Герман Романов

Все против всех

Роман

* * *

© Герман Романов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

– Витька, ты что охренел?! Если полицаям на дороге попадусь, меня за этот ствол живо притянут. Ладно, ракетницы и патроны с этой лабудой – тут «административка» корячится, «охотничий билет» дома, с собою не взял, но отбрешусь, если сейчас попадусь. Но ружье перебор, люльке досмотр устроят и притянут меня к статье живо…

– Да брось ты, с войны вернулся, а труса празднуешь, – коренастый мужик лет тридцати, с явственным запашком перегара, пренебрежительно отмахнулся. – Тебе что, «вертикалка» вторая, такая же, как у тебя, не нужна? Вы же с покойным дядькой схожие ружья имеете, вот и забирай. И весь арсенал к ней тоже – тебе пригодится. А вот меня точно притянут, если найдут. На хрена лишние проблемы нужны?!

Резон в словах двоюродного брата был весомый – хранить ему дома такое действительно нельзя, обязан сдать «органам» и получить соответствующую «компенсацию», от которой все куры на подворье со смеха сдохнут. А ружье вообще «левое» – с рук покойный дядя Саша купил. По дешевке – чего только в начале лихих девяностых (о которых сам Иван имел смутные воспоминания, ведь тогда пешком под стол ходил) не продавалось людьми, у которых денег даже на хлеб не было, а зарплаты не выплачивали месяцами. И оправдание подходящее – строим капитализм.

Построили – и что?!

Князев тяжело вздохнул, посмотрев на Витьку – двоюродный брат уже разобрал ТОЗ–34 на две части и засовывал стволы в чехол. Вообще-то вещь стоящая, пригодится. Как там киногерой говорил – «тяжело в деревне без нагана», а так сразу два ружья 12-го калибра будет, в хозяйстве пригодится, пить-кушать не просят. Но внутри души сейчас что-то ныло, ощущение такое, будто на тебя через оптику прицела снайпер смотрит. Своей интуиции Князь, а именно такой был у него позывной на СВО, доверял полностью – несколько раз спасала от неминуемой смерти.

– Да ладно, братка, не тушуйся, уложим в коляску, початками и картошкой прикроем, обычное дело. И в объезд давай, на грунтовке постов отродясь не было, «соловьи-разбойники» те еще свистуны. Так что проедешь спокойно. Заочковал, братка, хотя сам, небось, с войны ствол привез?!

– Я в госпиталь осколок в родимой заднице привез, а не ствол, – фыркнул Иван Князев, расхохотавшись, возникшее напряжение схлынуло, и он ощутил полное спокойствие, будто и не было «сигнала». Однако на всякий случай по насмерть вбитой привычке оглянулся – на них никто не смотрел, что не мудрено – в деревне, которую посчитали «бесперспективной» еще перед московской олимпиадой, проживало сейчас только три семьи.

Странно наблюдать пустынный, без людей край, глушь с лесами, хотя до МКАД сотня километров всего. Но в огромном десятимиллионном мегаполисе кипит жизнь, а тут она словно застыла при тягучем времени, идущем от Батыева нашествия. Пыльная грунтовая дорога, почерневшие бревенчатые дома – и только линия столбов с проводами говорила о том, что электричество, эта основа цивилизации, здесь имеется. А потому люди тут фермерствовали, в больших городах всегда любят очень хорошо покушать, так что свежие овощи и заготовки сбыт легко находили. Имелись даже постоянные покупатели, из числа тех, кто любит «домашнее», не привозное от «южных соседей», завсегдатаев столичных рынков.

Иван тряхнул головой с коротким «ежиком» седых волос, сбрасывая некстати появившиеся мысли, и, посмотрев на ружье, негромко произнес:

– Хотя калаш не помешал бы, времена смутные наступают. Даже поход на Москву недавно «музыканты» устроили, охренеть можно, как ополчение с Мининым и Пожарским. Ладно, давай укладывать, и картошку дашь заодно – мать с сестрой мало выкопали, на зиму им не хватит. Мне через три недели на комиссию, так что я ненадолго. В октябре поеду обратно, меня в бригаде ждут. Потери большие, каждый боец на счету…

Князев тяжело вздохнул – снова отправляться на войну ему категорически не хотелось. Да кому же хочется умирать, а за последние полтора года он насмотрелся на смерть во всех ее страшных обличьях.

– Ладно, давай загружать, чего лясы точить – вечереет уже!

Ружье оказалось в люльке, вслед за ним отправился обычный ящик с маркировкой для автоматных патронов 7,62 мм – это добро после развала «великого и могучего» выбрасывалось, и предприимчивые селяне хранили в них всякий нужный в хозяйстве инструмент. Кряхтя, Виктор сунул сверху мешок картошки, затем приволок другой, водрузил сверху. Сунул несколько початков кукурузы (выращивал сам, любил мамалыгу варить, отчего получил прозвище «Румын»), «корзинки» подсолнечника, отрывисто бросил, приспосабливая штыковую лопату:

– Это твоим, просили. Да, вот еще лопата для антуража – никто не удивится, все еще копают картоху. Ладно, Ваня, поезжай, а то действительно вечереет, и тучи собираются – ночью дождь будет. Я к вам послезавтра приеду, в магазине прикупить кое-чего нужно.

– Давай, только с ночевкой останешься – куда пьяному за руль!

– Только мамалыгу сварю – пальчики оближешь!

Братья засмеялись – действительно, урожай убран, чего не выпить-то, в жизни и так удовольствия мало. Тем более, когда на войну снова ехать – а то, что она затянется, сомнений у них уже не было.

– Бывай, Владимирович, приеду, ждите…

«Урал», купленный когда-то покойным отцом за солидную сумму в полторы тысячи «увесистых» советских рублей, уверенно рычал мотором – движок он сразу перебрал по прибытии в отпуск. За мотоциклом тянулся пыльный шлейф – стояла теплая, почти жаркая погода, словно наступили летние дни. Это хорошо – нет ничего мерзостней, чем ковыряться лопатой в дождь во время уборки картофеля. Надо ждать пока землица подсохнет.

– Бл… Что за хрень!

Иван успел удивиться и выругаться – на проселке внезапно появился огромный клубок то ли дыма, то ли тумана, непонятный. Страшный сам по себе, несущий нешуточную угрозу – интуиция буквально взвыла, ощутив смертельную опасность. Отвернуть Князев просто не успел, с ходу влетев в «туман» – лицо липкой паутиной опутало, сырой, неприятной. И страшный удар, от которого потерял сознание…

Часть первая

«Была та смутная пора…»

Глава 1

– Твою мать… Гребаный туман!

В нескольких словах Иван выразил свое отношение к произошедшей аварии. Он ощутил себя лежащим на чем-то твердом. Но не на камнях, а каких-то шариках, с подложенными колючими ветками шиповника или акации. В «отключке» был несколько секунд, вряд ли больше, и то не полностью, зацепившись краем разума за происходящее. Такое бывает зачастую при контузии, когда летишь от разрыва и понимаешь, что произошло. Хотя при этом ничего не слышишь и почти не видишь – но чувство полета ни с чем не спутаешь, как и приземления – словно тебя как мешок с песком бросают…

– Твою мать! Гребаный туман…

Теперь та же ругань прозвучала совсем с другой интонацией – наступило полное непонимание, близкое к охренению, стоило ему посмотреть вокруг. И есть отчего впасть в столбняк, замотать головой, как делают уставшие, вернее загнанные лошади.

Князев прекрасно помнил, что ехал по проселку, что шел посередине большого луга, растянувшегося вдоль речки Чернухи – плевком можно на ее другой берег дотянуться. А теперь его окружали со всех сторон кусты, но это полбеды – вокруг стоял лес, причем густой, и его мотоцикл был зажат между двумя березками с кудрявыми свернутыми листочками на ветках.

– Гребаный туман?! Твою мать… и еще раз…

Словно «заезженная» проигрывателем пластинка Князев повторял одни и те же слова, но в совершенно разной интерпретации, экспрессивно выражая свое отношение, как к случившемуся, так и к происходящему. Он не верил собственным глазам, да и как им доверять, если окружавшая его обстановка не соответствовала случившемуся.

– Откуда лес?! Где дорога, твою мать!

Вопросы были уместные, вот только ответа на них не имелось. Можно было подумать, что некие шутники, пользуясь тем, что он лежал без сознания, отволокли его мотоцикл в чащобу, потом перенесли его бренную тушку и положили рядом. Нет, дебилов хватает, их пруд пруди, если присмотреться, но нужно быть законченным идиотом, чтобы такие розыгрыши над другими устраивать, воспользовавшись первым удобным случаем.

– Может быть, это только сон?! Я сплю, а эта вся хрень только мираж, бред воспаленного сознания, не больше…

Мысль показалась ему здравой, но коснувшись пальцами лба, он ощутил припухлость, набухала «шишка» – последствие «стыковки». И сдавил ее, нажав со всей дури. Ощущение то еще – будто кипятком по оголенным нервам плеснули, а боль такая, что писать хочется. И маты полезли из глубины души, выражая ее отношение к совершенной глупости.

– Какой на хрен сон – больно! Сразу бы проснулся!

Поднявшись на ноги, Иван окончательно убедился, что не спит, и все окружающее его есть самая доподлинная реальность, существующая помимо его взбудораженных мыслей. Князев машинально сорвал с ветки березовый листок, еще свернутый, потер пальцами, и тут до него, как говорится, «дошло». Листики на деревьях и кустах сами говорили за себя – сейчас весна, идет вторая половина апреля, сезон сбора березового сока закончился. И трава под ногами проклюнулась недавно, сочная, весенняя.

– Был сентябрь, а тут середина весны, – пробормотал Иван и покачал головой. Затем всей пятерней по исконной русской привычке, поскреб по затылку, ощущая тот же короткий «ежик» жестких волос, отнюдь не выросших, точно таких, как и прежде. Затравленно осмотрелся еще раз, посмотрел на кусты – задний раздавлен и смят мотоциклом – было видно, что «Урал» по нему прошелся и уткнулся в березы. Но дальние кустарники вообще не затронуты, возникло ощущение, что мотоцикл с ним будто с неба опустился и проехал с десяток шагов.

– Ничего не понимаю, как такое могло случиться?!

Машинально осмотрел мотоцикл – тот практически не пострадал на первый взгляд, вот только вытащить его из чащобы дело затруднительное, и один он вряд ли справится. К тому же совершенно непонятно, где он находится и в какую аномалию угодил.

– Попал так попал, в самую задницу.

Голос был уже спокойным – Иван взял себя в руки, мандраж прошел, хотя стресс оказался нешуточным для нервов. Но пребывание на войне учит человека многому поневоле, там «двоечники» и слабонервные просто не выживают. Они погибают первыми, давая возможность другим учиться на их смерти. Естественный отбор во всей красе!

Рука потянулась к карману камуфляжа – и тут он усмехнулся, нащупав не привычную пачку сигарет, а только коробок спичек да телефон. На войне многие курят, а он бросил. Может все дело в табаке – местные сигареты были трава травой, курить невозможно. И по вкусу напоминали запах усопшего, мертвечины, короче. Так что вредная привычка напрочь пропала, и обошлось без «ломки» и мучений, которые испытывают курящие, отказавшиеся от любимого зелья. И хорошо – «дыхалка» стала нормальной, а благодаря ей он, может, и выжил – из-под обстрела надо уходить быстро, как и передвигаться через открытые участки. Бегать короче, что твой заяц, ноги для этого диверсанту и нужны, чтобы вовремя удрать оттуда, где тебя убить могут.

– Батарее конец, – Иван с горечью посмотрел на черный экран смартфона, понимая, что остался без связи. Да и зарядника с собой не имелось – кто же знал, что такая хрень приключиться может. Пять верст до брата и обратно, съездил на часок и попал по самое «не хочу». От горестных мыслей его отвлек хруст веток за спиной – стремительно повернулся и остолбенел.

– Пипец…

Короткое слово сорвалось с его губ, как болт с арбалетного ложа – на коже выступил пот, холодный, предсмертный. А интуиция завопила внутри корабельной сиреной, душа мгновенно ушла в пятки и там затаилась бездыханно. И было отчего – в десяти шагах на задних лапах стоял медведь, смотря на него плотоядно-мутным взглядом…

Глава 2

«Не успею, нет шансов!»

Мысль пронеслась мгновенно, но тело сработало на рефлексах – так часто бывает, Князев отступил на шажок и осознал, что сделал ошибку. Перед ним не человек, медведь. Причем давно вышедший из спячки, отощавший, со свалявшейся шерстью, оголодавший – взгляд о многом говорит. Как и о том, что с человеком сталкивался раньше, и прикидывает сейчас косолапый – стоит ли сожрать двуногого или погодить.

«Надо было ружье вынимать, а не рефлексии предаваться. Болван! Сейчас уже не успею. Лопатой не отобьюсь, ножа нет. В багажнике топор, но запаска сверху, не успею достать. Взгляд держи, страха не показывай, а то бросится. Мишка, шел бы ты отсюда!»

Три шажка Иван сделал почти незаметно, но отступил, прекрасно понимая, что ситуация осталась прежняя, для него крайне опасная. Медведь внимательно смотрел на него, но пока не нападал, просто замер на месте. Будто прикидывал «таежный прокурор» стоит ли это делать вообще, может лучше уйти в лес и не связываться с человеком.

– Сучьи потроха!

Тело сделало все, причем независимо от сознания, а матерный вопль вырвался сам по себе, обеспечив выброс в кровь ядреной дозы адреналина. Мотоцикл завелся с первого раза, стоило только дернуть ногой. Двигатель моментально заработал, будто сам по себе ожидал этого момента, искренне желая помочь человеку. Левой рукой Иван даванул газ до упора, от души – из выхлопной трубы вылетела дымная струя.

– Что, Топтыгин, не понравилось?!

Свирепый рев мотора и струя воняющего бензином дыма ошарашили медведя – вот с этим «чудом» тот явно не был знаком. Косолапый рванул в кусты, проламываясь сквозь них с треском и с грацией насмерть испуганного бегемота, проложив широкую тропу в зарослях. И скрылся из глаз быстрее, чем Иван успел договорить ему вослед. А сам Князев бросился к люльке. Раз – и выбросил мешки с картошкой. На «два» чехол оказался в руках, и он привычным движением тут же собрал ружье. При мысленном счете «три» он уже отщелкнул защелки и поднял крышку ящика. Вытащил патронташ, памятуя, что из дюжины снаряженных погибшим дядькой патронов крайние справа с пулями, четыре штуки – он так всегда делал. На пятый счет уже зарядил ружье и был готов открыть стрельбу, вот только мохнатый «прокурор» не одумался, к своему счастью, и решил не возвращаться.

И на то у него имелись веские причины!

– Пробрало тебя, братец! Вот она какая, «медвежья хворость»! Кто бы раньше сказал, что такое увижу, не поверил!

Действительно, расплывшаяся по траве куча амбре издавала тошнотворный запах, свидетельствующий о том, что медведь был сильно испуган ревом мотора и выхлопными газами.

– Фух, повезло! Но если еще раз прошляплю, меня просто сожрут!

Сердце бешено колотилось в груди, а ноги внезапно ослабели в коленях, чуть ли не сгибались, словно стали ватными – так обычно бывает, когда происходит «откат». И тогда боец понимает, что остался жив только благодаря чуду, и второй раз может не подфартить.

– Ладно, потом будем думать, ломать голову над тем, куда меня забросило вместе с мотоциклом. Сейчас нужно быть готовым ко всяким неожиданностям, чтобы впросак не попасть.

Иван посмотрел на небо – смеркалось, подступал вечер. И принял решение обустраиваться на ночлег, осознавая, что придется бросить «Урал» и отправляться в разведку при дефиците времени. А ночью бродить по лесу то еще удовольствие, без перспектив и крайне опасное – повредишь ногу, или, что гораздо хуже, сломаешь, и хана полная, и труп зверьки обглодают. До столицы вроде недалеко, но в лесах каждый год грибники десятками теряются. А тут место незнакомое, и надо с утра определиться, куда лучше пойти. При дневном свете идти спокойней, да и стрелять можно – противник виден, хоть человек, хоть хищный зверь.

Присев на корточки над ящиком, Иван перебрал доставшийся от дядьки арсенал – охотничий клинок с ножнами и ракетницу со стальным вкладышем в открытой кобуре отложил сразу, ведь оружие всегда должно быть при себе. На остальное богатство только посмотрел – две банки «Сокола», пулелейка, пара пачек капсюлей, мешочки с пулями, картечью, дробью и войлочными пыжами, «пробойник» для последних. Масленка с «ершом», аптекарские весы, запечатанная коробка с металлическими гильзами, «стаканчик»-мерка для пороха и прочие мелочи, что позволяют охотнику обихаживать свое оружие и самому снаряжать патроны, не доверяя продаваемым в магазинах. Но таков был дядька всю свою жизнь, как он его помнил. Все старался сделать сам, чтобы быть полностью уверенным в опасной охоте на кабана – единственный зверь, на которого поднимал стволы, подпуская поближе. Потому и ракетница с вкладышем под патрон 12-го калибра – получился самопал для одного-единственного выстрела в упор.

Последняя надежда на спасение, перед тем как попасть на клыки матерого секача. И один раз «пистоль» его выручил, но жаль, что на трассе нет спасения от пьяных мерзавцев за рулем…

– С утра подумаю, что делать – сейчас информации мало. И воду найти надо, у меня только полбутыли осталось. И соли нет – но и так сойдет! Зато горячее, и много – царский ужин!

Палочкой Иван извлек из-под золы запеченную картошку и стал ловко ее очищать. Костерок развел на славу, принес несколько охапок сушняка, притащил три валежины, чтобы жечь ночью – чем толще, тем лучше – дольше гореть будут. Если правильно уложить, то ночь пройдет спокойно – огонь испокон веков многих хищников отпугивал.

Иван ел горячую картошку не торопясь, размышляя над тем, что случилось. И вывод напрашивался один – он попал в загадочную аномалию, и в результате перенесся не только в пространстве, но и во времени, с осени в весну. И это единственное, что является верным. Все остальные мысли пока только гипотезы, о которых будет время подумать позже…

Глава 3

– Ох, за грехи наши тяжкие кара пришла на православных! Царь подменный оказался и снова воскрес! То ли бес вселился, то ли…

Договаривать келарь Троице-Сергиевой лавры Авраамий не стал, осекся, посмотрел на колеблющееся пламя свечи. И вздохнул – страшные времена пришли на русскую землю. А память начала услужливо перелистывать страницы – он увидел себя молодым стольником Аверкием Палицыным, и самого грозного царя Иоанна Васильевича на троне, с посохом в руках. А вот и его сын Федор Иоаннович – болезненный самодержец сам править не мог, да и жена его Ирина, сестра всемогущего боярина Бориса Годунова, оказалась бесплодной, не могла родить наследника.

Вот и появился заговор, во главе которого стал князь Василий Шуйский – дабы упечь царицу в монастырь, а царь де пусть снова женится. Понятное дело, что сия затея не понравилось Борису Федоровичу, он царский шурин, а станет никто. Вот и осерчал, обрушил свою месть на заговорщиков. Аверкия отправили в Соловецкий монастырь, где он принял постриг и стал монахом, других тоже по обителям или городам дальним разослали, а кого и в Сибирь, в Тобольск, а то и в «златокипящую» Мангазею, где зимой сплошная ночь стоит, зато летом царствует день и всегда светло.

На Соловках тяжко приходилось опальному Аверкию Палицыну, пока пребывал в послушничестве, но уже по доброй воле принял монашество, став иноком Аврамием. И трудился, не жалея себя, выполняя все работы, и за перо взялся по наказу архимандрита – книги переписывать. А в Москве боярин Годунов отметил его прилежание, перевел поближе к столице, в лавру, что основана была святым Сергием Радонежским.

Ровно десять лет тому назад, в 7106 год от Сотворения мира, или 1598 год от Рождества Христова умер царь Федор Иоаннович, и династия, что от святого и благоверного князя Александра Ярославича Невского шла, прервалась – не осталось прямых потомков. Нет, природных Рюриковичей было многовато – почитай больше половины князей корень свой вели от первого приглашенного в Новгород на княжение варяжского воеводы. Вторая половина была из Гедеминовичей, потомков великого литовского князя, перешедших на службу Москве, и крещеных татарских ханов, Чингизидов – потомков «великого потрясателя». Один из них, царевич Симеон Бекбулатович даже соправителем был при Иоанне Васильевиче, и великим князем Тверским пожалован. Да и родственником был, так как жена его была внучкой сестры великого князя Василия Иоанновича, Евдокии. Но трое его сыновей давно уже померли, не оставив потомства, а старого царя Симеона самозванец, которого считали царевичем Дмитрием Угличским, постриг в монахи и отправил в ту же Соловецкую обитель, далеко на север, видимо, желая, чтобы тот там сгинул от холода и лишений в каменной келье.

Умер хворый царь Федор Иоаннович, не имея наследника престола, но посчитал, что супруга его Ирина Федоровна не праздна, а потому оставил ее на правлении. А главными советниками при ней брата боярина Бориса Федоровича, с ним боярина Федора Никитича Романова, племянника царя по линии матери, Анастасии, супруги Иоанна Васильевича. А также первого патриарха Московского и всея Руси Иова, недавно избранного Поместным собором, что состоялся благодаря стараниям царского шурина.

А вот князя Федора Ивановича Мстиславского, единственного потомка, пусть и по женской линии, государя Иоанна Васильевича, что правил сто лет тому назад, не учли. А ведь кроме него более никого не осталось, так что мало кто из природных Рюриковичей сомневался, что царем на Земском соборе изберут именно Мстиславского…

«Начальный боярин и советник царского величества, правитель, слуга и конюшенный боярин, дворцовый воевода и содержатель великих государств – царства Казанского и Астраханского».

Авраамий тщательно вывел гусиным пером полный титул боярина Бориса Годунова – он был келарем лавры, то есть на его попечении находилось все хозяйство, ведал «заложными грамотами», в которых отписывали обители разное имущество и села с деревеньками, и собирал подати с монастырских крестьян. А еще отвечал за трапезы братьев-иноков, возил разное добро и припасы на патриарший двор. А ночами делал «списки» с грамот – кто из царей и князей отписывал обители по своей милости, и тщательно выписывал дары, перечисляя их в точности.

– Смутные времена грянули, страшные…

Отложив перо, Авраамий задумался, вспоминая минувшее – десять лет ведь прошло, а памяти свойственно забывать, тем паче ему давно за полвека, уже два года до шестидесяти прожитых лет доходит. А само воцарение Бориса Федоровича помнил хорошо, знал, какую роль в нем сыграл сам патриарх Иов. Именно он и возвел на царский трон Годунова, одного из шести претендентов на шапку Мономаха. По его настоянию собор принял общее решение – «неотложно бить челом государю Борису Федоровичу, и опричь государя Бориса Федоровича на государство никогоже не искати».

Для родовитых князей это был страшный удар – мнение потомков Рюрика просто проигнорировали. Ведь кроме них, на Земском соборе собралось больше четырех сотен служилых дворян, священников, приказных и выборных от купечества, тогда как чинов Боярской Думы едва полусотня. Но именно они должны были утвердить нового царя, чего делать не стали, по наущению обозленных претендентов, двух Федоров – боярина Романова и князя Мстиславского. Бориса Федоровича «венчали на царство» в Успенском соборе, как двух царей до него, вот только Боярская Дума продолжала тянуть с утверждением, предложив кандидатуру Симеона Бекбулатовича, полагая, что старик будет игрушкой в их руках.

Но не тут-то было – патриарх обратился к жильцам московским и дворянству, а также к черни, и огромный крестный ход двинулся к Кремлю. И вот тут бояре сообразили, что тянуть с утверждением смертельно опасно – да их просто смертным боем жизни лишат, а усадьбы на поток и разграбление пойдут. Царя Бориса Федоровича признали всей Думой, но злобу затаили. И когда на русские земли пришел глад и мор, то сразу появился самозванец…

Глава 4

– А ведь это дорога, сто против одного, только не для автомобилей, а обычных телег – слишком колея глубокая. Да и оттисков шин нигде нет, хотя трава примята, и дождик недавно был – лужицы остались. Странно…

Иван присел, провел ладонью по характерному следу – такие выбоины могли оставлять только колеса с деревянными ободьями, без резинового протектора на них. А это наводило на многие мысли, как и то, что вдоль дороги не имелось ни малейших следов цивилизации, главным из которых является обычный мусор – окурки, бумажки, битое стекло, обрывки полиэтилена и многое другое, без чего современная цивилизация обходиться не может. А еще не было основного фактора, того, что каждый день летает над головами – за все время, начиная со вчерашнего дня, он не видел ни одного самолета и не слышал гула работающих моторов, а ведь в Москве аэропортов до фига и больше. И этот факт его изрядно напрягал, порождая многие домыслы, о которых подумать было страшно, не то чтобы озвучить.

Князев еще раз осмотрелся, прикидывая, куда ему лучше идти, влево или вправо, как тот витязь с картины. Сплюнул – нужно найти воду в первую очередь. В пластиковой «полторашке» на глоток осталось, хорошо, что вчера наполнил из колодца по привычке, мало ли что в дороге может случиться. Как чувствовал, а то бы совсем плохо было.

– Ладно, пойдем направо, так лучше звучит. Походы «налево» как-то двусмысленно, хотя бабу себе на шею никогда не сажал. Ну их на фиг – халявщицы, любят на чужом горбу ездить.

Причины для таких выводов у него имелись, и веские. Но сейчас думать о том не хотелось, надо быть максимально собранным, да и вести себя так, будто ты на вражеской территории находишься, и одной «паляницей» не обойдешься – слишком много «непоняток».

– Хм, луг пошел широкий, похож на тот, что у Чернухи с «вороньим камнем», напротив известковой горы. Занятно…

Князев хмыкнул и достал из кармана «подзорную трубу» – половинку от бинокля, что лежал у дядьки в ящике. Жаль, что не целый, но и этого более чем достаточно, все же шестикратное увеличение, как-никак. Прижал к правому глазу, присмотрелся и ахнул.

– Не может быть!

Это был тот самый «камень», валун, выступавший из земли примерно на метр. А если повести линию точно на юг – он машинально посмотрел на стрелку наручного компаса, то будет небольшой холмик, с обрушенным белым склоном, из которого местные жители извлекали вот уже несколько сотен лет известь для побелки печей и стен с потолками. И до сих пор кое-кто продолжает это делать, хотя везде современные материалы используют, про обои и говорить не приходится.

– А вот и Чернуха!

У подножия холма изгибалась тонкая голубая ленточка речной глади – все, как и должно быть, ведь мимо тысячи раз проезжал, хотя сейчас леса куда больше, лугов меньше, а полей совсем нет, и дорога иначе идет. Но так и не мудрено такое, если иное время на дворе стоит.

– Твою мать, гребаный туман!

Иван вытер рукавом выступивший на лбу пот – ошибки быть не могло, «привязка» к местности совпадала полностью. Он повернулся назад, прикидывая его давешний маршрут. Ну да, если заменить лес на распаханное трактором поле, то дорога будет идти как раз через чащобу вдоль реки, и там как раз и въехал его «Урал» в аномалию.

– Если это так, то нужна еще одна поверка!

Сердце в груди бухало, Князева просто колотило, как новобранца перед первым боем, или девственника, ухватившегося впервые за женскую грудь – те еще ощущения. И он пошел прямиком к камню, всего-то пара сотен шагов, зато станет окончательно ясно, что произошло с ним. И вскоре увидел то, чего так опасался. Из-под камня бил ключ, и тонкий ручеек, замысловато изгибаясь, направлялся к речке, прикрытый густой травой и кустами. Про него в деревне говорили, что тут якобы отдыхал государь Иван Великий, перед тем как на Новгород с войском пойти.

Легенда, каких много в Подмосковье – вот только глядя сейчас на родник, Князев уже четко осознавал, в какой переплет судьбы угодил. Как-то не мечтал о подобном, хотя книжки про всяких «попаданцев» порой почитывал, ради интереса – просто не любил детективы и душещипательные романы и прочую лабуду о красотах природы или о похождениях всяких пиратов, хоть карибских, хоть космических.

– Вот это я попал, так попал…

Иван достал пластиковую бутылку, сполоснул родниковой водичкой и, набрав на стакан, отпил – вкусная, чистейшая, но узнаваемо-холодная, зубы сводит. Затем набрал бутылку под пробку, сунул в рюкзачок, в котором Витьке привез переданную сестрой всяческую бытовую химию, и задумался, прислонившись спиной к теплому камню. И мысли в голове текли невеселые, а он их озвучивал, бормоча себе под нос:

– Я попал в аномалию, а та оказалась временным порталом, или окном – и въехал прямиком в кусты и деревья, ведь тут дорогу не проложили, ее только при колхозе провели, как и столбы с проводами поставили. Значит, это прошлое – но какое время, прах подери?! Гадать бессмысленно, надо идти в деревню и выяснить, только и всего!

Князев стукнул кулаком по ладони, встал, ружье привычно оттягивало плечо, и пошагал обратно. Но стоило ему выйти на проселок, как из-за рощи разом вышли люди – весьма колоритные персонажи, одетые в «старозаветные одеяния». Как это писали в книгах – рубища, тряпье и лохмотья. А по профессии, судя по одежке, то ли нищие, то ли разбойники. Скорее последние, так как в руках эти «семеро смелых» сжимали дубины и колья. И это хорошо – будь у них луки, сабли, доспехи или ружья, то это говорило бы сразу о воинах, а так обычная банда…

Глава 5

Это были не артисты, а живые люди, одетые в тряпье – с изможденными от постоянного недоедания серыми лицами, со страшными провалами беззубых или щербатых ртов – о стоматологии здесь явно не имели представления. О возрасте судить было трудно – грязные и косматые, заросшие бородами, кроме двоих – один низенький и худой, явно мальчишка, другой покрепче на вид, но молод – подбородок в пушке, еще не брился ни разу. Зато остальная пятерка выглядела колоритной – в рванине, в лаптях, грязные до омерзения мужики. У двух обильная седина, изможденные лица – но явно не старики, просто жизнь хорошо потрепала.

– Стоять! Дубины и колья бросить на землю!

Иван поднял левую руку, властно отдал приказ – все же армия за плечами и командовал взводом давно. А сам впился глазами в подходивших мужиков – он их не боялся, слишком примитивным выглядело оружие. Хотя это не означало, что им не умеют пользоваться, но тут гадать не нужно, главное выцепить плавные движения, выдающие опытных бойцов, привыкших всегда беречь свои силы и впустую их не растрачивающих. Но таковых не заметил, а потому решил действовать грубо и жестко, так как бандиты и не думали останавливаться, а перли прямо на него.

– Стоять! Поубиваю на фиг!

Ответом был дружный хохот, но к его удивлению, мужики остановились и дреколье опустили.

– Зело суров воевода, токмо жабью шкурку зачем надел?!

– А так квакать сподручней…

– Конь куда девался? О двух копытах скачешь, михирем погоняя!

Посыпались еще слова, половина непонятных и явно оскорбительных, судя по неприличным жестам. Ему без толики страха показывали, что начнут с ним делать на противоестественный манер, как только побьют. От такого неприкрытого хамства Иван остолбенел, понимая, что насчет «попадания» в прошлое он правильно предположил, и, судя по всему, в допетровские времена, так как «служивого» в нем не признали. Но следующие слова расставили все по местам – здесь понятия не имели, насколько опасно его ружье.

– И пищалью своей не пугай, огонь почто не вздул и фитиль не запалил?! Лях ты, морда твоя скобленая, да и говоришь плохо! И сабля твоя где?! Отобрали! Ответствуй как на духу, нехристь – за кого ты?!

– Ты кто таков, жук навозный, чтобы мне тут «предъявы» кидать? Жить всем надоело?! Эта пищаль без горящего фитиля стрелять может, я вас тут всех насмерть положу, обосраться не успеете…

Договорить Князев не успел – сразу двое мужиков бросились на него. Один поднял над головой дубину, другой бежал с колом в руках, явно желая воткнуть в живот заостренное жало. Тело тут же отреагировало на вбитых рефлексах – прижал приклад к плечу, а палец вначале тронул один спусковой крючок, выдав из верхнего чока добрую порцию вязаной картечи прямо в искаженное лицо «копьеносца». Затем перевел ствол на другого отчаянного, но глупого бандита, и нажал на второй спуск, прогремел выстрел. Тяжелая пуля Мейера из нижнего получока здоровенного кабана валит, а человека просто отбросило, швырнуло на траву.

Был бы сейчас в руках автомат – положил всех одной очередью. Никакого сожаления в душе не имелось, сплошная пустота – привык убивать, «заледенел» сердцем. А руки действовали сами по себе – переломил ружье, извлек две стрелянные, чуть дымящиеся гильзы. И вставил два новых патрона с картечью – с короткой дистанции по человеку гораздо лучше пули, той все же промахнуться можно, а от свинцовых шариков хрен увернешься.

– Вам что непонятно?! Дубье на землю, псы! Поубиваю к е**ной матери, сучьи твари! На колени встали! И живо, а то вмиг всех вас тут в скорбные тушки превращу, гавкнуть не успеете!

Пятеро оставшихся стоять мужиков оторопело смотрели на убитых подельников, бездыханно лежащих на земле, даже в конвульсиях не бились. Да и куда там им до кабана – сразу наповал положил. Это не пуля «калаш» 5,45, а 12-й калибр, свинца на 32 грамма, «останавливающее действие» жуткое, крупнокалиберный агрегат на 18,7 мм, больше «Утеса».

– Не убивай, боярин!

– Помилосердствуй…

– Отпусти душу на покаяние, не губи, боярин!

– Христом богом молим, пощади!

Мужики попадали на землю, стоило только навести на них ружье – моментально оценили, что такая «пищаль» наделать может. А страх смерти серьезный стимул, древний, как и инстинкт самосохранения. Тут в зародыше голосом давить любую мысль о сопротивлении нужно. Любая толпа вооруженному человеку, что убивать не боится, сразу подчиняться станет, стоит только хорошо рявкнуть на нее. Просто нужно им сразу место указать, а «непонятливых» немедленно убить – зато другие враз покорными станут. А тут, судя по всему, времена незамысловатые и простые, никаких конвенций нет, как и понятий о гуманизме и толерантности.

– Служить мне будете?

Вопрос вырвался непроизвольно, просто в этот момент Иван подумал, что эта пятерка запросто может выволочь мотоцикл на проселок, там всего метров двести. Топор имеется, березки и кусты подрубить можно, проложить путь за час – бросать свой мотоцикл Князев не собирался. Большую ценность представляет для него в нынешних обстоятельствах.

– Год сейчас какой? Ну «лето»?

Задав вопрос, сразу же поправился Иван, вспомнив школьные уроки по истории. Ответом были недоуменные взгляды, а потом один из седобородых осторожно ответил, смотря на него собачьим взглядом.

– Ась?! Теплынь, боярин, мужики хлебушко сеять вскорости будут, озимые всходят ужо. – При упоминании хлеба все пятеро дружно сглотнули, умоляюще посмотрев на него.

– В деревне хлебушка не дали? Прогнали?

Он кивнул на рощу, за которой должно было находиться его родное село. И к его радости в ответ все дружно закивали, а седобородый запричитал, ухватившись грязными пальцами за бороду.

– Смертным боем грозились побить, если не уйдем. Монастырю подати платят, не боятся – из лавры служилые подъехать могут.

Иван призадумался и решил немного подкормить эту кодлу по методу Остапа Бендера, когда тот потчевал в столовой Шуру Балаганова…

Глава 6

– Прости, боярин, не со зла мы. Какие с нас тати, когда брюхо от голода подвело. Это все приблудные, коих ты жизни лишил, окаянство удумали, а мы христарадничали, когда боярин наш Андрей, по роду Телятьевский, всех холопов на погибель из усадьбы выгнал, – старик хлюпнул носом и стал загибать заскорузлые пальцы, шевеля губами. Иван же усмехнулся, прекрасно понимая, что встретился с обычными доморощенными «гопниками» – причем неудачниками. Те, как по рылу получат, и в полицию попадут, сразу же скулить жалостливо начинают – не мы такие, жизнь такая, бес попутал, не хотели, втянули против воли, пожалейте. Доводов много найдут, чтобы оправдаться – века проходят, а люди не меняются.

– Не так давно, как ливни шли долго, на небе солнышка не было. Урожай на корню сгнил, голодовать многие стали. А следующим летом морозы ударили, реки замерзли – на санях по льду ездили – вот нас боярин и выгнал, вольную всем дал и отправил за ворота. Грамотка у меня осталась, я как в деревню вернулся, ее там и спрятал. А людишки все вымерли от глада – вот мы на Москву и подались, кусок хлебушка просить. Но мор случился страшный – на улицах покойники неприбранные лежали. В деревню вернулись – а там домишки пустые. Много народа померло, хуже, чем в Поруху было, при царе грозном Иоанне Васильевиче. Я тогда малой совсем был, когда война началась, потом усадьбу в опричнину отписали. Но царя помню, как он из Александровской слободы выезжал, с люди своими. Все в черном, как монахи, а у седел метлы с собачьими головами. Страх от них… и плохо жили. А вот при благоверном царе Федоре Иоанновиче хлебушко родился хорошо, никто не бедствовал так. Тогда конюхом у старого боярина был…

В школе Иван учился хорошо, историк, майор в отставке, приохотил к чтению книг. Много прочитал, особенно романы всякие, вот только не про Смуту, о чем сейчас сильно жалел. Он уже сообразил, что под Порухой тут понимали опричнину и долгую Ливонскую войну, все же роман «Князь Серебряный» попался в школьной библиотеке. И сейчас, сопоставляя даты, мысленно охнул – Иван Грозный умер в 1584 году, опричнина началась в 1565 году, старику тогда было лет десять, вряд ли больше. «Великий голод» случился в 1601 году, и шел три лета – народа вымерла масса, наступил малый ледниковый период, викинги в Гренландии вымерли, если интернету верить. И не выдержал, перебил:

– А царь сейчас кто на Москве?

– Так Василий, князь Шуйский, боярами выкрикнутый. А до него Димитрий Иоаннович, что в Угличе чудом спасся. Но теперь говорят, что он был расстрига беглый, а настоящий царевич зарезался. Оттого в Москве ляхов побили и его самого. Но выжил царь Димитрий, чудом спасся, говорят с войском на Москву идет. Спорит с царем Василием, кому на троне из них быть. А прошлым летом от него царевич Петр и воевода Исайка Болотников с войском сюда пошли из Северской землицы, как и прежде. Но победил их царь Василий, Тулу осадил и весь град в воде утопил.

– А ты откуда знаешь?

– Так в лавру люди разные приходят, слухом земля полнится. Я и в Москву ходил – царей там видел…

Князев напряг память – действительно, сейчас появился Лжедмитрий под вторым номером, ничуточку не похожий на первого, того самого, что Гришка Отрепьев, который год процарствовал, а в 1606 году был убит сразу после свадьбы с Мариной Мнишек. И царем стал Василий Шуйский – его Боярская Дума утвердила, не Земской собор. Грубо говоря, на Красной площади имя выкрикнули подкупленные людишки, вот вам новый государь. А восстание Болотникова уже в седьмом году случилось, а потому сейчас на дворе стоит 1608 год. И старику не больше 53 лет, а то и полтинника нет – весь беззубый и немощный, времена такие, чему удивляться. Хотя, чего далеко ходить – ведь Раскольников в романе старуху, что ростовщичеством занималась, топором зарубил, а ей всего сорок два исполнилось – и это XIX век, чего говорить о начале 17-го столетия.

– И Гришку Отрепьева тоже видел, его вся Москва знала – расстрига, пропойца. У царя Димитрия Иоанновича в свите видел – с внуками его зрел. Мы ведь калики перехожие, хожу c ними и сынами по землице, рассказываем о том, что зрели, а Тимоха, сын молодший, челобитные пишет – он у пономаря учился – тем и пропитание имеем. Кто хлебушка даст, то рыбка перепадет, а порой и медок с мяском, и даже копеечки заплатят. Летом хорошо, в шалаше жить можно, верши на речке ставим – младший внучок их ловко плетет из прутьев ивовых. А как снег выпадет, то к лавре идем, там монахам помогаем, тем в посаде и кормимся – голодно зимою, животы подводит. За зиму поизносились, завшивели, хотели на Москву идти, но голодно там, да и осада будет, раз царь Димитрий Иоаннович с войском большим идет.

Иван только головой покачал – информация была очень значимой, особенно про Отрепьева. Читал, что все не так просто в этом деле, а вот и на свидетеля напоролся, что вроде СМИ в этих местах. Послушать старика было интересно, знал много – сколько таких странников по Руси ходит, а тут целое семейство за малым в разбойники не подались. Да еще с ними двое здоровяков «приблудных» – темнит старче, видимо сам их на преступный промысел толкнул. Ведь забрать у другого человека его добро гораздо проще, чем выпрашивать подаяние. А потому был настороже, наблюдая за сыновьями и внуками старика, что с хрипами толкали мотоцикл через чащобу – до проселка оставалось немного.

– В усадьбу бы кто нас взял, мы бы потрудились честно. А то боярин наш ушел с холопями к царю Димитрию, а вековать тяжко стало, по чужим дворам скитаться. А ведь деревенька наша совсем рядом, жил бы в ней и помер – но в голод все вымерли, куда возвращаться. Поле не вспашешь, животины нет, жита и репы не посадишь…

– Далеко деревенька твоя? Колесницу мою туда довести можно?

Неожиданно в голову пришла мысль, что отсидеться где-то нужно, да и информацию собрать понемногу. Там и решать, что дальше делать. А семена пустяки – у него в коляске есть кое-что получше ржи и репы…

Глава 7

– Бестолочь непотребная, гнать их взашей нужно! – Князь Дмитрий Иванович Шуйский был раздражен чрезмерно. Войско собрали огромное – под его началом было до тридцати тысяч, половину из которых представляли опытные воины из поместной дворянской конницы, московских стрельцов, наемников и служилых ливонских немцев. Другая половина состояла из казаков и посошной рати, в которую собрали негодных и неумелых в ратном деле мужиков из ополчения. Последних определили в обоз и на обслуживание «большого наряда» – привезенных из Москвы пушек.

– Ох, грехи наши тяжкие…

Князь тяжело вздохнул, утер вспотевший лоб вышитым платочком – последний день апреля выдался жарким. И посмотрел на огромный русский лагерь, что раскинулся за болотом, огородившись обозными телегами. Сейчас ратники выходили для боя, строились по полкам. Здесь у Болхова, под его началом собралась самая лучшая часть православного воинства, и командовал ею именно он, будучи наследником трона, за старшим на восемь лет братом, бездетным царем Василием. И мыслями своими ушел сейчас в воспоминания, вздыхая и кряхтя…

Славен род князей Шуйских, идущий от суздальского князя Дмитрия Константиновича, что тягался за великое княжение Владимирское с московским князем Дмитрием, которого за победу на Куликовом поле позднее нарекли «Донским». Близь государей вот уже больше столетия род их стоял, один из первых по знатности. И старший брат его два года тому назад взошел на трон – «свалили» они пришлого Димитрия, самозванца царевича, устроив заговор – зря он их пожалел, помиловал на свою голову.

