зрителей, так и для нас, актеров.

Почему-то именно сейчас мне подумалось: какие бы ни приходили идеологии на смену коммунистической, все равно Павка Корчагин будет являть собой образец бескорыстия и чистоты. Ведь главный бич нашего общества сегодня какой? Польза, польза, польза! Деньги, деньги, деньги! Мне сдается, что это уже угроза цивилизации.

– На сцене, в кино вы сыграли все, что хотели?

– Увы, мне не удалось пересечься с Чацким, Сидом, Гамлетом. Но кое-что из того, что хотел, получил, например, Дон-Жуана, Цезаря. С удовольствием сыграл бы в хорошей кинокомедии. Но где они, те хорошие, какими были советские?

– Пушкин действительно наше все?

– Творчество Пушкина, как и любого другого человека, кому-то может нравиться, кому-то нет. Однако если вести серьезно речь о поэзии как таковой, то надо безоговорочно признать, что Пушкин в ней не только гений, но и единственный такой для всех времен и всех народов. Бог его создал, чтобы самому было чем любоваться. Это правда, что Пушкина в мире знают слабо. По одной простой причине. Вряд ли где-либо появится переводчик его уровня. Мы почему хорошо знаем западную литературу? Да потому, что советская школа перевода великолепно организованная и структурированная, не имела себе ровни в мире. Возьми два айсберга, две поэтические вершины англоязычного мира – Шекспира и Байрона. Их переводили Анна Ахматова, Борис Пастернак, Николай Заболоцкий, Михаил Кузмин, Самуил Маршак, Михаил Лозинский. А назови хоть одного известного поэта на Западе, кто посмел бы подступиться к Пушкину. Да такое и невозможно в принципе по уже озвученной причине.

– А про веру можно вас спросить?

– Давай я упрежу твои возможные вопросы двумя пушкинскими стихами.

Надеждой сладостной младенчески дыша,

Когда бы верил я, что некогда душа,

От тленья убежав, уносит мысли вечны,

И память, и любовь в пучины бесконечны,–

Клянусь! давно бы я оставил этот мир:

Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир,

И улетел в страну свободы, наслаждений,

В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений.

Где мысль одна плывет в небесной чистоте…

Но тщетно предаюсь обманчивой мечте;

Мой ум упорствует, надежду презирает…

Ничтожество меня за гробом ожидает…

Как, ничего! Ни мысль, ни первая любовь!

Мне страшно!.. И на жизнь гляжу печален вновь,

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой.

И второе.

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв.

Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Всех чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Здесь сказано все про веру и религию.

– Значит, вы смерти не боитесь?

– Бойся не бойся, а конец один. В отличие от братьев наших меньших, которым не дано осознать ни себя, ни окружающий мир, ни нашу смертность, мы всеми этими понятиями вооружены сполна. Кстати, осознание смертности – самое страшное наказание, которое Господь придумал человечеству за непослушание. Ты можешь предположить, что пройдет меньше времени, чем отделяет нас от эпохи Возрождения, и эта прекрасная планета с детьми, потрясающими пейзажами, уникальными возможностями, ласковым морем и извержениями вулканов исчезнет. Понадобятся миллионы лет, чтобы все возродить. Меня это как-то не очень вдохновляет. С другой стороны, наш мир незаменим. Нужно трезво смотреть на реалии.

У французского физика Паскаля есть потрясающая мысль:

«Все создано Богом: земная твердь, воды и океаны, животный мир. Все это человеку дано осознать, дано понять самого себя, но ни твердь земная, ни моря, ни животные, ни окружающая красота – ничто рядом с проявлением человеком простейшего милосердия».

Я всегда стараюсь быть милосердным.

– Ваше жизненное кредо?

– Всегда! Но если говорить серьезно, то моя жизнь, образно говоря, стоит не на трех, а на четырех китах. Первый – работа. Она приносит мне радость и боль, но никогда – безразличие, разочарование в ней. Второй – семья, вернее сказать, ее здоровье. Даже не столько физическое – хотя мне легче было бы самому болеть, чем переживать, когда страдают родные, – как нравственное. То, что еще называют семейным климатом, общность интересов, понимание, сопереживание. Третий – обстановка в стране, в мире. И четвертый – друзья. Киты мои могут меняться местами, но в сумме их должно быть четыре.

– Вы всегда умеете взглянуть на себя как бы со стороны, самокритично или даже иронично?

– Полагаю, что могу. Как-то в разгар так называемой перестройки меня пригласили в Тбилиси почитать русскую классику.

После дивного, упоительного вечера в Театре имени Грибоедова ко мне подошла высокая, с меня ростом и, как оказалось, очень начитанная грузинская княжна и молвила:

«Дорогой Василий Семенович, я счастлива вас видеть. На ваших фильмах я воспитывалась».

А ей было по виду, наверное, чуть больше лет, чем мне сейчас.

Мне стало даже как-то обидно от ее комплимента, словно бы меня им обидели, и я так вызывающе поинтересовался: «Скажите, а Иван Грозный мне случайно привет не передавал?»

Дама меня сразила своим ответом.