– Обдурили, вокруг пальца обвели, – пробормотал князь и выругался, вот уже пятый год мучая себя мыслями о загадке – так кто же он, этот самый Дмитрий Угличский, называвший себя царевичем, младшим сыном грозного царя Иоанна Васильевича. То, что брат тот еще интриган и клятвопреступник, Дмитрий знал хорошо – сам такой, да и супруга под стать – дочь Малюты Скуратова, главного опричника царя Иоанна. Недаром, сразу после воцарения «Димитрия Иоанновича», они оба стали подбивать бояр на заговор, чтобы свергнуть нового царя, что возжелал жениться на латинянке. И дело это им удалось, побили ляхов, бросив клич, что те царя убивают, а там и самозванца прикончили, из постели с царицей Маринкой Мнишек вытащив, в сабли взяв безжалостно.

Одно плохо – изрубили до безобразия, как и Петьку Басманова, что его защищал, и зря – надо было выставить труп на несколько дней для того, чтобы все москвичи на него посмотрели и богомерзкую харю запомнили. А так непонятно, может не того прибили – говорили, что Петр Борковский зело с ним ликом схож. Да и сам секретарь самозванца Петр Бучинский клятвенно утверждал, что изрубленное тело никак не походило на царя. Родимых пятен приметных на нем не имелось. Позже поляк говорил, что видел спасшегося «Дмитрия», и то страх вызывало – на следующий день в Москве стали появляться подметные письма, в которых «спасшийся» самозванец грозил всем боярам, что супротив него худое замыслили, кары нещадные. И вместе с чадами и домочадцами всех изменников истребит. И этому обещанию бояре верили – одни злорадствовали, а другим жутко стало, тем, кто мятеж устраивал и «боярского царя» Василия Шуйского поддерживал.

Из Польши тут же слухи недобрые пошли, там с весны прошлого года этот самый «Димитрий Иоаннович» войско стал собирать немалое, а впереди себя отправил воеводой Исайку Болотникова. Тот с ратью на Москву пошел, а к нему некий «царевич Петр» присоединился, утверждал, что он сын покойного царя Федора Иоанновича. Врал, шельмец – все бояре знали, что бездетным царь умер, и никакого «царевича Петра» у него не было. Потом, на дыбе злодей сознался, что казак он Илейка Муромец, и был прилюдно казнен другим мятежникам в назидание.

Но тогда черный люд проходимцу поверил и толпами стекался к Болотникову, что обрел силу немалую. С трудом удалось восставших разбить, и то благодаря, что Ляпунов с дворянами отшатнулись, и к царю перешли. Тогда «болотниковцы» в Туле заперлись в осаде крепкой, однако реку Упу удалось запрудить и заставить всех сдаться, ибо вода затопила крепость. И «милосердие» проявить к сдавшимся бунтовщикам, чтобы утихомирить страну. Но кто же знал тогда, что «Димитрий Иоаннович» с новым войском на Москву по осени двинется. А с ним и дьяка Михайлу Молчанова верные люди приметили – не особо и скрывался убийца царя Федора, сына Бориски Годунова, вернейший пес самозванца.

Тот видимо, на самом деле спасся, непонятно, как ему сие удалось. Но как на Северскую землю вступил, лютовать стал – бояр и князей казнить приказывал. Холопам своим их дочерей в жены насильно отдавал и дворянством жаловал, грамоты раздавая. Многие города ему на верность присягнули, и всех сторонников царя Василия истребляли там без всякой милости.

Вот тут всех трех братьев Шуйских и побрало – династия их некрепкая была, все трое в годах серьезных, наследников не имелось – сыновей. Только потому старший братец, после долгого вдовства и запретов, которые наложили ему на брак все цари, включая непонятно откуда взявшегося Димитрия, решил связать себя семейными узами на старости лет. Да оно и понятно – женитьбу запрещали, чтобы не дать Шуйским укрепиться, с наследниками ведь это легко сделать. И женился этой зимой царь Василий на княжне Буйносовой, которой имя с Екатерины на Марию переменили. Молодая царица, почитай на сорок лет брата младше – детки крепкие родятся…

– Прости и помилуй, – прошептал князь, перекрестившись. Не даст им бог сыновей, проклятие на них, что дитя невинное умертвили, ради царства земного, чтобы трон за собой упрочить. Но тут же отогнал от себя не ко времени накатившее раскаяние – впереди битва с войском самозванца, что вдвое меньше. И если он победит в ней, то будущее рода упрочится…

Глава 8

– Живу у пятерых попрошаек, но работать они умеют и вроде не душегубы – такое сразу чувствуется. Есть крыша над головой, оружие, к осени хоть что-то вырастет, и…

Иван остановился, тяжело вздохнул, внимательно осмотрел деревеньку в несколько полуразрушенных строений и грустно подытожил:

– Да, на этом все хорошее заканчивается, остается только плохое. И самое главное – непонятно как мне в этом мире приспособиться. Денег нет, вернее серебра с золотом, одежды не имею, тем более зимней, утвари маловато, продать нечего, чтобы хлебца прикупить и до урожая дожить. На одной рыбе и дичине тяжко придется, каша нужна, овощи – морковь, лук, капуста. Одежда нужна, хотя бы ткань – не в шкурах же ходить. Думать, надо, крепко думать, есть же выход из ситуации.

Вот уже третий день они вшестером жили в заброшенной несколько лет тому назад деревне, похожей на хутор или заимку, окруженную со всех сторон лесом. Бывшие боярские угодья, когда-то цветущие, нынче пустовали – сильно сократилось население во время голода и мора, сколько таких селений сейчас в запустении. Заросшая пашня на несколько гектаров, огромный луг, извилистая реченька, приток Чернухи – бывал он тут раньше, только чащобы в его время не осталось, так, рощицы. И деревни не было – «бесперспективной» оказалась, забросили и забыли.

– Это же сколько раз истории повториться нужно?!

Вопрос повис в тишине, да и ответа на него не требовалось – вечерело, благодать, и комары с мошкарой еще не появились. У костра кашеварил дед – тот еще куркуль оказался, все прибеднялся. Оказывается, он с сыновьями и внуками бродил по окрестностям, но каждый раз они сюда возвращались, тянуло к родным местам. Тут и делали «закладки» на случай прихода очередных «черных дней» – крестьяне народ предусмотрительный. Одежда тут была спрятана, намного лучше тех лохмотьев, в которых «христарадничали». Но в его времени столько заплаток на ткань пришивать не стали – выбросили бы тряпье куда подальше, даже полы мыть не стали. А тут берегли как драгоценность, хранили бережно. Имелись также несколько домотканых половичков из тряпочек, или одеял, он так и не разобрался в их предназначении, и парочка рушников – льняных полотенец приличного размера.

Величайшей ценностью оказался полотняный мешочек с серой комковатой солью, который старик прятал под рваным зипуном. Ее расходовали очень бережно, не солили пищу, а подсаливали. А вот снеди никакой не было, если рыбу в реке в расчет не брать, да дичь, на которую ставили силки. Плюс корешки и травки, что собирал малец – из них сейчас и варил старик «уху» – тут под ней любой суп понимали. Этот, что варил старик на ужин, был жирный, из налима. Пескарей, окуней, плотвы в речке хватало, даже щуки с лещами попадались – природа заводами и фабриками не обгажена, а на этой речушке рыбалкой до них вовсе не занимались.

Из утвари главными были чугунок и блюдо, больше похожее на сковороду, только с высокими краями и без ручки, напоминавшее форму для каравая. Из инвентаря топор и серп, точильные камни – и все, гвоздей – и тех не было. Все остальное вырезалось, благо все пятеро ножи имели – ложки, миски, чашки, даже заступы, в виде лопат, и грабли. Все деревянное, только выбирали древесину подходящую, благо выбор большой имелся – лес рядом.

Так что на столь убогом фоне содержимое коляски выглядело неимоверным богатством по нынешним временам. А там всегда находилось то, что Князев раньше использовал в поездках на рыбалку, отлично умещалось в багажнике и никогда оттуда не выгружалось – деревенские никогда не любят суетиться, все должно быть под рукой.

Ножовка с прихваченной у Виктора стальной лопатой для этих времен были настоящим «ноу-хау», а топор он и в Африке топор – и как инструмент хороший, да и оружие подходящее. Имелся котелок на все случаи жизни, жестяные кружки и миски, завернутые в пакет вилки и ложки из нержавейки. Еще пластмассовая коробка с рыболовецкими принадлежностями – леской, грузилами, крючками и поплавками. Вырубить удилище не проблема, никто удочку покупать не станет, то одна блажь городских. Сельчане люди простые – могут сетью ловить. Последней не имелось, да она и не нужна была – малец «морды» из прутьев здорово плел, умелец, что сказать. И корзины тоже – тут их вместо авосек и мешков вовсю использовали.

Главной ценностью был «ремкомплект», причем нештатный, не только для мотоцикла – имелись нитки, иголки, ножницы и прочее для «бытовухи». А еще старая, прожженная у костров, но крепкая ветровка и набор китайских покрывал для постели, синего цвета с вышитыми пагодами и птичками, запечатанный в целлофан с красочной картонкой, расписанной иероглифами. Витька передал сестре в подарок – а в его положении вещь бесценная, знать бы кому такое подношение сделать, да объяснить, для чего он предназначен. Все же шелк, ни хухры-мухры, а он в этом мире должен цениться, если верить историкам. Еще имелся «мультитул» в чехле, но продавать его Князев категорически не желал – вещь крайне нужная самому.

– Знал бы, что в прошлое попаду, полную коляску бы нагрузил и калаш прихватил, с парой цинков. А еще гранаты и пулемет… Рот закрой, размечтался. Витьку поблагодарить надобно, что отцовский «арсенал» чуть не заставил с собою взять, а то бы сейчас припух. Хреново, что лекарств никаких нет, ни мыла с зубной щеткой…

Перечислять можно было бы долго, список составить на много пунктов. Но мечтать вредно, нужно воспринимать реальность такой, как она есть. Заброшенную пашню перекапывают – картошку, кукурузу, подсолнечник сажать надобно. Труд тяжкий – двое мужиков и парень упахиваются реально, ведь борону, сучковатое бревно, вместо лошади тянут. А он патроны потихоньку набивает, ремесло воинское сейчас очень важное, да и не поймут его смерды, если боярин вместе с ними вкалывать будет. Хватило объяснений, что такое картофель – отведали вареные и запеченные в золе клубни и сочли царской пищей. Смотрят на него как на хозяина, в пояс кланяются.

– И хрен с мечтами, будем выживать, не впервой. Но хлеб нужен, крупа, местная одежда для меня – а это все деньги. Что же продать такого, чтобы выжить всем нашим «колхозом»?!

Глава 9

– Прости, боярин, не ведаю, сколько вещицы эти стоят, но мыслю, что монашки задорого их взять могут. Ишь, как тонкая нить блестит – золотая, цены немыслимой. В лавре продать нет нужды, да и далече туда дорога будет. А вот в монастырь, что в Подсосенках, можно, там ризы и хоругви вышивают, дорогие ткани и нити нужны, а иголки у тебя на заглядение – я таких махоньких никогда не зрел. Бывал там раньше – привечали, хлебушком старика кормили, пока сыны с внуками за стенами на хозяйстве монастырском страдничали. Ведь пока не потрудишься – кормить не будут. Игуменья там ох как строга, очами так и зыркает.

По глазам Семена Иван понял, что тот действительно не может оценить выставленные на продажу два клубка блестящих «серебряных» и «золотых» ниток и стальные ножницы. А вот насчет дорогих старикан сильно ошибся – мишура, люрекс – но смотрятся весьма красиво. Мошенничество по большому счету, но старик продал и скрылся – пока разберутся – взятки гладки. Два года они в люльке пролежали, грязным полиэтиленом прикрытые. А вчера он сообразил, чем окно закрыть можно, на которое раньше пузырь натягивали – здесь стекло привозное, и то не для окон, ибо дорогое до сумасшествия. А слюду только в боярских домах в окна вставляли – цены на нее тоже «кусались», рамы сборные, да свинцовые переплеты, штука дорогая и для здоровья вредная. Так что полез в люльку за пленкой, а нашел два клубка, непонятно как там оказавшиеся, причем запечатанные, этикетки только содрал.

– Вот и продашь монашкам, Семен, не продешеви только. Скажешь, товар заморский, из дивной страны Япония привезен, и это правда, так и есть. Ниппон далекая страна, отсюда шесть тысяч верст пути будет – два года идти. Да не смотри на меня так – бывал я там, видел многое в жизни, Семен.

Называть старика Сенькой Князев сразу не стал, хотя тот сильно удивился. Даже перечить было стал, но наткнувшись на взгляд, заткнулся. Зато сыновья его, матерые мужики с поседевшими головами, вообще прозвища странные носили – «Первуша» и «Вторуша». Внучата, дети старшего, наоборот, имена вполне нормальные имели – Тимоха и Митяй. Впрочем, пацана он «Малой» называл, а тот охотно принял прозвище.

Вот такая гоп-компания нарисовалась в его жизни, и он ее неформальный руководитель. Только спал всегда вполглаза в убогой избенке, дверь подпирая, а в узкое окошко и худой не пролезет. Мало ли кому что в голову взбредет, но семейству «попрошаек» можно доверять, не ткнут в спину ножичком – в людях он разбирался. Да и не пойдут они на убийство – припугнуть или побить прохожего и незнакомого, тем паче слабого – возможно, но не убьют того, с кем пищу принимали.

– Прости, боярин, – старик снова поклонился, Иван на это уже внимания не обращал, привык как-то к столь подчеркнутому почтению. Даже ел отдельно от них, первый – в миску лучшие куски получал. Как подходил к кому-то – так вставали живо и кланялись, как в старину барину. – Не нашенский ты, и речешь иначе и слов не понимаешь – ты уж не гневайся. В чужбине долго жил, видимо, раз бороды там скоблят, не зная, что безбородый муж не войдет в царствие небесное. А вера твоя какая, лба не перекрестишь, токмо раз видел, когда «приблудышей» погребли. Молитвы не чтишь, ты уж сердцем на меня не опаляйся.

– Православный я, чего смотришь, и крест ношу. Вот, смотри!

Оттянув пропахшую потом футболку, Иван достал массивный золотой крестик на цепочке из того же драгметалла – обменялись ими с другом, став «крестными» братьями. А в бога верил – на войне атеистов нет. Старик же при виде крестика ахнул и перекрестился, смотрел боязливо. Пришлось пояснить, немного сгустив краски – он прекрасно понимал, что чужак в этом мире и многого не знает, поэтому наскоро сочинил «легенду». И вовремя ему указали – тут все верующие, и принятые правила нужно соблюдать. Потому тренироваться, и тренироваться, пока на «автомате» все положенные церковью ритуалы соблюдать не начнет.

– Просто жил я за «дальним» морем, в стране Япония, а там православных шибко не любят. Чуть промашку допустишь – голова с плеч!

– Страсти та какие, – старик ужаснулся, глаза округлились, а пальцы схватили козлиную бородку. И неожиданно спросил:

– Не покрестишься, если головы так рубят без милости. А прозывают как тебя, боярин, не прогневайся.

– Князь, – машинально отозвался Ивани тут сообразил, что его поймут иначе, будто он титул привел, поправив старика. Так и вышло, Семен растерянно заморгал и еще ниже поклонился:

– Прости, княже, не признал. Хотя крест у тебя знатный, такие токмо князья носят. И цепь из злата, умелец сотворил. А звать тебя как, княже?

– Иван Владимирович, – отозвался Князев, но тут же добавил, запуская в разговор подготовленную «легенду»:

– Родился я здесь, но малым ребенком увезен был далеко, за тридевять земель, в тридевятое царство-государство, где самураи с катанами, мечи так называют, по улицам ходят. Казнили моих родителей, всех братьев и сестер опричники, по приказу злого царя. А старый слуга спас, но бежал со мною, предсмертную волю отца моего выполняя. Но умер, когда мне десять лет исполнилось, оттого многое не знаю. Но царь той страны, прозываемый микадо, отправил меня послом сюда – а всех моих спутников посольских злые люди поубивали, один токмо я и добрался.

В юности Иван раз пять пересматривал фильм «Сегун» и книгой зачитывался, много раз ее перечитывая. Эпохи, как он понимал, примерно соответствуют, а выдавать себя за европейца не рискнул. Языков не знает, и что на Западе происходит, не ведает. Зато здесь вряд ли найдется знаток синтоизма, а японскую речь вообще никто не знает, как и не подозревают о существовании самой Страны восходящего солнца.

Так что отбрехаться можно…

Глава 10

– Ух, вот попал я, так попал – абсолютно никчемен в этом мире, разве только убивать. Впрочем, ремесло военное во все времена ценится, и люди, им владеющие, по самому высокому тарифу оплачиваются. Такова цена крови – и твоей собственной, и вражеской, ту, которую прольешь…

Иван хмыкнул, еще раз окунулся в чуть теплую водичку – все же май давно, солнце уже хорошо пригревает, а глубина в речушке по пояс будет в самом глубоком месте, а так по колено. А кое-где даже курица вброд перейдет, перья не замочив. Он теперь каждый день ходил на речку купаться, а сегодня простирнул одежду, Малому не доверил – мало ли, порвет еще, тогда вообще носить будет нечего.

Сделав несколько шагов, выбрался на поросший травой бережок, внимательно смотря под ноги – вчера согнал греющуюся на камне гадюку, не хватало еще, чтобы змеюка его за ногу цапнула. Помереть не помрет, но от впрыснутого токсина мало приятного, видел, к чему укусы приводят. Так что лучше осторожным быть.

– Лепота!

Действительно, вокруг чудесная картина, можно в любую сторону посмотреть. Речка, лес, луг – пастораль сельская. До деревеньки из полудюжины строений с проваленными крышами полсотни метров, слышен стук топоров – Первуша с Тимохой принялись за ремонт отведенной ему избенки, которую он смеха ради именовал «усадьбой». Все правильно – барину лучший дом, и привести в порядок его нужно в первую очередь. Вот только все это временно – он тут живет на «птичьих правах», как дед и все его будущие «Семеновы». Если, конечно, они всем своим семейством Смуту переживут. А она досюда очень скоро дотянется – Лжедмитрий, уже другой, под вторым номером, сейчас на Москву идет с поляками и казаками, до которой отсюда верст семьдесят, не больше. А до Троице-Сергиевой лавры вообще рукой подать – чуть меньше двадцати верст. Взять столицу с наскока самозванец не сможет, зато в плотную блокаду возьмет, свой лагерь поблизости в Тушино поставит и тем войдет в историю как «Тушинский вор». И будут бегать бояре из Москвы и обратно, то царю Василию присягая, то «вору». И так по нескольку раз, а в стране полыхнет самая настоящая гражданская война – кто за одного самодержца, кто за другого, кто сам за себя.

И все против всех, ибо в лихолетье личные счеты можно просто сводить, не заморачиваясь законами или моралью!

– Эх, времена тяжкие грядут, а меня как щепку бросает, из одного времени в другое, с войны на войну, всюду междоусобица!

Иван растерся единственным полотенцем, хмыкнул – стирал его золой, оттого рушник приобрел серый оттенок. Мыло в здешнем времени имелось, не такое оно и сложное в изготовление – поташ, то есть зола, с любыми жирами, начиная от сала и коровьего масла. Но покупать денег нет, а стоит оно немало. Так что приходится к дедовским способам прибегать – дешево и сердито. Хорошо, что Малой к горе сбегал, мела принес – теперь есть чем зубы чистить, а то о стоматологии здесь не слышали, щербатые и беззубые ходят, и не чистят, жертвы кариеса.

– И что же мне делать, неприкаянному?!

Вопрос повис в воздухе, ответа на него у Ивана пока не имелось. Но всей «чуйкой» ощущал, что с этих мест бежать осенью уже придется – «тушинские воры» лавру осадят, всю округу разорять примутся. Войско большое, и все жрать хотят – так что взвоют крестьяне от голода. Те, кто в живых останется. А базис войны расширяться будет, до Вологды дойдет, и дальше, втягивая все новые земли в войну.

– Банду свою, что ли, сколотить?

Мысль показалась интересной и вполне реальной, хотя раньше к криминалу Иван никакого отношения не имел. Но раз с волками жить, по-волчьи выть, то этот вариант показался ему привлекательным на фоне других. Он здесь чужак в самом прямом смысле, и не князь, а натуральный самозванец, которому нет веры. Никто его всерьез не примет, прямой путь в подчинение боярину или воеводе, по правилу – а что прикажете делать. «Подручником» станет, не больше, слугою, и хорошо, если в холопы не определят.

– В войско податься, к царю Василию Шуйскому? Нет, не выйдет! Дворяне здесь конными воюют, с самого детства сабельками рубятся и из луков стреляют, а какой из меня кавалерист?! И стрелец никудышный, так как не говорю правильно. К наемникам пристать – та же ботва, помыкать будут. Так что свой отряд сколачивать нужно, дружину!

Иван снял с куста высохшую футболку и трусы, надел, потрогал камуфляж пальцами – тот был сыроват еще, пару часов подождать нужно. Носки уханькал полностью – дыры начали расползаться. Вся надежда на Семена, что привезет холста на портянки, благо берцы у него крепкие, и еще пару лет точно послужат. А там хоть лапти с онучами надевай, как все мужичье. Лучше уж сапоги у кого-нибудь снять с ног, можно и с мертвеца, руководствуясь нехитрым житейским правилом – что в бою снято, то свято.

– Но ружье есть, и патронов снаряженных четыре десятка с лишним. И еще под тысячу капсюлей, правда, «сокола» на две сотни выстрелов всего. Придется на дымный порох переходить, местной выделки – а он слабее будет. Ладно, что-нибудь придумаю, время покажет.

Князев окинул взглядом достаточно большое распаханное поле, а там уже проклюнулись зеленые ростки. Сажали мужики под его руководством, сам показывал, что и как. Картошки урожай большой будет, все же на золе, и окучивать будут. А вот насчет кукурузы и подсолнечника сомнительно – все же тут холоднее, чем под Воронежем или Белгородом, даже в Туле теплее. Кукурузные будылья на корм скоту пойдут, а вот зерно вряд ли вызреет, это Румын только мог ее здесь выращивать. С подсолнечником чуть лучше будет, но семечки давить на масло можно, а стебли в поташ пережечь.

– Может, лето теплое будет, тогда все вызреет. До речки недалеко, воду для полива таскать можно. А колорадского жука пока нет, это он потом ботву пожирать будет повсеместно.

Иван посмотрел на пронзительно голубое небо и яркое солнце, что изрядно пригревало. Это давало надежду на хороший урожай, если не думать, что война уже рядом, и скоро такое начнется, что и представить нельзя…

Глава 11

– Князь Иван Владимирович, но ни удела, ни прозвища отцовского не ведает.

Келарь только покачал головой. Авраамий долго прожил, четырех царей пережил, если первого Димитрия посчитать, и еще при двух живет – Василии Шуйском и втором самозванце, что на трон Московский притязания заявил – неведомый бродяга, совсем не похожий на царя. Но вот этот случай показался келарю донельзя странным – боярин в одежде, что похожа на содранную лягушачью шкуру – необычная, здесь неведомая. А почему его в душе признал за князя, так просто помыслить – не поротый странник, голода не испытывал, ладони без мозолей, пальцы тонкие. Властен, но гордыни нет, строго себя держит – привык, что ему люди подчиняются.

– Он воевода, сын мой?! Служивыми людьми повелевал?!

– Так оно и есть, отче. Как глянет на меня, так сердце сразу замирает, ох и строг, князь. А пищаль у него особенная – в два ствола коротких, и палит с нее ловко – двух «приблудышей», что хотели разбой учинить, убил сразу, мы и дыхнуть не успели. Когда в земле их погребли, страсть как боялись смотреть – лицо у одного изуродовано, у второго грудь пробита, будто рогатиной ткнули, косточка торчала, беленькая…

Семен даже с лица спал, и голос задрожал, видимо, так оно и было. А вот то, что на свою невинность пеняет, то лжа – старого ярыгу Авраамий хорошо знал, решили всем семейством странника ограбить, а оно не получилось, сами страху натерпелись.

– А замки где на той пищали? Или фитили дымились?

– Вот то-то и оно, батюшка – не было замков и фитилей видно, да и как пальнули, то и дым странный был, и развеялся быстро. Я такого у стрельцов не видел никогда – там клуб огромный с пламенем вырывается, а тут самая малость, и грохот слабый. Пищаль на рогатке держат или на бердыше, а эта легкая очень, как… да с плотницкий топор будет, если топорище толстое. Он ее ружьем называет, с собою всегда носит, вместе с берендейкой. И пистоль у него есть, совсем маленький, и палочки пустые из меди – он их порохом и пулей снаряжает, ухватки хитрые у него для сего дела имеются. Но осмотреть не дает, стережется, как и повозку свою чудную и странную прячет.

Ярыге Авраамий верил – слишком много странного, нужно своими глазами взглянуть и с оным князем поговорить. Похоже, что на самом деле с посольскими делами прибыл. Тому подтверждение еще одно есть – зерно желтое, маисом именуемое, и «земляные яблоки». О сих плодах Авраамий знал – при царе Борисе Федоровиче ездили посланники в закатные земли, ели там их, привезли самую малость, да ничего не взросло, глад и мор грянули. Жито и то не поднялось, даже репа не уродилась. А те плоды вообще из края земли привозят, будто там еже одна Индия.

Келарь покрутил пальцами черную семечку. Про себя решил, что осенью посмотрит на урожай, что засеяли. Если добрый будет, то архимандриту Дионисию покажет. Да и с самим князем нужно самому вначале встретиться, повозку его чудную, с глазом стеклянным посмотреть, поговорить, понять, кто он таков и почему от царских людей решил схорониться до времени.

Беда скоро грядет – самозванец разбил князя Дмитрия Шуйского, царского брата, под Болховым, обманул. На телеги знамена водрузили с хоругвями, и погнали их, чтобы в облаке пыли московские воеводы приняли обоз за подкрепление. Так и случилось – дрогнули ратники, испугались, да и многие не хотят за государя воевать, боярским царем именуя. Вот и побежало войско, а многие уже и в лавре, те, кто сердцем храбрее. Обитель к осаде готовится, пушки на стены поднимают, запасы свозят, чтобы в обложении нужду не иметь. Но то не скоро будет – полякам и казакам вначале Москву взять надобно, так что время еще есть.

– Ох, тяжко будет, – пробормотал келарь и взял в руки клубок блестящей золотом нити иноземной, с далекой восточной страны привезенной. Да, посол он, пусть и родился тут, но возрос там. А сторожится потому, что понять не может, какой царь победу одержит, тому и дары преподнесет. Либо Василию Ивановичу, или самозванцу – а вдруг тот на престол взойдет. В эту секунду сердце у келаря забилось в груди с бешеной силой, застучало – отдавать страну на растерзание ляхам, казакам и «гулящим людишкам» ему не хотелось. И с трудом он смог успокоиться, сосредоточиться, и клубок чуть помял пальцами, стараясь не тронуть, и тем паче не порвать прозрачную пленку, похожую на большой рыбий пузырь.

Мысль тут же пронеслась – если князь посол, то худо ему, раз такую ценность решился продать. Видимо, побили посольских чинов лихие людишки, раз сам один прибыл с дарами малыми. То поруха чести государевой, а потому о ней позаботиться нужно, благо речь о небольшой сумме идет, от которой монастырская казна не оскудеет. И будет так лучше – сейчас царю Василию Ивановичу не до посла, иные заботы с думами тяжкими.

– По описи все возьму у тебя, Сенька, а Вторуша ее составит и подпишет. И деньги дам без обмана, честь по чести. А ты за князем смотри и относись к нему с бережением, как и к дарам посольским. И подарки дашь ему от обители нашей, и кормовые, – Авраамий говорил осторожно, понимая, что дело важное. Но о нем только архимандриту доложит, а там патриарху грамотку тайную отпишут. Если посол – то награда от государя последует, а буде вор или самозванец, то добро его отобрать, и тем расходы покрыть.

– Все сделаю, как велишь, отче…

– Баб своих с девками с посада заберешь, не нужны они тут. Раз ты на монастырской земле осел, быть посему – пусть Первуша хозяйство с сынами ведет, подати это лето требовать не станем. Лошадь дам с телегой, корову, пару овец и курей. Муки дам, круп всяких, овса. И еще…

Авраамий застыл, в голову пришла страшная мысль, от которой слова застряли в горле. Он неожиданно понял, какого рода может быть странный князь. И если это так, то о том царю Василию лучше не знать. И проверить не помешает, но если это так, то непонятно что русскую землю ожидать может, как хорошее, так и ужасное. С трудом сглотнув, келарь еле слышно прохрипел осевшим до шепота голосом:

– Через две седмицы князь должен быть в Подсосенках, в монастыре – игуменье я отпишу. Нет, сам съезжу. И там он встретится со старицей Марфой – вот тогда и станет ясно, где правда, а где лжа…

Глава 12

– Как говорил Остап Бендер – сбылась мечта идиота, я стал миллионером. Обалдеть и не обгадиться!

Иван подбросил на ладони небольшой мешочек с монетками, которые напоминали рыбьи чешуйки. Тонкие, овальной формы, они не походили друг на друга – чекан был совершенно разный, как и размер. Словно резали серебряную проволоку кусочками и плющили молотком. Ради интереса он взвесил на весах монетки – копейки были побольше размером, но вес колебался в пределах двух третей грамма, а деньги, то есть половины копейки, с треть грамма. И, судя по всему, серебро было высокой пробы, если не четыре «девятки», то близко к этому. На всех монетках имелись характерные оттиски зубов, их «прикусывали» для проверки. Ведь чем чище благородные металлы, тем они мягче, это не биллон «жевать». Так что выходило примерно 67 грамм на рубль, может на один и больше – ведь деньги в обиходе теряют микроскопические частицы. Один ростовщик, прочитал однажды в интересной книге, считал все деньги на сукне, а их через его руки прошло много. Потом сжег и получил небольшую золотую каплю.

Как в поговорке – с миру по нитке, голому рубашка!

Мешочек тяжеловатый – на два рубля и семь алтын. Хотя продажа была оформлена на пять с половиной рублей. В сумасшедшую сумму обошлись покупателю совершенно бесполезный люрекс, иголки и ножницы. И что самое удивительное, на деньги выдали грамотку, где произвели оценку и прописью написали, за что и сколько заплачено. Так иголки ушли по алтыну с деньгой за каждую, а вот ножницы за два алтына с копейкой – совершенно непонятно почему махонькие иголки стоили столько же, как и ножницы. «Серебряный» люрекс купили за шестнадцать алтын с деньгою, а вот за «золотой» дали ровно пять рублей, а в клубках веса ровно по сто грамм.

А вот денег отдали «боярину Ивану Владимирову» намного меньше – три с лишним рубля «ушли» на покупку монастырского коня с седлом и уздечкой, а также холста, что пойдет на исподнее и портянки. Подписал сделку келарь лавры старец Авраамий и печать к грамотке прикрепил.

– Где-то я это имечко встречал, но кто он?

Припомнить не удалось, и Князев стал рассматривать закипевшую в деревеньке, прежде пустынной, деятельность. Народа теперь сильно прибавилось – прибыли на трех телегах, за которыми шла пузатая корова и блеяли три овцы – тех везли. А сопровождали, вернее конвоировали, две лохматые собачонки. Причем удивительно разумные – его даже не облаивали, держались на отдалении, поджав хвосты. Впрочем, себя также вели и люди – смотрели со страхом и кланялись чуть ли не в ноги. Оказалось, что сюда привезли жену Первуши с тремя девками от семи до пятнадцати лет и мальчишкой лет пяти. А еще беременную невестку на сносях – конопатую и страшненькую жену Тимохи, с выпирающим как огурец животом. Привеском к ней шла годовалая девчонка – Иван даже не подозревал, что семейство у старшего сына старика столь большое. Впрочем, он не интересовался, хотя знал, что Семен жил бобылем, как и его младший сын.

«Хм, с келарем знаком, выходит, – задумался Иван и покачал головой. – Ох, как не прост старик и его младший сын с бегающими глазками. Ходили по дворам милостыню просить, а сами близких держали на посаде в лавре?! И явно с ведома этого Авраамия!»

Князев задумался, и то, что раньше казалось ему незначительным, стало принимать совсем иную окраску. По землям, причем принадлежащим монастырям, старик ходил с младшим сыном, а тот чуток грамотен и счет разумеет. Это очень напоминало работенку тайных фискалов и доносчиков – как говорится, контроль и учет – наше все!

Уклонение от податей самое страшное преступление и в этом мире, раз место агентуре есть, которая смотрит за прибытком. Они ведь среди людей постоянно ходят и многое могут вынюхать.

Князев еще раз посмотрел на суетящегося старика и мысленно махнул рукой – не его дело церковную деятельность расследовать, этим пусть спецслужбы занимаются, а не войсковая разведка. Задачи иные, кому убивать, а кому ловить злостных нарушителей государственных уложений.

– Зато ужин будет царский, каша само-то, с сальцом…

От произнесенных слов в животе забурчало – рыба уже поперек глотки стояла, а на дичь охоту прекратили – пернатые птенцов высиживали. Те ведь подрастут и в лесу останутся, а потому пойдут потом на пропитание. Разумная крестьянская прагматичность, только и всего. Теперь голодовать не будет – лучший кусок ему положен, пока он здесь застрял для выяснения обстановки, по крайней мере до осени. Но оставаться на «зимовку» ему не хотелось, как и келарю – конь намек откровенный, и это нужно учитывать. И правильно – своими ногами тут только смерды и холопы ходят.

Старик со Вторушей прикупили груду съестных припасов – муку, крупу, прошлогоднее сало, мед и прочие «ништяки», о которых уже и не мечталось. Привезли котел, глиняную посуду, еще какую-то утварь – что именно, Иван не интересовался. Он хотел помыться в бане, и это занятие скоро должно было совершиться. Стоявшее на отшибе строение вроде отремонтировали и сегодня затопили, а это предвещало скорое исполнение самого заветного желания – попариться с чувством, толком и расстановкой.

– Надо с конем познакомиться, хотя старик и Малой его тщательно чистят. Что обиходят мерина и накормят, сомнений нет, но лучше пусть теперь ко мне привыкает!

Выросший в селе Князев хорошо знавал лошадей с детства, тогда они еще были, и мальчишки в «ночное» хаживали. Но с каждым годом коней становилось все меньше и меньше, пока не превратились в раритеты. Зато здесь они основная тягловая сила, без которой крестьянам просто не выжить…

Глава 13

– Ух ты, вот этого и не хватало мне для полной радости в жизни, – Иван глотнул жара так, что чуть не обжег гортань.

Натопили так, что не зря говорят – воздух звенит. Топилась банька по-черному, трубы у нее не имелось. А дыма не чувствовалось, проветрили заранее – в печи алыми отблесками отдают угли, так что угореть невозможно. Во вмурованном котле бурлит вода, на каменке раскалились речные голыши, они и дают сейчас жар. А запах одуряющий, приятный – везде развешаны связки разных трав с уже увядшими цветами. Девки подсуетились заранее, видел, что целыми охапками из леска таскали. И хорошо – никогда так не дышал распаренными травами.

– А ничего чугуняка, большая, – Иван посмотрел на котел – тот был с молочную флягу размером. Взял ковшик и постучал – вот только звук его насторожил. И хотя в баньке было темновато – свет сочился из окошка, пробираясь через мутную пелену бычьего пузыря, прихваченного из лавры. Вот только разглядеть через него, что происходит снаружи, было невозможно. И ничего тут не поделаешь – о стекле местные крестьяне и не подозревали, а пластинки слюды были дорогим товаром, не по карману. Вернее, не по кошельку – привычных для него карманов он что-то на здешней одежде не видел. Хотя, какой опыт – одеяния нищих крестьян совсем не то, что дворянская, а тем более боярская одежда.

– Хм, чугун, чугун – да ни хрена, надо все проверять и не верить собственным глазам. Тогда не обманусь!

Обычная бронза, причем плохая – вот из чего делалась утварь, а он ее не проверял. Походит издали на чугун, да и ладно. А ведь стоимость у меди огромная, железо гораздо дешевле, а чугун вообще сущие копейки, ведь недаром его в старину «свиным железом» именовали и выбрасывали.

– Постой, – Иван потер пальцами вспотевший лоб, – чугун и стекло, вот где золотое дно. На печных плитах и чугунках со сковородками бизнес замутить можно, а сколько домов на земле, и все в нормальных окнах нуждаются – счет на многие сотни тысяч пойдет. И не так сложно организовать производство стекла, как кажется, если знаешь, с какой стороны браться – все же техникум соответствующий закончил, правда, его в колледж переименовали. И на заводе отработал, пока его не прикрыли…

– Нечего мечтать, размечтался, – Князев отогнал мысли, – в бане надо отдыхать, мыться, а не думать о том, что пока претворить в жизнь чрезвычайно сложно.

Тут о выживании и адаптации позаботиться надо – он пока на «птичьих правах», самозванец. Поговорка не зря такая в народе издревле ходит – из грязи в князи! Иван разлегся на полке из стесанных половинок бревнышек – местный эрзац доски, такими же в его избушке пол выстелили. И потихоньку расслабился, отгоняя мысли – и стало так хорошо, что задремал, «укутанный» теплом со всех сторон. Очнулся от шороха в предбаннике, где оставил под футболкой и трусами кобуру с пистолетом, рушник и поршни из заячьей шкуры – не в лаптях же ходить, позорище, все же князь. А берцы каждый раз надевать неохота, нога от них отдыхать должна.

– Малой, это ты?!

– Я это, княже, исподнее чистое тебе принесла, – послышался негромкий девичий голос.

Он моментально опознал старшую дочь Первуши. И тут же дверь скрипнула, и, покосившись взглядом, он в свете увидел вошедшую в парильню девчонку, худющую, плоскую, в ночной рубашке из серого холста. Держала в руках какую-то корчагу, которую поставила на лавку рядом с кадушкой и не вышла, осталась внутри, закрыв дверь.

– Пришла тебя попарить, княже – у Митяя совсем сил нет, не ему здесь тебя обмывать, то дело бабье.

И с такой уверенностью девка говорила, что он просто не успел ее выставить в предбанник. А та принялась хозяйничать, будто всю жизнь только тем и занималась, что «залетных князей» парила. Начерпала ковшиком кипятку в деревянную бадейку, из корчаги плесканула на каменку – пар взметнулся и расползся по всей баньке, не ошпарив, а взбодрив Ивана – запах был необычный, вызывающий томление.

– Сейчас мы князюшку, нашего благодетеля, обмоем настоем ромашки, росой полуденной, веничком усталость всю снимем, бодрости добавим, кровушку по жилам разгоним…

Девичьи руки принялись за дело, да так умело, что Иван даже ее прибаутки толком не расслышал. Он кайфовал, лежа на животе, а его спину, плечи, ягодицы, ноги, ступни старательно обрабатывали, причем необычно. Терли травами, хлестали веником, втирали в кожу какую-то лабуду, разминали крепкими пальцами мышцы – он понятия не имел, что за четыреста лет до будущего тут такое знать могут. И еще одна мысль в голове не укладывалось никак – с чего это старшая дочь Первуши в баню пришла сама по себе, или может быть, ее специально отправили.

«Без деда никак не обошлось. Он „большак“ и властен тут над каждым из своего семейства. Слышал, что на Руси женщины и мужчины вместе в банях мылись, но чтобы девку, внучку и дочку, вот просто так в баньку гостя попарить отправляли, без умысла – не верю!» – Мысль билась в голове, но потихоньку успокаивалась, как пойманная в крепкую хватку птица. Ему стало так хорошо, что он вначале машинально выполнил тихую просьбу, а лишь потом сообразил, что к чему.

– Сейчас мы на спинку ляжем, свет-князюшка, всего тебя обмою! Вот и ладненько, какой ты ладный!

Иван открыл глаза и обомлел – рубашка с девчонки куда-то делась, и она склонилась над ним во всей красе, обнаженная и прекрасная в полусумраке. Да и не девчонка она, отнюдь – все ладненько, кожа упругая, грудки с темными вишенками сосков торчком, все в пропорциях и лицом достаточно привлекательна. Лет 15–16, по местным меркам в самом соку, на выданье невеста, тут взрослеют рано.

– И вот здесь помою, и вот тут поглажу…

Вот тут Иван и взмок, как тот цыган, которого в конюшне поймали. То еще ощущение, когда плоть вздыбилась, а ее в руку поймали и гладить начали так, что речь о помывке уже не идет…

Глава 14

– Убери руки с михиря, – совершенно спокойно произнес Иван и усмехнулся. – Тебя дед отправил? Отвечай как на духу!

Что-то такое он ожидал, и все эти травки и запахи играли свою роль – но смог снова установить контроль над собственным телом, прекрасно понимая в свои серьезные года, к чему приводит не желание думать головой, а лишь идти на поводу той самой «головки». Все как по нотам разыграно – молодица в бане, только не баба, а девка. Такое сразу заметно – движения дерзкие, но неуверенные, что сразу указывает на недостаток опыта.

И появляются сразу уместные вопросы – что, просто так девочка воспылала страстью к незнакомому мужчине, которого вообще первый раз в жизни только сегодня увидела, но игриво так на него смотрела?!

И за михирь ухватилась решительно, будто за многократно используемую собственность – а разве такое может быть просто так, при природной стеснительности девственниц и строгих моральных правил, что действуют на их счет в здешнем обществе?!

Такое поведение даже в разгульном XXI веке не встретишь – недаром говорят, что таких вначале надо «распечатать»!

Вопрос, заданный жестко и решительно, подействовал – девчонка задрожала, замялась и нерешительно промямлила:

– Да, дедушка, но токмо сказал, чтобы ты меня княже… Лишить меня должен девичества…

– Ишь, мухомор старый, что удумал, извращенец похотливый. Нашел специалиста по дефлорациям…

– А что это, княже?!

– Не бери в голову, то слова иноземные. А замуж тебя выдадут, что ты мужу скажешь в брачную ночь? Ведь тебя старухи и осмотреть могут! И то, что ты баба, а не девка, сразу увидят!

– А разве князя ослушаться можно?! Да что князя – сыну боярскому попробуй откажи в утехе, все лицо испоганят! Это в лавре они девок не портят, иноков боятся, а встреться ему на дороге – живо под кустом разложит. Так мою подружку Лушку ссильничали ратные люди и уехали, а ей что делать – в омут с головой за чужой грех?!

Такого отпора Иван никак не ожидал – девица сложила руки на животе, набычившись взглядом. Должна была трепетать, а тут видно, что боится его до дрожи, но струна натянута до предела, вот и зазвенела. И словно выдохнув, как перед броском в прорубь, тихо произнесла с нескрываемой горечью, с тоской, что прорвалась наружу:

– Бесприданница я, княже. Сам видишь, нищие мы, одна корова всего. Лошадки и те келарем дадены, а то, что привезли возы полные, с мукою и припасами, то твои кормовые, посольские, токмо тебе предназначены – слышала, как дедушка с дядькой меж собой говорили. В твоей полной власти мы – уедешь, с голоду все помрем, а в обители голодно. Коли в осаду возьмут, то вымрем как в голодные лета, а здесь хоть лес прокормит. Опять – батюшка говорит, что плоды чудные посадили благодаря тебе, и теперь выжить можно. Вот я и пришла к тебе сама, с охотой, деда меня не неволил! Я сама, он токмо согласился. Сказал, что крепкому боярину женка нужна ночами для услады, а тут окромя меня нет никого – старая мамка, да с пузом сноха – ты на них и не смотрел. А вот взгляд твой я на себе приметила, будто крапивой ожигал. У меня между ног все влажно было от взглядов твоих…

«Бойкая девица, прет, что бульдозер, и газует. Нет, не игра это дедули, тут пошла сплошная самодеятельность. Девка какие-то свои планы лелеяла, а я ее обломил. Вот и взвыла, режет правду-матку, ведь и крыса, загнанная в угол, бросается, что же говорить о бесприданнице. Это же самый отстой по местным меркам. Никто таких замуж не берет, не рационально – если только не пару лишних рабочих рук для повышенной эксплуатации, от которой такие красотки живо в старух превращаются!»

Мысли текли холодные и расчетливые, девчонка не очень красивая лицом, чуть страшненькая даже, но решительная и бойкая – такие ему нравились своей настойчивостью, отнюдь не наглостью – последних сразу отшивал. А эта сейчас действует как камикадзе, что увидел американский авианосец – ручонка снова стала его поглаживать.

– Тебе женка на ночь нужна, и не говори, что не так – вон у тебя какой стал, вздыбился, как межевой столбец вкопанный! Так к чему тебе вдовицу искать, если девка рядом? А ежели узнает кто, что ты здесь, разговоры пойдут – бабы ведь болтливые. А я молчать буду, не сомневайся, княже. И деда прикажет всем помалкивать, что ты меня огулял – к чему все это. А я ласковая – и ты первый у меня будешь, княже. А уж ласкать тебя буду сладко, научусь, ты не сомневайся, я понятливая…

Так настойчиво его в жизни еще никогда не добивались – решительно и упорно, всегда он сам проявлял подобное, а тут все с ног на голову обратилось. Все есть – упорство, хитрость, даже легкий шантаж – ох и хитры евины дочки. Но карты еще не были раскрыты, а потому он решил спровоцировать «банщицу» на откровенность:

– Ну будет так, огуляю тебя, приданое дам, – от последних слов девка вздрогнула, рука непроизвольно сдавила «орган» так, будто решила оторвать, а он понял, что у нее в этом деле свой интерес – крестьяне они практичные, просто так ничего не делают.

– Дырка не измылится, а с коровой меня любую замуж возьмут и рады будут. А так с рассвета до заката на них горбатиться буду, за одни попреки, что без приданого в семью пришла! А с коровой иной разговор пойдет, чуть что не по-моему будет, я их…

Девица не договорила, но все пазлы встали на свои места. Самодеятельность чистой воды, в сговоре с дедом. Раскрутить его на ресурс, чтобы семья не только выжить смогла, но и приданым старшую девку обеспечить. И плата названа – кормовые, что ему келарь выделил (остается только узнать по каким соображениям) и коровенка – назначена цена на секс от той, которой забесплатно могут воспользоваться. Нравы в здешнем обществе те еще – видимо, Смута свои коррективы внесла. Расклад дан полный и предельно откровенный, чего и говорить.

Приемлемо?! Вполне…

Глава 15

– Московские «царевичи» плодятся подобно кроликам, один за другим, что удивительно. И совершенно тупые ублюдки – интересно, что «царик» для них придумает, если «Федору Федоровичу» просто голову отсекли, одарив выдавших его казаков тремя рублями каждого.

– На кол посадят, наверное, друг против друга – пусть смотрят…

– Нет, кричать будут, да нашего «царика» хулить – терять ведь им нечего, Януш. Так что ославить могут, если только рты им не заткнут.

– Вы правы, пан Роман, – тогда повесят. Тут деревьев много – да и ворон хватает. Думаю, будет весьма презанятное зрелище.

Два ляха громко переговаривались, совершенно не стесняясь князя Мосальского по прозвищу Рубец, что стоял за ними. И в который раз Василий Михайлович не мог определиться, правильно ли он сделал, прибыв в Тушино, где стало лагерем войско «царя Дмитрия Ивановича», который «чудесно спасся» два года тому назад в Москве во время мятежа и идет с полками наказать незаконного царя Василия Шуйского. Тот был выдвинут одними лишь боярами и потому в глазах многих не имел прав на престол.

Василий Михайлович посмотрел на «самодержца», которого поляки презрительно именовали «цариком». Это был самозванец из простонародья, с мужицкими руками, но достаточно образованный – говорил на нескольких языках, включая жидовский – потому и поговаривали, что он из «обрезанных», сын раввина. Но не только – люди знающие судили, что это беглый подьячий, или выкрест, али беглый какой. Однако происхождение этого «Дмитрия Ивановича» князя не интересовало – он и так хорошо знал, что «государь» самый настоящий самозванец, которого на кол сажать надобно, чтобы не мутил народ. Вот только поздно – силу «вор» набрал великую – со всех сторон стекались в Тушино все, кто был недоволен правлением Василия Шуйского – крестьяне, казаки, мятежники из разбитых отрядов Исайки Болотникова, беглые холопы, царские и городовые стрельцы, поместные дворяне, дьяки с подьячими, и даже князья с боярами.

– Какие же тупые «царевичи», не понимают, что царику такие «родичи» не нужны, он сам самозванец, – поляки откровенно веселились. А Рубец Мосальский еще раз посмотрел на горделиво стоявших «царевичей», мать их, «племянников» сидящего перед ними в кресле побагровевшего «государя». Еще бы не разозлиться «Дмитрию Ивановичу» – перед ним стояли «сыновья» двух ранее умерших наследников царя Иоанна Васильевича. Слева ухмылялся «Лаврентий Иванович», ражий детина в богато расшитой однорядке со следами крови – видимо, снял с убитого дворянина. А справа с усмешкой взирал на «дядю» «Августин Федорович» (вот же выбрал имечко) – сухой как жердь мужичонка с испитой мордой, в расшитом кафтане, что был «позаимствован» на «большой дороге» с дородного купчины.

– Пришли тебе послужить верой и правдой, государь! Посмотреть на родного дядюшку, поклониться земно!

Сцена колоритная – три «вора» собрались воедино, «родственнички»! «Сейчас их количество резко поубавится», – подумал князь, и тут же «Дмитрий Иванович» взревел медведем, видимо, осознал «царик», что дальнейшее промедление для него смерти подобно:

– Да вы самозванцы окаянные и бля**и воры! Эй, слуги мои верные! Повесьте их немедленно, пусть дальше на меня смотрят! А казаков жалую за верную службу двумя рублями каждого!

На «племянников» тут же набросились их же товарищи по разбою, вывернули руки, стали вязать, сорвав сабли. Те вначале обомлели от такого обхождения, но тут сообразили, что «дядюшка» не шутит. И попытались высказать ему в лицо все, что думают, искренне и честно.

– Да ты сам вор и самозванец…

– Я настоящего Дмитрия Ивановича в Москве видел, а ты в него рылом не вышел, су…

Вот только сказать ничего не успели, им тут же заткнули рты с гнилыми зубами, всунули головы в петельки, перебросили веревки через толстые сучья и рывком подняли, ухватившись многими руками. «Царевичи» взмыли в небо и смешно задергали ногами, а царик, посмотрев на их мучения, вскоре удалился в сопровождении большой свиты из польских панов, русских дворян с боярами, казачьих атаманов.

– И этому вору я служу, – пробормотал Василий Михайлович, с тоской вспоминая прежнего «Дмитрия Ивановича», того самого, что первым был. И воспоминания нахлынули мутной волной…

Был он воеводой в далекой Сибири, срубили его люди там Мангазейский острог. Но неожиданно отозван в Москву, где царь Борис Федорович назначил его вторым воеводой в Путивль. Эта была тяжкая обида – его, князя, подчинили окольничему Мишке Салтыкову. Потому повязал того и, обезоружив две сотни стрельцов, сдал город царевичу Дмитрию. Таковым он его считал тогда – ловкий и обходительный юноша, прекрасно образованный, властный – настоящий сын грозного царя. И спас его в битве, отдав своего коня и заслужив доверие с чином боярина. Когда царь Борис внезапно умер, царь Дмитрий отправил его в Москву – вот тогда Рубец Мосальский понял, что имеет дело с самозванцем. Ибо поручили ему ехать в Выксинский монастырь и убедить там инокиню Марфу, Марию Нагую в мире, вдову Иоанна Васильевича, признать царевича Дмитрия прилюдно сыном.

Наступило прозрение, но все же уговорил монашку!

Натворил Василий Михайлович в столице злых дел со своими людьми. Патриарха Иову схватили прямо в Успенском соборе во время литургии, выволокли с позором и на простой телеге отправили в монастырь. Затем он спокойно смотрел, как удавили молодого царя Федора, и придушили вдовствующую царицу. Всех Годуновых развезли по острогам, а некоторых побили до смерти. Пожалел лишь Ксению Борисовну – красивая царевна врезалась ему в память, пока он держал ее в своем доме, дожидаясь самозванца. А когда тот прибыл, то такое началось…

– Ох, нарекут меня люди «Окаянным», – тихо прошептал князь, ругаясь сквозь зубы самыми черными словами…

Глава 16

– Времена не те, а люди все те же – «разводят», обманывают, предают, на чужом горбу в рай въезжать любят. Одно и то же, не стоит думать, что природа человеческая станет лучше.

Иван усмехнулся, вспомнив девчонку, которая пыталась «развести» его на приданое, подстрекаемая собственным дедом. Губа не дура, что сказать. Деньги глаза застят – два рубля копеечками неплохой куш, столько хорошая коровенка стоит, ибо в смуту цены на скотину поднялись. Но за ту же сумму можно юную холопку купить с потрохами, причем девчонку с радостью продадут ее же родные под кабальную запись. Ибо девка лишний рот, прибыли с нее никакой, одни затраты на приданое. Единственный вариант за примака ее отдавать, за бобыля «перекатного» – тогда в семье дармовые рабочие руки появятся, совершенно бесплатные.

Хорошо, что в баньке ничего не случилось – Митяй пришел, кваса принес – ядреного и шипучего, такого Иван никогда не пил, с горчинкой, на репе настоянного. И чуть ли не вытурил сестру из баньки. Нет ничего зазорного, что девка мужчину моет, но мальчишка чуть позже насчет цен просветил, и Князев только ахнул, сообразив, как его «развести» попытались. Хорошо, что «сделка» не состоялась. И причину подыскивать не нужно – «невместно князю». А вот Малой ему нужен – показал себя хорошо, и пусть пока в услужении, но вот выкупить его у старика можно и нужно – Сенька в полной власти над своими чадами и домочадцами. А мальчишка к знаниям тянется, счет осваивать стал, помощником во всех делах старается быть. И будет человек верный, ибо он для него авторитетом стал. Теперь его самого в деревеньке не удержишь – парень свою дорогу в жизни выбрал.

– Княже, еще немного, и вот за тем леском обитель будет. Крест на колоколенке виден, если приглядеться.

Малой ехал на дедовской лошадке охлюпкой, без седла, которого в хозяйстве у старика и отродясь не имелось. Да и зачем крестьянину оно – на конях пахать нужно, в телегу запрягать, а не разъезжать, подобно дворянину или казаку. Тут скакуны нужны, не пузатые кобылы или мерины, что из всех аллюров предпочитают только шаг.

– Ясно, – Князев посмотрел на рощу и действительно над кронами деревьев нашел взглядом крохотный крест – расстояние изрядное, с версту будет. Он отправился в поездку в монастырь с двояким чувством – с одной стороны, радовался, что наступит хоть какая-то определенность, а с другой – отчетливо понимал, что после тайной встречи с келарем Авраамом события могут понестись «вскачь» – на земле Смута, и кровь рекою льется. А он один в этом мире, и положиться не на кого, кроме этого мальчишки, что всячески стремится ему помогать, причем изо всех сил и с радостью, хотя дед два алтына с копеечкой стребовал за «услужение» на четыре седмицы – то есть за месяц. И чуть повернувшись в седле, Князев спросил мальчишку:

– Я тебя выкуплю, вот только три рубля найду и грамоту составим. Мне верно служить будешь?! Слугою, али боевым холопом, коли до схватки дойдет?! Не струсишь?!

– Живот положу, крест в том целую, – мальчишка тихо ответил, без всякой аффектации, как серьезно принятое решение, а тут рано взрослеют. Кабальные грамоты ведь разными бывают – человека можно продать в обельные холопы, без всяких прав, за определенную сумму. Но чаще всего холопами закупы становятся – в долг взяли деньги под урожай, а вернуть в срок не смогли, вот и пиши пропало. А есть грамотки, что на договоры более похожи, там условия уговариваются, как и кем служить, и за какую плату или содержание, а также срок. Вот только мальцы такую запись составить не могут, за них решение «большак», то есть старший в роду или семье, принимает. А тот это тогда делает, когда продажа продиктована обстоятельствами – допустим большим долгом, отдать который невозможно. Вот и отдают в холопы собственных детей, прежде вольных.

Крепостного права, как понял Иван, в виде полного рабства, тут нет, до него еще уйма лет пройти должна. Через сорок лет Юрьев день только отменят, когда любой крестьянин может раз в году осенью заплатить помещику «пожилое» и уйти к другому владельцу земли, на лучшие условия. Или вообще переселиться на пустующие земли, где еще не утвердилась государственная власть – но там и защиты не будет, и неизбежны все риски от этого. Налетят степняки, пожгут хозяйство и уведут в рабство. Если только в Сибирь не бежать, за Уральские горы, что Камнем именуют, в Сибирь. Но и там загадочная Югра есть, осколок ханства, где к русским неприветливо относятся, и война постоянная идет. Но одно хорошо – в тех землях никогда крепостничества не будет, слишком обширен тот край…

– А вот и обитель, княже, – мальчонка вопросительно посмотрел на него и негромко произнес, чуть напряженно: – Мне лучше с лошадьми на подворье монастырском быть, там монашек от келаря ждет. А тебе тихо пройти к калитке – а то одежа твоя в глаза приметная. Вот там она – а келарь ждать там обещался.

– Хорошо, ты только настороже будь, мало ли что. Но стреляй только в самом крайнем случае, я услышу.

Князев покинул седло, Митяй тоже спешился, держа коней за уздечки. За эти дни он научил мальчишку пользоваться «пистолем» – тот оказался хорошим учеником, а однозарядная ракетница не ружье, в упор картечью не промахнешься, что показала пробная стрельба. И патронов дал полдесятка – вполне хватит, если ограбить попытаются и коней отобрать.

– Будь уверен, княже.

– Надеюсь на тебя, не оплошай. Если что, стреляй и уводи лошадей за рощу, я тебя там найду.

Иван поправил ремень чехла – привычная тяжесть оружия на плече придавала ему уверенности. И вздохнув, полагаясь только на интуицию, под прикрытием кустов, направился к бревенчатому тыну…

Глава 17

– Одежда на мне воинская, что в бою годная – и тем от кимоно отличается. В лесу или кустах ее плохо видно, а потому ратник может стрелять во врага безнаказанно, когда тот не ждет нападения. А ружья любого противника уничтожат, на расстоянии до двухсот шагов. Заряжаются они быстро и при хорошо обученных стрелках в бою ваши пищали, что у стрельцов, супротив них ничего не стоят, как и луки.

Иван положил ладонь на собранное для демонстрации ружье, а священник задумчиво вертел в пальцах разряженную гильзу – на листке бумаги высилась грудка пороха, вытянутые пыжи, рубцеватая пуля Майера. А еще мультитул лежал, с выдвинутым набором всех приспособлений.

– Не помогли вам, княже, ружья и одежка ваша, раз лихие людишки отрядец твой истребили, а ты один до Москвы добрался…

– Да кто же знал, что у вас тут такое творится? Да тут боевым походом с ратью идти надобно, а со мною всего полдесятка воинов было, да проводник, которого воевода дал! И то мы вражин по дороге за год много побили, может две сотни и будет, если не больше! – Гневным голосом резанул Иван и суровым взглядом посмотрел на смутившегося келаря.

Тот опустил глаза, задумчиво глядя на мультитул, тронул пальцем чехол с застежкой. Две монашки на лавке за три часа не проронили ни слова, будто немые. Одна уже тетка в немалых годах, полтинник, никак не меньше, ровесница келарю, или чуть помладше, все время смотрела на него натурально «горящим» взглядом, порой покусывая губы, а пальцы на лежащих на коленях руках заметно подрагивали. Вторая монашка была намного моложе – женщина лет двадцати пяти, с гладкой кожей на бледном лице. И она также с нескрываемым интересом слушала его долгий рассказ, и порой даже ахала, не скрывая обуревавших ее эмоций.

Иван расстарался, сам не ожидал, что у него разыграется память с фантазией. Он в лицах пересказал трилогию «Сегун», за исключением начала и конца, и выставил вместо англичанина на место главного героя самого себя. А так как память имел хорошую, просто сыпал названиями предметов и именами, повествуя о событиях «своей жизни». С того самого момента, когда он несмышленым младенцем появился в Стране восходящего солнца, и до окончания – сегун Торонага нох Миновара отправил его посланников в далекие земли, где он родился, с грамотой и подарками, и верными самураями для охраны. Но отряд побили, из «чудных хитрых повозок» осталась одна, а из оружия, понятное дело, единственное ружье. Само собой, что подарок для царя посланник спас, но тоже в эксклюзивном экземпляре – застегнутый на «молнию» прозрачный китайский пакет с покрывалами и вложенной красивой картонкой тоже лежал на столе, причем чуть в стороне.

Однако почему-то келарь к нему не прикасался и не просил открыть. Только взглянул на красочную картонку-вкладыш, с точно такой же помпезной пагодой как на покрывале, с золотым тиснением и непонятным набором иероглифов. Любой бы попросил перевода, и тогда Князеву пришлось бы импровизировать, но инок промолчал, причем демонстративно, ни малейшего любопытства не проявил.

– Но я все же добрался до родной земли, ибо здешняя речь на мою похожа. И я хоть понимать православных людей немного научился. А теперь не знаю, что мне и делать. Тот царь, что семью мою истребил, изведя ее под корень, умер больше двадцати пяти лет тому назад, за ним отдал богу душу его бездетный наследник Федор, и на трон избрали царем Бориса Федоровича Годунова, если я людей правильно понял…

Иван заметил, как вздрогнула молодая монашка, удивился, но про себя решил, что Годунов был скор на расправу, и немало людей по монастырям отправил, вычеркивая их из мирской жизни с ее вечной политической борьбой. Сейчас это просто сделать – насильно постригли в иноки, и все – дальше только в расстриги подаваться, а за это и казнить могут, если покровителя сильного не найдешь. Но лучше сразу за «бугор» сваливать – в протестантских землях всякого народа хватает.

– Да, это так, княже, царь Борис Федорович, правил семь лет…

– А потом пришел самозванец, да-да, именно так – самозванец, который назвался царевичем Дмитрием Углицким, что «чудесно спасся» от происков Годунова, когда тот был царским шурином. Грянул глад и мор на три года, и все возопили, что за грехи Борисовы наказание! Чушь собачья – он повсеместно был, во всех странах неурожаи, везде голодовали и умирали. Иначе бы столько иноземцев и ляхов на русские земли не пришли, желая тут обогатиться. Тут подумать только надо, чтобы понять, что пришел самозванец. Будь он настоящим государем, то не стал бы приказывать всю семью царя Бориса убивать! Так может поступить только самозванец, что боится, что вхождение его на престол могут оспорить! Детей истреблять и над ними глумы учинять может только вор и тать!

Иван разошелся не на шутку – только матами не сыпал. Но взглянув на молодую монашку примолк – та, со смертельно побледневшим лицом сползала с лавки, но ее поддержала пожилая инокиня, не дала упасть. Келарь же подошел к двери, открыл ее и вышел. Однако скоро вернулся с двумя дюжими монахами, и один из них осторожно унес на руках сомлевшую женщину. Дверь тихо притворилась, и наступила тишина, в которой негромко прозвучали сказанные келарем слова:

– Инокиня Ольга в девичестве своем мирской жизни царевна Ксения Борисовна Годунова, отец ее царь Борис был ктитором этой обители.

Иван обалдел – такого развития событий он никак не ожидал и только произнес, помотав головой:

– Охренеть…

Глава 18

– Княже, ты помнишь, какой удел был у твоего родителя? Али прозвище? Может что-то тебе о том дядька сказал, перед тем как помер? Вестимо, ты мал тогда был, но упомнить ведь мог, просто запамятовал? Лет-то прошло много, у тебя седина в голове и бороде уже.

Келарь чуть ли не впился в него взглядом, а Иван изобразил роденовского «Мыслителя», поглаживая бородку, которую отращивал вот уже пять недель. И в этот момент лихорадочно соображал, как ему повернуть ситуацию в свою пользу. Версия у него была заранее отработана, но раз пошли новые вводные, то тут нужно приспособить их к ситуации.

«Да, как из книги, когда Остап Бендер, представившись сыном героического лейтенанта Шмидта, не знал имени своего отца. У меня похожая ситуация – я не знаю фамилии „батюшки“. А то как с вором из кинокомедии „Иван Васильевич меняет профессию“ выйдет, когда тот князем Милославским представился. И сразу выяснилось, что того на воротах повесили третьего дня по царскому указу, как Ваньку-разбойника. Но выкрутился, шельмец, назвав себя Жоржем, и царя привлек как свидетеля.

Тут меня голыми руками не возьмешь – помню, что у Ивана Грозного братец был, князь с фамилией, в которой что-то про старость сказано. Имени не знаю, да и хрен с ним – я же не местный. Думай быстрее, Ваня, морщи лоб – выдавай свою версию – монах вон как напряжен, а тетка глазами сверкает, будто сигнальными лампами. Что-то она побледневшая сидит, как ее молодая подружка, что царевной оказалась. Надо как-то помягче сыграть, пусть сами додумывают, если косяк выйдет».

И с видимым усилием, чтобы притихшие служители культа убедились в его искренности, он негромко, якобы с трудом, произнес, мотнув головой, словно пребывая в растерянности:

– Ничего не могу вспомнить. Дядька, когда умирал, все шептал мне, что я старый стал совсем, про старость бормотал что-то. А более ничего не могу вспомнить, давно ведь было, лет тридцать с лишним тому назад, малый я еще был, многого не понимал. Ребятенок сущий…

– Может быть, Старицкий?! Князь Владимир Андреевич! Наш батюшка с тобой, царем Иоанном убиенный!

Тетка с исказившимся лицом вскочила с лавки, шагнула. Лицо ее стало смертельно побледневшим, как меловая побелка на печи, монашка протянула к нему скрюченные руки. И тут же стала падать ничком на пол, потеряв сознание. Приложилась бы головой об кирпичную кладку холодной печи, но Иван ее подхватил на лету. Все же успел отреагировать на падение, благо похожий казус уже случился совсем недавно, пять минут тому назад.

«Хм, то царевна, теперь „сестренка“ – что-то мне везет сегодня на сомлевших. Так, тетку на лавку положить немедленно, что-то нашему монаху поплохело – куда-то набок сваливается и за сердце хватается. Ух, вроде маленькая, но тяжелая, будто кирпичей наглоталась».

Уложив бесчувственную женщину на лавку, Князев бросился к монаху – тот был явно покрепче и находился в сознании. Понимая, что тому нужно, Иван налил из стоявшего на печи кувшина в кружку. По пене понял, что это не вода или взвар, а квас. И сам напоил келаря – у того сил в пальцах не было. И посмотрел – того явно отпустило, с облегчением выдохнул. Осевшим до хрипоты голосом келарь тихо произнес:

– Твой батюшка князь Владимир Андреевич Старицкий, коего отравили по царскому повелению. А жену его и почти всех деток подвесили на стену и палили по ним из пищалей, никого не пожалев. Я сам видел сие злодейство, и как его учинили… – Келарь всхлипнул – видимо, переживания были сильными, все же человек верующий, раз в монахи подался, грехи замаливать. – И матушку его с монахинями, бабку твою, в реке Шексна опричники утопили – тела потом рыбаки выловили. Там церковь поставили – люди ходят помолиться за святую мученицу. А инокиня Марфа твоя старшая сестра Мария, токмо она одна и уцелела из всех деток Старицкого князя Владимира Андреевича и второй супруги его, Евдокии Романовны, княжны Одоевской. Невзлюбил род сей Иоанн Васильевич, что с князем Андреем Курбским был связан. Потому брата твоей матери, князя Никиту Романовича казнил, а княжество его на себя отписал. А вот брата Василия и сестру твою Ефимию, что от первой жены Евдокии Нагой, пожалел до времени, их позже отравили, совсем недолго отца пережили…

Келарь хрипло задышал, и Князев стал всерьез опасаться, что тот помрет. Но крепок оказался монах, оправился, уже сам взял кружку и выпил квас, а голос стал значительно тверже.

– Марию пожалел потому, что сговор был насчет женитьбы с принцем Датским Магнусом, что королем Ливонии уже стал. Вот и отдали ему в жены Марию, хоть она тогда совсем отроковица была. Я на свадьбе той был, стольник царский я. Это потом, когда супротив тогда еще боярина Бориса Федоровича Годунова пошел, в царскую опалу попал и сослан был на Соловки, где чин монашеский и принял…

Такого развития событий Иван никак не ожидал и совершенно растерялся от лавины обрушившейся на него информации. А келарь Авраамий неожиданно улыбнулся, приветливо как-то:

– Зрю, не знал ты ничего. На сердце легко стало – думал, еще один самозванец. Прости меня, Иван Владимирович, князь Старицкий. Сам видишь, какие времена наступили – лжа и смута, тут и веру потерять можно…

Глава 19

– Побежали к самозванцу изменники, государь. Оба князя Трубецких, двое князей Засекиных також, и с ними Михайло Бутурлин. А еще князья Алексей Сицкий и Дмитрий Черкасский, и боярин Михайло Салтыков.

Настроение у князя Дмитрия Шуйского было препоганым, когда он узнал о бегстве из Москвы представителей родовитой аристократии. Учуяли вороны где можно крошек больше склевать, вот и расправили крылья.

– «Кривой» Салтыков присягу мне сложил?!

Царственный брат ахнул, такого предательства он не ожидал. И зря – получив от царя Федора чин окольничего, а от царя Бориса боярскую шапку, Михайло Салтыков и предал своего благодетеля, переметнувшись на сторону первого «Димитрия». Потом поклялся в верности царю Василию и снова переметнулся. А ведь все не могут не знать, что новый «Дмитрий» не «старый», разные у них морды, не похожи друг на друга. Но ведь служат, собаки, и делают вид, что признали «чудесно спасшегося государя».

– С них самозванец Боярскую Думу создал, и там також князь Васька Рубец Мосальский замечен!

– Хотел гадюке этой голову отсечь, но покаялся мне, в ногах у меня валялся, пощаду вымолив, все планы «Димитрия» выдав, – осевшим голосом произнес царь. – Пощадил, отправил в Корелу воеводой, а он снова изменил, паскуда вероломная! Повинен в смерти, вор и сводник блудливый! На кол пса шелудивого посажу, как попадется!

Несмотря на грозный голос царя Василия, уверенности в нем не слышалось, поражение под Болховым обернулось горшим – войска самозванца подошли к Москве и стали обкладывать столицу со всех сторон. Верные присяге дворяне и стрельцы этому всячески противодействовали, войска стояли на речке Ходынке, грозя ударить по Тушинскому лагерю. Эта угроза вынуждала самозванца держать свои лучшие полки под рукою, особенно хоругви латной конницы – польских «крылатых гусар».

Ляхов пришло много, никак не меньше того числа, что было в войске первого «Дмитрия Углицкого». Отрекшийся от православия князь Роман Ружинский, как следовало из донесений верных людишек из тушинского стана, заложил все свои имения за шестьдесят тысяч злотых, набрал четыреста гусар и семьсот наемников с мушкетами, еще в апреле привел войско самозванцу на помощь. А тот назначил его гетманом, сместив другого пана, Миколая Меховецкого, что Мнишекам до того верно служил и первому самозванцу. А тому первый привел семьсот ляхов для поддержки, взяв Козельск на саблю и власть там захватив. С ним и пан Лисовский, у которого больше полутора тысячи конных пахоликов, что массу бед приносят своими неожиданными набегами. И хотя под Зарайском его хорошо побили, но снова сил проклятый набрал, и воровские казаки его почитают, охотно на службу к нему идут. Под его знаменами до трех тысяч «лисовчиков» собралось, и все на конях добрых, с пистолями и саблями.

Ладно, два последних пана в рокоше против короля Жигомонта участвовали, потому и на русские земли сбежали от наказания, но гетман Ружинский, Гедеминович по роду, королю всегда верно служил и рокош тот, бунт злонамеренный, подавлял без всякой жалости. А этот факт сильно взволновал братьев Шуйских – а ежели король в сговоре с новым самозванцем и решил его руками власть над русскими землями захватить?!

Все города Северской земли сразу признали власть самозванца – Стародуб, Чернигов, Путивль и другие, но то понятно, московские при Бориске Годунове, рати там много зла народу причинили. Но теперь-то власть самозванца признают города, что вблизи Москвы – Калуга и Звенигород, а за ними Тула, где еще недавно, после сдачи отрядов Болотникова, царю Василию крест на верность целовали. Астрахань и Воронеж отложились, и другие города к ним примкнут – уже два десятка набирается, а будет больше, в том сомнений у Шуйских не оставалось.

И на то были веские причины!

Многие жители русских земель, если не большинство, категорически не признавали «Московский собор», что был два года тому назад на Красной площади собран. Ведь там царя не избирали «всей землей», а на царство выкрикнули подставные подкупленные боярами люди имя Василия Ивановича. Сами братья о том прекрасно знали, ведь все действо Боярская Дума и организовала, или ее большая часть, что вернее.

Но сейчас, добившись интригами и мятежом власти, став «самодержцем», царь Василий Иванович просто не знал, что ему с этой властью делать и как править государством дальше. Веры у народа и дворянства Шуйским не было уже ни на ломаный грош, «боярскому царю» не желали подчиняться. И лишь вторжение ненавистных ляхов и холопская ненависть, что «разогревал» своими указами новый Лжедмитрий, вынуждали бояр и дворянство пока держать сторону московского царя.

Велика была и поддержка поставленного патриархом Гермогена – лукавого грека Игнатия, что ставленником «Дмитрия Ивановича» был, изгнали, как тот в свою очередь поступил с верным Годунову патриархом Иовом. Но смута уже развратила умы простонародья – к «мужицкому» царю в Тушино сбегались многие тысячи смердов и холопов, желающих свести счеты с бывшими помещиками и разграбить их усадьбы.

Но теперь потянулись и дворяне с боярами – а это плохо. При самозванце уже собрана Боярская Дума, сбежавший из Москвы подьячий ставится в дьяки, и ему дается в управление приказ, который в Тушино и создается. И грамоты во все города пишутся, чтобы быстрее признавали царем «Димитрия Иоанновича», и страшат разными карами за непокорство…

– Жигимонт, все это нужно отписать королю, чтобы повелел полякам уйти от самозванца, – тихо произнес Дмитрий, внимательно смотря на царя. – И отдать ему Мнишека и Маринку, дщерь его. Но та должна отказаться от титула царицы московской и своим мужем «тушинского вора» не признавать. Думаю, король даст грамоту своим ляхам, что при самозванце находятся. А мы выдадим ему тех поляков, кто у нас по городам и острогам сидит, и Маринку отдадим с отцом, раз он их требует…

Глава 20

– Я тебя столько лет ждала, братик. Чуяло сердечко, что жив ты, не побили тебя, младенца, со всеми – да как на дите несмышленое рука сабельку вострую поднимет – это душу нечистому совсем отдать нужно.

Монашка отпрянула от него – они сидели на лавке, обнявшись, – перекрестилась и снова прильнула к его плечу, поглаживая ладонью шею. Тихо сказала, напевно, но в голосе прорезалась твердость.

– Совсем ты обасурманился, Ванечка – лукавого помянула, а ты не перекрестился. Чти молитвы, крест на себя возлагай, чтобы людишки, в грехах погрязшие, постоянно видели, что господина нашего небесного Иисуса Христа чтишь. Понимаю, что воин ты, а раз оружием бога защищаешь, то это вместо молитвы служба. Но прислушайся ко мне, сестрице твоей неразумной – так лучше будет для рода нашего, ведь ты Старицкий удельный князь. И не только – законный царь по праву рождения своего, прадед твой Иоанн Васильевич первым государем всей земли Русской был!

Иван похолодел – от слов сестрицы кровью несло, большой кровью. Мало того, что самозванцем поневоле стал, так теперь его на манер Лжедмитрия использовать могут – а оно надо?!

– В нынешней ситуации притязания на трон выдвигать, Машенька, милая, смерти подобно – и так два царя на Руси, и еще третий появится. У меня ни кола, ни двора, казны и войска тоже нет, в кошельке два рубля, ничего не знаю, всю жизнь за морем-океаном провел. Сожрут нас с тобою моментально, сестрица, и не подавятся. Нет, в цари мне никак нельзя…

– Умница ты моя, – монашка поцеловала его в лоб, погладила по щеке, – ты правильно мыслишь – в цари никак нельзя. Но вот удельное княжество наше родовое получить можно. Его же царь Иоанн Васильевич, чтоб ему на сковороде жариться, прости господи, княжество отцовское в опричнину взял, с городами нашими Старицей, Алексином и Вереей. А батюшке нашему взамен Дмитров, Боровск, Звенигород и Стародуб отписал, со всеми деревеньками и землями. Хитер, окаянный – лишил поддержки народа, что верой и правдой роду нашему служил.

Не монашка сидела сейчас рядом с ним, нет – преобразилась «сестрица» в одночасье. Ведь королевой была Ливонской, и титула этого до сих пор не лишилась, хоть вдовствовала давно, и в монастырь была заперта. Но характер так и выпирал из нее, властный и решительный. Глаза полыхнули неукротимой яростью, как лампы загорелись.

– Опричнину свою злыдень этот отменил, а земли наши как вымороченные в казну на себя отписал, а тем духовную грамоту деда своего государя Иоанна нарушив. Ан нет, не пресекся наш род – ты-то остался, и тебе обязаны удел наш родовой возвернуть, хоть Василий царь, либо самозванец, что себя Димитрием Иоанновичем именует. Тут кто раньше поспеет права наши признать, чтобы силу нашу в союз получить!

– Так всех отцовских людей перебили вместе с батюшкой нашим, кто поддержит меня?! У меня воинов нет, кроме мальчишки! Бояр и дворян князя Владимира Андреевича перебили люто опричники, как мне сказывали…

– Зато дети и внуки их остались, и помнят правление наше, а москвичей зело не любят, и ножи булатные на них до сих пор точат. Меня ведь Бориска лукавый из Риги потому и вытянул, когда муж мой король Магнус помер, что удел Старицкий пообещал возвратить. Сказал, что замуж могу выйти, а сын мой, если рожу его, князем удельным станет. Али от дочери младшей, Евдокии Ольденбург, наследник будет – тоже Старицкий князь по праву полному станет, самовластцем на землях родовых.

– У тебя дочери? Где они?

– На погосте плямяшки твои, братик. Машу у людей верных оставила в замке, да померла она в горячке, мне отписали. Дуню сюда привезла – ее, как и меня, насильно постригли и отравили здесь. Мыслю, по Борисовому приказу, ибо он за царя Федора распоряжался всеми делами. Опасны мы для него тем, что на трон претендовать могли, что на московскую шапку Мономаха, что на ливонскую корону – вот он и сговорился с королями. Тем ведь смерть наша выгодна – вот и заплатили ляхи со свеями за дело злое.

Преображение «сестрицы» Ивана уже не удивляло – все эти долгие годы женщина просто прятала под монашеским одеянием злость, жажду мщения и неимоверную властность с честолюбием.

– Потому в монастырь меня и упек, чтобы Старицу не отдавать, лиходей. Но ты, слава господу, живой остался, и теперь царь Василий закрутится, как уж под вилами. Ведь стоит тебе в Старицу приехать, как воевод царских изгонят живо и тебе присягу дадут. Грамотка-то Иоанна Васильевича, прадеда твоего, в ларце тайном лежит, батюшка многое успел спрятать, а верные люди до сих пор хранят, ибо Бога чтят, и крест на том целовали. И меня признают – токмо из монастыря этого вырваться.

– Говорю же тебе – деньги нужны и войско! Любые права только тогда чего-то стоят, когда письмена реальной силой подкреплены!

– Умница ты мой, братик любимый, настоящим правителем станешь и выи заставишь согнуть всех недругов наших. Деньги найдем, есть у меня малость – царь Федор Иоаннович дал мне на кормление село Лежнево с деревеньками, что у города Шуи – отобрал у князей Шуйских. Монастырь я там построила, деньги на кормление даю. И скоплено за долгие годы две тысячи рублей без малого, у людей моих хранятся – трое всего верных и осталось. Каждый свою часть хранит, если один изменит, богатством прельстившись, то у двух других в ларях серебро останется. А ныне нет им пока нужды мне измену учинять, а теперь тем паче верность хранить будут. И деньги все до копеечки привезут, и холопов ратных своих приведут. Есть у тебя и войско немалое, а станет еще больше!

От горячечных слов «сестрицы» Иван оторопел – сказанное являлось бредом, но таковой безумной вдовствующая королева Мария Ливонская явно не являлась. И верить ей следовало…

Глава 21

– Старицкие и Одоевские последние удельные князья были, – Мария обняла его за шею и шептала прямо в ухо.

И тут Иван понял, что женщина боится, что их могут подслушать. А если подсматривают, то ничего крамольного не увидят – сестра обнимает брата после долгой разлуки, так поступили бы многие, все естественно и объяснимо.

– Дядьку нашего по матери Никиту Романовича казнили люто, с людьми его, вот только сыновей пожалели, не опасны они. Сделали служилыми князьями, но Никитовичи хорошо помнят, что были удельными самовластцами. И нас поддержат обязательно, а у них боевых холопов у каждого по сотне, а то и больше. Царь Федор, чтобы вину отца загладить, а потом царь Борис им вотчины богатые оставил, и в самом Одоеве и Новосиле також. А потому сыны боярские у них есть, а у тех свои кмети – и все под княжеским началом служат. Я братьям нашим сродным отпишу немедля, оба в Москве сейчас, Шуйских поддерживают. Не любы они им, но самозванец страшнее – от него гиль и смута расползается по земле.

– А как их звать-то, Маша?

– Как и тебя, только одного Большим зовут, а младшего Меньшим, а вот старший Михайло уже помер. Их города сейчас за самозванцем, что в Тушино лагерем встал, но царских людей побили или изгнали, а воеводами там дворяне, что им тайком пишут и ждут возвращения в родовой удел. А без твоего признания им его не вернуть – ты права на удел не лишен, а они давно служилые князья, подручники царские.

Иван мгновенно оценил все перспективы альянса – и политического, и родственного, ведь как ни крути, он князьям Одоевским двоюродный брат. И поддерживая его, они защищают свои собственные интересы. Ведь если ему возвратят удел, то и им придется – как жертвам политических репрессий, выражаясь современным языком. А ведь Одоев и Новосиль немаленький такой кусок земли, рядом с Тулой, бывал в тех местах, пусть и в другом времени. Гораздо южнее, отсюда до Одоева триста верст будет, а до Новосиля все четыреста, и это по прямой линии, с кругалями по тракту полтысячи кэмэ наберется, никак не меньше.

Орловская область не бедное почвой Подмосковье, там жирные черноземы идут сплошной полосой, и намного теплее – кукуруза и подсолнечник большие урожаи собирать можно, всю страну прокормить легко. Одно плохо – набеги крымских татар края те благодатные сейчас разоряют, и от напасти этой скоро не избавиться!

– Нам бы до Старицы добраться – опасно тут очень. Прознает самозванец или царь Василий, что тут ты скрываешься – или зарежут, или отравят сразу. И меня веревкой удавят быстро, али шею руками сломают – так убийцам привычнее монашек давить. Теперь вдвоем мы для них угроза страшная, от которой избавляться немедленно нужно!

– Почему, Машенька?

– Глупыш – ты прав на московский трон имеешь больше, чем эти «царьки», – в голосе бывшей королевы просквозило высокомерие и ледяное презрение, – оба вместе взятые. Да у тебя намного больше прав, чем у любого из Рюриковичей – они все давно в подручниках ходят, а ты единственный удельный князь и прямой потомок Иоанна Калиты и Дмитрия Донского. Потому для них местничество осталось одно, у трона лаяться о былых заслугах, а для тебя одного токмо предназначена шапка Мономаха!

Вот тут Ивана, как говорится, «проняло» – какие шутки, да за ним самая настоящая охота начнется, как прознают, кто он такой. И самозванцем объявить его будет трудно – сестра признала, и князья Одоевские тоже признают, им это выгодно, по тетке братья по крови. А это прямая близость к трону, если на него удастся взгромоздить тощую задницу со следами двух осколков. И станут они первыми по родовитости, и влиятельными, а уж если удел возвратить, то правителями станут пусть не самостоятельного и независимого, но вполне автономного княжества.

Слишком велико будет искушение, чтобы от него отказаться! Большие перспективы от альянса трех Иванов вырисовываются!

– Помощи нам от братьев дождаться нужно. Но здесь опасно – наушники есть, донесут, что я здесь встречалась с братом, то сразу прискачут убийцы. Одни не сбежим – в Старицу с большой дружиной прийти надо и воевод на свою сторону перетянуть. И усыпальнице покойного патриарха Иова там поклонимся земно – народ на нашу сторону станет. А ты скажешь, что править будешь милостиво, как наш батюшка – а все помнят злодейства опричнины и подати, что Москва выжимает! И нас с тобой тогда убить не смогут, «царьки» послов отправлять станут!

«Чистейшей воды сепаратизм – отказаться платить центру то, чего тот жаждет как путник воды в пустыне. Зато всем податным слоям такой демарш сразу по сердцу придется – поддержат всеми силами и средствами меня, причем вполне законного и легитимного князя, имеющего все права на московский трон. И вот смех, через сестру на престол не существующего ныне Ливонского королевства. Хотя нет – Маша монашка, и ее персону никто всерьез рассматривать не будет».