«Дорогой Василий Семенович, – заметила она с обворожительной улыбкой, – я всегда предполагала в вас некоторый недостаток культуры, но не думала, что дело так далеко и необратимо зашло. Поздно я начала на ваших картинах перевоспитываться».

Как это ни покажется кому-то странным, но такая вот ее формулировка меня устроила и успокоила. Мы оба рассмеялись и долго еще славно беседовали. Оказалось, что еще до революции она окончила два европейских университета. Свободно говорила на немецком и французском. Тогда же мне сквозь некоторую зависть – а людям, знающим языки, я всегда завидовал – подумалось: «Батюшки-светы, это сколько же ты, товарищ Василий, в кино снимаешься!»

– Вы максималист?

– Это точно! Порой мне кажется. Что надо быть более дипломатичным. Не получается. Зато природа одарила меня другими свойствами. Если я считаю что-то правильным, то не иду на компромисс. Я бы от многих собак увернулся по жизни, если бы был более гибким. Только у меня, слава богу, здоровый позвоночник, зачем мне прогибаться? Я им доволен, он меня не к худшему привел в жизни. Я всегда делаю так, как считаю нужным. И оказывается, что спина прямая. Не только в спортивном смысле. По-другому у меня не получается. Хотя многие мои собратья по культуре очень даже пользуются, скажем так, гибкостью позвоночника. Не мой удел.

Закончу свой рассказ о Лановом тем, с чего начал его. В нашей культуре этот актер уникален, с какой стороны ни посмотри на него. Его детство прошло в забитой украинской деревеньке во времена самой ужасной и кровавой войны, которую только знало человечество. Родители его были простыми тружениками и малообразованными людьми. А он стал великим актером, образцовым интеллектуалом, совестью нации, гордостью великой России. Поэтому, наверное, в театре у него два прозвища, вроде бы исключающих, а на деле дополняющих друг друга: Пролетарий над гнездом кукушки и Вася Высочество. Сыграв в молодости героя, олицетворяющего все лучшее, чем могло гордиться то наше общество, ушедшее в небытие, Лановой всей последующей жизнью доказал неслучайность выбора, павшего на него, и свою личную преданность высоким идеалам молодости. Такие люди – соль нашей земли и ее надежда.

Как я уже говорил, в Москве на Фрунзенской набережной возле дома № 3 Министерства обороны воздвигнута скульптурная композиция в честь героев фильма «Офицеры». Василий Семенович там стоит в полный рост. Есть какая-то глубокая и пронзительная символика в том, что этот замечательный творец при жизни увидел себя в бронзе. Но сам он при этом ни на грамм не забронзовел.

Автор счастлив возможностью выразить личную благодарность Василию Семеновичу Лановому за его помощь и поддержку при работе над рукописью. Это, знаете ли, дорогого стоит.

30.11.2018

Дарьино – Москва

Василий Семенович Лановой, актер театра имени Е. Вахтангова.

1 октября 1957 г.

Василий Лановой в роли Анатоля Курагина и Людмила Савельева в роли Наташи Ростовой на съемках кинофильма «Война и мир»

1 июня 1964 г.

Татьяна Самойлова в роли Анны Карениной и Василий Лановой в роли Вронского в фильме «Анна Каренина»

Кадр из художественного фильма «Анна и командор».

Алиса Фрейндлих в роли Анны и Василий Лановой в роли командора

Василий Лановой в роли Калафа в спектакле театра имени Евгения Вахтангова «Принцесса Турандот»

Василий Лановой в роли Вронского на съемках художественного фильма «Анна Каренина». Режиссер Александр Зархи, киностудия «Мосфильм»

1 июня 1966 г.

Владимир Путин приветствует актера Василия Ланового на торжественных мероприятиях в Царскосельском лицее.

19 октября 2011 г.

Василий Лановой, Владимир Путин, Ирина Купченко принимают участие в шествии колонны «Бессмертный полк Москва» на Красной площади.

9 мая 2015 г.

Василий Лановой и Ирина Купченко на церемонии вручения ежегодной премии журнала Th Hollywood Reporter «Событие года»

Василий Лановой демонстрирует подаренную киргизским правительством саблю, изображая сцену из фильма 1956 года «Павел Корчагин», где он сыграл главную роль.

Content

Михаил Захарчук
Василий Лановой. Самый обворожительный офицер

Вместо предисловия

Часть I Удивительная судьба Василия Ланового

Стрымба и голод

Василий – значит царственный

Война и дети

Долгая-долгая разлука

Мгновенья, мгновенья…

Родители

Послевоенная столица

Путеводная звезда

Друг Земляникин

В поисках себя

Учитель Штейн

По щучьему велению

Жениться не напасть

Цилюша Мансурова

Семь лет простоя

Тамара Зяблова

Ирина Купченко

Скромное обаяние Купченко

Часть II Театр Василия Ланового

Спектакль на все времена

И другие спектакли Ланового

Чарующий голос Ланового

Юбилейный подарок Лановому

Лановой о Борисовой

Продолжение служения

Часть III Феномен Ланового в кино

Святой герой СССР

По улице Павла Корчагина

«Фильм, фильм, фильм»

Искренне и честно

«Офицеры» – картина на века

Лановой о Юматове

Государственник Лановой

Часть IV Скажите, Василий Семенович…