Иван лихорадочно размышлял, а «сестрица» снова зашептала ему в ухо, опаляя кожу горячим дыханием:

– Бежать, братик, нужно, не мешкая – смерть у нас за спиною уже стоит и приближается. Меня в Старице в монастыре укроют, игумен твоей руки держаться будет, жить буду не в строгости. Ой, кажись, из пищали палят?!

– То мой слуга! Кто-то напал на него! Сиди здесь, я скоро!

Тут и Князев расслышал второй выстрел – приглушенный, не из пищали, пистолета, и вскочил с лавки. Вопреки всему, сестра не стала его удерживать, только молча перекрестила. Иван быстро собрал ружье, зарядил стволы патронами с картечью, проверил, как затянут патронташ и как выходит клинок из ножен. Затем оглядел, как зашнурованы берцы, машинально подпрыгнул пару раз, натянул кепи и быстро вышел из кельи…

Глава 22

– Открой калитку, отче, не изображай памятник!

Дорогу преградил келарь Авраамий, явно не желающий выпускать его за ограду, а это сразу поставило в его пользу множество плюсов. Инок был на его стороне и поверил, что он действительно последний из князей Старицких, так как тихо прозвучали слова:

– Ты не должен сам сражаться, княже. Ты один такой, других нет, и можешь предотвратить многие ужасы Смуты…

– Открой, я слово дал – а от него не отступлю. К тому же ты сам знаешь, какова моя пищаль, так что не стоит бояться, что меня так просто можно убить. Тем паче в ночной темноте – поверь, я привык к ней гораздо лучше любого воина и прекрасно знаю, как в ней бой вести.

– Хоть кольчугу надень, княже, – келарь сделал последнюю попытку задержать его за стенами, на которую Иван только покачал головой, ткнув стволом в дубовую калитку, которую заперли на массивный засов. И негромко произнес до ужаса спокойным голосом:

– Открывай немедля – твое дело молиться, мое воевать!

Подействовало, засов без скрипа заскользил в пазах – жира монахи явно не пожалели. Князев втиснулся в щель и, сделав пару приставных шагов, отошел за раскидистые кусты. Сзади тихо закрылась потайная калитка, Иван же присел на корточки, адаптируясь глазами к темноте и больше полагаясь на слух, который у него был отличный. Но так и возраст еще тот самый, рубежный для каждого христианина, хотя сейчас он формально стал на шесть лет старше – ведь настоящему младшему Старицкому должно быть 39 лет. Но тут «повезло», если можно так об этом сказать – он всегда выглядел гораздо старше собственных лет, ранняя обильная седина и морщины изрядно старили его в глазах окружающих. Так что с этой стороны его никто не заподозрит, главное самому не обмишулиться.

Иван чуть качнул головой, вытравливая ненужные сейчас мысли. Он настроился на схватку – вечер перестал быть томным, как сказал один классик в известном для другого века произведении.

– Бандиты…

Слово даже не прозвучало, упало беззвучно с языка как осенний пожелтевший листок. Хотя вернее было бы назвать суетившихся у монастырского подворья людей разбойниками или татями – регулярным формированием от них не пахло. Разномастно одетые, причем добрый десяток в светлые одеяния, на трех-четырех поблескивали панцири с большими металлическими пластинами на груди – как-то их идентифицировать он не смог, не имелось нормальных знаний о средневековом вооружении и защитном снаряжении. Но даже если пуля не пробьет броню, то ребра переломает – об амортизации тут вряд ли ведают, а кольчуга не бронежилет хорошего класса.

Напавших на обитель было десятка три – сейчас они грабили подворье, с которого доносились жалостливые женские крики. Не пронзительные, что было бы гораздо хуже для жертв. Взять нахрапом обитель лесная вольница не смогла – монахи просто не отворили ворота или калитку, хотя их пытались обмануть жалостливыми речами. Теперь все действо шло уже открыто – лезть на частокол криминальный элемент не стал, видимо, знали, что у иноков имеются пищали. А вот монахи пока не жгли факелов, но уже по его настоятельной просьбе – до поры, он сам подаст им сигнал. А келарь вряд ли оплошает, хоть и в изрядных годах, но в молодости был изрядный рубака – вбитые насмерть повадки даже старость не спрячет, если умеешь видеть. Хороший ветеран, а плохие просто не доживают, всегда имеет плавные движения, «экономичные», для рационального расходования сил.

– Ай-ай, как нехорошо…

Под прицельной планкой была толпа, не одиночная цель – размахивали руками, что-то выясняли. По ним и хлестанула картечь, вначале один выстрел, а через секунду другой. Дуплетом стрелять было нельзя – нужно, чтобы противник оценил огневую мощь пошедших из обители «стрельцов» на вылазку. И здесь был единственный шанс в одиночку разогнать всю эту шайку, и Князев решил его использовать. Ведь пищали перезаряжаются долго, несколько минут, у ружья это занимает десяток секунд. Так что три шага в сторону, прикрылся кустами и шмальнул снова двумя выстрелами, на этот раз пулями в хорошо различимых воинов – тех, что в доспехах, они явно были командирами. Иначе бы не озаботились своей безопасностью, что говорило об определенной выучке.

– Ой, я-яй!!!

Хорошо попал – вой смертельно искалеченного человека, оборвавшийся на высокой ноте, даже ему подействовал на нервы. И только сейчас на стене обители показались горящие факелы, и один за другим, через короткие интервалы в несколько секунд, прогремели три выстрела. Тяжеленные пищали били с грохотом противотанковых ружей – довелось ему как-то раз пулять из двухметровой «дуры» времен войны с гитлеровцами. Грохот страшенный, тут точно такой же, и отдача вряд ли слабее – плечи инокам вынесет. И сам стрельнул два раза, успев перезарядить ружье.

– Стрельцы!

– Спасайтесь! Всех убьют…

Разумные мысли, хотя и запоздалые – разбойнички умели считать, число выстрелов запоминается большой кровью. А Иван подбавил им «жару», хлестанув картечью по спинам – с полусотни шагов самое то, очень доходчивый довод. Тут даже тупой бандит, подсчитав восемь выстрелов из кустов, и три со стены, сообразит, что напоролся на регулярный отряд, воюющий «огненным боем». А таковые только стрельцы, у которых кроме пищалей имеются еще бердыши с большими округлыми лезвиями на длинном топорище – как раз для резни бездоспешного противника. Выстрелив еще два раза в спины бегущих, но уже пулями, что прибавило прыти удирающим врагам, он увидел с края дороги неяркую вспышку, и тут же донесся пронзительный вой смертельно раненного разбойника.

– Молодец, Малой, не удрал, решил помочь, услышав выстрелы! Но тогда монахам «подсветку» дать можно, должны же сообразить!

Не успел прошептать, как со стены громыхнула самая натуральная пушка, правда, единственная и с очень коротким стволом. А Иван сделал еще два выстрела и закричал:

– Сотник! Окружай гадов!

Со стен донеслась яростная разноголосица, громкая и страшная, у иноков были хорошо поставленные голоса:

– В бердыши их!

– Рубить без жалости!

– Окружай! Догоняй!

– Ату их, татей!

Иван только хмыкнул, слушая «концерт» – импровизация вышла на диво убедительной. Теперь настало время подводить промежуточные итоги случившегося и делать выводы…

Глава 23

– «Но ежели царя именуют микадо, то главного наместника, что от его имени правит – сегун. И назначается он из двух родов, из которых цари были – Миновара и Фудзимото, хотя раньше из трех. И разбита страна на княжества, и у тех свои правители – дайме. Князья эти враждуют промеж собой, как только сегун умрет, али убьют его, и один, что силой или интригами отличен, возьмет власть сегуна на себя».

Архимандрит Троице-Сергиевой лавры читал вслух, «спотыкаясь» на незнакомых словах. Покачал головой и тихо произнес:

– Страна сия чудная далеко, а все как у нас, Авраамий.

– Я тоже немало удивлялся – сильно человеческое в нас, мало к Богу прислушиваемся. То же и в закатных странах творится – там католики с лютеранами сцепились и вот сто лет друг дружку смертным боем бьют без всякой жалости. А у нас что сейчас творится?!

Келарь огорченно вздохнул и засопел. Архимандрит снова углубился в чтение листков, удивленно ахая. Да и сам Авраамий был немало удивлен рассказам князя Старицкого, а чтобы не забыть ничего важного, посадил за стеной «холодной кельи» двух иноков, что повествование записывали слово в слово. А так она именовалось потому, что печь в ней никогда не топилась, зато через хитро выложенные отверстия все сказанное было хорошо слышно. А для понятливости келарь порой останавливал князя, переспрашивал, специально говоря чуть громче. А иноки записывали каждый свое, а потом переписали все в общую грамотку, которая вышла очень большой, на два десятка листов. И перечитав ее несколько раз, Авраамий еще раз похвалил себя за то, что поступил и правильно, и разумно.

– Мыслю, будь он самозванец, то сразу бы сказал, из каковых будет. А так сам толком не знал, какого рода, – после долгого размышления отозвался Дионисий. – Да и не рассказывал бы столь чудесных историй, тут запутаться можно в словах непонятных, и нравы не опишешь, если не жил с этими нехристями, что животы сами себе с легкостью вспарывают.

– Я тоже о том думал, отче, – наклонил клобук Авраамий. – Выдумать такое трудно, да и подзабудешь наболтав, так лгуны проверку не проходят. А я ведь князя с утра о многом расспрашивал, все совпало, что давеча нам говорил. Тут жить надо, много своими глазами видеть, да и говор тот странный знать – а он в беседе больше сотни слов тех назвал, вестимо, тамошняя речь ему хорошо знакома, отче. Оттого и по-нашему говорит плохо, а по-ляшски или латыни не разумеет совсем, да и когда разговор ведет, то медленно, слова подбирая, будто ему не совсем привычно.

– Да с чего, если дядька его помер – с кем там говорить ему? Схизматики только и остаются, что сами плохо беседы ведут! Ничего, поживет тут, научится скоро. И то, что веру православную князь Иван Владимирович не отринул, хорошо – мыслю, сам схожу к нему, службу там проведу и исповедь приму. Вот тогда сердцем своим и уверую. И на подарки чудные взглянуть надобно, и на повозку чудную надобно взглянуть, что есть механика хитрая. Святой водой окроплю, дым диавольский не пойдет и рычания не будет, как он тебе говорил…

– Идет дым, и рык слышен громкий – о том мне князь сказывал. А от лукавого он или нет, то самим смотреть надобно.

– Вот и зрить будем собственными очами, а там и решим, чего больше – Божьего или бесовского. Но скажу так – многое, что князь сказал, есть правда, и на лжи язык его не поймали. То вера ему, что Иван Владимирович действительно князь Старицкий. Да сестрица родная признала, на которую он и ликом схож – а то о многом говорит, в отца или мать пошли оба, тут на князей Одоевских нам глянуть нужно.

– Церкви нет в деревеньке той, даже часовни – малая и худая она, брошена пять лет тому назад, потому боярин Телятьевский закладную на нее написал обители нашей на семьдесят рублей, хотел сотню получить. Но я от него почитай на три десятка рублей платы за вотчинку ту выбил.

Келарь вздохнул – семьдесят два рубля большая сумма, но угодья земельные втрое дороже. Большие они, до Черехи-реки и сельца оного доходят. Но в деньгах боярин нуждался, вот и заложил вотчину, а выкупить не смог. Утекает серебро сквозь пальцы быстрее водицы.

– Мужиков отправь, страдников – церквушку «однодневку» поставят пусть. А я инока пошлю службы править, за князем присмотрит. И сам приеду – храм Божий освящу, службу в нем проведу. Убранство и утварь дай, раз у князя на сие денег нет…

Архимандрит осекся, посмотрел на стрельцов. И негромко произнес:

– Грамотку напиши, что по закладной той полтораста рублев князем Старицким уплачено за вотчину нашу монастырскую. Негоже ему у нас в «примаках» быть. А так меня на «своей» землице встретит – нет его чести поношения никакого. Обители же прибыток будет изрядный, вернет все со временем и даже больше того. Княжеское слово, раз у него оно твердое, дороже всякой записи будет.

Келарь только наклонил голову, прекрасно понимая, что деньги за «подарок» сей вернутся в монастырскую казну с большим прибытком – инокиня Марфа не бедна, сама ктитор обители, что на земле князей Шуйских возвела. И денег втрое больше отдаст, и всякой утвари ценной. Ведь для брата ее поруха чести выйдет, если за деревеньку эту щедро не отплатит. Да и сам Старицкий, как в силу войдет, многое лавре пожертвует.

– Да, выяснил уже, чьих воровских людишек князь Иван Владимирович побил под стенами Подсосненской обители?

– Воеводы Исайки Болотникова воры и холопы беглые, что в прошлом году разбежались. Долгонько они окаянствовали в округе, стрельцы с дворянами не могли поймать. А тут один князь их всех разогнал и семерых побил смертно, а еще полудюжину поранил, да помог мнихам их повязать. Мыслю, пищали такие самим делать нужно, и стрельцов ими вооружить. Князь знающий воевода и лавру нашу от ляхов самозванца уберечь сможет…

Глава 24

– Я здесь не для того, чтобы селянок соблазнять, есть дела поважнее, – задумчиво пробормотал Иван, усмехнувшись. Действительно, смех и грех, тут дела наворачиваются серьезные, а он чуть было в блуд не залез, едва успел на краю удержаться, все же естество своего требует. Но сейчас похотливое желание напрочь пропало, так бывает, когда его вытесняет более весомая эмоция, каковой всегда является смерть в самых разных обличиях. Она тут чуть ли не в спину дышит каждый день, не знаешь, откуда удар убийцы последует. А он непременно будет, если бывшая королева Ливонии о том прямо сказала, «сестрица» в этих делах гораздо больше его понимает. А ведь они с ней, действительно, крепкой веревочкой теперь связаны – оба сильно мешают двум русским «царям» – выбранному боярами Василию Шуйскому и выдвинутой поляками и смутьянами кандидатуре Лжедмитрия второго, что засел со своим воинством в Тушино.

– Убивать будут двоих сразу, ибо я на престол самая реальная кандидатура, а она опасный свидетель и моя родственница. Одного меня можно самозванцем объявить, но вот ее вряд ли кто осмелится опорочить. Не девка гулящая – монашка, к тому же известная, и свои деревеньки имеющая, пусть и данные ей двумя царями только на кормление до конца жизни. А если нас двое, то уже семья выходит, рода князей Старицких продолжатели!

Иван посмотрел на новенькую часовенку, сложенную из ошкуренных бревнышек – блестящая желтизна сразу бросалась в глаза. Как-то все просто получилось – на третий день после посещения им обители явился келарь в сопровождении десятка стрельцов, приехал в закрытом возке, где был еще монах Никодим. Называли его при людях иноки исключительно боярином, а наедине князем – впрочем, так же и все семейство Семеново его именовало. Вывод напрашивался один – церковники старались сберечь инкогнито. Ведь даже один выигранный день мог решить многое, стоит только дождаться отряда князей Одоевских. Те ему по матери двоюродные братья, а по местным раскладам это многое значило. С такой поддержкой можно решиться на многие дела, а пока цель одна – выжить.

С монахами прибыли на телегах мужики из села, привезли бревнышки. И за один день срубили небольшую часовню, украсив ее маковкой с крестом. И тут же ушли в лес заготавливать бревна – келарь распорядился усадьбу «боярину» поставить – «негоже жить в избе у смердов». Вот и ставили мужики домину стахановскими темпами, трудились от зари до зари. А вчера возы с кирпичами пришли из самой лавры, с ними каменщики – две печи большие класть. Причем ему это не стоило ни копейки, даже на кормежку не пришлось тратиться – монахи снедь разную доставили и много, а из села бабы-поварихи пришли, под телегами спали, с мужьями в обнимку – середина лета, тепло по ночам, благодать, только успевай работать, пока дождей нет. А все торопились «урок» сделать – Никодим приглядывал строго, характера строгого, его боялись все, даже стрельцы.

Их осталось на охране пятеро, с пищалями и бердышами. Молчаливые и суровые мужики зрелых лет с бородами – не юноши, мужи, улыбок на лицах не видел. Дорогу перегородили сдвижными жердями, за которыми установили легкие бревенчатые стенки с бойницами – «гуляй-город», и поставили телеги, в которых спали. Там их и кормили, с мужиками стрельцы не общались совсем – но ему подчинялись беспрекословно, знали, кто в одиночку «гулящих людей» у обители побил…

В избе келарь ему грамотку передал от архимандрита Дионисия, настоятеля лавры – а там весьма интересные вещи были изложены. За полторы сотни рублей выкупил он, поименованный удельным князем Старицким, Алексинским и Верейским, у Троице-Сергиевой лавры эту заложенную по грамоте боярина Андрея Телятьевского вотчину, которой теперь безраздельно распоряжаться может, и сам тут хозяин полновластный.

«Они меня признали наследником удела Старицких, а это многого стоит. Пусть пока втайне, но грамотка-то вот она», – Иван посмотрел на ларец, до сих пор не веря, что такое возможно. Мысль пока была одна – церковь решила не выдавать его «царям», а сама «замутила» какую-то игру. Весь вопрос в том, знает ли о действиях архимандрита лавры патриарх Гермоген, который поддерживает Василия Шуйского. Если нет, то возможны и другие варианты – ведь станет в Тушино еще одним «патриархом» Филарет, тот самый, отец будущего царя Михаила Романова.

– Боярин, Лукьян с Кузьмой возвернулись, – Малой оторвал его от размышлений, и Князев посмотрел на парня. Ночное столкновение сильно изменило парня, тот в одночасье повзрослел. Да и не шутка – в его возрасте человека жизни лишить, да еще видеть, как тот умирает от заряда картечи в живот. Но теперь на Митяя можно полностью положиться, не струсит, не убежит. Тем паче теперь его слуга – холопить парня кабальной грамотой Иван не стал, заключил «ряд» на десять лет службы. Хитрый дедок этому был только рад – подати с его семейства взыскивать за все это время не будут, разбогатеют быстро, как рассчитывали. Вот только зря – тут ошибочка вышла – через несколько месяцев «заварушка» сюда докатится.

– Коней привели, и повозку с оружием, что ты отобрал, и рухлядью, – Малой тут же перехватил у него инструмент и подал тряпку, вытереть руки. Иван занимался важным делом – разбирал коляску, отсоединив ее от мотоцикла. Везти до Старицы придется на повозках, бензина мало, да и людей перепугаешь рокотом и выхлопными газами.

А оно ему надо раньше срока такое показывать?!

– Пусть все разгружают в сарай, и чтобы люди не видели, что привезли. Нам это оружие пригодится – нужно его только модернизировать, тюнинг устроить. Знаешь что это такое? Нет, да и ладно – сам все увидишь, помогать мне будешь в работе. Иди, дел много.

Отпустив Малого, Иван бросил взгляд на двух воинов – его собственных служивых людей. Лукьян «сестрицей» отдан, верен ей как пес, а Кузьма обоз купеческий охранял, да тяжело ранен грабителями, монахи выходили. Раньше боевым холопом был, да в голод бояре его из усадьбы и вытурили. Но на «большую дорогу» с кистенем не подался, у купцов службу нашел. И хорошо, что женился – супруга и двое деток малых хороший залог верности, тем паче никуда они не денутся, здесь будут пока жить…

Часть вторая

«Полудержавный властелин»

Глава 1

– Это механика, созданная руками человека. А не бес, с двумя колесами, глазом и рогами, – Иван старался говорить спокойно, хотя в другой бы раз расхохотался. Но тут было не до смеха – лица трех монахов были бледны, они беспрерывно крестились, а их взгляды не сулили ничего доброго. Костер в них пылал, который ему самому и «Уралу» уготован в самом скором времени. Нужно было кардинально изменить ситуацию в свою пользу, и он решился на отчаянный шаг.

– Видите, сиденье сзади меня, вот ручка, за нее можно уцепиться ладонями, чтобы не упасть. Это как конь, только железный. Да, выхлопные газы и грохот это не происки беса, а результат работы механики. Но пусть так – если вы в вере православной уверены, и Богу преданы, то тогда садитесь в седло, не колеблясь. Если не свалитесь – то вера ваша крепка, и сия колесница для православного не опасна. А если считаете ее бесом – то победите лукавого, проехавшись на нем сверху, оседлав!

Он прибегнул к самому сильному доводу, и если бы церковники остались стоять на месте, то его жизнь не стала бы стоить и полушки – медной монеты, которой тут расплачивались за мелкие покупки. И ее отнюдь не любили, старались всегда требовать серебро. Но произошло то, чего он ожидал – келарь решительно выступил вперед и, подобрав рясу, уселся на заднее сиденье, пусть и порядком побледневший, но прямой, будто жердь проглотил. В глазах застыла отвага, перемешанная со страхом.

– Круг сделаем, сам увидишь, что ничего страшного, – Иван завел мотоцикл, уселся, чуть газанул и тронулся. «Урал» прошелся по окружности скошенного луга, выбранного за отсутствием на нем кочек. Плавно проехались раз, затем пошли на второй круг, увеличив скорость – чуть больше скачущей рысью лошади. И остановился, заглушив двигатель. Авраамий неторопливо слез с седла, пожав плечами и бросив небрежным тоном, будто езда для него была обыкновением:

– Нет, не бес там, механика хитрая. Можешь сам опробовать, отче, езда на этой колеснице даже приятная.

Архимандрит решительно «оседлал скакуна», и пробежка по кругу повторилась, на этот раз трижды – все же церковное начальство, тут нужно уважить. С Никодимом вообще никаких проблем не было, тот проехался по кругу, держась одной рукой за ручку, а второй изобразил нечто, похожее на удар копьем с коня. А после остановки монах присел и стал чуть ли не ощупывать мотоцикл, стараясь понять, как он работает. Иван же посмотрел на архимандрита и келаря, мгновенно осознав по их лицам, что костер откладывается, и теперь «Урал» не считают за притворившегося беса. И мысленно возликовал, что не свалился на пробежке – проблемы были бы неизбежные и чреватые для него нехорошими последствиями.

– А где брать топливо для сей колесницы, и каково оно?

– Персидские купцы привозят «земляное масло», которое хорошо горит – оно пойдет для двигателя после переработки. Без него сия колесница просто груда хорошего железа.

– Разбери колесницу полностью, княже, как ту «колыбель», что к нему раньше была привязана, – решительно произнес Дионисий. Взгляд архимандрита стал настолько тяжелым, что Иван понял, что сделать это придется, пустив «Урал» на бытовые нужды.

– Не искушай православных понапрасну, и разговоры не пойдут о прирученных бесах. Надеюсь, никто этой езды не видел?

– Трое моих служилых там, там и вон там, а мы далеко отъехали в глубь леса. Никого нет поблизости…

– Вот и хорошо – вернемся в усадьбу, там и разберешь, на наших глазах – так лучше будет, княже. Сможешь?

– Без проблем, отче, за пару часов. – Пожал плечами Иван.

Работа действительно не трудная, а раз надо, то сам все сделает. Бензина все равно мало осталось, пригодится на бытовые нужды, а все детали мотоцикла можно в деле использовать, все пригодится.

– Тогда едем обратно, братие – только колесницу сию на повозку загрузить надобно, да отвезти обратно. – После слов архимандрита они принялись за погрузку. И через несколько минут мотоцикл уже лежал в телеге…

– Вот и все, мой верный «конь», отслужил ты свое. – Иван посмотрел на груду железа, в которую превратился мотоцикл.

Разобрал полностью и видел нескрываемое удовлетворение на лицах церковников во время всего процесса – они даже вздыхали с облегчением, поняв, что это на самом деле механизм, пусть непонятный и загадочный, но из обычного железа состоящий. Каждую деталь в руках подержали, взвесили и оценили не опасной, следы бесовские не отыскав. А еще осведомились, можно ли по ее образу и подобию похожую колесницу сделать. И услышав отрицательный ответ, явно обрадовались. А вот с «пищалью» огорчились, узнав, что ее делать невозможно, как и боеприпасы к ружью. Тут как с бензином – закончатся и все, а на суррогатах ни тот, ни другой механизм долго не проработают.

Но убыли полностью удовлетворенные, причем еще с утра освятив часовню и проведя в ней службу, которую Иван терпеливо выстоял. Архимандрит призвал его на исповедь, и он честно сознался в грехах, что совершил в мире – убийство врага, даже на войне, тяжкая штука, а он у монастыря уйму разбойников положил. Сознался и в искушении блудом, и грех этот ему тоже отпустили, причем совершенно непонятно, почему архимандрит был доволен. Но об остальном Иван промолчал – говорить о перемещении во времени и самозванстве в здешнем мире смерти подобно, только законченный клинический идиот на такое пойдет, и то далеко не каждый…

Глава 2

– Видишь, десятник, насколько плохи фитильные устройства на ваших пищалях в сравнении с этой простейшей переделкой. Теперь у стрельца нет нужды направлять ствол куда попало, и при этом тыкать другой рукою тлеющим фитилем на пороховую полку. Так что лучше поставить вот такие иноземные замки на все пищали – кремень зажат между двумя губками, при ударе об огниво высекается искра на полку и следует выстрел. Это намного лучше вашего фитиля. Я тут немного с пищалью этой поработал, улучшил, так сказать, сам можешь сравнить.

Иван двумя руками поднял пищаль, захваченную у разбойников (или повстанцев, как написали бы в советских учебниках) – весила она восемь килограммов, полпуда, больше чем полутораметровая «дура» с полупудовым весом, чуть ли не втрое тяжелее ружья.

«Детище» отечественной оборонки, захваченное трофеем у бандитов, а тем явно досталось оно от стрельцов, его ошарашило. Калибр как у башенного орудия БМП–2, солидный такой и абсолютно бесполезный в бою, к тому же с отдачей, что плечо вынесет, раздробив косточки, если полный заряд пороха насыпать. Такое ощущение, что технологией не пахло – пищаль словно отковывали вокруг лома, «оборачивали», ствол внутри неровный, что говорило о том, что о сверлении тут даже не думали. А это скверно – калиберными пулями стрелять нельзя – разорвет к такой-то матери. Можно взять пулю меньше размером, обернуть ее в бумагу или ткань, дальность выстрела увеличится, но ненамного, а точность никакая будет. Со ста шагов во всадника с лошадью попасть можно, и то не с первого раза, но вот дальше стрелять проблематично, пуля недалеко улетит и непонятно куда попадет. Это одно сводит на «нет» все преимущества огнестрельного оружия перед метательным, типа лука или арбалета. Единственное, где эти пищали хорошо использовать, так только исключительно в ближнем бою – пальнуть в упор вязаной картечью (опять же, ее нужно изготовить, не палить ведь каменным дробом) и браться за бердыши или сабельки, пойти в рукопашную схватку. Ибо перезарядить такое «уродище» долго, вместо шомполов тут палки, на длинное древко бердыша цепляют вязками.

Но был совершенно иной пример, прямо противоположный. У разбойников отобрали два пистоля явно иноземной работы, уж больно качественно были изготовлены, с клеймами мастеров «забугорных». Стволы необычайно длинные, в десять и двенадцать дюймов, если округлить, и при этом приличного качества, учитывая здешние технологии. Стрелять из них пулями было возможно, но опять – требовалась проверка. А вот замки интересные – один колесцовый, где пружина взводилась с помощью «ключика», а второй ударного действия, с кремнем в «губках». Вот этот замок Иван и снял, тщательно изучив заморское «ноу-хау».

Нет, в сравнении с пищалью это был не шаг, рывок вперед, но даже то, что у него получилось после пары дней упорного труда, разительно отличалось по надежности. Вот потому собственный замок он поставил на пистоль, а заморский приспособил на пищаль. И теперь оный «агрегат», в облагороженном виде, с нововведениями в виде замка и простейшего прицела, показывал стрельцу, который внимательно изучал представленный образец. Не охал мужик, молчал, почесывая пальцами седоватую бороду и слушая пространные объяснения.

– Вижу, боярин, что пищаль наша, вот только как стрелять будет с твоими хитрыми новинами. На мушкетах, из которых «немцы» палят, такие же замки стоят. Наши ремесленники пока их не делают, – степенно ответил бородатый десятник Василий с забавным прозвищем «Полено». Но как целиться-то, по планкам твоим мудреным? Так мы просто стреляем – ствол навел на ворога и пальнул от души.

– Дробом или картечью просто – часто ли пулями попадаете? Сколько шагов дальность?! Вот то-то – впустую свинец тратите, а наемники из своих мушкетов вас с расстояния валят, а вы в них случайно попадаете. Ладно, впустую-то говорить – пойдем испытания проводить, чего языки чесать, делом займемся. Только уговоримся сразу – если такая пищаль стрелять будет лучше, то я вас буду учить так, что пищать начнете!

– Не начнем, боярин, не услышишь, – уверенно ответил десятник, а Иван только хмыкнул, прекрасно зная результат будущего состязания…

Настроение было прекрасным, хотя плечо ощутимо побаливало, но синяк уже сходил – все же третий день пошел после учения. Отдача даже при неполном заряде пороха оказалась сильной, хорошо, что наскоро подушечку для амортизации подложил. Зато разжился порохом, хорошей дозой, с консервную банку объемом. Пусть дымный, и не «зер гут», зато на халяву, а она завсегда сладка. Стрельцы после состязания выглядели растерянными, не понимая, как из такой же пищали можно палить гораздо точнее. Из трех выстрелов Иван попал дважды в мешок, а еще расщепил дерево чуть выше. А десятник, считавшийся лучшим стрелком, из пяти выстрелов только одной пулей зацепил набитую травой дерюгу, подвешенную на вкопанный столб. Пришлось всем объяснять необходимость прицельных приспособлений, вот тут слушали его очень внимательно.

Стрельцы набирались из посадских людей, знакомых с ремеслами, так что напросились в помощники. Ивану такое рвение понравилось, помогали они усердно, зато теперь у всех были «модернизированные» пищали, опробованные нынче на учении, результаты которого вдохновили всех. А к нему в «служилые» запросился один из местных, что усердно махал топором на строительстве усадьбы. Пришлось взять – добровольцы, к тому же такие здоровые, как этот Угрюм, бобыль (что хорошо, семья горевать не станет, если убьют), нужны. И за два дня мужик стрелять научился, что удивительно. Теперь собственный «стрелец» появился, для «разводу» как выразительно изрек Лукьян, взявшийся за его обучение.

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели, – пробормотал Князев, отдыхая в тенечке.

Полдень, в такую жару все укладывались по освященной традиции спать. Но не успел поддаться сну, как тут же вскочил на ноги – далеко за лесом, там, где село, раздался звон набата, и загремели приглушенно звучащие из-за расстояния выстрелы. Вот только вся штука в том, что у местных смердов огнестрельного оружия нет. Так что вариантов немного – или ляхи, или сторонники самозванца, не станут же московские стрельцы свое же село громить. Понятно, что в драку придется идти, как мужиков бросишь, куда они с топориками и кольями – побьют их там без всякой пользы. А ведь они на него работали, оставив без защиты семьи, а потому ему и спасать несчастных жителей – иначе не поймут…

Глава 3

– Ляхи, боярин, «лисовчики»…

Голос десятника дрогнул, да и взгляд, которым он взирал на происходящее в деревне, потемнел малость. Происходящее сейчас перед их глазами можно было смело именовать самым натуральным разбоем – выражаясь текстом УК РФ – открытым хищением чужого имущества насильственными способами. Впрочем, тут уже целый ворох статей можно подобрать, причем более тяжких – Иван видел с десяток окровавленных тел, лежащих на земле, да слышал истошные вопли насилуемых баб и девок.

Последнее всегда неизбежно – «оголодавшие» в походах без «женской ласки» озверевшие вояки всегда возьмут свое. Об идеях феминизма здесь слыхом не слыхивали, а многие женщин вообще за человека не воспринимали. Потому и разводов, свойственных XXI веку, тут не было и в помине, и предложи их сейчас орущим бабам, они бы насмерть забили сердобольного «либерала». Остаться одной без мужа и его защиты тут самое страшное. Быть одинокой вдовой – горестная участь, такую несчастную любой злодей обидит. И спастись можно только под покровительством церкви – но пострижение в монахини тоже страшный шаг – выхода не будет. Тут из огня в полымя бросаться, что сову об пенек, что пеньком по сове – перья полетят во все стороны, и чирикнуть не успеет!

Сочувствия к несчастным в душе не было, так, констатация факта, не больше. Справедливая расплата за жадность – не хочешь кормить свою армию, будешь кормить чужую, причем по гораздо большей цене. И могли бы оружие годное прикупить, так копеечек жалко, все «вумные» слишком и считают, что другие за них должны кровь проливать, за одно лишь спасибо. Вот и бегают сейчас очумевшими – а врага всего три десятка всадников. Да с саблями и пиками, но без доспехов, с немногими пистолями да парой ружей. Легкая кавалерия, предназначенная как раз для таких набегов, грабежа и разорения. Таких отрядов у самозванца много, и командует ими пан Лисовский, как ему уже прояснили, отсюда и название.

– Как биться будем, боярин?!

В голосе стрельца отвага перемешалась с отчаянием, втрое больший численный перевес врага его смущал, к тому же конные против пешцев. Вот только Ивана это не пугало совершенно – он видел не регулярный отряд, а лишь банду, пусть и состоящую из обученных воинов. Но одежда совершенно разная – тут и ляхи, и казаки, боевые холопы и поместные дворяне – последних у самозванца хватало.

– На них доспехов нет, палить по всадникам не пулями, токмо картечью – а ты не хотел свинец на нее отдавать.

– Виноват, боярин, дорого ведь…

– Экономить тут нельзя, своя шкура намного ценнее, – Иван усмехнулся, план боя, запредельно наглый, был принят, и он его озвучил.

– Идем всем десятком – я в центре, три стрельца справа с тобою, слева двое с Угрюмом. Малой сзади, прикрывают верхами Лукьян с Кузьмой – они сабельками рубиться могут. Я вышибаю всех, кто в прицел попадется, пулями. Если набросятся десятком сразу, для того собраться им нужно, то вы даете залп справа и перезаряжаете пищали, пока Угрюм со своими целиться будет. Он даст залп, потом ты своими стрельцами пальнешь – стрельба плутонгами. Все просто – патронов у меня четыре десятка, на всех «лисовчиков» хватит. Учти – мы в доспехах, а у них пистоли – в упор должны стрелять. Так что пошли потихоньку, пока ляхи грабежом заняты!

Вышли из-за деревьев – лошади остались с мужиками, теми, кто похлипче сложением, коноводы нужны, а то бегай потом, ищи лошадок. И вытянулись короткой шеренгой – стрельцы в сером «носильном платье», красные кафтаны у них для праздников, но все с нагрудными пластинами и в железных шапках. А вот он со своими людьми в доспехах, причем у него самого боярский, с позолотой кольчуга – архимандрит расщедрился. И шелом со стрелкой, что переносицу защищает, и с бармицей на затылке – кольчужной сеткой. Только пешком шествует, ни на коне, как князю положено, и с «артефактом» в руках, из которого сейчас целится в конного ляха, что замахал сабелькой, своих призывая и показывая на появившегося неприятеля. Вот только зря он так себя повел, считая, что две сотни шагов большая дистанция. Для пищалей да, но не для ружья, особенно для умелого стрелка.

Приклад толкнул в плечо раз, через пару секунд Иван выстрелил во второй раз и принялся перезаряжать ружье. Он попал – лях свалился с коня, а вот казак с вислыми усами и оселедцем, согнулся, так и не успев запрыгнуть в седло. «Лисовчики» на улице заметались, выбегая из домов – вот их-то он и принялся отстреливать. Удобно очень – только добегут до коня, и стреляй в этот момент, когда застыл у седла, перебрасывая поводья.

– Княже, сзади скачут!

Иван повернулся на выкрик Малого, вскинул ружье – с тыла заходило сразу полдесятка всадников, и выстрелил дуплетом, затем перезарядил и снова выстрелил. Врагов осталось всего трое, один упал вместе с лошадью, второй сверзился с седла. Пошли в ход два патрона с картечью – враг остался один, поляк решил удрать. Но не тут-то было – на него набросились Кузьма с Лукьяном, стали пластовать саблями.

– Князя имай! Пся крев!

«Ого, так ляхи по мою душу», – удивления не было, Иван повернулся и разрядил два заряженных пулями ствола в скачущих «лисовчиков». Тех был с десяток, размахивающих сабельками. Зря, такой героизм мало кто оценит – живых не будет – в каждой пищали картечи вдвое больше, чем в ружье заложено, два магазина АК–74, если по весу пуль все шесть пищалей посчитать. И стрельцы не подвели – бабахнула правая половина, потом левая, и он добавил свою пару выстрелов. Когда дым рассеялся, картина как в сказке – лошадей снесло, улица опустела от стоящего на ногах и копытах супостата. А на павших навалилась орда мужиков с топорами, что вырвалась из леска, дождались селяне момента. И пошла резня, пока стрельцы медленно перезаряжали свои «самопалы». А вот мужицкие вопли Ивану не понравились категорически – «секрет полишинеля», право слово, теперь бежать отсюда нужно и немедленно, куда подальше. А он-то простодушно думал, что никто не знает, кто он такой на самом деле.

– Княже с нами! Бей ляхов!

– Князь Старицкий!

Глава 4

– Ваше величество, беда, нужно немедленно бежать!

Оставаясь наедине с ней, верный Лукьян всегда обращался по титулу. В том, что ее обманом и угрозами заставили принять постриг, верного человека не смутило – Людвиг фон Ренцель был предан ливонской династии с детства, будучи пажом молодой королевы, и ставшим доверенным другом в ее тайнах. Он давно сжился с личиной русского «служилого», причем не дворянина, простоватого и глуповатого на вид ратника – таким его и принимали даже священники. Хотя за спиной немца стояли восемь поколений благородных остзейских баронов, что ревностно служили почти три долгих столетия дерптским епископам. Но младший сын не имеет права на наследство – замок, порядком разрушенный, и «тощие» земли, где на болотах ничего толком не растет. Перед ним всего две дороги – либо в монахи, с надеждой стать настоятелем монастыря, либо служить более знатному роду. Вернее богатому и могущественному, не потерявшему влияние в смутное время, что уже на целых полвека накрыло его несчастную Ливонию.

– «Лисовчики» искали вашего брата, моя королева, о том знают многие, я сам был удивлен, что тайна известна смердам, – ливонец усмехнулся, но зло – губы сжались, превратившись в тонкие линии. – И если самозванец о том ведает, то можно не сомневаться, что и Шуйским донесли. Весь вопрос тут только в одном – кто первый отправит убийц за Старицким князем!

– Что с братом, он не ранен?!

– Нет, но те, кто хотел его убить – умерли от его пуль и картечи. Славный воевода, не простой воин – ему большие рати водить надобно. А за ружье его любой барон серебром по весу втрое больше отсыплет монет, а король и золота не пожалеет. Но сейчас разговоры вести нельзя, ваше величество – бежать нужно немедленно. С утра, думаю, самое позднее, под стенами обители отряд большой будет. То смерть ваша и моя придет…

– Куда бежать-то, милый Людвиг?! В лавру?! На ночь?!

– Нет, моя королева – там смерть тоже ждет, или от кинжала в спину, либо отраву подсыплют. Надо в Старицу – так брат ваш решил и меня с поручением этим к вам направил. За обителью Кузьма с возком ожидает – сами знаете, теперь вас выпустят, раз архимандрит повеление оставил. Берите все необходимое, баул я унесу.

– Сейчас служанку позову…

Мария Владимировна живо встала – ей, как и другой знатной узнице, было разрешено держать служанку. Тут церковь всегда шла на послабление устава таким насильно постриженным монашкам, допуская в кельи даже их служивых людей, что управляли выделенными на кормление селами. А как иначе – казна патриарха бездонная, и злато-серебро в нее поступать должно в виде пожертвования за допускаемые милости к знатным узницам, чье положение скрывали накинутые черные одеяния.

– Пусть собирает баул, токмо она с нами не поедет. Князь Иван Владимирович настрого приказал, чтобы под видом служанки вы вывели из обители в ее одеянии царевну Ксению Годунову. Князю она очень нужна – он настоятельно попросил, даже потребовал выполнить его поручение. Поверьте мне – так оно и было. Убедите, ваше величество, скажите, что нападение будет утром – монахи сейчас не верят, но монастырь сей спалят, и те, кто в нем сейчас живые, к полудню мертвецами будут!

И такая уверенность была в голосе Людвига-Лукьяна, что инокиня сразу поверила своему верному пажу, который всегда был ей верен. А еще любил ее, раз пошел за ней сюда, и тут не обзавелся семьей. Но свои чувства оба держали на привязи вот уже много лет.

– Царевна очень нужна вашему брату – для чего, я не знаю. Но Иван Владимирович сказал, что если вы выйдете обе – он вас двоих избавит от тягостного монашества! Есть у него одно предложение, от которого ни царь Василий, ни патриарх Гермоген не откажутся. Какое, я не ведаю, ваше величество, но уже понял – если князь говорит, то имеет основания.

– Чтобы избавить нас от иночества, нужна сила, а такое даже царю не подвластно, Людвиг. А быть беглой расстригой не желаю сама, да и царевна на сие не пойдет…

– Не будем гадать, моя королева – есть приказ, его нужно исполнить как можно лучше. Дойдем до потайной калитки – нас ждут снаружи.

– А если привратник не выпустит и потребует…

– Не успеет, – зловеще усмехнулся бывший паж и распахнул кафтан. Мария Владимировна увидела поддетую кольчугу и два пистоля с кинжалом. И осознала, что дело зашло слишком далеко.

– К полуночи прискачет князь Старицкий со своими людьми – у нас в дружине уже полтора десятка ратных. Не стоит ждать больше князей Одоевских – мыслю, что монаха с письмом либо убили, либо он предал и вас, и вашего брата, князя Старицкого.

– Хорошо, Лукьян, иди, – королева перешла с шепота на громкую речь, снова став монашкой.

И задумалась над словами бывшего пажа, ощущая его правоту – их предали, другого объяснения быть не может. Тогда спасение можно найти только в немедленном бегстве. Братьев не будет, теперь следует рассчитывать только на собственные силы. Вывести из обители царевну Ксению можно, переодев в служанку. А если привратник что-то заподозрит, то тем хуже для него – умрет немедленно. Смерть невинного человека Марию не пугала – королева прекрасно знала, что необходимость порой вынуждает принимать жестокие решения.

– Теперь я знаю, что сказать этой дурочке – царевна не пойдет, а побежит за нами, как собачонка!

Глава 5

«Авантюра полнейшая, но это единственный шанс не только выжить, но начать игру по своим правилам. Иначе выиграть невозможно, любые правильные ходы приводят к поражению и к неизбежной смерти, само собой разумеется. То, что произошло, называется утечка информации. Насчет деревни все ясно – грешить можно на Семена, мог догадаться или подслушать. Или его внучка – тут мстительность баб скидывать со счетов нельзя, они даже во вред себе могут к ней прибегнуть. А тут облом – не удалось развести на „бабки“, и хуже – я их помещиком стал. Но тут гадать бесполезно, а на дыбу не вздернешь, а надо бы».

Иван покачивался в седле, глаза слипались от усталости – больше суток не спал, устал. Задолго до рассвета из обители вышли, и можно благодарить всевышнего, там обошлось без крови – Лукьян вывел из обители не только «сестрицу» с царевной, с ними и служанок. Привратник выпустил без расспросов монахинь, а потому подозревать в предательстве архимандрита и келаря нет оснований – они договоренности выполняют.

– Хотя в их окружении могут быть «стукачи», куда без этого. Просто наступает такой момент, когда происходит «обвал», а информация начинает расходиться как волны от камня, брошенного в пруд.

Иван посмотрел на возок, где ехали монашки – вроде никчемные в походе, одна обуза, но нет, великая польза от сестры и царевны быть может, если карта правильно ляжет.

«Пока война идет между двумя царями, причем оба относительно легитимны. „Димитрий Углицкий“, даром, что второй по счету самозванец, имеет право на трон по „рождению“. А вот Василий Шуйский выкрикнут боярами на царство, то есть не Земским собором, а лишь Боярской Думой. А потому в глазах всей страны права у него сомнительные. Потому и потерпит поражение в конечном итоге, несмотря на то, что к помощи шведов прибегнет. А тут палка о двух концах – „тушинский царь“ на поляков опирается, а „боярский царь“ на шведов. Вот потому междоусобица и затянулась еще на десять лет, и страна полностью разорилась».

Князев старался не заснуть, сон накатывал мутной волной. А потому постарался собраться, и хотел взмахом руки подозвать Лукьяна, что ехал чуть в стороне, но остановил движение. Увидел, как тот подъехал к возку с «сестрицей» и царевной, и стал о чем-то переговариваться. Потому оглядел «караван», оказавшийся под его началом. На четыре возка приходилось только десять всадников – шесть стрельцов, если молчуна Угрюма с ними посчитать, два мечника и он с Малым – немощно. Есть еще шесть нанятых мужиков, возчиков, и пять пароконных повозок, да дюжина запасных лошадок. Это и есть все его княжество, передвижное на колесах, своего рода цыганский табор, а так «княжеский поезд» по названию.

Знатная добыча кому-то попадется, отбиться будет трудно – снаряженных патронов меньше половины осталось, два десятка. Необходимо остановиться для короткого отдыха, снарядить стрелянные гильзы, но времени нет, уходить нужно. Лавра далеко позади, впереди город Дмитров – вотчина Старицких, вот только за сорок лет после казни Владимира Андреевича много воды утекло. Возможно, там остались приверженцы, но таковых найти – нужно время, а вот воеводы, Шуйским поставленные, могут ратных людей двинуть и побьют его отрядец.

– Партизанить только и остается. Пока лето – хорошо, но как осень начнется, все погибнем, – пробормотал Иван, но тут за спиной послышался негромкий голос Лукьяна:

– Сестра ваша говорит, что царевна предлагает остановиться в усадьбе дворянина московского Никиты Вельяминова-Зернова, что рындой и чашником был у царя Бориса Федоровича. Он царевне в монастырь недавно «поминки» прислал и отписал, что хочет ее посетить. Он воевода в Ядрине, но сюда сам приехал, а до того в Москве был, в приказе Разрядном.

– Далеко отсюда? Дорогу знаешь?

Вопрос был непраздный – Иван уже сам запутался в бесконечных проселках. Хорошо, что Лукьян, и особенно Кузьма, что помотался с купеческими обозами по здешним местам, уверенно вели отряд.

– Тут неподалеку – верст семь осталось.

Иван задумался – многие из дворян получили места от царя Бориса Годунова и сейчас не могли определиться, какому из царей им служить – и тот и другой были для них отвратны. Лжедмитрий понятно почему, а при Шуйском их просто «затирали» родовитые. Хотя Вельяминовы из московских тысяцких – боярский род знатный.

– Хорошо, веди нас туда, – отозвался Князев, понимая, что риск оправдан. Осмотреться и отдохнуть нужно, прощупать настроение дворянства тоже важно, тогда станет ясно, как действовать дальше…

Боярская усадьба впечатляла размерами – небольшая крепость с валами, тыном и бревенчатыми башнями, хоть татарский набег встречай. На помостах стояли даже несколько пушек, а боевых холопов в гарнизоне до полусотни имелось. И встретили их всадники еще на подходе – дворянин в доспехах и ратники в тегиляях – похожих на длиннополые халаты, набитых шерстью и волосом и стеганых проволокой. Удар саблей такая защита выдержит, хотя от тычка копьем не спасет. Верховые были с луками, на головах железные шлемы-мисюрки. Узнав кто прибыл, один конник стремительно унесся, остальные продолжили дозорную службу.

Зато ворота были настежь открыты, а сам боярин встречал их поклонами вместе со всем своим семейством. Все почести достались монашкам, их тут знали в лицо – Марию и Ксению бережно сопроводили в терем. А вот его пока приняли за сопровождавшего боярина, ибо Никита Дмитриевич подошел к нему и вопросительно посмотрел, после короткого приветствия. Пришлось ответить честно, прекрасно понимая, что любое умолчание или увертка вызовет подозрения. И лицо хозяина приняло неописуемое выражение от негромко сказанных слов:

– Боярин Никита, я Иван Владимирович – последний из рода удельных князей Старицких…

Глава 6

– Да она влюблена в тебя как кошка, всю дорогу о тебе токмо разговоры и были у нее, – фыркнула Мария Владимировна и, ухватив его за руки, горячечно зашептала, проникновенно смотря в глаза:

– Иди к ней, не мешкая, братик, время терять нельзя. И сорому не опасайся – ты что думаешь, боярин Вельяминов просто так всех людишек своих убрал, а наши только стоят на охране, будто она и нужна?! Иди, ждет тебя, к каждому шороху прислушивается, и сердечко у нее бьется-бьется, сама баба и хорошо знаю, как оно бывает.

– А что люди скажут, коли прознают, грех это с монашкой…

– Грех сладок, – глаза бывшей королевы хищно сверкнули, – но куда греховней под страхом смерти, особенно когда твоим деткам грозят ее, в монастырь, под черный клобук прятать. Где о том в Священном писании сказано?! Освободи нас от доли горемычной, мы ведь тебе обе служить будем верно, я брату, Ксения мужу. Что очи свои вытаращил?! Она потому и в бега подалась, что сказала ей, как ты скоро найдешь возможность ее обратно к мирской жизни вернуть, как и меня, горемычную. Чтобы постриг с нас сняли, а то патриарх сделать сможет, ибо мы обе даже слов не произносили – за царевну то сделал князь Васька Рубец Мосальский, вот пусть и монахом по правде становится, раз обеты на себя принимал!

– Так-так, постой, Маша, – так царевна замуж за меня хочет?!

– Вы мужи порой такими глупыми бываете, что диву даешься. Конечно, хочет, даже дрожит вся. А ты думаешь, что дорога ее умотала, что уединилась в горенке? Да мы бабы трехжильные, а когда влюблены, то сил много прибавляется, вам такого не понять. Так что иди – ждет тебя, чтобы любовь и покорность тебе показать, плата такова. А когда постриг снимет, лучше жены ты не найдешь, потому что за нее все дворянство станет, что прежде ее отца власти держались. Они сейчас как дерьмо в проруби, не знают, к какому им царю пристать, оба непотребные, что Васька, что самозванец окаянный. А тут вы с царицей – оба законные и царских кровей – как ты думаешь, сколько людей под вашу руку сразу станет?!

Иван был ошеломлен напором «сестрицы», та как бульдозер наехала, громыхая траками. Не ожидал, что такие перспективы очерчены перед ним будут столь решительно и цинично. А ведь действительно, если так, то самый лучший расклад получается, другого просто не сыщешь – если постриг с Ксении снять и женой взять, то все проблемы сняты будут. Дворянство моментально выбор сделает, как и податные слои населения. И даже если бояре иного мнения будут, то их заставят под страхом лишения вотчин и «живота». И «царькам» туго придется, ибо сейчас их главная опора в этих «неприкаянных», про которых сестра так презрительно сказала. А ведь умная баба, столько лет тосковала, а теперь добралась до деятельности – хорошим помощником стала, умным и надежным.

Так глядишь, на шею потихоньку залезет и понукать станет – тут Князев мысленно усмехнулся, оценив перспективы. Но если отбросить шутки в сторону, то предложение сестры было резонным – такой альянс Старицких и Годуновых станет непреодолимой силой. К тому можно правильно обыграть с точки зрения пиара – Ксения страдалица, за грехи отца, которые искупила, про Старицких и говорить не приходится. Если грамотно агитацию поставить, то города сами присягать начнут.

– Ты только, брат, знать должен, – сестра почему-то притихла и боязливо как-то произнесла: – Царевну девичества первый самозванец насильно лишил, смертью страшной угрожая и придушив, чтобы ослабела. Но грех сей, ежели только такое грехом назвать можно, Ксения молитвами в монастыре давно искупила. Не девица она – не побрезгуешь?!

– С чего это мне хлебало воротить, – теперь фыркнул Иван, такое бы в его время всеобщего блудодейства сказали, когда женщины мужчин меняют быстрее перчаток, выискивая «настоящего мужика». Богатого, щедрого, красивого, послушного, верного, заботливого, без вредных привычек и с «большим хозяйством» мужчину, с патологической любовью к ее трем чадам от предшествующих трех браков. Того самого «одержимого», что будет давать ей деньги на шопинг и похождения в ночные клубы, не будет ревновать к ухажерам, а то и сквозь пальцы смотреть на измены, с особняком и машинами в гараже – БМВ и «мерседесы» не устроят, желательно «тачку» покруче. С внешностью Брэда Питта, и чтобы при нем не быть кухаркой и домохозяйкой, нанять для этого слуг, и вообще ничего не делать, а только отдыхать от постоянной праздности и лени на Мальдивах в окружении красивых «мачо». И что важно – чтобы «настоящий мужчина» полюбил ее такую, какая есть – со всеми «прибамбасами» и бегающими в голове «тараканами». И не обращал внимания, а боготворил ее, лет сорока толстуху с накрашенным в три слоя штукатурки лицом. Капризную, сварливую, глупую и меркантильную, курящую и пьющую стервозную мегеру. Мнящую себя вечной госпожой, которой муж должен во всем прилежно прислуживать без возражений, как тот старик своей старухе в известной сказке Пушкина.

Да у нынешних цариц запросов на три порядка меньше, чем у любительниц «тик-токов» и всяческих «гуру»! Действительно, вывезти из деревни женщину можно, а вот деревню из нее не получится!

От таких мыслей Ивану захотелось сплюнуть – все же этот мир, несмотря на Смуту, гораздо честнее и человечней того, им покинутого. А потому он сейчас снова взглянет в лучистые глаза царевны с удовольствием – ведь положа руку на сердце, Ксения сразу запала ему в душу еще при первой встрече, когда он вообще не знал, кто она такая есть. Вот и не верь после этого в любовь с первого взгляда…

Глава 7

– Нет, я никогда не признаю этого уродца своим законным мужем! И не лягу с ним на супружеское ложе! Никогда! Так и знайте!

Лицо Марины Мнишек, и без того некрасивое, побагровело, что сделало женщину еще менее привлекательной. Бывшая московская царица даже топнула ножкой в сафьяновом сапожке, показывая свое недовольство «вновь обретенным мужем», к которому она устремилась с несказанной радостью, как только узнала, что Димитрий Иоаннович не погиб. И можно представить, каково разочарование переживает сейчас гордая и надменная полячка, когда из окошка возка князь Рубец Мосальский показал ей стоящего впереди свиты «чудесно спасшегося» царя, ее сейчас вполне законного «муженька», совершенно иной внешности, чем предыдущий супруг. Слишком уж они различны во всем, и с этим мерзавцем, которого сами поляки презрительно «цариком» именуют, бывшего «Димитрия Углицкого» не сравнить.

– Вы хотите быть дальше московской царицей, ваше величество? Ведь пока титул за вами, вы ею и являетесь в глазах своих подданных. Мы все прекрасно знаем, что царь не настоящий, но для нас Василий Московский еще хуже. Так что, пусть «этот Димитрий» и самозванец, но для многих он есть вполне законный московский царь. И для вас тоже, ваше величество, раз вы его «законной» супругой являетесь, пусть не перед богом, но людьми, и связаны с ним царским титулом в одно целое.

– Это самозванец, мужик без воспитания и манер! И чтобы я стала его женой, прилюдно признав в нем супруга – нет, нет и нет!

Василий Михайлович только усмехнулся – он хорошо знал женскую природу. Та же старая царица, дочь зловещего царского опричника и любимца Григория Малюты Скуратова, топала ногами и ярилась, но бумаги подписала как миленькая, стоило ее немного придушить, а потом пригрозить, что деток ее убьют без всякой жалости. Сразу сникла, на все была согласна, и когда давили ее подушками, даже не трепыхалась, покорно смерть приняв. А вот Федор Борисович драться удумал, но его живо угомонили, когда дьяк ему «мужские висюльки» сдавил своей лапищей. Тут шнурок на шейку закинули и потянули – захрипел и помер царек несостоявшийся. А царевна Ксения чувства тогда потеряла, и в беспамятство впала – но так оно и не мудрено такое увидеть с маменькой и братиком.

Тогда Василий Михайлович ее в дом к себе поселил и для надзора людишек верных приставил, чтобы жизни себя не лишила. А когда девка опомнилась, то тихой стала, и когда этот похотливый «Дмитрий Углицкий» ее на ложе свое взял, уже не противилась, лежала молча. Забавлялся с ней самозванец несколько месяцев, и потому что Мнишеки все новые и новые условия выдвигали. Но присмирел пан Юрий и его своенравная Маринка, когда им верные люди донесли, кого в наложницах их будущий зять и муж держит. Живо в Москву заторопились, ведь угроза, что царевич возьмет в жены дочь прежнего царя, вполне реальная. Да так оно и было на самом деле – «Дмитрий» избавился бы тем шагом от влияния Мнишеков, но уж больно много бумаг подписывал, нельзя так поступать, лучше пустые обещания давать, в словах, памятуя, что написано пером – не вырубишь топором!

Обесчещенную царевну Василий Михайлович отвез в монастырь, и там ее насильно заставили принять постриг. Ксения молчала, будто в рот воды набрала, но князь сам произнес требуемые слова и вышел, презрительно посмотрев на новую «черницу», что будет навечно упрятана под монастырскими сводами, под которыми и помрет. Но сам он считал, что ее нужно было удавить как мать, так было бы спокойнее.

И не ошибся – сбежала тварь, да еще вместе с бывшей ливонской королевой, про которую все подзабыли, да непонятно откуда взявшимся ее младшим братом, последним князем Старицким. А вот самозванец последний или нет, непонятно, но скорее князь настоящий. Не нужно думать, что князь Владимир Андреевич не понимал, зачем его вызывает Иоанн Васильевич в Александровскую слободу со всем семейством и верными старицкими и дмитровскими боярами. Младенца, что титьку сосет, подменить легче легкого, что он и сделал, и в земли заморские отправил, от тяжелой руки московского царя подальше, с людишками верными и златом.

Слишком поздно подкупленный монашек из лавры сообщил, что князь Старицкий появился – первый отряд «лисовчиков» стрельцы уничтожили, причем оный князь из чудной пищали стрелял. А от второго отряда, который сам Василий Михайлович привел, Старицкие с Ксенией Годуновой уже бежали непонятно в каком направлении. Погоню он отправил по разным местам, но не сильно на успех надеялся – слишком много московских вотчинников в округе, а у всех ратники имеются. Уже много отрядов кануло, побитых до смерти – самозванца там не жаловали. Осталось только надеяться, что известия придут – тогда гетман на поимку сильное войско отправит, с которым малой ратью не совладаешь.

Вернулся, и тут «царик» отправил его «законную супругу» встречать, которую отбили у людей московских. И уговорить полячку «признать» мужа, и вести себя на встрече как любящая жена, что радуется спасению любимого человека. Вот только сказать легко, а сделать трудно – царица Маринка была сильно раздражена. Но Василий Михайлович знал, что он ее приструнит, и не таких строптивых баб в покорных жен превращал.

– Но ежели не хотите его мужем признавать, то езжайте дальше. Охрану я от вас отберу, раз вы, ваше величество, от защиты мужа отказываетесь, и сами по себе жить хотите. Учтите, московиты вас ненавидят – и если поймают в дороге, то страшное злодейство учинят, и очень скоро такое произойти может. Тем паче, при отъезде вы право на царский титул потеряете. А ведь «муж» вам предлагает четырнадцать городов забрать, как и прежде было меж вами уговорено, и к ним двадцать тысяч червонных!

Полячка молчала, обдумывая – все правильно поняла. И жить хотела, бледной стала, а не багровой. И буркнула, не поднимая глаз:

– Хорошо, я признаю «мужа», раз это нужно, даже обниму его колени и заплачу, раз надо. Но на ложе его не вступлю, порознь спать будем! Пока нас тайно обвенчают!

– Вот и хорошо, тогда поедем к «царю Дмитрию Ивановичу», он уже заждался прибытия вашего величества. – Василий Михайлович спрятал ухмылку – надменная полячка та еще интриганка, и в постель скоро ляжет покорная и ласковая. Все прекрасно и быстро оценила пани, только взглянув на ожидаемый «кнут и пряник»…

Глава 8

– Как видишь, Ксения Борисовна, ничего простого в моей пищали нет, сплошной механизм, создать который только самый умелый мастер может, а таких на нашей земле, почитай, и нет. Но весь секрет во взрывающихся крохах, что в этих цилиндриках заключены – они порох в гильзе воспламеняют. У нас их не найдешь, а в той стране их собирают на склонах горящих гор, вулканами такие называются. Ох, и страшное зрелище, когда извержение идет – столб дыма к небесам поднимается, а огненная лава со склонов ползет. Тут только убегать нужно как можно быстрее – все сжигает на своем пути и пеплом может целый город засыпать.

– Мне о такой беде в землях италийских рассказывали – будто бы там раньше целыми городами погибали от таких извержений гор дымящихся. А еще земля при этом ходуном под ногами ходит, да так, что многие падают, устоять не могут. Я представить такое не могла, думала выдумки.

– Нет, так оно и есть – сие землетрясение называется.

Иван уже не удивлялся знаниям царевны – к ней отец приставил самых лучших учителей, каких только смог отыскать среди иноземцев. Даже сестра, даром что королева и долго в Ливонии прожила, о многом представления не имела. Вчера вечером, как пришел к ней, так заговорились далеко за полночь – так было интересно общение. И вот сегодня после заутрени он снова к ней пришел, но не столько поговорить, хотя и за этим тоже, сильно пришлась она ему по сердцу, но и по делу. Секрет ей открыл про ружье и патроны, но не просто так – Ксению Борисовну вовлечь в дело живое нужно, мирское – это не хоругви и ризы вышивать.

– Сама понимать должна – случайному человеку эту тайну знать нельзя, а вот тебе могу доверить. Ты знать должна, как патроны снаряжать, как правильно порох взвешивать со свинцом – для того у меня весы есть. А еще капсюля в гнезда вставлять – механика особая имеется. Мне делами заниматься нужно, а патронов мало осталось – две дюжины еще снарядить надобно. Ты сможешь – разумна и понятлива, я на тебя надеюсь.

Помощь была не нужна, Малой бы справился сам. Но тут дело в другом – пока ружье показывал, руками с ней сталкивался, и от нечаянных прикосновений словно искрой пробивало. А когда за плечи случайно ее взял, обучая приклад приставлять, то напряглась царевна. А потом размякла, словно ослабев, и задышала часто. Все же четверть века ей исполнилось, в самом соку – ей дите родить хочется, любить и любимой быть, а ее под черное одеяние навечно спрятали. Вернее, посчитал самозванец, что на «пожизненное» заключение ее приговорил, вот только сам полгода после этого не прожил. В пепел превратился, которым из пушки в сторону Польши и пальнули.

– Я все сделаю, княже Иван…

Ее ладошка легла ему на руку, и он прямо задохнулся от столь нечаянной ласки, посмотрел в ее замутненные глаза. Хотелось сжать в объятиях и целовать до одури, но он понимал, что нельзя ни малейшего слуха допустить, пока она инокиня. Так что наизнанку вывернуться нужно, но заставить патриарха снять с царевны незаконный и насильственный постриг. Понятно, что дело это сейчас практически невозможное, но в каждом правиле есть исключения. Главное, верные доводы подыскать для архиерея, весомые и убойные, весь вопрос только какие. Ничего, время есть, с умными людьми посоветоваться можно. А если власть обрести, то патриарх разом сговорчивей станет, ибо за четыре года уже три патриарха на Москве сменилось.

– Слугу своего, мальчишку отправлю со всем необходимым, милая моя, он тебе помогать во всем будет. А мне пора идти – дел много. Вы уж патроны нормально сделайте, чтобы в бою не подвели, а то убьют меня из-за оплошки. Медленно только делайте, тщательно – капсюля берегите и порох мой бездымный – таких здесь нет.

Оставлять снаряжение для набивки гильз Иван сейчас не опасался – все этикетки он давно убрал, составил собственноручные инструкции, переписанные на местный манер келарем. Митяй все сделает сам, набивал патроны несколько раз самостоятельно, будет правильно. А мальчишку он приставил к царевне с одной целью – та всю информацию про него самого вытянет из парня по капле, тут можно не сомневаться. Ксения умна и живо подберет «ключик» к парню. Вернее, к его языку – «разведет» попросту. А оно и надо – пусть сама во всем уверится и удовлетворит свойственное всем женщинам ненасытное любопытство…

– Княже, в Дмитрове у батюшки твоего доброхотов много было, сыны и внуки их остались, сам такой, и служить тебе буду верно, в чем крест целую перед иконами. Ибо только ты все права на царский венец имеешь. Скажу больше тебе, княже – тебя многие из бояр и дворян поддержат, на том смута в народе и прекратится. Все по старине будет! И то, что сестру свою и царевну под защиту взял, то правильно – негоже силком ни под венец вести, ни клобук монашеский надевать, то господу неугодно!

Иван внимательно посмотрел на стоявшего перед ним боярина Вельяминова – тот тем самым показывал, что князь не гость в его доме, а природный государь по праву своему. И намек очень характерный на монахинь сделал, и на его «защиту» намекнул. Так, не сказав напрямую ни слова, боярин Вельяминов-Зернов за двое суток с позицией определился, и мысль о семейном альянсе Старицкого князя с царевной Ксенией Годуновой ему явно понравилась. И что хорошо – он не один такой будет, но первый поддержал, а такое особо ценится!

– Дозволь, княже, я в град Дмитров отправлюсь с твоими стрельцами – две сотни их приказа там стоят. Грамоту мне токмо дай свою для оглашения перед народом. С дворянами говорить буду, и с князем Юрием Катыревым Ростовским – тот на твою сторону склонится, обещаю. Как и другие князья – лишь немногие пока к самозванцу в Тушино перебежали. А даст бог, вскоре в Дмитров все приедут – к тебе с поклоном…

Глава 9

– То время тянется, как резиновое, то несется вскачь, как скакун добрый. Не думал, что жители так всполошатся от моего появления…

Иван пребывал в некоторой растерянности, не ожидая, что Дмитров столь легко и быстро примет его как правителя. Зато теперь, глядя на находящийся в запустении город, переживающий нелегкие времена в своей истории, он стал понимать, в чем причина. Дмитров всегда был удельным городом и до Владимира Андреевича принадлежал его родному дяде, князю Юрию Ивановичу, сыну государя Ивана III Васильевича. Именно на его правление пришелся расцвет города – построили величественный Успенский собор и великолепный Борисоглебский монастырь, появилось полдюжины новых торговых слобод. До Московского Кремля меньше семидесяти верст, по рекам Яхроме и Сестре путь на Волгу открыть, а с верховий Клязьмы можно на лодках довезти товары до Владимира. Ремесленные слободы и пристани обеспечили расцвет города, а горожане жили в достатке.

Но стоило попасть ему под власть опричнины и репрессии царя Ивана Грозного, которые начались после казни князя Владимира Андреевича Старицкого, как ситуация радикально поменялась, причем в худшую сторону. Править градом стали ищущие «кормления» царские воеводы и «приказные людишки», что не брали, а буквально вымогали взятки со всех – от купцов до бондарей. И начались такие бессовестные поборы, что процветающие раньше ремесленные слободы стали быстро хиреть, лодки и ладьи прекратили строить. Жители начали потихоньку разбегаться, дома пустели – а покупать их никто не хотел, как и селиться в них. Глад и мор довершили черное дело, а Смута испугала всех горожан до отчаяния.

«Боярин Никита за два дня расшевелил городок», – усмехнулся про себя Иван, вспомнив, как их торжественно встретили у настежь открытых ворот празднично одетые священники, жители, стрельцы, сбежавшиеся с окрестных сел смерды. Вместе со всеми открыто проявляло восторг поместное дворянство – все прекрасно помнили, когда они потеряли свое положение, когда процветающий центр удельного княжества превратился в захолустный московский городок, ставший захудалым в одночасье.

Видя такую неприкрытую радость, Иван решил рискнуть. Громогласно поведал собравшимся людям об обидах, что чинили не только над жителями, но и над ним самим – все заплакали, услышав про убийство их удельного князя со всеми чадами и домочадцами, и о том, как из пищалей расстреляли малых деток без всякой жалости. И о казнях лучших дмитровских бояр и дворян поведал – везде раздавались громкие голоса, многие потеряли близких в этих бессудных казнях. Видя такую реакцию, Князев возбудился и перестал стесняться в словах, обрушив на умы массу информации о жестокостях покойного царя Иоанна, разорениях времен опричнины, воровстве и тяготах народных. И зерна легли в подготовленную почву, что дало тут же буйные всходы – сам не ожидал, что доведет народ до исступления…

– Окольничий Никита Дмитриевич, вот какое дело…

От такого обращения Вельяминов побагровел – столь быстрого продвижения он не ожидал, но пришлось его немного огорошить, сделав многозначительную паузу и тут же полностью прояснив ситуацию.

– Я не царь, чтобы дать тебе этот чин, но как удельный князь Старицкий имею полное право дать его в своей Боярской Думе, в которой ты займешь достойное тебя почетное место. Но нам с тобой нужно многое сделать, чтобы зря времени не потерять, что будет гибельно.

– Да, государь, будет лучше, если мы поторопимся, – Вельяминов низко поклонился, демонстративно. Да и обращение было символичное – государем назвал, по сути «милостью божьей», выделив специально удельного князя, как самостоятельного правителя, полностью независимого от «боярского царя» Василия Шуйского. Многозначительное именование, отнюдь не оговорка случайная, а выверенное решение.

– Грамоты отправлены в мои города, что я беру над ними власть, согласно праву моего отца над ними?!

– Да, государь – князь Юрий Катырев-Ростовский отправился с отрядом в Звенигород, Боровск и Верею. С ним сотня детей боярских и ратников, а вот власть самозванца там непрочна. В Старицу отправлен боярин Андрей Салтыков с грамотами, лишь Алексин далеко. А в Стародубе Ряполовском, что на Клязьме, хотя и отправил гонца, но власть будет непрочна. Там князь Дмитрий Михайлович Пожарский полк собирает, чтобы на Москву идти. Земля его родовая, родители схоронены. Ведь их земли, вашему родителю князю Владимиру Андреевичу токмо царем Иоанном переданы, в земщину, в обмен за Верею, что отошла в опричнину.

– То нюансы, грады сии забираю как возмещение обид многих. И на них грамоты есть, а так как опричнина отменена, то и родовые грады мои. А потому отпиши немедленно грамоту, что град Стародуб Ряполовский передаю в вотчину князю Пожарскому.

Иван сообразил, о ком идет речь – одном из предводителей будущего «Второго ополчения», памятник которому установили на Красной площади. Такого человека следовало перетянуть на свою сторону любыми способами, и лучший из них – снова стать ему «природным» князем, а не «холопом государевым». Надо собирать людей – войско нужно большое, хорошо вооруженное и без всякого местничества в командовании. А Пожарский как нельзя лучше подходит, проверен историей.

– Вотчину свою вернет, токмо пусть вначале признает меня как государя своего, удельного князя. И полк в Дмитров ведет, тут войска собирать будем, и самозванца отсюда гнать начнем…

Договорить не успел, как дверь открылась, и дежурный дворянин громко произнес, голос чуть дрожал:

– Государь, отряд в полтысячи конных, к граду приближается, в двадцати верстах уже!

Захотелось выругаться – времени действительно не хватало. Дня бы через три можно его встретить, но не сейчас – под рукою полторы сотни поместной конницы и две сотни стрельцов. Стены Дмитрова бревенчатые, долго не выстоят. Придется в поле врага встречать, да ополчение созывать…

Глава 10

– Пушек почитай и нет, и те плохие – со стен палить из них готовы, в поле принести ощутимую пользу не смогут. Стрельцов самая малость – две сотни всего, пищали есть, а бердышей едва половина, с сошек стреляют, как мушкетеры иноземные. Поместная конница не организована толком – по отдельности всадники хороши, и с луков стреляют метко, и сотнями действовать могут, но вот полками вряд ли. Да и кони низкорослые, выносливые, но тела им не хватает, хотя есть и крупные статью лошадки. Пороха мало, как и свинца, денег в казне еще меньше. Так что войска как такового у меня нет, самозванец рать двинет, побьет нас, несомненно. Токмо такое случиться может, если мы будем мух ртом ловить и ничего не делать.

Усмехнувшись, Иван обвел взглядом князей и бояр, самых влиятельных в его наспех сколачиваемой армии – в светлице их до десятка собралось. И главными из них два брата Ивана, Большой и Меньшой. Князья Одоевские – первые перебежчики из Москвы в его лагерь, сложили присягу царю Василию Шуйскому. Это они привели полтысячи поместной конницы, все что под их командованием было, да несколько десятков дворян по дороге присоединилось со своими холопами. С ними были и сыновья, уже взрослые, бородатые – его племянники, как это ни странно, смотрели на него широко открытыми глазами не как на дядю, а на правителя. А еще на лавках сидели епископ и два архимандрита, слободские старосты и стрелецкий голова – не заседание одной токмо Боярской Думы, а в усеченном виде законодательное собрание «удела», говоря современным языком.

– Но что мною сказано, не означает, что худо все. Нет, не плохо, но в наших силах сделать гораздо лучше, чем есть. Со Смутой в этом году заканчивать нужно – раздавить ее, чтобы впредь никому из самозванцев не пришло в голову желания царским престолом овладеть помимо воли всей русской земли. А то, что выходит – самозванец представился сыном седьмой, незаконной жены царя Ивана Васильевича и потребовал себе царского венца. Так что ему вот так просто водружать на голову шапку Мономаха?! А ведь получил ее, ибо многие бояре и князья о Смуте думали, свалить царя Бориса Годунова жаждали! Но того хоть Земской собор избрал, право у него такое есть! А царем Василия Шуйского крикуны на Красной площади, по велению Боярской Думы сотворили!

Все молчали, пока Иван произносил «вводную речь», расставив предварительно фигурки своих оппонентов и показав эфемерность их прав на царский венец. Теперь можно было переходить к вопросу о своих правах, но не выпячивать их, а лишь обозначив.

– Если мы со Смутой этим летом не закончим, то она расползется по городам и весям. Самозванец шлет грамоты по всем градам земли нашей, а там люди, недовольные царем Василием, присягать будут Лжедмитрию, коего ляхи русским царем выдвинули. А оно православным надо – самозванца на престоле, с царицей Маринкой Мнишек, ревностной католичкой?! Так они всю страну спалят и разорят! И так холопы в соблазне великом пребывают, и грабят всех, не желая собственным трудом на хлеб зарабатывать! Гиль и смута великая в умах настала, и мы погибнем, если саблей и словом ее не остановим немедля – время терять нельзя!

По светлице прошелся гул, все дружно выразили свое неодобрение – еще бы, перспективы самые удручающие. Некоторые из собравшихся бояр и дворян уже лишились своих вотчин и поместий, у многих родственников до смерти побили. Видя поддержку, Иван усилил напор на умы:

– Царь Василий Иванович, не по праву московский престол заняв, поддержку земли русской утратил. И сейчас помощь у свеев ищет, обещает им за поддержку отдать вначале Корелу, а потом и до Новгорода с Псковом дойдет! Это что же такое – один с ляхами, другой со шведами – а наши ли они цари?! Да оба самозванцы, власти алчут! Гнать их взашей!

– Государь правду речет, – густым басом встрял Иван Большой. – Василий меня воеводой в Новгород решил отправить, вот грамотка его к митрополиту Илидору. Повелевает в тайный разговор вступить с наместником Выборга и со свеями урядиться. Видя такое и узнав, что князь Старицкий решил русскую землю с народом защищать, мы с войском на помощь пришли. И другие вслед за нами сюда подойдут – порядок и тишину устраивать надо всей землей. Шли гонцов, государь, в города земли нашей – под хоругви собирать полки нужно, а изменников извести!

Грамотка пошла по рукам – царскую печать все узнали и зароптали. И прочитал ее прибывший спешно из Троице-Сергиевой лавры архимандрит Дионисий – всеобщий гул недовольства сотряс помещение. Иван осознал, что настал решающий момент, когда нужно обозначить право на власть и подчинить своей воле всех собравшихся:

– Я государь удельных земель, дарованных еще Иоанном Васильевичем, мои прадедом. Под властью моей полной города Дмитров и Старица, Звенигород и Боровск, Верея и Стародуб Ряполовский, а также Алексин. А еще Одоев и Новосиль, и другие грады Одоевского княжества, что меня признали – вот их князья сидят. И никто не имеет права города и земли эти самые отобрать – ни умерший царь опричников, злыдней ненадобных, упырей кровожадных, ни «выборные» цари Борис и Василий, ни самозванцы Дмитрии, коих уже парочка при одной жене. Вот где прелюбодеи в браке церковном, басурманским образом живут, до чего докатились…

При последних словах прокатился злой хохот, все знали, что Маринка Мнишек признала «чудесно спасшегося» мужа, у которого совсем иная стать, голос и лицо. Иван же продолжил говорить:

– Ни разные «царевичи», что по земле русской шастают, тати мерзопакостные. А посему перед Богом и людьми токмо я несу полную ответственность за православную державу нашу по роду своему, от Ивана Калиты. Надо поднимать всю землю, сил моего удела недостаточно. Гонцов отправлять во все города, не мешкая! Что скажете, бояре, как решите, думные чины?!

Наступила тишина, все переглянулись, лица стали суровыми – решение было принято и тут же озвучено:

– Воля твоя, государь, созывай ополчение!

Глава 11

– Он не самозванец часом, как новый «Димитрий»?

Царь Василий Иванович с растерянной мольбой в глазах посмотрел на брата – князь Дмитрий отрицательно качнул головой ему в ответ и охрипшим голосом произнес:

– Боюсь, что нет, брате, – они были наедине, потому условности не соблюдали.

Царь, и без того небогатырских статей, словно меньше стал ростом, подслеповатые глаза повлажнели. Лицо, и без того измученное, посерело – новости были ужасающими. И голос осел, когда пожилой самодержец заговорил, уставившись взглядом на иконы:

– Хитер покойный Владимир Андреевич, потому поехал в Александровскую слободу, взяв младенца. Это старших сыновей знали в лицо, а кто грудного ребятенка признает, кроме мамки, что его кормит. Ох, хитер, недаром грозный Иоанн Васильевич так его опасался, что решил сразу всех Старицких уничтожить, даже девок, кроме одной – той, что ливонскому королю была обещана. Оставил одного первенца Ваську от Нагой, да и того отравили вскорости. Но разве можно знать, что выродок Одоевской, корня Курбского, живой останется, да еще взрастет в лета взрослые. Обмишулился Иоанн Васильевич, кхе-кхе, надо было не из пищалей всех стрелять и яд пить заставлять, а вначале на дыбе князя допросить с пристрастием – а все ли привезенные детки его корня точно.

На губы царя набежала улыбка, кривая, больше похожая на оскал. Он был испуган известием так же, как и его брат. Это за отсутствием потомков Калиты он мог стать царем, и то «выкрикнутым», а не «избранным», а вот с прямым потомком первого государя Иоанна Васильевича не ему тягаться. Даже Симеон Бекбулатович, татарского рода, и то больше прав на шапку Мономаха имел, так как мать его дочь Ивана Великого и Софьи Палеолог, племянницы последнего базилевса ромеев. И хорошо, что Мстиславский от поисков царского венца отказался, ибо в нем тоже по женской линии та же кровь течет. Просто хитер князь, знал, что не проживет долго, отведав кубок вина с «приправой» особенной, от которой три дня страдают, как от немощи, но все же умирают. «Царя Симеона» и травить нужды не было. Сыновья его давно померли, а потому старика можно в Соловецкий монастырь упрятать – там сам сгинет от холода и стужи, в каменной келье.

Он очистил себе дорогу к трону, устроив убийство первого «Димитрия Ивановича», с согласия Боярской Думы его выкрикнули царем, а он боярам «крестоцеловальную запись» сделал, что не будет лишать их живота и имущества по собственной воле, без согласия других бояр. Ведь все помнили об опричнине и ужасах казней царя Иоанна, которого за то даже нарекли «Грозным», и сразу потребовали гарантий, что подобного с ними не повторится. И Василий их дал, и крест целовал прилюдно, и грамоту подписал – куда ему было деваться, сообщники необходимы были, чтобы москвичей унять, если что не так пойдет. Но не знал тогда, что новый «Дмитрий Иванович» появится, а он так всем ненавистен станет, что к самозванцу перебегать начнут, внимания обращать не станут, что тот очевидный «подменыш».

Да и зачем, если «Тушинский вор» их боярскими шапками жалует, и те, кого в Боярскую Думу на порог никогда не пускали, у него в ней заседают. И патриарх у него свой появился – митрополит Филарет, в миру боярин Федор Никитич Романов, сам царского венца домогавшийся, но борьбу с Бориской Годуновым проигравший. Москва в блокаде, люди голодать начали, и во всем его, а не «вора» обвиняют. Города отказываются власть признавать и уже начали на сторону самозванца переходить.

Непрочно царство стало, трон зашатался!

А тут новая напасть, гораздо серьезнее – наследник Старицких появился – «государем» себя объявил, пусть пока своего удела, что из царской вотчины отобрал. И тут это признавать надобно, и возвращать удел тому полностью – против грамот царских, законных самодержцев, что до тебя правили, не попрешь. Либо не признавать, объявить князя Ивана Владимировича самозванцем, предать анафеме, благо патриарх Гермоген от Шуйских зависит и многим им обязан, и войско на Дмитров двинуть. Вот только нет полков под рукою надежных, от Лжедмитрия и так еле отбиваются. И князья с боярами побежали, только не в Тушино, а к Старицкому, на службу напрашиваться. Одно хорошо, что из Тушино тоже бегство пошло – самозванец даже заставы выставил, чтобы таких перебежчиков ловить…

– Что делать будем, брате?

– Полюбовно договориться с Иваном Владимировичем нужно, иначе без войска останемся – все дурному примеру князей Одоевских последуют – а они ему братья по матери, кровь родная. Их тоже удела Иоанн Васильевич лишил. Так что возвернуть все надо, и с добавкой изрядной…

– Да тут волостей не напасешься – Старицкому семь градов вместо четырех отдай, Одоевским их княжество!

– Отдай, брате, но те города, что власть самозванца признали, – улыбка Дмитрия стала гримасой, – и пусть они сцепятся меж собой. И в удел отдай все великое княжество Тверское, как царь Иоанн Симеону Бекбулатовичу в свое время пожаловал. Грамоту о том отпиши, с пожеланиями братскими, и о том, что хочешь обиды его загладить – возьмет из рук твоих княжество, власть твою этим полностью признает.

– А ежели не примет, он же все получить может?

– Патриарха направь с увещеванием, а я в его «поезд» своих людишек дам. Выпьет что-то на пиру, али где, и нечаянно помрет – и удивляться нечему, все люди смертные. А еще отпиши в грамотке, что тяготишься венцом царским, и пусть Земской собор за вас двоих решает, кому царем на Руси быть. К тому времени мы возможность отыщем, а до того вдвоем самозванца живо прищучим. Но Москва за тобой, а Старицкий тут гостем будет, вот и поднесет ему кто кубок с «винишком».

Василий Иванович поежился, глядя на брата и памятуя, что жена того, дочь самого Малюты Скуратова, а после убийства сестры совсем осатанела от злости и зависти…

Глава 12

– Ни хрена себе удел получается, еще месяц-другой, и самозванцу с царем Василием ничего не останется, окромя Тушино и самой Москвы. Как бы они в альянс не вошли меж собою, тогда совсем интересно в русской истории получится. Да еще польский король Сигизмунд со своим сыном Владиславом в «игру» пока не вмешался – а то привезут меня в железной клетке в Варшаву на потеху католикам. Вот будет номер!

И хотя Иван попробовал усмехнуться, но шутка вышла невеселой. Он знал историю Смуты по школьной программе, там было написано про нее на удивление маловато. А тут на ходу приходится учиться и делать выводы. А они невеселые – пока ясно, что в Смуте постоянно дрались две стороны. Вначале первый Лжедмитрий, тот, что не Гришка Отрепьев (этого забулдыгу расстригу пол-Москвы в харю богомерзкую знало), а хрен знает кто, с Борисом Годуновым схлестнулись. Причем боярство на службу самозванца явно не переходило, но при этом «выборному царю» гадило как могло. И выжидало, чем противостояние окончится. Расчет простой – кто бы ни победил, тот все равно ослабнет, а там можно свои условия победителю навязать. И дождалось – Борис умирает от апоплексического удара, самозванцу живо присягают и расправляются с «годуновцами», что-то воли в Москве стали брать много «худородные» дворяне.

«Дмитрий Иванович» вступил в Москву победителем, не зная, что уже проиграл. Есть такие вот «победы», из разряда тех, что пирровыми называются. Иноземец, да хоть ты трижды сын Ивана Грозного, но должен соблюдать каноны православия и жениться на православной, а не на католической еретичке. И ляхов полчище в Первопрестольную не заводить, на их копьях власть в Москве не удержишь.

Вот и все – теперь он был обречен, и хотя раскрыл заговор, но помиловал Шуйских. Но даже если бы казнил, то отсрочил бы свою смерть лишь на время. Боярская Дума выдвинула бы другого кандидата на власть, а тот бы «царя-батюшку» угомонил с его реформами. А защитить некому – большая часть служилого дворянства «годуновцами» оказалась, потому Борис царство и взял. А убив сына и вдовую царицу, расправившись с родственниками и обесчестив царевну, о чем в Москве разговоры шли, «царек» опоры лишился. И правил ровно год – убили после свадьбы и поляков по Москве побили не мало – довела шляхта народ своим презрением к русскому «быдлу» до лютой ненависти.

И «чернь» взорвалась бунтом, бессмысленным и беспощадным. Впрочем, так всегда в русской истории и бывает – довели власти сами до такого финала, и полетели головы…

«Вот только Васенька, тот еще интриган, пристроив свою тощую задницу на теплом сиденье венценосца, не ожидал, что „царь“ не захочет быть пеплом, а „воскреснет“ аки Феникс. История повторится, но уже с ним, пусть и без такого финала, как с Борисом – но тоже мало приятного».

Иван усмехнулся, припоминая прочитанное когда-то и тщательно сопоставляя его с той информацией, что узнал уже здесь.

Сейчас сложилась ситуация «бодания», когда враги сцепились рогами и не могут выйти из клинча. Лжедмитрий не может взять Москву, а Василий захватить Тушино – установилось шаткое равновесие, и пошли знаменитые «перелеты», когда сторонники «царей» время от времени переходят из одного враждующего лагеря в другой. Но по мере разорения городов и волостей позиции Шуйского крепко пошатнутся, и помощь шведов не поможет.

Наоборот, Делагарди захватит Новгород и Псков – как только помрет Скопин-Шуйский, который мог бы покончить с Лжедмитрием. Отравили молодого полководца сами Шуйские, почувствовав угрозу, что тот может стать царем. И потерпели закономерное поражение, когда Боярская Дума переиграла ситуацию. «Семибоярщина» решила, что спасать нужно самих себя, а не «обанкротившегося» Шуйского. И тогда появится новый игрок, вместо так кстати помершего Лжедмитрия – в ширме просто не нуждались. Польский король Сигизмунд решил, что править ему лучше самому, чем сыну Владиславу. А Шуйских определили по камерам – на отсидку в Варшаве.

Победа одного кукушонка в гнезде?!

Однако русские имели на этот счет иное мнение – и появился новый игрок в лице 1-го, потом и 2-го Ополчения. Вышибли поляков из столицы и избрали нового царя – Михаила Романова. Но еще лет шесть шло брожение, появились новые спасшиеся «Димитрии», но наученные горьким опытом, их тут же душили, как кот хомячков.

«Сейчас ситуация кардинально другая – игроков три, а не два, так что одному скоро сходить с арены борьбы, – Иван задумался, теперь события пошли по совсем иному пути, чем было в истории. Понятно, что два противника будут стремиться убить его, иначе им обоим смерть. Все дело в том, что служилое дворянство в своей большей массе, посадское население городов, бывшие „годуновцы“ и стрельцы, устремились в Дмитров – не присоединившись к одному из „царей“, они избрали его, князя Старицкого, как единственного вполне легитимного по происхождению кандидата. – Рынок, ничего не поделаешь, здоровая конкуренция!»

Шутки шутками, но найти готового решения не удавалось. Переть на рожон не хотелось, обычный расчет – при драке двух, третий обязательно выиграет, ибо его враги ослабят друг друга. Потому лучше тянуть время и ждать, когда половина городов перейдет на его сторону. И готовить войска, памятуя, что поляки и шведы неизбежно вмешаются в Смуту.

– А пока подождем патриарха – что он мне предложит?! Признание Василия? Да кто он таков, «боярский царь», от которого многие отшатнулись, а другие пока не определились?! Или меня траванут – причастием?! Вполне возможно, тут нужна бдительность. Или пообещает царскую шапку Мономаха, опередив Боярскую Думу?! Все может быть…

Глава 13

Слитный громовой залп из сотни пищалей буквально оглушил, через двадцать секунд, стоило дыму расползтись, как строй в красных кафтанах выдал еще один устрашающий залп, а затем, через тот же промежуток, и третий. Затем последовал и четвертый, столь же впечатляющий. Никогда еще прежде такого не бывало, не стреляли так стрельцы, но сейчас все учились, от командиров приказов, полков иначе, что «головами» именовались, до самого нерадивого стрельца, которому места в шеренге не досталось.

– Неплохо, третье учение всего, а начали действовать слаженно, – одобрительно произнес Иван и посмотрел на несущуюся в атаку поместную конницу – лошадей тоже приучали к выстрелам. Хотя это было очень трудно – кони пугливые животные, и поначалу даже сбрасывали всадников с седел, очумело удирая куда подальше от грохота и клубов порохового дыма – это ведь не из луков стрелять.

«Наставление по огненному бою» пришлось написать второпях, напрягая память и «соображалку». Пищали уступали длинноствольным иноземным мушкетам с ударными замками, где из кусочка пирита высекалась искра на пороховую полку, в дальности и точности стрельбы.

Двести шагов и четыре сотни – есть разница?!

Одно благо – слишком мало таких вполне убийственных «стрелялок» у поляков и наемников, что служат в войске Лжедмитрия, еще меньше у царя Василия в «иноземных ротах», что при царе Борисе Годунове появились, как ему поведали, хотя он считал, что вроде раньше наем немецких ландскнехтов делали. А у него таких мушкетов оказалось всего два десятка на один плутонг – половину от полусотни – куда собрали самых метких стрелков. Зато в ручных пищалях недостатка не испытывалось – их отковывали в любом городе, как на душу придется кузнецу – про единообразие и унификацию тут просто не слышали, как-то не озадачивались.

Пришлось вводить «государственный заказ» и отобрать подходящие стволы в качестве эталона, в шесть линий – полтора десятка миллиметров калибра. А в трех прибывших приказах провести хоть какую-то унификацию оружия, заново перераспределив пищали по сотням – порочную практику, при которой каждый стрелец отливает себе пули и картечь, необходимо было прекратить. При каждой сотне ввели должности для мастера и подмастерья, которые теперь занимались этим делом, а еще двух оружейных смотрителей, что изготавливали берестяные пеналы с одинаковой насыпкой пороха. Хоть залп теперь стал полновесным, с одинаковой дальностью стрельбы.

Иноземцы отражали атаку русской конницы длинными пиками, а мушкетеры огнем шеренгами, причем тут же отходили за пикинеров, если всадники оказывались близко. А атаковать «ежа» из стальных острий никто не рисковал – самим дороже, дураков среди поместных всадников не имелось. Вот из луков стреляли с расстояния, засыпая стрелами – вот только тут же выдвигались мушкетеры и залпами оборачивали конницу вспять.

Стрельцы в приказах были поголовно вооружены пищалями – рассчитывали на мощный залп в упор пулями и картечью, который сразу делали две шеренги, а дальше пускали в ход бердыши. Топор, конечно, хороший, но им от панцирной конницы не отмашешься. Рассказывали Ивану воеводы, что «крылатые гусары» порой вырубали стрельцов сотнями, если наваливались на них целыми «хоругвями», или иначе ротами.

Вот тут он и призадумался – наладить производство дальнобойных мушкетов за короткий срок невозможно, как и замков к ним – тут производственную технологию долго отрабатывать нужно. Создавать пикинеров из мужиков бесполезное занятие – ляхи сомнут и не заметят, их строю учить долго нужно, а наемники этим делом всю жизнь, пусть и короткую, занимаются. Вооружить половину стрельцов пиками можно, но тогда половины огневого залпа приказ лишится. И выход он нашел, «напрягли» ремесленников и кузнецов, а теперь предстояло проверить выдумку на деле.

– Копья ставь!

От длинного строя донеслись команды сотников, и три шеренги стрельцов закинули за спины тяжелые пищали, для которых изготовили погонные ремни. Хоть какая-то защита, если со спины мечом или саблей полоснут – ствол от клинка защитит, и голову с одной стороны прикроет. Все эти стрельцы взамен бердышей, что использовались в качестве упора для длинного ствола (стрелять с рук точно в цель было физически невозможно), имели как мушкетеры длинную сошку. Только необычайно толстую, из двух палок составленную. Вот это и было «ноу-хау» – составное почти трехметровое копье, с широким лезвием – рогатина не для медведя, для коня. Сам наконечник носился в ножнах на поясе, им можно как тесаком работать, вместо сабельки, что была раньше. А в случае нужды, для отражения атаки конницы насаживался на древко, как штыковая лопата на черенок. Само копьецо быстро составлялась из двух половинок, на одной специальное «гнездо» имелось, из медной трубки.

Новинка заинтересовала стрельцов, а когда ее проверили в деле, начался ажиотаж – заказами были загружены все мастерские и кузницы. И вот теперь наступило время проверки, на общих полковых учениях. И она прошла блестяще – всего за полминуты три шеренги ощетинились пиками, с острыми смертоубийственными жалами. А всадникам оставалась доскакать еще сотню шагов, а потому, увидев «частокол», всадники принялись заворачивать коней. Вот тут и раздался слитный залп – «сюрприз».

Пикинеры опустились на одно колено, а четвертая шеренга жахнула поверх голов из пищалей – этим оставили бердыши, чтобы было чем резаться в случае прорыва. Будь бой, вражеские кавалеристы получили бы сноп картечи в упор, но и холостого залпа хватило – впечатлило всех воевод.

– Вот так, Дмитрий Михайлович, приказы стрелецкие учить и вооружать нужно, они основа нашего войска, им любого неприятеля держать, – Иван посмотрел на князя Дмитрия Михайловича Пожарского, что напряженным взглядом взирал на стрельцов. А рядом стоял его полный тезка по имени и роду, только отец был Петр по прозвищу Щепа, а сын носил прозвание Лопата, по бороде роскошной. Да и не старый вовсе воевода, которому потомки памятник поставили – лет тридцати, взгляд живой, пытливый.

– Как дюжина таких приказов у нас под рукой встанет, ни ляхи, ни шведы страшны не будут. Лучше готовь людей, князь – ополчение тебе доверяю, из них стрельцов готовить спешно!

– Все сделаю, государь, – поклонился Пожарский в пояс, почтительно – никто Ивана князем уже не именовал, даже двоюродные братья, князья Одоевские, те так же кланялись…

Глава 14

– Царь Василий Иоаннович правит по освященному праву, а потому ты, князь Старицкий…

– Государь, владыко, в своих удельных землях я не просто князь, а государь, и никто, даже царь Иоанн Васильевич, этого отобрать не мог. Казнить всех бессудно, даже детишек малых, мог, а вот права отобрать даже он не посмел. И не тебе, владыко, меня чести лишать, как и князю Василию Шуйскому – он ведь не землей русской выбран, а на площади выкрикнутый горлопанами, да Боярской Думой на трон поставленный. А бояре ведь одни не могут за весь православный люд решать. Или ты иначе считаешь?

«Наезд» патриарха был невыносим – Иван моментально ощерился. Его попробовали на «слабо» взять, а такие вещи сносить нельзя. Пришлось сразу позиции обозначить, твердо и решительно. И не просто ответить по пунктам, но и контратаковать немедленно, что в таких разговорах необходимо делать – ведь правильно поставленный вопрос заставит противника раскрываться, чтобы его парировать. Патриарх тут же попался – как ответить на такой вопрос, если у самого в этом деле, как говорят в народе, рыло в пуху. Именно его Шуйские протолкнули в патриархи, им он «обязан».

– То дела мирские, на то бояре и поставлены, им и решать, – Гермоген попытался «соскочить с темы», но на конкретный вопрос всегда нужно требовать такой же ответ. Тем более, когда ясно, что тебя боятся, несмотря на первичный «наезд». Ибо только тот, кто опасается, стремится увести разговор в «сторону» – а это первый признак боязни.

– Боярам решать, какого царя им к своей выгоде ставить?! То-то в Тушине князья вору служат охотно, хотя он рылом на первого самозванца не похож совсем. Но боярам этим решать, как им русскими землями править и какого царя ставить?! Вот выкрикнули Василия Шуйского, и что – вся земля за него встала, стоило очередному самозванцу появиться?! Да города один за другим отпадать стали – ибо не люб он земле Русской, не о ней он печется, а лишь о благополучии своем!

– Княже…

– Постой, ответь мне всего на один вопрос, владыко – ты в каком граде сейчас находишься?

– Дмитрове.

Патриарх был явно раздражен, что его властно и бесцеремонно перебили. Иван же резанул вторым вопросом:

– Кому принадлежал сей град, когда был удельным?!

– Князю Володимеру Андреевичу Старицкому…

– Иоанн Васильевич меня удела отцовского лишал?! Али мертвым посчитал, чтобы все захапать по праву сильного, что не право, а злодейство. Так или не так? Так кто я в своем удельном граде?! Отвечай?!

– Ты государь в нем, это так. Вот только непонятно, а князь ли ты Старицкий на самом деле, али может быть случаем решил воспользоваться?!

«А вот это ты зря, старик, нельзя свое отношение показывать – ты ведь посредник. Это тебе кажется, что ты с козырного туза зашел, а на самом деле шестерку последней ставкой поставил. И теперь запляшешь на сковородке – тебе ведь точно на такой вопрос придется отвечать!»

– Любой самозванец, владыко, о шкуре и выгоде собственной печется, а настоящий правитель о пользе народной, сирых и убогих защитить готов, – Иван усмехнулся, пристально глядя в глаза патриарха. – Я рать собираю не для того, чтобы себя шапкой Мономаха увенчать, а Смуту прекратить и ляхов с самозванцем из земли Русской изгнать. А там пусть Земской собор решает, кому царем быть, а кто бесчестно и ложью венец царский напялил на себя, интригами бессовестными. Ты сам посуди – самозванец первым делом царем себя объявляет, а я к сему титлу стремлюсь?! Я государь в Дмитрове, мне сего титула достаточно, как и сестре моей, что королева Ливонии.

– Инокиня Марфа, государь Дмитровский и Старицкий – королева Ливонии, княгиня Мария Владимировна постриг приняла.

– Не о том пока речь, владыко. Она моя сестра, и тот, кто злоумышляет на нас – ответит, то обещаю твердо. Пожалеет, что со Старицкими связался – душу вытрясу из любого!

Иван остановился, видя, как призадумался патриарх. Ведь ему очертили позицию, вот только что она передовая, а не основная, тот не знал. А потому нужно заставить его выйти на «чистую воду».

– Разве я объявлял царя Василия, что он не является государем Всея Руси? Не было такого – я посчитал его выбранным одними боярами царем, но без Земского собора. И буду считать его законным царем, если выбор будет соборным, только и всего. И сейчас готов ему помогать всем своим войском, чтобы изгнать ляхов и самозванца, грамоту направил, а почто ответа на нее нет?! Гордыня князя Шуйского не велит с князем Старицким говорить, зазнался? Но так тогда другой разговор пойти может, благо городов за мной втрое больше стало, чем у царя.

– Грамоту я привез тебе, государь Дмитровский и Старицкий, – патриарх резко сбавил тон, который стал почти участливым. – Царь Василий Иванович наделит тебя великим княжеством Тверским, что станет удельным, и другими городами по твоему выбору…

– Ты в уме, отче, чтобы меня Шуйский уделом жаловал?! Да кто он такой – правнука государя Иоанна Великого «одаривать»?! Не смеши – подачек не приму! Пусть все по чести и совести будет – одной Земле Нашей решать, кто царем по праву станет, а не думским горлопанам, которые от одного царька к другому перебегают, за куском сладким и шапкой боярской!

Иван сделал вид, что разъярен, моментально понизив в обращении патриарха, и тот сразу это осознал. И теперь обозначив непримиримую позицию, перешел к главной задаче – нужно было склонить патриарха Гермогена на свою сторону, а для этого предъявить ему очень весомые аргументы, благо таковые имелись…

Глава 15

– Так и удавить могут, али на кол посадят…

Никогда еще Василию Михайловичу не было так страшно – творились воистину ужасные вещи. Государь Дмитровский и Старицкий Иоанн Владимирович издал указы, один другого страшнее. В первом своем обращении объявлял, что со всех городов и волостей созывает ополчение, дабы изгнать «богомерзких ляхов, что вместе с самозванцем с Маринкой Мнишек несут погибель Земле Русской».

Вот только порядок сбора ратников был совсем иной, чем раньше, необычный. Каждые десять крестьянских дворов должны были сообща выставить одного стрельца – здорового и крепкого мужика, нестарых лет, стойкого в вере и клятве. Ибо если такой умрет от тягот или хворостей, а паче того изменит, на сторону самозванца перебежит али удерет незнамо куда, то взамен будут должны нового ратника выдать, доброго, взамен худого. И оного стрельца должны были снарядить и вооружить в установленном порядке, одеть в кафтан стрелецкий с бронею, выдать корма на годичную службу и жалованья в размере двенадцати рублей на весь срок. Кроме того, семье, если таковая у стрельца есть, то припасами всякими обеспечить жену и деток малых. А убьют мужа, то содержать сирот и вдову общинно, всем миром. Понятно, что отбирать в стрельцы селяне теперь будут здоровых и холостых парней, чтобы многократно расходы не понести. А ежели чего у ратника не будет, то выдадут из казны, а со всех дворов деньги за то удержат с прибавкой, если в срок не рассчитаются.

Всех холопов боевых, что владельцы прежде на волю отпустили, а также «людей охочих» в «наборные стрелецкие полки» обязывали прийти немедленно, дабы «гулящими» их не признали, или хуже того – «татями шатучими», сиречь разбойниками. Они все казенное должны были получать, корма всякие в изобилии, и деньги те же – рубль копейками в месяц. И служить так должны семь лет, а после каждому давали на обзаведение корову, инвентарь какой-никакой, земли дюжину десятин и освобождение от податей. Как сказывали, таких людишек каждый день в Дмитров приходило чуть ли не столько же, как и ратников ополчения. Со всех сел и городов свозили для них припасы всяческие – зерно, сукно, свинец, порох, пищали, овес с сеном, крупу и сало, муку и многое другое, что перечислять долго.

Дворяне и дети боярские должны были выходить как прежде – конно, людно и оружно. Разорение многих пока не затронуло – собиралась поместная конница довольно быстро, ведь многие уклонились от службы царю Василию. Но тут перечить нельзя – само дворянство решало в городах, что всем идти. А кто похочет вдругорядь дома отсидеться, то таких вотчин и поместий живо лишать будут, и честным детям боярским передадут за службу верную. И как послухи сообщали – поднялись жильцы, дворяне и дети боярские, с сыновьями выходили, что в новики вышли, с боевыми холопами, коих выставляли одного с полусотни десятин поднятой пашни. Разрешено было идти в поход в тегилеях, если брони нет, в «бумажных» шапках, но обязательно с луками. А корма брать на месяц, потом на казенном коште все будут. По три-четыре конные сотни сводились в «хоругви» и воевали на татарский али казацкий манер. Выскакивали набегами, стреляли из луков, громили обозы с фуражом и припасами, что в Тушино вереницами шли – «лисовчики» и казаки уже не справлялись с этими разбоями.

Второй указ был не менее грозен – все те бояре и дворяне, что служат самозванцу, вотчин и поместий лишатся через два месяца, если не уйдут в Дмитров охотою. А те, кто останется – бесчестными станут – имущества лишатся, в смерды приписаны будут и в Сибирь навечно сосланы, с чадами и домочадцами. Даже если погибнет в рядах войска Лжедмитрия, то с семьей поступят так же – в опалу вся уйдет. Такой суровости никто не ожидал, и начало боярство с дворянством разбегаться в разные стороны, как ошпаренные кипятком тараканы. Многих ловили, казнили по приказу «царя», но остановить беглецов было невозможно – удирали в Дмитров, кланяясь князю Старицкому. И стало понятно, кому на Руси царем быть – сама Земля выбрала тем своего царя, законного, корня государя Иоанна Васильевича, коего сто лет тому назад Великим нарекли, за собирание земель русских.

И в Москве тоже такое было – бояре и дворяне принялись удирать, но уже не в Тушино – в Дмитров и Троице-Сергиеву лавру, что на сторону князя Старицкого встала, и где еще одно войско собиралось, под защитой крепких каменных стен с башнями. Так же было и в Александровской слободе, где прежде царь Иван Васильевич со своими опричниками обитал – туда ратники с волжских городов приходили.

И как воевать с государем Дмитровским, князем Старицким?

Три крепости, где рати собираются, вытянулись в одну линию и недалеко – и сорока верст не будет от крайних до лавры. Напади на Дмитров, на помощь тут же от обители подойдут конные, а там и стрельцы, а за ними из Александровской слободы подмога подтянется. С наскока их не взять – везде стены каменные, ведь в Дмитрове укрепленный Борисоглебский монастырь. И дороги на зажиточные северные и восточные города перекрыты – а из Вологды, Костромы, Ярославля, Ростова, Суздаля, Владимира, Нижнего Новгорода и других припасы везут, да там ополченцы собираются и в поход скоро тронутся, урожай ведь собрали. Да и напасть Москва не даст – вмиг Тушино разорят и все заставы собьют.

И тут в голову пришла страшная мысль – а если государь Дмитровский с царем Василием Шуйским сговорился?! Тогда всем смерть неминучая – и полякам, и казакам с холопами, что руку самозванца держат!

– Как есть казнят, спуска не дадут, – Василий Михайлович заметался по горнице как загнанный зверь. Ему стало страшно – не помилуют за службу верную двум самозванцам. Шуйский, быть может, пожалел, сам запятнан, но не Старицкий – вельми злобен и лют, коварен вельми – истинный Палеолог, от прабабки своей нахватался крови.

– Отравить или зарезать могут, и скоро. Найдутся людишки, ведь Лжедмитрий обещался сие поделать. Неужто не захотят холопы вчерашние дворянами стать и тысячу червонцев получить?!

Глава 16

– Послушай меня, владыко. Князю Василию Ивановичу Шуйскому царем не быть – не примет его «земля», нет у него ни ума, ни сил надлежащих. Одно коварство с интригами, а ими ратную доблесть не заменишь. Да и всем царям, которым служил, он одни измены делал, под конец себя самого предал и сидит в Москве как сыч в клетке. Я понимаю, что он помог тебе патриархом стать, но ты сам должен определиться, кому тебе служить – земле Русской и люду православному, или царю временщику, которому даже прежде верные слуги служить отказываются. Ты их всех в Дмитрове видел – бегут как из Москвы, так и из Тушино. Скоро оба «царька» без подданных останутся, – Иван усмехнулся, посмотрел на патриарха – тот сидел молча, насупившись, видно было, что о многом передумал.

– Будет лучше, если в удел возьмет от меня Шуйское княжество, а братьям его города Кинешму и Юрьевец на Волге пожалую, даже Плес отдам. Село Лежнево с деревеньками, что моей сестре Марии Владимировне царем Федором Ивановичем пожаловано, она Василию Ивановичу отдаст, пусть обратно вотчиной станет. Род Шуйских вымороченный, за клятвопреступления их, наследников уже не будет – со временем княжество в казну отойдет. Да не вскидывайся, владыко, сам знаешь, что ребенка невинного они умертвили, чтобы свою власть удержать, устроив по Москве шествие. И не говори ничего – они проклятые князья и род их сгинет!

Они встретились глазами, боднулись, и Гермоген отвел взгляд в сторону – догадка оказалась правдой. Теперь нужно было додавить, но бережно, в таких ситуациях ломать нельзя.

– Нам с тобой Русь из Смуты выводить нужно, Шуйские не смогут – все шансы, что им представились, они бездарно упустили. Пойми – нет им веры, еще пара месяцев, и сволокут Ваську с царского трона, и поступят с ним бесчестно. Скажу одно – если сам не откажется, то казнить я его не буду, суду предам, чтобы все его неправды открытыми стали и народ знал его вину тяжкую, и как он царем стал тоже – мне многое бояре о тех днях поведали. А за злодейства свои Шуйские дорого заплатят! Так что слова мои в точности передай, чтобы осознали братья – врагами земли Русской их считаю, но даю время одуматься! Они могут не прислушаться ко мне – их право. Но пусть знают тогда – расплата будет страшной!

– Смири свое сердце, государь, – впервые патриарх не уточнил столичный град удельный, вильнул – угроза подействовала и на него. А она отнюдь не шуточная – патриарх это осознал сразу. – О словах твоих царю Василию Ивановичу скажу честно, все передам в точности.

– И еще одно скажу тебе, владыко, нелицеприятно – доколе церковь будет преступления царей покрывать?! Вы господу нашему служите или кровавым упырям на троне, да временщикам хитрым?!

Вот теперь Иван сделал уже откровенный «наезд», понимая, что нужно начинать выпрямлять ситуацию, в свою пользу, конечно. И за двух женщин, к которым он прикипел за эти долгие месяцы сердцем, нужно драться яростно, но лучше убедить патриарха, чтобы тот все сделал сам по собственной воле. Или достигнут результата, но уже с другим патриархом, более вменяемым и рассудительным.

– Почто насильно в иноки постригали мою сестру Марию Владимировну по наущению боярина Годунова, что данные клятвы призрел. А ведь его письмецо имеется, так что ложь страшную тогда Борис Федорович сотворил, клятвопреступник он, вот ему и аукнулось. За его грехи тяжкие дочь невиновную сурово наказали, а сына удушили. Как видишь – брошенное зло обратно и возвращается. И нам с тобой справедливость творить нужно, загладить обиды, над несчастными творимые.

Иван говорил доверительно, лучше убедить, чем начать давить – пусть по доброй воле сам все сделает. В тему он «въехал» благодаря детальным разъяснениям двух архимандритов, объяснивших, что к чему.

– Сам посуди – ведь царевну Ксению Борисовну насильно в монашки постригли по приказу самозванца, и сделал сие злодейство, да злодейство, ты не ослышался, поставленный Лжедмитрием патриарх, которого ты и сменил. И обет за нее на постриге давал князь Рубец, Мосальский – а раз говорил слова, то пусть оный князь и монахом становится, так будет честно.

– Но ведь грех большой…

– Грех на самозванце, а так посудить, что выйдет – насильник и убийца грех сотворил, а кается в нем жертва невинная? Да разве господу нашему нужны те, которых насильно в монахи постригают и по каменным кельям держат? Зачем нашей матери-церкви это?! А власти впредь иначе вести себя будут – ты патриарх, и потворствовать не должен в сокрытии преступлений, как твой предшественник. Иначе его вина на тебя падет…

Иван не договорил, но Гермогену было и так понятно, что за мягкими словами может последовать железная хватка. А затянуть решение не в его интересах, и Князев тут же добавил аргументы:

– Это в твоей власти – снять с православного человека насильственную схиму и вернуть его к мирской жизни. Зачем таких несчастных и скорбящих силком по монастырям держать? Если он виновен в преступлениях, то суду царскому предавать, на то дьяки и подьячие есть, пусть разбираются. Служить Богу нашему, Иисусу Христу нужно с чистым сердцем и помыслами, не скорбеть о прежней мирской жизни. А Рубца-Мосальского разыщем и уже твоему суду патриаршему предадим, чтобы не смели глумы над монашескими обетами устраивать – в твоей он власти, богохульник и еретик, вот и карай, а все вотчины его церкви нашей передадим.

– Ну что ж – раз такое случилось, то нам с тобою милостиво обходиться нужно, государь, – негромко произнес патриарх. Иван понял, что тот тем дает понять, что выбрал, на какую сторону стать…

Глава 17

«Политика – грязное дело, перемешанное с подлостью и лицемерием. И как хорошо, что я влюбился в эту девчонку по нашим меркам, а по нынешнему времени старую деву – ведь Ксении 26 лет – весьма почтенный возраст для царевны. Она непохожа на других тем, что образование отец дал ей превосходное, с другой женщиной я бы просто не сошелся. Как хорошо, что она есть у меня, и другой не нужно».

Иван блаженствовал, лежа на кровати, голова покоилась на мягких коленях царевны – горячих, он чувствовал это затылком через ткань платья. Подобная вольность случилась впервые – до того взять ее за руку было практически недопустимо, и он редко когда отваживался так сделать, постоянно напоминая себе, что она монашка. Следовало «тормозить» свои желания – он собирался взять царскую власть, и не следовало давать ни малейшего повода злым языкам, ведь он выступал как приверженец «старины» и соблюдения традиций, хотя под этим подразумевал совсем не то, что другие. Обычная предвыборная технология XXI века была тут неизвестна, хорошее время для мошенников, рвущихся к власти. Последних, впрочем, во все времена хватало с избытком, один царь Василий Иванович чего стоит, про «царевичей Дмитриев» и говорить не приходится.

– Странно, Ванечка, всегда страшилась своего черного одеяния, а как патриарх снял с меня вчера рясу, так чего-то не хватает. Забыла я, как была беззаботной царевной да плакала, что судьба от меня женихов одного за другим отводит. Очень хотела замуж, ведь старой девой стала, 23 года исполнилась, и тут батюшка помер…

Рука царевны дрогнула, гребень, которым она расчесывала ему волосы, остановился. И он ощутил, как ему на щеку упала горячая капля. Иван мгновенно понял, что Ксения плачет, и, не открывая глаз, чтобы ее не смущать, взял ее руку и поцеловал запястье – такого он не допускал раньше.

– Что ты делаешь, срамно ведь руку целовать, я не священник, – пискнула девушка, но ладошку не отняла. А он поцеловал еще несколько раз теплую кожу, потом тихо произнес:

– Я люблю тебя, милая, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Вот и все мои желания, Ксения. Как-то так…

Руки царевны словно застыли, но голос ее осел, стал хриплым, прорвалась жуткая тоска:

– Меня ведь самозванец обесчестил, Ванечка, груди мне искусал, проклятущий. Давно хотела сказать тебе о том, что не девица я, да не решалась. Нельзя тебе меня замуж брать, старая девка я порченая, грешна…

– Нет, не грешна, милая, – Иван не открывал глаз, не желая ее смущать, вот только голос из «размягченного» стал властно-строгим. – Умереть даже мне страшно, хотя сколько раз был ранен, и подсчитать трудно – все тело в рубцах. А ты не воин, какой с тебя спрос – убить человека трудно, если в себе не придавить человека. Вот такой невеселый каламбур получился, родная. А насчет старой ты не права – и то докажешь вскорости. Говорить не хотел, но скажу – через месяц у нас свадьба будет, все чин по чину. И рожать мне сыновей будешь, троих, как минимум. Ты царевна, и долг перед державой понимаешь свой – а потому с этого часа о прошлом не думать, это раз, и не воспоминать даже. На то моя воля!

Последняя фраза позвучала бы грозно, но Иван смягчил ее улыбкой. И рывком поднялся, сел рядом с царевной, обнял ее, почувствовав, как девчонка покорно расслабилась, сама прижалась к нему.

– А теперь два – жизнь мы начинаем с белого листа, и сами напишем повесть о нашей любви. Я и ты – и более никого в нашей памяти. И не вспоминать о прошлом – впереди будущее! Ты согласна, Ксюша?

– Милый мой, Ванечка…

«Милая девчонка, начитавшаяся книг и до сих пор верящая в людей. Прекрасный старый мир, где люди Бога боятся, и хоть грешат, но многие искренне раскаиваются. И живут вместе долго, в горести и радости, здравии и болезнях, в богатстве и бедности. Не то, что в моем насквозь циничном мире, где чаще говорят, что лучше быть богатой и здоровой, чем бедной и больной. А потому развод там норма, а здесь и помыслить о нем нельзя. Каждый несет по жизни крест, и понятие долга отнюдь не эфемерное – кровавая жатва ждет многих, смерть и раны. И все прекрасно понимают, что означает для семей смерть кормильца. Но знаю точно – вот эта несчастная девчонка, с которой я знаком всего несколько месяцев, будет всегда ждать меня и никогда о другом не помыслит, будет верна и всегда ласкова. А еще после свадьбы все сторонники Годунова, а это дворянство, на мою сторону встанет – вот тогда и настанет момент пересчитать ребра боярам, чтобы место свое знали и не рыпались. Я им покажу, как „семибоярщину“ устраивать!»

Иван оторвался от мыслей, опомнился – Ксения плакала на его плече, обхватив руками за шею. А слезы намочили вышитую ее же руками рубаху. Он обнял девчонку крепче – тело под пальцами стало горячим воском, готовым принять любую форму. Пальцами приподнял подбородок – глаза Ксении были закрыты, на щеках следы слез, пухлые алые губы чуть приоткрыты. И тут накатило такое вожделение, которому противостоять он уже не смог. И поцеловал ее, нежно и мягко – и девчонка ответила, робко и неумело. Но оба продолжали целоваться, и Ксения понемногу сама распалилась, крепко обняла. И немного научившись, стала целовать его столь страстно, что сама скоро впала в исступление, в какое-то яростное безумие. Да и у него все поплыло в глазах от возбуждения, ошалел от слов любви и лобзаний, и мир расплылся перед глазами в розовую пелену ликующего счастья…

Глава 18

Плечи ощутимо давила кольчуга, как его заверили, драгоценная «харалужная» сталь, непонятно почему считавшаяся отличной. А сверху кольчужное плетение было накрыто стальными пластинками с гравировкой и золотой насечкой – в общем, выглядел павлин павлином, наряженный, весь такой из себя красивый. Голову давила тяжесть стального островерхого шлема, такой же чудовищной стоимости, но не менее красивого. И по местным меркам вся его одежда, начиная от сапог с загнутыми носками, до кафтана была воистину «царской», правда, в ее «военно-полевом» варианте.

Ситуация продолжала оставаться неопределенной, ни одна из трех воюющих сторон не предпринимала активных боевых действий. Но в том, что они скоро грянут, никто не сомневался. Дело в том, что к Лжедмитрию в Тушино прибыл Ян Сапега с большим шеститысячным отрядом поляков и литвинов. В нем насчитывалось несколько хоругвей «крылатых гусар» в пятьсот-шестьсот панцирных всадников, и до трех тысяч великолепной наемной пехоты – одна половина вооружена мушкетами, другая длинными семиметровыми копьями, вдвое длиннее тех разборных пик, которыми вооружались стрелецкие «разряды». Так что сейчас в Тушино одних иноземцев тысяч пятнадцать, да десять тысяч казаков – запорожских, донских, реестровых – вполне хороших и отчаянных воинов. Про того же донского атамана Андрею Корелу, сражавшегося за первого Лжедмитрия, бояре говорили с нескрываемым уважением, если не страхом.

К «надежному войску» можно добавить до двадцати пяти тысяч всякого «гулящего люда» – беглых холопов, разбойников, бывших повстанцев Болотникова – сбегались под знамена Лжедмитрия толпами, но в последний месяц пошел обратный отток.

А вот русских бояр и дворян со своими ратными людьми осталось немного – удрали в большинстве своем в Дмитров. Имелись у Лжедмитрия только шесть тысяч северского ополчения и местных казаков, у которых были давние счеты с Москвой за события четырехлетней давности, когда воеводы Годунова предали огню и мечу восставшие волости, с немыслимой жестокостью расправляясь с жителями. Однако северцы его тайных посланцев приняли и отнеслись к ним с должным вниманием – потому что слишком хорошо знали личность первого Лжедмитрия и теперь осознали, в какую дурную историю вляпались.

Князь Иван Меньшой Одоевский передал им грамоту, в которой государь Дмитровский обещал им возмещение потерь и полное освобождение от податей на девять лет. И в знак своей искренности даровал удельные права ряду городов, но с князьями Одоевскими во главе. Вполне нормальное по нынешним временам и понятное люду действо правителей – назначать на ответственные посты близких родственников. И появилась надежда, что в нужный момент времени эти шесть тысяч нанесут удар в спину полякам или по крайней мере не будут сражаться.

Лазутчиков в Тушинском лагере хватало, нашли подходы даже к казакам, и что интересно, те тоже пришли в смущение от «соблазна» – многие поляков если не ненавидели, то относились неприязненно, и этим нужно было воспользоваться. Кроме того, за «ликвидацию» Лжедмитрия Иван был готов заплатить сумасшедшую «круглую» сумму в тысячу рублей и дворянство с неплохим поместьем в придачу. Так что оставалось надеяться, что найдутся охотники разбогатеть и обрести статус.

Всеми «тайными операциями» заправляли князь Иван Большой Одоевский и ставший окольничим Никита Вельяминов-Зернов. Это были как раз те люди, которым он мог полностью доверять. А как тут иначе – с ним связали собственную судьбу и будут оберегать его с великим тщанием, а злодеев найдется. Ведь если русским удалось наводнить Тушинский лагерь соглядатаями, то можно не сомневаться, что и в Дмитрове хватает лазутчиков самозванца. Так что наладить разведку и контрразведку было жизненно важно, недаром Сталин отмечал, что экономия на борьбе со шпионажем чуть ли не вредительство в чистом виде.

Войско собралось внушительное – одних стрелецких приказов под рукою полтора десятка, из них четыре регулярных, так называемых наборных. Все по пять сотен, и еще одна вне полка, в гарнизоне города, для внутренней службы и подготовки ополченцев. Все приказы вооружены по новому уставу, и упор ставился именно на залповую стрельбу – пороха и свинца на обучение никто не жалел. А кроме пик «крылатых гусар» ожидали «сюрпризы», перевозимые в полковом обозе – разборные рогатки и знакомые всем воеводам острожки – бревенчатые щиты «гуляй-города». Кроме того, каждый приказ получил полковую артиллерию из двух-трех небольших орудий, которые тоже именовали пищалями, калибром в одну-две гривенки – русских фунта. Им сделали новые облегченные лафеты, и теперь пехоту прикрывала и сопровождала артиллерия, способная закинуть на версту железное ядрышко или лупануть по вражеской коннице картечью.

Восемь тысяч стрельцов весомая сила, к тому же должны прибыть еще полки из дальних городов, но на это потребно время, и помощь вряд ли успеет. Больше всего Иван рассчитывал на артиллерию, стянутую в «большой наряд» из полусотни разнообразных стволов. Но если орудия правильно расставить батареями на холмах, то большие неприятности неприятелю причинят ядра, что способны выносить пикинеров и мушкетеров рядами. Тем более пушкари были опытные, получают за свой труд серебром. А на прикрытие батарей имелись двенадцать сотен ратников, вооруженных длинными пиками и бердышами – пищалей на всех не хватало.

Поместной кавалерии набралось только шесть тысяч, разномастно вооруженной и плохо обученной. Плюс тысяч пять татарской и казацкой конницы, еще менее надежной. Исключение «наборная» тысяча – вот их Пожарский держал на особенном счету, отбирая самых лучших. Но сейчас «трудились» именно всадники, постоянно устраивая набеги на тушинцев. И можно было не сомневаться, что если самозванец двинется грозной силою, то об этом в Дмитрове и лавре вовремя узнают.

Все остальное можно не учитывать – три сотни самострелов или арбалетов в умелых руках «лесных стрелков» могут натворить дел, но в генеральном сражении пользы от стрелков мало. Сотня панцирной конницы в его охране, как дополнение к телохранителям-рындам, и всего две сводные сотни «мушкетеров» – полезны как застрельщики. Вот и все воинство – и двадцати пяти тысяч нет для ровного счета, не считать же мужиков в обозах.

Мало, не сдюжить удара поляков, но сейчас все могло измениться – Иван ожидал посланцев царя Василия – его младшего брата князя Дмитрия и самого молодого боярина, всего 22 года, князя Михайло Скопина-Шуйского, про которого все говорили, что это талантливый воевода. Вот только Иван знал, что его и отравят на пиру в честь одержанной победы, вот только непонятно кто – грешили все на Шуйских…

Глава 19

– Дальше сидеть в Тушино смерти подобно. Окрестности разорены, голод грянет неизбежно. А потому следует идти на Дмитров всеми нашими силами и побить «князя Старицкого», – в голосе Яна Сапеги явственно просквозила ирония. Поляки скептически восприняли появление сына казненного царем Иваном Грозным удельного князя Владимира Андреевича. И на то у них были весомые доводы – за истекшие семь лет каких только самозванцев не побывало у восточных схизматиков.

Целых два «законных царя» Дмитрия Иоанновича, один молодой, ныне покойный, был убит в Москве, а второй, чуть постарше и совершенно непохожий на первого, сейчас сидел в Тушино, представляя вполне законную и легитимную власть. Причем все сидящие за столом паны прекрасно знали, что после переворота Шуйского первым, кто объявил «Дмитрия Углицкого» чудом «спасшимся», был его дьяк Михайло Молчанов, удушивший юного царя Федора Борисовича Годунова и сбежавший на польские земли после московского восстания. Там он сыграл роль царя перед Исайкой Болотниковым, которого назначил своим воеводой в позапрошлом году, и велел поднимать бунт против Шуйских и идти на Москву. И лишь затем подобрали более подходящую кандидатуру на роль «воскресшего» Димитрия Иоанновича, более покладистого и управляемого. Великого хулителя московских порядков, которые тот сам и принялся насаждать, организовав Боярскую Думу, Приказы и даже назначив своего личного «тушинского» патриарха Филарета, в миру боярина Федора Никитовича Романова, давнего врага Годуновых.

К ним можно добавить и двух «выборных» царей, что правили прежде – Бориса Годунова и Василия Шуйского. Но если первый воссел на трон вопреки желаниям чинов Боярской Думы, то второго оная и посадила на престол, уже вопреки мнению «всей земли», даже выборных не стали собирать, хватило крикунов на Красной площади.

Этим было не грех воспользоваться, что поляки и сделали. К тому же полным-полно бродило по землям восточных схизматиков всяческих «царевичей», число которых подвалило к десятку. Их сразу казнили, как только в руки попадались – Лжедмитрий II и царь Василий их ненавидели, да и сами паны двух таких авантюристов приказали удавить без всякой огласки, чтобы под ногами не мешались. И не огорчались – если будет нужно, то найдут новых для этих «игр», и всегда найдутся те, кто «признает» их прилюдно и подтвердит «личность».

Ладно, женщины – монашка Мария Нагая признала в обоих самозванцах своего одного сына, что погиб еще отроком, а Марина Мнишек прилюдно признала «обретенного мужа» – что не сделаешь ради желания считать себя московской царицей. Но бояре вели себя куда подлее – набежавшие в Тушино князья дружно «признали» своего «царя» и притворно удивлялись его «спасению». Правда, такое только поначалу было – сейчас эти самые князья уже в Дмитрове, там кланяются новому самозванцу – князю Старицкому, непонятно откуда взявшемуся седому мужику со странным говором и манерами. И как водится, его «признали» – два архимандрита божились и клялись, что «тот самый», а за ними князья Одоевские и бояре, что Годунова раньше поддерживали, к «государю Дмитровскому» повалили.

Плюс сестрица его, уже настоящая – бывшая ливонская королева Мария Владимировна, с которой сам патриарх Гермоген насильственный постриг снял. Так эта старая стерва уже притязания выдвинула на свое «наследие», а повзрослевший «братец» ее вожделения поддержит, в том можно не сомневаться. А это крайне опасно – если московит со шведами в альянс войдут, то отвоюют всю Ливонию с Курляндским герцогством.

Такое возможно – вчера слух распространился, что «Ванька-государь» женится на царевне Ксении Борисовне Годуновой, с которой этот клятый патриарх постриг тоже снял. И положение «тушинского царика», и без того шаткое, сразу же стало плачевным, ведь стоит Годуновой родить сына, то не важно, кто ее муж – на московском троне утвердится династия. А Маринка Мнишек может рожать сколько угодно – никто на Руси ее сыновей за законных царевичей принимать не будет.

Да и сам «Иван Владимирович» оказался крайне опасным противником – большинство русских городов признало его власть и согласилось собирать ополчение. Ладно бы мужиков с топорами и кольями – целые полки стрельцов спешно готовили, набирали большей частью «охочих людишек». Странное ополчение, на войско похожее больше, причем с «огненным боем». И воеводы у «государя» умелые – постоянно нападают на «тушинцев», громят обозы. Парадоксальная ситуация – «царь Димитрий» держит в осаде Москву, где засел «царь Василий», а его самого блокирует «государь Иоанн Дмитровский», причем последний правитель куда большую половину русских земель к себе расположил. А на долю двух царей намного меньше осталось, а у Василия, почитай только одна столица, и та против него бунтует.

– Атаковать Дмитров нужно немедленно, и всеми силами. Новости очень дурные, сейчас о них скажут! – громко произнес, соглашаясь с вновь назначенным канцлером, гетман Роман Ружанский и посмотрел на Василия Михайловича – князь Рубец Мосальский был единственным русским, которого допустили на совет.

– Царь Василий поспешно отправил в Дмитров своего брата, якобы на свадьбу, – тихо произнес князь. И тихо спросил собравшихся поляков:

– То пустое, они сговариваться будут о чем-то?

– Это не важно, – отозвался пан Александр Лисовчиков, – против объединенного русского войска воевать не сможем. Надо идти на Дмитров, раз взять Москву не смогли. И бить врага по частям!

Глава 20

– Без царя «земле» нашей не быть, никак нельзя, – негромко произнес князь Дмитрий Шуйский, а Иван внутренне напрягся – начало было многообещающим.

Неужто сейчас уговаривать его будет царя Василия признать, взамен всякие «плюшки» обещая. Но так номер не пройдет, он о том четко патриарху Гермогену сказал. Старый интриган свое отыграл, он политический банкрот и фактически нигде, окромя Москвы и нескольких городов, уже не правит. Да и те грады уже готовы «переметнуться», идут их посланцы в Дмитров, как ходоки к Ильичу в революцию. Да и в самой столице Шуйскими недовольны – блокада свое дело совершила, жители голодовать стали. Нет, он в помощи не отказывал, хлеб слал, но население уже четко усвоило, кто их кормит – агитация велась всесторонняя.

– А потому брат мой немощен, а держава в крепких руках должна быть, – тут Шуйский низко поклонился, коснувшись рукою пола – отвесил «земной поклон», что в принципе из родовой спеси невозможно – так князь князю не кланяется, невместно ущемление «чести». А вместе с князем дружно поклонилась вся прибывшая с ним свита. Весьма многолюдная, человек двадцать пять, включая трех архиереев, причем не только бояр и дворян, но «именитых гостей» так же – «выборных» от горожан. – Зовет тебя, государь, народ православный и брат мой царство на себя принять, а патриарх тебя шапкой Мономаха увенчает в Успенском соборе – ты плоть от плоти, кровь от крови государя Иоанна Васильевича Великого, и токмо тебе державу принять надлежит, о чем мы все челом бьем! А более тебя никого достойного нет – так что, государь, царствуй над нами по древнему праву своему, а мы все тебе слуги верные.

Шуйский снова земно поклонился и протянул грамоты, увитые шнурками с печатями. Их принял стоявший чуть позади Ивана князь Одоевский, живо развернул, окинул взглядом – и застыл, пряча удивление. По всей видимости, там было написано гораздо больше того, о чем поведал царский посланец и брат. Князев сохранял каменное выражение на лице и в то же время лихорадочно соображал, что к чему.

«Василий Шуйский добровольно мне уступает царский венец с бармами – да быть того не может! Здесь какой-то подвох присутствует, его просто не может не быть, но какой и где спрятан?!»

Понятно, что Шуйские вполне трезво оценили сложившуюся ситуацию и решили уступить престол без борьбы. Но ведь он предлагал им не это, а гораздо меньшее – после изгнания самозванца с поляками собрать Земской собор и выбрать царя, рассчитывая, что первым кандидатом станет он, на безальтернативной основе, само собой разумеется, как серьезный претендент. Ведь за ним будет армия, а ее выбор по нынешним временам самый главный. Да и кто со служивыми в здравом рассудке спорить будет?!

«Двинули сразу в цари, без предварительного обсуждения кандидатуры. И делают все, чтобы я как можно скорее взял на себя всю полноту власти. Без всякого Земского собора – тут мое полное право на трон имеется, как князя Старицкого. Хм, а ведь всех устроит такой вариант, и меня тоже. Все просто – власть лежит, я ее поднял – кто с утра встал, того и тапки. Но в чем подвох-то – я его пока не вижу, а он точно есть!»

– И служить твоему царскому величеству мы будем верно, как и надлежит верным подданным, что крест тебе в том целовали. А похочешь – от трудов удалимся в удел, что ты нам всем назначишь. Брат наш Василий Иванович стар уже и немощен, но мы послужить готовы!

«Не придерешься к нему – Василия грамотно сразу отвели в сторону – невместно бывшему царю служить новому, тут обида. Хотя в монастырь его запирать уже нельзя, не поймут. Так что нужно прилюдно выполнить обещание, данное патриарху, да и в грамоте о том отписал. Нехорошо выйдет, если откажусь, очень нехорошо, не стоит и думать».

– Дарую вам в удел Шуйское княжество, где государем Василию Ивановичу быть, как старшему в роду князей Шуйских. С городами Шуя, Юрьевец, Кинешма и Плес, а вы сами определитесь, кому, где и какими вотчинами владеть, и грамоты о том на утверждение представить. А княжеством сим прямым наследникам по мужской линии править токмо!

Такое уточнение было не лишним, Иван точно знал, что у трех братьев Шуйских быть мальчиков не должно. У младших жены к этому уже неспособны, а молодая супруга старого царя, вернее уже бывшего монарха, раз грамоты написаны и переданы, родит только девочек, которые умрут в младенчестве. Так что удел как вымороченный, в казну отойдет. Одоевские тоже удел свой обратно получили, но род у них многочисленный, сыновей много. А вот Старицкий удел в казну теперь отходит – так как он фактически царем является с этой минуты. Потому что формальное «венчание на царство» только в кремлевском Успенском соборе произойти может, и проводить его патриарх будет, и лишь после этого все вопросы отпадут.

Вот только когда он в Москву попадет – одному богу известно!

«Может быть, тут собака зарыта? Царем мы тебя признали – изгоняй самозванца с ляхами! А если не сможешь, то, стало быть, ты не природный государь, а самозванец. Шуйским я обязан службу дать, иначе не поймут, но какую – держать при себе ядовитых змей опасно!»

Иван оторвался от размышлений – нужно было торжественно оканчивать аудиенцию. Но внутри царило смятение – он не мог понять, где подвох и какую «подляну» ему эти скорпионы приготовили…

Глава 21

– Победа заключается в одном, княже – разбить неприятеля, и при этом понести как можно меньше потерь. Именно так – хорошо подготовленный воин дорого стоит, его с детства готовить нужно, и любая потеря грозит тем, что у врага на несколько ратников будет больше – как раз тех, кого наш стрелец не застрелит, а сын боярский не зарубит. Только и всего, Дмитрий Михайлович, этим немудреным правилом и нужно воеводе руководствоваться. Скажу больше, хотя ты об этом и без меня хорошо знаешь…

Иван остановился, рассматривая с высокого холма, как посреди сжатых полей тянутся серые и темные колонны стрельцов, что нескончаемыми «змеями» текли по проселочным дорогам в сторону Дмитрова. Армия собиралась в единый кулак – пора было начинать войну. «Тушинцы» завозились, начали покидать свой лагерь. Их конные разъезды все чаще стали появляться южнее Дмитрова, где среди рощ и лесов закипели схватки. Все понимали, что скоро грядет битва, а потому готовились к ней.

– Основные потери приходятся не на бой – ратники болеют от плохого корма и худой одежды, от непосильных трудностей, от хворостей. Да та же промокшая одежда и растертые в кровь ноги приносят потерь больше, чем свинцовый дроб с картечью. А потому до битвы ратных людей надобно беречь, кормить хорошо, одевать, ставить палатки, котлы с припасами возить на телегах при каждой сотне. А кто из сотников и начальных людей этого не понимает и тем паче ворует – ставить в строй обычными стрельцами, пусть на собственной шкуре все прочувствуют и осознают. Можно и батогами проучить – но «березовая каша» только для самых нерадивых! Ибо нельзя ратных людей понапрасну калечить, если денежка за них уплачена!

Иван посмотрел на «марширующих» стрельцов и скривился – о том, что нужно ходить в ногу, тут никто не подозревал, эта наука даже для европейских наемников была почти неизвестной. Хорошо, что равнение в шеренгах уже научились держать, да самые простые команды для стрельбы и боя освоили, хотя трудов потребовалось немало приложить для этого. Нужно будет практику «сено-солома» повсеместно внедрять, маршировать научить необходимо. Да и подразделения в этом случае быстрее «сбиваются», единым целым организмом солдаты себя почувствуют.

– Пусть так, государь, но как на поле боя «служивых людей» сберечь, если схватки идут, пушки ядрами стреляют, из мушкетов палят?!

– Напрасно помирать не имеют права, – усмехнулся Иван. – Есть шишак железный и доспех – надеть стрелец обязан, от случайной пули и стрелы сбережет. От ядер и пуль есть защита отличная – окоп вырыть, траншею длинную на иноземный манер, ров узкий и неглубокий, если по-нашему, и всем стрельцам из нее палить. Неприятель только головы стрелецкие там увидеть сможет, в которые ядром али пулей попасть невозможно. А вот наши «гуляй-города» ляхи из пушек своих ядрами на бревнышки разнесут, они ведь на стрелы и картечь рассчитаны, а в упор их мушкетная пуля пробить может. Вот стрельцы потери и понесут тяжкие – зато урок усвоят. Наука побеждать кровью большой вбивается – дураки на войне недолго живут, зато умным большую службу сослужат своим примером!

Иван говорил совершенно спокойно, прекрасно зная, что слова его по меркам XXI века звучат цинично. Но такова война, большая часть потерь в ней выпадает на дурость начальства и на собственную глупость. Но с первым можно бороться, свой ум на что, а вот со вторым бесполезно – такой материал нужно выбраковывать, чтобы на их смерти другие учились. Ибо «отморозки» и глупцы самый расходной материал.

– Дмитровский приказ я сам учил – у них лопат и заступов на телегах уйма. В центре поставим их, траншеи нароют. Зато после битвы потери сравнить можно – начальные люди подсчитают и выводы сделают. Когда твои «гуляй-города» в щепки разнесут, и стрельцов побьют, то тебе самому, князь Дмитрий Михайлович, урок дан будет. А как иначе воевод, «голов» и сотников учить, чтобы людей в бою берегли?! А просто – чтобы сами стрельцы видели, кто туп безмерно и учиться не хочет. А такие в войске командирами не нужны – гнать взашей их буду.

– Я понял, государь, – князь Пожарский поклонился, на щеках желваки закатались. Воеводе было обидно, но сдержал себя, только лицом ожесточился. Но какие обиды могут быть, если за четыреста лет военное дело кардинально изменилось, как в вооружении, так и тактике.

– Военные школы вводить нужно, княже, и там воинскому делу учить начальных людей без всякой жалости. Кто плохо учился, всю жизнь простым ратником будет, пока сама война не выучит. А там, глядишь, в сотники выйдет, и то хорошо. А местничества в войске моем не будет – нечего заслугами рода прикрываться, если туп, и доверенных людей в растрату напрасную отдал, и поражение от неприятеля получил! – Иван задумался, усмехнулся еще раз, оглядывая подходившие колонны стрельцов. И негромко, но жестко произнес: – В народе недаром говорят – за одного битого двух небитых дают. Так все начальные люди должны службу проходить, начинать рядовым стрельцом. А там в десятники, затем урядником и полусотским. Потом сотником, и «полуголовой» – нехорошее название должности, нужно сменить. И лишь затем «головой» ставить на приказе, а лучших воеводами назначать. А местничество поход знатным токмо дает! А посему пусть за пиршеством о «местах» лаются и на лавках в Думе. Но кто в войске начнет – живо в опале окажется, простым ратником, и служить будет, пока не убьют!

Иван разозлился не на шутку – несмотря на запрет, склоки вспыхнули – он пример для острастки показательный дал. Нужно создавать регулярную армию, для этого все возможности есть, а вольницу и феодальные пережитки выжигать в войске каленым железом…

Глава 22

– Свадьба подождет, тут генеральная баталия на носу. Ох, и будет заруба страшная, лишь бы не очкануть!

Иван внимательно рассматривал огромное войско самозванца. Казалось, что оно от края до края перекрыло огромное пространство, столько народа никогда в жизни не видел. «Тушинский вор» привел под Дмитров лучшую часть своей армии, тут были практически все поляки – в глаза сразу бросились знаменитые «крылатые гусары». Всадники в блестящих доспехах, с длинными копьями, за спинами укреплены выгнутые дуги с прикрепленными белыми перьями.

Да, ничего не скажешь – красиво, вот только не понять, какие практические функции эти устройства выполняют, кроме как декорации. Или украшений для модницы, что пытается привлечь к себе побольше внимания блеском фальшивой мишуры. Это пришло в голову в первый момент лицезрения знаменитой польской панцирной конницы.

И сразу бросилось в глаза наличие прекрасного конного состава – лошади у ляхов были гораздо крупнее русских пород, выносливых, крепких, но низкорослых степных татарских. Стычку лоб в лоб поместная конница просто не выдержит, ее сомнут с одного наскока. Потому встречать «хоругви» этих рыцарей будут стрелецкие приказы, которые вытянулись по всей оборонительной позиции, что возводили усилиями множества людей целый месяц. Причем демонстративно – Иван прекрасно осознавал, что в русском войске имеются шпионы Лжедмитрия, так что обо всех приготовлениях самозванцу донесли. Кроме тех, которые были проведены в эту ночь, за несколько часов до рассвета – полякам подготовили «сюрпризы». И оставалось надеяться, что они для неприятеля окажутся неожиданными.

Все стоявшие укрепления представляли хорошо знакомые ляхам бревенчатые стенки «гуляй-города», которые русские воеводы часто использовали в сражениях с противником. Ничего особенного – считать серьезной защитой стенку на подпорках из тонких бревнышек с проделанными бойницами нельзя. Ведь хорошая мишень для артиллерии – у врага было около трех десятков пушек. Примерно вдвое больше противник мог увидеть в русском воинстве – каждый стрелецкий приказ имел полковую артиллерию из пары мелких орудий, плюс столько же стояло стволов, но более крупных, на двух возведенных редутах в центре позиции. А вот треть орудий были спрятаны на флангах под полотнищами, старательно прикрытые выкопанными кустами – расчет был на то, что, встретив отпор в центре, поляки постараются совершить обход, и сбить с позиций русское войско – а там атаку их превосходной конницы встретят картечью в упор.

Запираться в самом Дмитрове на его взгляд не стоило – городок просто сгорит в пламени, а бревенчатые стены – плохая защита от вражеской артиллерии. А вот заранее выбрать удобную позицию и вынудить поляков принять сражение именно там и стало главным доводом в пользу генеральной битвы. Тем более войско самозванца было чуть больше русского воинства, а до сего дня при равных силах интервенты почти всегда побеждали. Так что должны были полезть нахрапом – ляхам победа нужна до крайности…

– Государь, не дело тебе воевать в первых рядах – не дай боже ранят тебя, али того горше – убьют, что мы будем тогда делать?! Поезжай в Дмитров, укройся за стенами, а мы с Божьей помощью ворога и одолеем!

Иван обвел взглядом обступивших его князей и бояр – многие действительно тревожились, даже посланные Шуйским из Москвы воеводы с шеститысячным войском из стрельцов и поместной конницы, самым лучшим, что было у бывшего царя под рукою.

– На бегство меня торопите?!

Иван обвел взглядом воевод, не скрывая гнева, и все смутились, начали отводить глаза в сторону, изрядно смущаясь. Однако он их понимал – будь у него наследник, не волновались бы так князья и бояре, ведь династия на престоле. А так все шатко и зыбко, неопределенно – любая случайность, каких на войне множество, и собранная усилиями всех русских земель рать потерпит поражение. И вот тогда поляки действительно начнут интервенцию, и вместо частных армий в дело вступит коронное войско. А престол окажется пустым – Шуйский ведь отрекся от него, и тогда на свет божий выползет «семибоярщина», не к ночи будь упомянута.

– Зря, победу мы завтра одержим, в том у меня уже нет никаких сомнений, – уверенно произнес Иван, улыбнувшись.

От его слов воеводы повеселели, а то у всех были лица напряженные. А Князев подумал, не зря ли он в силу политических причин распределил полки под командование еще раньше враждовавших сторонников Годунова, Шуйских, обоих Лжедмитриев и его самого собственно. Но нужно было показать общее единение и пришлось рискнуть. К тому же теперь под рукою был не только князь Пожарский, под его началом появился другой знаменитый воевода, столь мало успевший сделать во время Смуты – погибший не в бою, от яда на пиру. Зато теперь, имея двух талантливых воевод, на которых можно было полностью положиться, он был обязан принять общее командование на себя.

И причина тому одна – местничество!

Споры о том, кому надлежит командовать, начались сразу же, а потому пришлось написать грозный указ – «в войске царском быть без мест». А дальше самому распределять на полки воевод, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Но если на фланги кандидаты в командующие были из самых лучших воевод, он знал их имена из истории, то центр пришлось брать на себя – другого кандидата просто не было. Но это не означало, что будет на редуте стоять сам – князей хватало с избытком…

Глава 23

– Вроде не ошибся с диспозицией, «полки» расставлены правильно. Да какие это полки, дивизии, а то и корпуса по численности, – хмыкнул Иван, разглядывая поле будущей битвы. Русское войско строилось согласно традициям – в центре занимал позиции «Большой полк», в который входило до двенадцати тысяч «служивого люда» и половина артиллерии – до полусотни всевозможных пушек разнообразных систем. Иван сомневался, есть ли там хотя бы пара идентичных, каждый мастер отливал свое детище сообразно собственным взглядам и украшал литьем как можно более вычурней. Закралась даже мысль, что эти самые «украшения» удорожали «конечный продукт» как минимум в полтора раза, если не больше.

Так что унификацию воинского вооружения и снаряжения придется проводить повсеместно, обязав выпускать «продукцию» в строгом соответствии с установленными образцами. И ничего тут не поделаешь – единой метрической системы тут нет, одних саженей пять видов – он как узнал о том, оторопел. Так что особый приказ придется учреждать, наподобие «палаты мер и весов», без этого никак, ведь нужно мануфактуры построить, которых в европейских странах до хрена, а тут с «гулькин нос», все на ремесленниках держится. А на их производстве регулярную армию не построишь, где все по правилу – «пусть безобразно, зато единообразно».

«Большой полк» возглавил князь Иван Никитич «Большой» Одоевский, ближайший родственник, кого-то другого ставить нельзя. А вот вторым воеводой стал князь Яков Петрович Барятинский, уже не раз побеждавший войска самозванцев. Впрочем, и служил им тоже – таковы времена, переметнувшись от царя Бориса Годунова, когда понял, что свержение того не за горами. Тут в ходу было выражение из одного советского кинофильма, что «вовремя предать, это не предать, а предвидеть», хотя оно и не озвучивалось. Но какова эпоха, таковы и нравы – диалектика в поступательном развитии!

Полк правой руки в семь тысяч воинов был доверен князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому – вот на него Иван возлагал особые надежды. Этот не предаст, один из лучших русских воевод, ему и рать водить. Но авторитета среди других князей пока не имел, те считали его «выскочкой», причем занимались «наушничеством». Иван же слушал сплетни, но гнул свою линию. Вторым воеводой к нему поставил бывшего «годуновца», князя Ивана Семеновича Куракина, который молча «проглотил» мнимую обиду – у Бориса царя он был первым воеводой «полка правой руки». Но именно так приходилось «ломать» местничество – ты новому царю покажи на бранном поле, что ты лучший воевода, тогда и «рост» тебе будет по службе. А без этого никак – родовые и придворные заслуги не в счет.

Полк левой руки Иван доверил юному, всего 22-х лет, дальнему родственнику недавно правящих Шуйских – князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, прибывшему из Москвы с подкреплениями, которые оной «полковой ратью» и стали. А вот вторым воеводой к нему поставил старше на десять лет возрастом князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского. Тот полководческих дарований не проявлял, но такие и хороши, когда держаться на позициях до конца нужно, упорно. Ославиться не захочет, так что не побежит, да и труса праздновать не станет. В полку набралось тоже тысяч семь, включая четыре стрелецких приказа.

А весь «большой наряд», то есть артиллерию поручили с общего решения опытному воеводе Григорию Леонтьевичу из дворянского рода Валуевых – именно он убил саблей первого Лжедмитрия. Служил царю Борису Годунову, потом первому Лжедмитрию, коего и порешил, потом Василию Шуйскому – обычная карьера по этому времени. Но пушечное дело понимал, хотя был несказанно удивлен введенными новым царем новшествами. И как понял, что они результат неплохой принести могут, то со всем рвением принялся их внедрять в жизнь.

Поместная конница распределялась между полками почти равномерно – она должна была начать сражение, затем отойти и сгруппироваться за флангами, их прикрывая. А дальше как битва пойдет – но у Пожарского и Скопина-Шуйского под рукой будут ударные кулаки, способные вырвать победу и преследовать неприятеля.

Всем «Сторожевым полком» из татарских и казацких сотен командовал князь Федор Андреевич Елецкий, с татарскими крещеными мурзами и атаманами в подмогу. И пока справлялся – ертаулы навязывали ляхам и «оровским» казакам стычки, делали набеги, производили разведку и отлавливали лазутчиков, что пытались бежать к самозванцу. В общем сражении они не должны были участвовать, но оттянуть на себя казацкую конницу самозванца. А в подкрепление ертаулов Иван направил «партизан» – лесных охотников, вооруженных луками и самострелами или арбалетами, как их именовали на иноземный манер. Таких набралось до семи сотен, и нацеливались они как на разведку, так и нападения на неприятельские обозы.

Кто знает, какая может быть от «партизан» еще польза от их действий на коммуникациях – иной раз некстати возникшая паника целые неприятельские армии обращала в бегство!

Благодаря прибытию московской подмоги, удалось сформировать «Резервный полк» из пары тысяч лучшей поместной конницы и двух стрелецких приказов. Хоть немного, но что-то под рукой будет на случай непредвиденных обстоятельств, повсеместно возникающих в любом бою. Вот на это резервы и нужны, но главное – для решающего удара, если перелом наметится. Но бой покажет – Иван тяжело вздохнул, чувствуя в душе тяжесть.

Так всегда бывает перед боем, потом камень падает – там уже не до переживаний, и волнение само по себе проходит…

Глава 24

– Московиты сегодня получат наглядный урок, после которого уже никогда не оправятся. А наш «царик» вступит, наконец, в свою столицу и там коронуется по всем здешним варварским правилам!

Канцлер Ян Сапега не скрывал своего отличного настроения. И князь Рубец Мосальский его хорошо понимал – собранное князем Старицким войско не впечатляло своей массой, если и было в нем больше людей, чем у «царика», то ненамного.

Раньше большие рати выставлял и царь Борис, и Василий Шуйский, но собранное князем Старицким воинство сейчас не впечатляло. Единственное, что стрельцов в нем стало втрое от прежнего, но так ополчение созывалось по-новому, необычно. Каждые десять крестьянских дворов должны были выставить одного стрельца – вооружить и снабдить его всем необходимым одного – пищалью, порохом, свинцом, тегиляем и кормом, и выплачивать ему каждый месяц по рублю государева жалованья.

Как доносили послухи, стрельцов чуть ли не половина «государевой рати» – тонкая линия приказов вытянулось на всем поле грядущей битвы, спрятавшись за бревенчатыми стенками «гуляй-города». Поляки над ними хохотали во весь голос – как защита против крымчаков они годились, но против пушек не выстоят и часа. А стрельцы, вчерашние мужики и посадские люди, заряжали свои пищали медленно и палить могли из них только дробом – пулей промахнутся даже с полусотни шагов, такие вот неумехи. Они вряд ли устоят под напором иноземной пехоты, что занимала центр построения «царской» армии «Тушинского вора». Мушкетеры просто перебьют их пулями, а пикинеры опрокинут длинными копьями, которые у московитов короткие, и к тому же их собирать нужно. Хотя задумка эта достаточно интересная, необычная – теперь стрельцы наскок любых всадников своими силами отразить могут, а потому бердыши им теперь без надобности, хотя у многих эти топоры имеются. А вот супротив «крылатых гусар» не выстоят, сомнут стрельцов – у панцирников копья длиннее на сажень.

А вот поместной конницы в дмитровской рати было немного, едва тысяч пять всадников в тегилеях, доспехов, что носили дети боярские, мало, едва у каждого четвертого. Да оно и понятно – Смута шла по русским землям пятый год. Множество дворян и боевых холопов погибло в сражениях и походах, а другие оскудели, разорились. К тому же глад и мор до этого сильно ослабили служилых людей, и содержать ратников многим стало не под силу, несмотря на грозные требования, что шли из Москвы.

Так что прикрыть одоспешенной поместной конницей всю длинную линию стрельцов князь Старицкий не сможет. Для войска его это скорая погибель – наемники проломят «большой полк», и тут же пойдут в атаку «крылатые гусары», что довершат поражение.

– Знать бы, самозванец Ванька-князь или нет, – со смехом произнес гетман Роман Ружинский, от начищенной кирасы отражались яркие солнечные лучи – было тепло, в права вступило «бабье лето».

– А вот поймаем, так выясним. Ноги в пламенеющие уголья засунем – сам нам все расскажет. До свадьбы не доживет, мужлан. А вот сестрица у него настоящая, опознали ее. Ничего, сама «братца» опознает, али нет – тут уже не важно, он нам мешает!

Уверенно произнес короткую речь полковник Александр Лисовчиков – паны еще молоды, и уверенности им было не занимать. Да и сражения с русскими наполнили их таким презрением к противнику, что немногих русских дворян, еще служивших самозванцу, такое отношение сильно коробило. Но все молчали, притихли со страхом – «Дмитрий Иоаннович» все чаще прибегал к казням всех заподозренных в измене, так что у каждого в голове билась мысль, как бы от него удрать быстрее.

Чего греха таить – о том же думал и Василий Михайлович, но прекрасно понимал, как будет встречен окружением князя Старицкого. Ведь его невеста и будущая жена царевна Ксения, дочь царя Бориса Годунова, а она ему не простит того бесчестия, что сотворил над ней в его доме первый самозванец, который ее изнасиловал и подверг поруганию. И что плохо, так то, что в сих мерзостях он сам помогал «Дмитрию Ивановичу», и скажи он о том сейчас полякам, худо придется – убьют. Хотя за «государем» среди русских иная молва пойдет – взять в жены обесчещенную девку не каждый из православных решится, одна ей дорога – или топиться, или в монастырь. Хотя патриарх с нее грех сей снял, вместе с постригом насильственным, о чем Рубец Мосальский слишком хорошо знал, раз его анафеме предали, прозвав «Окаянным». Так что в руки «государевых людей» лучше не попадать – один путь будет. Вначале на дыбу подвесят, а потом на плаху бросят. Хорошо, если главу только отсекут, а то и четвертовать могут.

– Ох, грехи мои тяжкие…

Василий Михайлович перекрестился и посмотрел на самозванца – тот в белом, расшитом золотом кафтане сидел на коне вальяжно, уперев руку в бок, красуясь. За ним стоял возок, где в окошке виднелась царица Марина Мнишек, которая недавно тайно обвенчалась со своим мужем. Который вроде как и супруг ей законный, только «Федот, да не тот», как говорят в народе. И блудодейство сплошное ради венца царского, вот и пошли узы супружеские освящать. Поляки только хохотали во весь голос, а русские молчали, пришибленные. Зато холопы и казаки о том не знали, считая их четой царственной, «чудесно себя обретенной».

– Платочек уронил царик, сейчас начнем, – громко произнес гетман, посмотрев на самозванца. И тут же взмахнул рукою – и трубачи подали громогласный сигнал, тревожно забили барабаны. Три десятка пушек выбросили длинные языки пламени и клубы белого дыма, расчеты были умелые, но только пара ядер попала в бревенчатые стенки «гуляй-города». И тут же заволокло пороховым дымом стрелецкие приказы – теперь «большой наряд» дал ответный залп, громкий и страшный, от которого князь сжался.

Битва началась, и он сейчас хотел одного – выжить в ней…

Часть третья

«Россия молодая»

Глава 1

– Впечатляющее зрелище, но понять, что тут происходит, можно. Надо будет прикупить подзорных труб у иноземцев, тех же англичан, должны же их уже делать, раз стекло используют…

«Половинка» бинокля хуже, чем целый, но намного лучше, если вообще нет никакой оптики. Одно плохо – когда пушки палили, клубы белого дыма заволакивали обозрение, но легкий ветерок быстро их развеивал. И хорошо, и худо при этом – становилась лучше картина происходящего, но вот то, что здоровенные орудийные пищали стреляли потрясающе медленно, раз в десять минут в лучшем случае, наводило уныние. Стало понятно, что до «бога войны», пока артиллерия таковым станет, пройдет сотня лет, никак не меньше. Крепостные стены тут научились сносить артогнем, а вот в полевом бою пушки пока вспомогательный род оружия. Низкая скорострельность тяжелых и громоздких орудий сводила на «нет» все преимущества.

– Посмотрите, Григорий Леонтьевич, что происходит, – Иван отдал окуляр Валуеву, и боярин, прижав его к глазу, ахнул. Но тут же справился с волнением и, долго разглядывая происходившее сражение, вернул «половинку» с нескрываемым сожалением, негромко сказав:

– Слышал я, надежа-государь, о подобных «зрительных трубках» со стеклами, что все увеличивают, но не верил, и зря. За такую штуку насыпал бы червонными по весу, даже втрое больше.

– Надо просто начинать свое стекло варить, тут пески подходящие есть, – отозвался Иван, – вначале оконное, не пластинки же слюды вставлять. А потом можно и к оптическим линзам перейти. Лет десять потребуется, даже пусть двадцать, но со временем получаться будет. Узнать надобно, кто из иноземных «гостей» подзорные трубки продает, и выкупить сколько есть, да еще заказать. Полезные штуки, у всех воевод должны быть. Но я не о том хотел сказать тебе, боярин…

Иван остановился, снова внимательно разглядывая поле закипевшего яростью сражения. Орудия самозванца, пусть их было намного меньше, но стреляли гораздо чаще. И от их ядер щитам «гуляй-города» изрядно доставалось – добрый десяток был уже разбит в хлам, погибли и покалечены стоящие за ними стрельцы. А вот русские пушки посылали такие же «убойные гостинцы» по наемникам Лжедмитрия – было видно, как падают пики, когда следует попадание в шевелящуюся подобно ежу, черную массу иноземцев, что пришли сюда в погоне за «длинным рублем». Вот только многие «джентльмены удачи» найдут здесь не деньги, обретя вожделенное богатство, а смерть. И хорошо, если их прикопают где-нибудь в общей яме, а не оставят на растерзание дикому зверью.

– Пушки наши, как видишь, стреляют медленнее вражеских. А потому бить по иноземным копейщикам с обеих крепостиц, чем больше мы схизматиков ядрами побьем, тем лучше. И тут же дробом заряжать, как только панцирная конница ляхов наших стрельцов атаковать начнет. Ты сказал, чтобы пушки вбок палили, а не в лоб?!

– Передал, надежа-государь, трижды повторил, чтобы лучше поняли – пушечные мастера обещались сделать, как сказано, – в голосе «пушкарского» воеводы особой уверенности не ощущалось, и ничего тут не поделаешь, тут феодальная вольница царствует. И с таким положением надо кончать как можно быстрее, пока трындец не наступил.

– Решил я поставить тебя, Григорий Леонтьевич, главой Пушкарского приказа – указ получишь вскорости, и чин думного окольничего к нему тебе пожалую за усердие в следующем году, коли все ладно и быстро сделаешь. Дьяков и подьячих переберешь сам – тех, кто бестолков и ворует, выгонишь, а то и начет изрядный на них положишь. За леность сам с подьячих взыскивай, или батогами, или денежку взыскивай – последнее лучше, старательнее станут. Отберешь мастеров токмо тех, кто самые лучшие пушки льет, без изьянов. И всех обяжешь отливать впредь только такие пушки. Держи грамотку, там все нарисовано и изложено понятливо, – Иван сунул остолбеневшему от неслыханной чести боярину свернутые листки бумаги. Тот их тут же развернул и стал вчитываться в текст, разинув рот от удивления и теребя пальцами бороду – тут ее носили все без исключения, считалось, что безбородый муж не войдет в «царствие небесное».

– Потом посмотришь, после битвы. И я с тобой детальнее поговорю – иные пушки нужны, и не мастера с них палить должны, а расчеты из людей воинских, что этому делу жизнь свою посвятят. А для того создать пушкарскую школу потребно, и там учить стрельбе постоянно, чтобы все умели. И пушки заряжать пусть учатся быстрее – а то смотреть срамно! Иноземцы, нехристи, а палят куда лучше православного воинства – стыдобище! Так что на труды и рвение твое уповаю, боярин!

– Живот положу, царь-батюшка, все исполню! – отвесил земной поклон новоявленный глава приказа, и по его увлажнившимся глазам Иван понял – действительно, жалеть себя боярин Валуев не будет, а уж про остальных и говорить не приходится. Заставит всеми способами, три шкуры будет драть без всякой жалости – а это главное, спешность тоже очень нужна, без привычной для этого времени, знаменитой в будущем «московской волокиты».

– Иди, воевода, все обговорим после победы, а ее еще добиться нужно. А там с Божьей помощью…

Иван остановился, осекся, видя, как неприятельская конница двинулась в атаку – шляхтичи и казаки, а вот хоругви «крылатых гусар» остались стоять за «коробками» наемной пехоты. Навстречу неприятелю тут же устремилась поместная конница, но несколько на прямую сшибку. «Дети боярские» и боевые холопы уже держали луки, готовясь засыпать неприятеля стрелами и тем самым нанести врагу потери до рубки.

Конные лавины начали стремительно сближаться…

Глава 2

– Вот дурак, куда полез-то – ему командовать нужно, а не шестопером размахивать, дурные головы сокрушая!

Матерная сентенция относилась к Пожарскому – князь возглавил атаку поместной конницы на своем фланге, что вызвало у Ивана сильнейшее недовольство. Потерять одного из толковых воевод в самой завязке сражения ему не «улыбалось» от слова «совсем». И так мало на кого положиться можно, не хотелось нужных людей раньше времени лишаться. И повернувшись к Лукьяну, он приказал негромко:

– Отправь вестника к князю Пожарскому – пусть в сечу без нужды не лезет, я запрещаю ему сабелькой махать как простому ратнику. И пусть передаст еще, что в храбрости его не сомневаюсь! Все ли понял?!

– Исполню, ваше царское величество, – Лукьян поклонился, дорогая бронь на нем звякнула. По имени он называл остзейского барона по привычке, хотя с самого начала заподозрил, что тот притворяется, выдавая себя за выходца из простонародья. Слишком умен и грамотен, а интеллект сокрыть, как в том анекдоте, никогда не удастся. Да и «сестрица» рассказала, кто такой ее верный слуга – так что на верную службу того можно положиться. Недолго думая, Иван назначил его главой собственных телохранителей, которых подбирали из «детей боярских», однодворцев и простонародья, причем родом исключительно из уделов князей Старицких, а сама родня за их преданность должна была ручаться головою. Набрали полторы сотни человек, в основном из молодежи, и знающих, с какой стороны за оружие браться. Теперь за свою жизнь можно было не опасаться – костьми лягут, каждый ему крест целовал. И сестру с царевной охраняли не менее бдительно, убийцы могли быть повсюду, от конюшни до поварни, с «инструментом» разнообразным, от ножей и стрел до порции яда – тут вовсю травили оппонентов и не морщились, как-то привычно было, времена такие.

Были и почетные телохранители из отпрысков самых родовитых княжеских и боярских семей – рынды. Тех набрали сотню, и в белых одеяниях с топориками они выглядели красочно. Но сейчас они представляли отряд тяжеловооруженной конницы, благо конями соответствующих статей их родители обеспечили, как и оружием с дорогими доспехами. И готовили соответствующим образом – со временем будут выдвигаться в командиры полусотен и сотен. Иван настроился создавать регулярную кавалерию и за неимением военных училищ создал своего рода учебный эскадрон.

Заодно службу «царских вестников» создали, что такое устойчивая связь и в чем ее ценность, Князев отлично понимал. Впрочем, не на пустом месте – гонцов вовсю использовали, ибо иной связи просто не было, хоть голубиную почту создавай, о которой тут попросту не знали. Так что вся надежда пока на гонцов – осталось только упорядочить службу, ввести штатное расписание для этих «фельдъегерей», с соответствующей одеждой, чем он и занимался последнее время. Так что не сомневался, что Пожарский приказ вскоре получит и его исполнит – слова в точности Дмитрию Михайловичу передадут, и даже интонацию скопируют.

– Нет, реорганизовывать поместную конницу надо – каждый сам по себе бьется, удаль показывая. Нужна дисциплина, а ее нет.

Происходящее Ивану не нравилось, поляки отразили наскок русской конницы и теперь гнали ее к стрелецким приказам. На это и расчет был – пехотная линия стояла с интервалами, прикрытая деревянными щитами с бойницами. Маневр такого отхода был отработан еще раньше, в Ливонской войне, когда всадники уходили под защиту стрельцов и там пополняли с обозных телег колчаны. Так и сейчас произошло – дворянская конница отскочила, ушла в видимом беспорядке, поляки с увлечением порубили отставших. Однако стоило храброй шляхте приблизиться к стрельцам, как последовал мощный залп, затем второй – и вражеская конница не стала искушать судьбу, завернув лошадей. И подгоняемые выстрелами, сторонники самозванца живо отошли.

– И что дальше делать будете, стоять и смотреть на нас, – усмехнулся Иван, разглядывая воинство самозванца. И словно услышав его, «коробки» наемников двинулись вперед – зрелище было красочным и устрашающим. Длинные пики угрожающе наклонились – сплошной стальной «еж» надвигался на «большой полк». Мушкетеры шли рядом, параллельно, держа тяжелые длинные ружья на плече. Вот только продвижение это было отнюдь не безмятежным – русские редуты продолжали стрелять, и по мере уменьшения расстояния точность значительно возросла. Было видно, как ядра попадают в строй, оставляя в нем «просеки». Впрочем, последние тут же заполнялись – наемники шли как персидские «бессмертные», казалось, что они вовсе не умирают, однако разбросанные по полю тела убитых и раненых ландскнехтов свидетельствовали, что это не так.

– Самые натуральные терции?! Испанцы, что ли, или немцы от них позаимствовали?! Жаль, пушки у нас не те, но ничего, со временем добрая артиллерия будет, и вот тогда любым кондотьерам писец придет, белый и пушистый, против бомб и картечи никто не выстоит.

Иван тихо бормотал себе под нос, прекрасно понимая, что в сражении наступил решающий момент – тут любой сообразит. Если наемники продавят стрельцов, то разорвут русскую амию на две части. Дальше введут в бой своих «крылатых гусар», которым противопоставить сейчас нечего, кроме «домашних заготовок», и будет плохо, очень скверно – разгром полнейший, понятное дело, с торжественным вступлением самозванца в Москву.

– Передайте по линии – пора занимать окопы! И пусть ломают «гуляй-город», бревна растащить, колья выставить!

Отдав команду, Иван обвел взглядом поле битвы – поляки везде перешли в наступление, теперь нужно было сохранять ледяное спокойствие. Ночью стрельцы двух самых надежных приказов провели подготовку, вроде получилось. И сейчас он внимательно наблюдал за ними – у бревенчатых стенок осталось несколько человек с бердышами, принявшихся за выбивание подпорок. Пять минут и все на глазах изменилось – стрелецкий строй исчез в нарытых заранее окопах, он видел только торчащие пищали и головы в шлемах. «Гуляй-город» рассыпался на бревнышки, перестав являться полевым укреплением, превратившись просто в заграждение, причем весьма хитрое – и оставалось только яростно надеяться, что те пакости, которые ожидали неприятеля, сработают…

Глава 3

Стрелецкие окопы, если на них посмотреть сверху, напоминали мозаику из множества проложенных под углами своеобразных «лестниц», с оставленными между ними широкими проходами, но не прямыми, а под углом. А впереди россыпи бревнышек, пройти через которые пешему ратнику просто, но то только на первый взгляд.

Место для битвы было выбрано заранее, с таким расчетом, чтобы оно подходило и для противника, а иначе какой прок от позиции, если враг решит дать бой в ином месте. Воеводы прекрасно знали, как действуют поляки, все же пятый год шло противоборство, но почему-то терпели поражений гораздо больше, чем одерживали побед. Все же одно дело воевать с повстанцами Болотникова, взбунтовавшимися холопами и казаками, и совсем иное сражаться с теми, кто по праву считались одними из лучших европейских воинов. Тем более имевших многочисленную панцирную конницу из шляхтичей – в Речи Посполитой дворянства было неимоверно много, чуть ли не каждый восьмой, так что не было нужды, в отличие от русских земель, ставить в строй крестьян, даже как ополчение. И правильно, какой прок с необученных мужиков с кольями, вилами и топорами – с них выйдет толк, если натаскать хоть немного и вооружить пищалями. А «огненным боем» можно любого рыцаря «завалить», хоть в каких доспехах он будь.

Именно на отражение атаки «крылатых гусар» и были удуманы все эти новшества, хотя воеводы предлагали сражаться с поляками по проверенному временем способу – рассыпанным «чесноком» (железными шипами, о которые лошади калечились, наступая копытами), «волчьими ямами» (которые маскировали и вбивали колы), рогатками из заостренных кольев. Все это было приготовлено, но так, что поляки о том хорошо знали. И сейчас, наблюдая за наемниками, Иван видел, как те знающе обходят места заграждений. И правильно – на том строился весь расчет – пусть считают, что московиты их не смогли обмануть.

– Гонца к боярину Валуеву, на редуты также сообщить – как подойдут немчины, пусть из пушек начинают стрелять часто, как только смогут! И заряжают картузами, что приготовлены ими заранее! И «вязанками» картечи – схизматикам это особенно не понравится!

Вестники тут же помчались с поручением, а Иван усмехнулся – русские пушкари продолжали бить размеренно и медленно, в сравнении с поляками, но то было сделано специально, чтобы и силы сберечь, и порох понапрасну не истратить. С последним было не так и плохо, но больших запасов не имелось, приходилось собирать по городам, к тому же разного качества. Так что не удалось натаскать расчеты как полагается, большая часть «зелья» на стрельцов уходила. Те целыми приказами часто проводили учения и палили уже прицельно, порой попадая пулями в мишени. Благо было кому учить – к каждому опытному стрельцу придавали пару «учеников», а там все проверенным способом – «делай как я».

– Сейчас вы на своей шкуре узнаете, что такое настоящий «огненный бой», да с анфиладой, дефиладой и косоприцельным, – Князев фыркнул, видя, как заволоклась дымом длинная шеренга мушкетеров. Вот только стрельцы за повозками, что были поставлены за линией окопов, заранее попадали на землю по команде – получить тяжелую свинцовую пулю никто не желал, так что научились приему. – Обрадовались кондотьеры, что наших «положили», вот и идите спокойненько еще сотню шагов, а там начнется…

Иван хищно ощерился, теперь он был уверен в пушкарях Валуева, что не подведут. Главное отбросить наемников до того, как они начнут переходить бревна, те не для них, для кавалерии рассыпаны. А терции подходили все ближе и ближе, и любой не стойкий духом ратник уже бы дал деру. Но только не стрельцы – в отличие от наступавших кондотьеров они фактически не понесли потерь, сотни были полнокровные.

– А вот теперь пора для «ноу-хау»!

Иван махнул Митяю, и тот, подняв ракетницу, запулил в небо яркий шар, который был всем хорошо виден. И вот тут пушкари на редутах показали, на что они способны – от громового залпа заложило уши, все заволокло густыми клубами дыма. Но когда тот рассеялся, стало видно, что терции, особенно крайние по флангам, основательно потрепаны. Муторное дело «вязать» для каждой пушки индивидуально картечь, да стрелять полным зарядом пороха, но результат того стоил.

Свинцовые шарики не каменная крошка, что использовалась до этого русскими пушкарями по чисто экономическим соображениям. Нормальная картечь, к тому же полетевшая на шестьсот шагов, а не на сотню, собрала кровавую жатву с «искателей приключений», что пришли на русскую землю новыми конкистадорами. Такого «обращения» наемники не ожидали, и хотя были людьми бывалыми, но когда рядом падают целыми рядами товарищи по разбою, тут любого пробьет на инстинкт. К тому же они пришли за золотом, а не за мучительной смертью, а это совсем разные стимулы. И непобедимые терции замешкались – а этой паузы хватило стрельцам, что целыми приказами выдали слитный залп из пищалей. И хотя дистанция как раз для пуль, но Иван не сомневался, что даже по вытянутой толпе наемников многие из стрельцов промахнутся. Но залп был общим, а тут сработает закон диалектики, который гласит, что количество переходит в качество. Как шутили в советской армии, а ему о том говорили повидавшие виды пенсионеры, снова взявшиеся за оружие – мощность ядерной боеголовки полностью компенсирует неточность попадания.

– Что, не нравится? – злобно пробормотал Князев, почувствовав привычный запах крови и сгоревшего пороха – тот, кто воевал, хорошо знает, как бодрит и зверит любого, прежде нормального человека, этот непередаваемый «аромат». И ощерился, увидев, что наемники продолжили наступать, причем решительно, зная за прошедшее время, что русские пушки перезаряжаются медленно. Вот только не сейчас – опережая все пока несуществующие нормативы, с редутов полыхнуло огнем, и тут же стрельцы, успевшие перезарядить пищали, дали второй залп…

Глава 4

– Пся крев! Что происходит?!

Гетман дал волю гневу, ведь действительно, было трудно объяснить то, что сейчас видели собственные глаза – непобедимые наемники, пикинеры и мушкетеры десятками погибали под убийственным огнем русских пушек, стрелявших удивительно быстро, втрое, а то и вчетверо от прежней медлительности. И непонятно, чем они стреляли – было непохоже на привычный каменный дроб, нет – кондотьеры валились с ног целыми рядами в пятистах шагах от пищалей, если не дальше. А били из пушек с двух сторон, так что крайние терции были уже выкошены, и чтобы уцелеть, немчины сбивались в центре, толпа увеличивалась прямо на глазах, распухала.

Надо отдать должное ярости наемников, их воинской выучке. Выставив длинные пики и давая залпы из мушкетов, ландскнехты упрямо продвигались вперед, но только уже медленно, пробиваясь через свинцовый град многих сотен стрелецких пищалей.

– Хотел бы я сам понять, что там творится?! – дернув плечом так, что звякнула кольчуга, пробормотал сквозь зубы князь Рубец Мосальский, прищуривая глаза. Благо от рождения имел хорошее зрение, разглядеть мог многое даже без подзорной трубки, которые были редки и стоили баснословные деньги, которые не каждый богатый князь или пан выложит. Это же целую сотню наемников нанять можно, и выплатить им вперед годичное жалованье.

– Что они возятся и не идут вперед, псы?! Ведь один рывок и поднимут московитов на пики! Трусы!

Гетман Роман Ружинский не скрывал своего недовольства, как и все поляки, что стояли рядом с ним. Рубец Мосальский знал, что как только наемники воткнутся в московитов как раскаленный нож в кусок сала, то последует общая атака – и первыми в нее пойдут «крылатые гусары», которые сегодня набросили на себя знаменитые леопардовые шкуры, как знак высшей доблести. Вот только шептали злые языки, что столько леопардов нигде не найти, давно их перебили в лесах, чуть ли еще не во времена легендарного князя Владимира Мономаха. А сейчас есть умелые жиды, что скроят и сошьют в Варшаве из овчины любую шкуру и черной краской нанесут на нее пятна. И сие походило на правду – среди двух тысяч «крылатых гусар», что собрались в войске самозванца, каждый пятый панцирник набрасывал на свои доспехи пятнистую шкуру, в которой шел только в бой. А вот в походе большинство гусар прятали их от дождя по торбам. Видимо, из опасения, что капли дождя начнут смывать черные пятна. И шкуры станут как у дивного африканского коня, именуемого зеброй – в черно-белую полоску. Однажды довелось слышать рассказ одного торговца, что плавал на корабле туда, где за связку дешевых стеклянных бус можно было купить десяток здоровых невольников с черной как уголь кожей. Таких на Руси арапами именуют.

– Наконец-то пошли вперед, а я уже подумал, что побегут! Но московиты удивляют, особенно их пушкари!

От нахлынувших некстати воспоминаний, Василия Михайловича вывел громкий голос гетмана, немного торжествующий. И тут же снова ставший гневным, с несдерживаемой яростью:

– Земляные крепостицы нужно брать и московитов пытать безжалостно – интересно, чем они по наемникам стреляют?!

Никто не ожидал увидеть такого безжалостного избиения прославленных наемников – прежде как-то не приходилось подобное зреть, всегда совсем наоборот происходило. Василий Михайлович хорошо знал по собственному опыту, что остановить копейщиков, которых поддерживают огнем из своих мушкетов стрелки, совершенно невозможно. Но сейчас как раз это видел – по огромной толще русские били «огненным боем» чуть ли не со всех сторон, безжалостно истребляя иноземцев. И в груди колыхнулось нечто, похожее на гордость – и сожаление, что ошибся с выбором.

– Я сам поведу гусар в атаку, – донесся выкрик гетмана, и Василий Михайлович увидел, как пан Роман Ружинский садится в седло подведенного к нему вороного коня великолепных статей.

– Пан Александр – вы атакуйте справа со своими молодцами, а я ударю вкось, и зайдем «большому полку» московитов сзади!

– Все правильно, пан гетман, выручим немцев из западни. А там, где ударим, у московитов пушек нет!

До Рубца Мосальского донесся уверенный голос полковника Лисовского, и тот тут же поскакал на правый фланг, где уже давно от нетерпения ерзали в седлах несколько тысяч верных ему «лисовчиков» и казаков.

– Пан Меховецкий, вы со шляхтичами и пахоликами нападете на их полк «правой руки», тот обычно сильнее, и там лучшие ратники. Потому вам дам северское ополчение – оно подкрепит. Если сомнем стрельцов совместным ударом, то опрокинем и поместную конницу – у «князя Старицкого» ее немного, и ущерб от нас уже приняла. Так что, панове, идем в битву! Езус и дева Мария даруют нам победу! И помните, что наш канцлер Ян Сапега обещал выплатить тысячу злотых тому, кто Ваньку «Старицкого», коего «государем» также именуют, к нему живым непременно доставит. И я сам к этой тысяче еще столько же добавлю – хочется с ним поговорить!

Услышав, о каких огромных деньгах пошла речь, Василий Михайлович захотел вскочить в седло. Но какое-то необъяснимое чувство нахлынувшего страха заставило его отказаться от желания. А может и жаль, что остановило – поляки радостно закричали, увидев, что пикинеры наконец-то дорвались до куч бревен, которые прежде были стенками «гуляй-города».

И тут земля задрожала от одновременных ударов десятков тысяч конских копыт – будто в чудовищные барабаны забили…

Глава 5

– Какие упорные ребята, лезут и лезут, а тут сюрприз!

У бревен ухнувшего «гуляй-города» сотворилась самая настоящая куча-мала, с воплями и руганью. Никто из наемников не ожидал, что разбросанные в художественном беспорядке бревна как раз и маскировали цепь «волчьих» ям, разбросанный в траве «чеснок» и заостренные, вбитые в землю маленькие колышки – традиционное русское оружие. А более ничего существенного тут не было, этого вполне хватало, чтобы превратить всю полосу «большого полка» в недоступную для атаки вражеской кавалерии местность. А вот для контратаки поместной конницы были оставлены широкие проходы у редутов – туда и хлынули, улюлюкая, размахивая саблями и пуская стрелы из луков, по нескольку сотен всадников.

Нещадно избитые ружейной и пушечной картечью наемники давно потеряли строй и начали беспорядочное отступление, прямо на глазах превратившееся в паническое бегство. Немчины побежали, бросая пики и мушкеты – никто из них не ожидал такого изощренного «гостеприимства». А для сабли всадника нет ничего лучше, чем рубануть по спине бегущего от него человека. Тем сейчас и занимались «дети боярские», торопясь уничтожить врагов как можно больше и самим обратиться в стремительное бегство. И причина была весомой, так как огромные массы польской кавалерии и казаков перешли в наступление, стремясь не допустить уничтожения наемной пехоты и сокрушить русское войско одним ударом.

– И где они столько леопардов с гепардами перебили?! В наших лесах таких зверюг давно нет, а в Польше тем более!

Картина атаки «крылатых гусар» впечатляла, хоть садись рисунок делай карандашом – насколько было красочным зрелище атакующих всадников в красных одеяниях, в блестящей броне, с выгнутыми перьевыми дугами за спиной, у многих были наброшены характерные шкуры с россыпями черных пятен. Но больше впечатляли опущенные длинные копья с разноцветными значками и флюгерами – попасть под сокрушающий удар тяжелой рыцарской кавалерии было страшно. Подобные кирасиры, только куда блеклые видом и без «крыльев», имелись и у него – но рынд едва сотня, а тут пара тысяч. И это частная армия, а потому страшно представить, если пойдет «коронное войско», да еще с призывом шляхетского ополчения, так называемого «посполитого рушения». Там больше десяти тысяч будет таких рыцарей, способных нанести удар страшной силы.

– Успеть бы нормальные пушки с ружьями сделать, да заготовить боеприпасы с порохом, да побольше, – пробормотал Иван, продолжая напряженно рассматривать вражескую кавалерию. Замысел противника стал понятен – решительно обрушившись на фланги, причем главный удар наносился слева, как и предполагали его воеводы, смять построение стрельцов и выйти в тыл «большого полка». А там пройтись по нему «бульдозером» – против гусарских пик поместная конница не пляшет, а стрельцы без помощи артиллерии не устоят в одиночку – будут окружены и уничтожены, когда подойдет вражеская пехота и наемников приведут в порядок.

Как хорошо, что в мире пока воюют по традициям, и левый фланг исторически делают слабее правого – на этом Иван и строил расчет, и приказал провести тайные приготовления. Теперь сигнальную ракету можно было не подавать – фланговые замаскированные батареи открыли стрельбу в упор, дождались пушкари своего часа, пустив в ход «вязанки» картечи. И с редутов пушки открыли стрельбу, сметая атакующих гусар свинцовым градом. Но под картечь попали идущие по флангам всадники, основная масса устремилась посередине, переведя коней в галоп.

И вот тут с ужасающим грохотом рванули три заложенных фугаса, чуть позже, чем было рассчитано. Передовая часть гусар проскочила потайную яму, где спрятались два «смертника» из стрельцов, рассчитывающие, что их переведут в статус «детей боярских». Они и зажгли три огнепроводных шнура, для которых были проложены в земле дощатые «каналы», в конце которых в земле был упрятан хороший фугас из парочки бочонков пороха и камней – направленного действия заряд. Только чуть позже зажгли, или отсчет времени был неправильный, но и то, что произошло, стало запоминающимся зрелищем. Посреди белокрыльевой массы вспухли три больших взрыва, накрыв атакующую конницу пеленой, в которой смешались люди и лошади, такие красивые раньше. Когда дым рассеялся, там уже творилось ужасное – арьергард не существовал, как боевая единица. Всадники или погибли и искалечились, или обратились в бегство, так как многие лошади просто сошли с ума от страха – пугливыми ведь их сотворила природа.

– Дорвались, суки!

А что тут скажешь – разъяренные ляхи домчались до стрельцов, несмотря на град пуль и картечь, и прорвались через проходы «гуляй-города». Хотя десятки коней попадали, образую мешанину, но наспех поставленные рогатки были просто опрокинуты на бешеном скаку. Стрельцы отчаянно отбивались копьями и бердышами, в упор стреляли из пищалей – драка на левом фланге пошла нешуточная, превратившись в резню. На секунду в окуляр попал Скопин-Шуйский – молодой воевода сам повел поместную конницу в контратаку. Но где-то четыре сотни гусар прорвались и устремились прямо на ставку, перед которой спешно строились резервные приказы – стрельцы даже соорудили несколько импровизированных «редутов» из повозок.

– Государь, нужно уходить или идти под защиту стрельцов…

– Знаю, – ответил Иван, мысленно прикинув, какой вариант предпочтительней. И выбрал второй – сейчас он не имеет права бежать с поля боя, что скажут люди на такое – понятно, но все злые языки не укоротишь. Риск, конечно большой, но тысяча стрельцов заслон надежный, к тому же скоро соберется и ударит поместная конница.

– Всем идти к стрельцам, рындам отойти к коннице и ударить разом. Митяй – собирай ружье, воевать будем!

Отдав приказы, Иван заторопился к повозкам, где стрельцы уже задирали оглобли и выставляли рогатки, вагенбург, наподобие тех, на которых гуситы встречали атаки рыцарской конницы…

Глава 6

– Твою мать, что творят-то, гады! Бей схизматиков, отстоим веру православную от еретиков проклятых! Зададим им жару!

Иван надрывался криком, хотя вдохновлять стрельцов уже не стоило – и так градус накала был слишком велик. В таких случаях в народе одно говорят – раскалились так, что плюнь, и зашипит. Стрельба шла, не переставая – стрельцы били полусотнями, оттого польские всадники постоянно нарывались на свинец, к тому же свою лепту вносили небольшие пушки – заряд картечи буквально сносил всадника вместе с конем.

Недаром говорят, что у страха глаза велики, теперь вблизи Иван хорошо разглядел гусар и понял, для чего тем нужны были «крылья». Красота, конечно вещь великая, но тут чисто прикладной аспект. Они сразу же бросались в глаза русским воинам, а от постоянного мельтешения в атаке казалось, что этих рыцарей неимоверно много, счет идет на пару тысяч. На самом деле, в обрушившейся массе всадников собственно панцирные гусары составляли едва пятую часть, даже шестую – несколько сотен всего, триста, может четыреста рыцарей, и никак не больше.

Остальные всадники были скверно одоспешенные или совсем без всякой брони шляхтичи и пахолики. Последние вроде боевых холопов в поместной коннице, с тем же статусом, или будучи «вольными слугами». Вот они и лезли больше всего на вагенбург, настырные, вот только против одного всадника всегда будут сражаться не меньше трех, а то и пяти пеших воинов. Так что пехоту, стоявшую в плотном строю, ощетинившуюся копьями или занявшую укрепление с пищалями в руках, ни одной коннице не взять. Если это, конечно, обученная инфантерия, а не наспех собранное «с бору по сосенке» ополчение из мужиков с кольями и топорами.

– Получи, тля! Что, не понравилось, собака худая, глаза закатил! Так умри же, тварь!

Приклад толкнул в плечо – по сравнению со стрелецкой пищалью детская забава. Зато видел, как «турбинка» попала в центр кирасы, и поляка вышвырнуло из седла. При стрельбе в упор нагрудную пластину пробить 32-граммовой пулей может запросто, калибр все же больше 18 мм, практически противотанковое ружье по нынешним меркам, ведь польский гусар в броне вроде того же танка, пусть вместо пушки у него длинное копье.

Сейчас Иван был весь в бою, забыв, что должен управлять войском, и дрался рядом со стрельцами, громко ругаясь и стреляя из ружья. Причем ухитрялся сделать чуть ли не десяток выстрелов, опустошая патронташ, пока стрелец успевал зарядить свою огромную тяжелую пищаль.

– Государь, дай нам всем свои «царские» мушкеты, мы любого ворога одолеем! Сметем «огненным боем», никого в живых не оставим!

– Дорогие очень, работа слишком сложная, по весу золотом выйдет, а каждый патрон по серебру столько же!

Иван остановился, посмотрел на стрельца – кафтан оторочен бобром, сотник, не меньше. И хитрющий, отвлек его, и тут же перед глазами сомкнулись спины стрельцов, его просто прикрыли собственными телами, оберегая. Типа, «пострелял по врагу, царь-батюшка, и хватит, тебе тут не место, лучше нам биться, дело служивое».

И все так было ловко проделано, что оставалось только мысленно восхититься такой заботой – слишком за него переживали, а пуля она дура, как всем «служивым» известно. Ляхи уже множество стрельцов убили или переранили из пистолей, у каждого всадника они были, с колесцовыми замками, которые дороги неимоверно, но как оружие ближнего боя вполне эффективное и достаточно убойное. Доспехи, что на стрельцах надеты, не спасают, и мисюрки железные пуля пробивает. А со «свинцом» в голове не лечить, а отпевать ратника нужно…

– Кажись, отбились, государь, – негромко произнес сотник и с горделивостью добавил: – Отступают ляхи, дали мы им жару! Да наша конница по ним ударила крепко! Вон как их рубят, окаянных!

Действительно, ситуация кардинально изменилась – теперь русская пехота и подоспевшая к ней сикурсом поместная конница перешли в наступление, тесня польскую кавалерию и сражавшихся пеших казаков, что последовали в сражение за ней, с жаждой добычи.

– А ну-ка, коня ко мне подведите, осмотреться надо!

Понятное дело, что, потребовав лошадь, он за нее полцарства не обещал – такое только при бегстве необходимо. И не удивился, когда его ловко подсадили в седло, а вокруг сомкнулись телохранители и конные рынды. И выехав на знакомый пригорок, Иван быстро принялся осматривать поле сражения, прижав окуляр к глазу. И происходящее перед его глазами действо изрядно обрадовало – на левом фланге определенно наметился перелом. Там Скопин-Шуйский тоже ввел в дело поместную конницу и татар, охватывая поляков и казаков, а те начали отступать, отбиваясь от подходивших на помощь стрелецких приказов, что нанесли поражение знаменитым «крылатым гусарам». А вот наемники и польские пахолики в центре отходили, теснимые «большим полком», который поддерживала ядрами артиллерия с редутов. А вот на правом фланге победа была близка – часть польского войска ударила по своим же, там пошла жуткая резня.

– Никак северское ополчение восстало и нам на помощь перешло?!

Вопрос завис в воздухе среди ликующих криков – все мгновенно сообразили, что там происходит, и почему сам князь Пожарский повел в атаку всю свою конницу, стараясь пройти поле битвы наискосок. Все правильно – такой маневр отрежет вражеской пехоте и артиллерии путь к отступлению, и перехватит обозы, поместная конница ведь тоже жаждала добычи. Вот только ничего у них не выйдет, батогов отведают – все пойдет в «общий котел», чай не казацкая вольница или татары, которых следует от добычи подальше держать, разграбят ведь все самое ценное.

Так что напряжение в душе схлынуло – Иван видел победу, теперь нужно было организовать преследование до самого Тушино и там покончить с «вором» Лжедмитрием окончательно…

Глава 7

– Надежа-государь, людишек самозванца, канцлера Сапегу и гетмана Ружинского полонили, а вот Лисовского в сече убили, из пушки картечью попали. Что прикажешь с ними делать?!

– В темницу их бросить, в узилище – кормить и не бить. Пусть посидят, охолонут, а там придумаем, что с ними делать! И всех, кто «Тушинскому вору» служил, под стражу взять, казнить завсегда сможем, а пока разобраться со всеми нужно с пристрастием. А там и решать – кого в Сибирь отправим – тамошние земли под руку нашу приводить нужно, остроги ставить. Оттуда не сбегут – да и злато-серебро там искать нужно, есть руда там ценная, и на самом Камне имеется, только по горным речкам старателям и рудознатцам пройти надобно со всем тщанием.

Иван отвлекся – он находился сейчас в своем тереме в Дмитрове – город переживал самый настоящий расцвет среди всеобщего запустения. И сей град на его стороне однозначно, на жителей положиться можно. Они ему верные до смерти точно, а это главное – есть на кого рассчитывать в смутное время. И награда им будет вскорости – венчание в Успенском соборе пройдет, на царевне Ксении Борисовне Годуновой. Два праздника отпразднуют – и победу над войском самозванца, и «царскую свадьбу». И головной боли не будет, когда в Москву вступит с войсками – женатый монарх куда больше уважения у народа вызывает, чем холостяк.

Посмотрел на боярина Вельяминова, что при нем вроде главы президентской администрации стал, а князь Иван Никитич «Большой» Одоевский всеми делами заправлял, как премьер-министр. И спросил о том, что его больше всего заботило в настоящий момент:

– К свадьбе все готово? Лучше ее провести тут, а потом в Москву въехать, не стоит времени терять понапрасну.

– Почитай, как два месяца тому назад о ней объявили, государь. С городов пришли люди, бояре из Москвы и других градов, князья и окольничие. Именитые «гости» и патриарх со всем клиром. В битве многие сражались, а иных там убили. Все готово, государь, на то твоя воля! Третьего дня можно венчание устроить – к этому сроку все успеем подготовить!

– Вот и хорошо, действуй, боярин! На тебя полагаюсь всецело, знаю, что не подведешь! Да, как там Симеон Бекбулатович?

– Хворает, государь, но на свадебном чине непременно будет – о том мне сам много раз говорил. А монашеский постриг он принял, говорит, по грехам его дан. Просит токмо, чтобы монастырь ему близь Москвы определили, тут много теплее.

– Пусть сам старик выберет, какой ему по душе придется – на пропитание сельца ему дадены, если надо будет, еще облагодетельствуем. Иди, Никита Дмитриевич, работы зело у тебя много, все успеть надобно. Смотри, чтобы все честь по чести вышло, и каждый, кто придет на свадьбу, без равноценного для чина и заслуг подарка не остался.

– Уже, государь, подготовили, почитай три комнаты заставлены добром всяческим – оружием, доспехами, узорочьем и сукном, и много чем еще – всех одарим, никто в обиде не уйдет. И списки заранее составлены, кто и какое подношение сделал, и оценка проведена.

– Это правильное решение, а теперь иди, дел множество, недосуг мне от оных отвлекаться надолго!

Вельяминов низко поклонился и вышел из светлицы, которую Ивану переоборудовали в его личный кабинет, находящийся под неусыпной охраной. Достаточно было поднять голос, произнеся «условленное словцо», как тут же должны были ворваться трое бодигардов, которых он натаскал специально для таких случаев. Но так было только с теми «посетителями» в чьей надежности имелись сомнения. А со «своими» хватило бы дернуть за веревочку, и в соседней горенке звякнул колокольчик, оповещая охрану – резервирование средств сигнализации никогда не помешает.

– Знатную добычу взяли, богатые все же ляхи, – пробормотал Иван, разглядывая списки трофеев, на которых собственноручно делал пометки. И самой главной частью трофеев были там породистые кони крупных статей, те самые, на которых восседало и польское «рыцарство», и шляхта, что в «крылатые» гусары не входило. Нехилый такой куш получился – в тысячный табун, вот только одна беда с ним – кобыл немного, и сотни не наберется. А вот жеребцов совсем мало, на них ведь только искусные всадники ездят, мало ли что этому своенравному скоту в голову втемяшится. Все предпочитают меринам свою жизнь доверять, много реже кобылам – те слабее будут по всем статьям. Так что Конюшенный приказ получит для «конных заводов» (которые нужно создавать) прекрасный материал, и со временем вся регулярная кавалерия нормальных лошадей получит, а не местных, что были чуть выше пони, хотя намного крупнее в объеме.

А вот доспехов набралось меньше четырех сотен комплектов, из них едва сотня более-менее целых, все остальные подлежат ремонту. Все кузнецы были сильно озадачены свалившимся заказом, но за дело принялись рьяно, оплату обещали достойную. Иван решил сформировать целый полк из новиков – из впервые выходящих на службу детей боярских и однодворцев, которые и снарядиться толком не могли – разорилось дворянство за смутное время порядком, обнищало служилое сословие. А тут и превосходный конь с оружием, и корм за казенный счет, и жалованье государево изрядное. Вот только условия поставил жесткие – десять лет службы постоянной, с небольшими отпусками на побывку.

По окончании срока службы Поместный приказ должен был выделить деревеньки с усадьбой, на прокорм – лишь тогда разрешалось жениться и обзаводиться потомством. Но можно и оставаться на дальнейшей службе тем, кто в «начальные люди» выбился, полусотню получил, не меньше – без чинопроизводства в регулярной армии никак не обойтись.

– Кавалерия хорошо, но побеждает инфантерия и артиллерия, за ними будущее. И вот за них нужно взяться основательно!

Глава 8

– Холоп, я твоя царица! Как ты смеешь меня бить…

Женский вскрик оборвался – Василий Михайлович заткнул Марине Мнишек рот ладонью, другой схватил за тонкую шейку и с яростным желанием чуть сдавил горло пальцами. Рука, привыкшая к сабле, всегда крепка, так что спустя несколько секунд гордая полячка, до этого презрительно смотревшая на него, как на слугу, обмякла, потеряв сознание. Жаль, что нельзя удушить, живая нужна эта гадина.

– Как он у тебя, Ваня?

– Не трепыхнулся, стервец, я его поленом по маковке огрел!

Боярин Бутурлин ухмыльнулся, покачав замотанным в мешковину поленом, которым несколько раз приложил самозванца – тот лежал у печки, раскинув в стороны руки.

– Ты не убил его часом – он хоть дышит?

– Живуч, собака, три раза треснул, пока обмяк. Кость вроде не проломил, жалеючи лупил, окаянного!

На всякий случай Бутурлин склонился над самозванцем, приложил ухо к груди, ухмыльнулся радостно:

– Живой, паскудник, сердечко бьется! Сейчас я повяжу царика крепко, а то еще очнется некстати, хлопот не оберемся!

– Ты ему рот заткни тряпкой, а то еще закричит. Казаки воровские тут бродят, спасти могут. А оно нам с тобой надо?

Вопрос был задан в пустоту, ответа на него не требовалось – князь Рубец Мосальский прекрасно понимал, что за посягательство на самозванца, которого казаки и холопы принимали за царя Димитрия Иоанновича, их просто убьют, и это в лучшем случае. Ежели Лжедмитрий очнется не вовремя, то придумает жесточайшую казнь, на которые мастак – множество воевод и бояр повелел казнить немилосердно, упырь кровавый.

– Ты сам Маринку вяжи крепко, и пасть ей заткни. Но смотри, чтобы эта подстилка не задохнулась ненароком!

– Не учи ученого, сам знаю!

– Бережно с ней надо, Вася, бережно – дорогой товар, нам его портить никак нельзя, государь Иоанн Владимирович обидеться может! – Бутурлин то же посоветовал ему в ответ, сам же уже связал самозванцу руки и ноги заранее приготовленными веревками, а в рот воткнул кусок рушника, уминая его пальцем.

Привычное дело, если посудить – таким нехитрым навыкам любой боярин с детства учился. Как и «допросу с пристрастием» каленым железом и горячими углями – «языки развязывать» пленникам, чтобы словоохотливыми были, и обо всем искренне поведали, со слезами надрывными от жалости к себе, и чтобы мук дальнейших избежать.

Вот только напрасно сие – дальше продолжать мучить надо, чтобы от боли тот с ума сходить стал. Только тогда пытуемый быстро отвечать начнет, ничего не утаивая и не думая над ответами, которые из самой души идут. Но, конечно, лучше ката опытного иметь под рукою, да на дыбу вздернуть, руки в суставах из-за спины выводя и выламывая – вот тогда в самое изумление впадают, и как глаза круглыми становятся, сечь кнутом надобно. Потому любовно сплетенный из полосок кожи кнут «длинником» называется, и самую настоящую «подлинную правду» им выбивают – под кнутом то есть. Ничего утаить не могут, кхе-кхе…

– Ну, стервь гладкая, щас я тебя!

На секунду Василий Михайлович испытал яростное желание разорвать на полячке платье и насиловать ее, сколько можно. Но сдержал себя, понимая, что таким «куском» подавиться можно. Как тогда царевну Ксению Годунову мог бы – девка безучастно лежала, раскинув ноги, обесчещенная первым самозванцем. И хотя тот предложил, но хватило ума отказаться от злого похотливого дела. Ведь ежели о том проведают, то царю попеняют и только, а вот ему могли запросто нож в спину воткнуть, «годуновцев» вокруг хватало. И повезло, что устоял от соблазна отведать прелестей царевны…

Замотав руки «царицы», Рубец Мосальский так же ловко спеленал ноги, а затем сунул в рот кусок парчи, связав его в толстый рулончик. Дышать сможет полячка, а вот кричать уже нет. А в Дмитрове царские палачи с них живо всю «подноготную» выпытают, это когда жертве раскаленные иголки под ногти втыкают, и от боли люди всю правду говорят. Зато нагноения никогда не бывает, а вот если иглы холодными вгонять, то персты гнить начинают, их потом отсекать приходится.

– Эй, люди, сюда подите, живо!

На негромкий голос Бутурлина дверь открылась, и в комнату вошли три боевых холопа боярина – доспехи и кафтаны на них были забрызганы кровью. Да и на лицах были кровавые пятна – зато теперь можно было не опасаться, что сполох поднимут.

– Баб и слуг всех порубили, они Федьку зарезали!

– И хрен с ним – неумеха был, раз нож в брюхо получил, – отмахнулся боярин и показал на два связанных тела, коротко приказав:

– К лошадям приторочить на седла, руки с ногами под брюхом свяжите, да смотрите внимательно! И вот что – хоть нитку малую с них возьмете, аль на перстень позаритесь – на колу сдохнете!

– Все сделаем, боярин, как заведено, – холопы поклонились, один самый дюжий легко схватил Маринку Мнишек, положив ее себе на плечо. Двое других подхватили самозванца как бревно и, натужно сопя (все же отъелся боров, цариком пребывая), вынесли его из светлицы.

– Кажись, все по маслу прошло, – ухмыльнулся Рубец Мосальский, глядя на подельника, кивнувшему ему в ответ. Оба члена Боярской Думы до последнего не верили, что их замысел увенчается успехом – все же Лжедмитрий зело недоверчив. Но обманули, перехитрили – уговорили бежать, не дожидаясь поляков. И выгорело их общее дело, спасительное. Теперь повинную голову сечь не станут в Дмитрове, раз они самозванца с его «царицей» живыми привезут и государю Ивану Владимировичу поклонятся. Простить должен государь, непременно помилует…

Глава 9

– Умотался я, Ксюша, да и свадебные обряды длились долго, думал, не доживу до ночи, – устало произнес Иван и оторвал от жареной курицы ногу. Не бройлер – хоть и откормленная, но обыкновенная курица начала XVII века, когда о генетике как науке тут еще и не подозревают.

– И я тоже устала, мой милый, и это видели. Все же знают, как ты в сражении доблестно бился, подобно знаменитым мужам прошлого. Знали, а потому обряды проводили быстро, старались не затягивать. Патриарх Гермоген так же службу вел, видно было, и певчие на клиросе поторопились. И в опочивальню нас быстро проводили…

– Да? То-то мне показалось, что вроде все идет не так как всегда, – Иван протянул куриную ножку супруге, уже венчаной жене, с которой они сейчас были вместе в супружеской спальне. Прислушался – свадебный пир шел своим чередом, потихоньку превращаясь в пьянку. А как иначе – царя и царицу проводили в спаленку, теперь гостям можно оторваться по полной программе. И никак иначе, если в дупель не нажрутся – ущерб «государевой чести» нанесут, со всеми вытекающими отсюда нехорошими для себя последствиями. Ведь найдутся те, кто за всеми внимательно наблюдают, и сообщат сразу, донесут попросту, кому следует.

Последние дни он сильно опасался, что их отравят, а потому резко усилил бдительность. Любого, кто вызывал малейшее подозрение, с поварни отчислили под благовидными предлогами. Еду пробовали на три ряда, охрана сопровождала каждого, кто нес блюдо царю, чтобы по пути ничего не подсыпали. Все подарки, что он оставлял у себя и у супруги, проверили на сто рядов на наличие любых ядов, включая потайные шипы или иглы, и прочие «премудрости». Иван прекрасно понимал, что есть ситуации, когда лучше перебдеть, чем потом перебздеть!

Теперь потайную кольчугу он носил постоянно, в телохранителях не сомневался – круговая порука и поголовная ответственность семей в это время были обычным явлением. Все правители хорошо знали, что они смертны, их завсегда готовы застрелить или ткнуть в организм чем-нибудь «остреньким», причем отнюдь не приправой. И теперь этот крест придется таскать всю оставшуюся жизнь, привыкнуть к нему…

– Чего печалишься, милый, – Ксюша, завернувшись в белое полотнище, как римляне в тогу, внимательно смотрела на него темными глазами. И спустя секунду спросила чуть дрогнувшим голосом:

– Я тебе не понравилась?

– Дурочка, мы ведь с тобою пару часов безумствовали, позабыв про усталость и то, что ничего не ели, – Иван как можно ласковее обнял жену и стал поглаживать, понимая, какие в ней могут бушевать комплексы. Тут ведь куда не ткни, а девчонке больно будет – и старая дева 26 лет, и не девственницей мужу досталась, и бывшая монашка, и прочее, прочее. Но злые языки пока молчали, да кумушки не шептались – но он был готов, что вскоре слухи пойдут, их специально распускать будут.

Можно, конечно, языки урезать, и в прямом и переносном смысле – но лучше контрпропаганду заранее пустить. А для этого нужно изменника и вора князя Рубца Мосальского взять, тот всем «чистосердечно» расскажет, как измывался над царевной и пытал ее первый Лжедмитрий, домогаясь, и склонял ее к католической вере. Но ему не уступили, а потому несчастную в монастырь и заточили. Тут проблем не будет – влияние церкви сильно, и любой шепоток священники махом урежут. Ведь это, как ни крути, «государевым словом и делом» попахивает – на дыбу сразу вздернут без лишних разговоров, невзирая на положение, пол и возраст.

Излишним гуманизмом Иван не страдал, прекрасно понимая, что нравы XVII века такое не приемлют. Тех, кто на разбое попадался, тут прямо у дорог развешивали помещики, руководствуясь нехитрым правилом – разбойник должен висеть на крепком суку в петле. Всем добрым и честным людям в радость, а злым в назидание!

– Я никогда не думала, что так хорошо может быть – сердце в груди порой замирало, кричать хотелось от радости…

Ксюша неожиданно перебралась к нему на колени и прошептала, обняв за шею и уткнувшись в грудь носом. Он ее стал поглаживать, чувствуя под полотном горячее тело. И опомнился – все же надо немножко отдохнуть, а то просто «переест сладкого». А ночь долгая, однако прикосновения жены от робких стали настойчивыми, хотя и неумелыми.

– Постой, любимая, всему свое время. Поешь немного, целый день маковой росинки не вкушала. Да и мне перекусить надобно, хотя Вельяминов меня тайком подкармливал и попить взвару давал. Так что давай, налегай на курочку, зря, что ли, сюда принесли.

– Это все сестрица твоя, Мария Владимировна. Крепко за дворню взялась, напугала многих до беспамятства. Бояре дрожат перед ней, низко кланяются – она ведь королевой была всей Ливонии.

– От нее не отнимешь – властна зело и мстительна. Все те, кто ее обижал, теперь боятся взглянуть, на колени падают, челом бьют. А она их трогать не будет, как и меня просить наказать их со всей суровостью. Говорит, что лучше для наказания будет долгое ожидание оного.

– Смеется она, когда мы вместе остаемся, часто дочкой меня называет. Добра ко мне, батюшкой не попрекает…

Царевна, вернее царица, всхлипнула, Иван же крепче обнял ее, принялся ласково поглаживать и зашептал на ушко:

– Вы обе у меня горемычные, страдалицы – вот и дружите меж собой, а иных в свой круг не пускайте. Да и в матери тебе сестрица по возрасту годится, она и меня намного старше.

Царевна всхлипнула еще раз и стала неожиданно горячо ласкать его, и сбросила с себя полотно – и охрипшим голосом произнесла:

– Я твоя, Ванечка, вся твоя, и в животе, и в смерти – любовь моя…

Глава 10

– Ты прости меня, государь, но теперь не только мне принадлежат эти грамоты. Тебе решать отныне, что с ними делать, а я покорюсь любому твоему решению, какое бы оно ни было!

Иван оторопел от неожиданного зрелища – «старшая сестрица» стояла перед ним на коленях, склонив голову, словно жутко провинилась. На столике стояла шкатулка, в которой, как он из любопытства заглянул, находилось несколько грамот, перевитых шнурками с большими прикрепленными печатями. И сразу возник вопрос – что в тех свитках написано, раз Мария Владимировна перед ним на колени встала.

Видимо, что-то очень неприглядное имеется в биографии бывшей ливонской королевы, потому что подобные грамотки монашке в монастырь слать попросту не будут иноземные правители – уж печати отличать он за эти месяцы хорошо научился.

– Встань, родная, ты что чудишь.

Иван чуть поднатужился и поднял сестру с колен, усадил на обитую сукном лавку – вроде диванчика или тахты. Приобнял по-братски и, показав на шкатулку, негромко спросил:

– Что там такое написано в грамотах, раз ты решилась мне тайну поведать токмо сейчас? Победы ждала и моего воцарения?

– Да, государь, теперь можно. Страшное там, может быть, смерть моего единственного выжившего сына и твоего племянника!

– Ох, ни хрена себе маралья струя, – только и выдохнул Иван, ошеломленный таким признанием пожилой женщины.

И сразу же спросил:

– Откуда у тебя сын-то? И почему о том никто не знает?

От его вопроса сестра зарделась как девица, потупила глазки – но на такой мякине его уже провести было нельзя. Кающаяся тетка сорока пяти лет, прожженная интриганка, и в смущении – такого просто быть не может по определению, это вроде плачущего крокодила.

– В Каркусе, в моем доме, у меня были двое воспитанников, про которых знали то, что они лишились знатных родителей, и я взяла над ними опеку. Злые языки, клеветники подлые, шептались, что родила я тех близняшек, мальчика и девочку, втайне от своего мужа, короля Магнуса, принца датского, и лишь потом ему законных дочек родила.

– Да врут поди, – отмахнулся Иван, мысленно прикинув варианты. А «сестрица» стала пунцовой, потупилась как девственница на приеме у гинеколога и тихо произнесла:

– Не врут они, братец, дочек от мужа прижила, это точно – других мужчин у меня тогда не было, Магнус токмо моим телом тогда овладевал, сопел постоянно и слюни пускал – омерзительно было, но долг супружеский исполняла исправно. А вот близняшек никак не могла от него родить. Мы с ним год не встречались, супруг постоянно мотался, в Москву ездил, долго жил там, как могла я от него дитя понести?! Он ведь войско просил у дяди, чтоб его на вилах жарили!

Королева побагровела, на этот раз без притворства – она жутко ненавидела венценосного убийцу своих родителей, братьев и сестер. И даже спустя много лет ее трясло от злости.

Иван же тихо охреневал – про воспитанников он знал, о том посольские дьяки поведали, они ведь ездили при царе Федоре Иоанновича к ней в Каркус, чтобы выманить в Москву, выполняя поручение боярина Бориса Годунова. Мария после смерти мужа в деньгах сильно нуждалась, вот и поверила лживым обещаниям роскошной жизни, не приняв в расчет, что после Федора и пока живого тогда мальчишки, царевича Дмитрия Углицкого, она самый реальный и законный претендент на царскую корону. Но видимо, о чем-то догадывалась, раз бастардов с собою не взяла.

– И от кого они у тебя? Живы ли они? Не опасайся – чем смогу, тем помогу, негоже моим племянникам на чужбине жить.

Вполне резонный вопрос и предложение – а как иначе, все же они брат и сестра. Да и возможностей сейчас много – княжеское достоинство не дарует, не в его власти, но можно «купить» у соседствующих монархов «титулярную грамоту», и племянники с ней в Москву и отъедут, как Гедеминовичи раньше делали, от которых те же князья Голицыны пошли. Так что просто выкупит титул – всего дел-то.

– Мне ведь тринадцать годиков всего было, муж на двадцать лет старше – вечно пьяный и хмурый, приданое мое растаскал, своим людям раздарил. А мной попользовался и бросил, удовольствия никакого для себя в супружеской постели не нашел. Больно мне было с мужем жить, кричала – маленькая ведь совсем, а супруг только попользовался да позабыл про меня. Но через год появился он, мы к нему ездили покровительства просить – ласковый, обходительный и внимательный, и дрогнуло мое сердечко, не видела в нем возраста преклонного, что старше моего мужа на десять лет. Какой красавец, до сих пор как вспоминаю о нем, внутри горячо становится.

Иван помотал головой, услышав такие тайны. Кто такой он, понял сразу – иных кандидатов в любовники просто не имелось. Выходит, что правы дьяки, что ему на подобный адюльтер намекали.

– Ах, как ухаживал за мной красиво, подарки всяческие дарил, драгоценные перстни, знаками внимания баловал. Долго ли девчонке несмышленой голову вскружить? Муж не мешал нам совершенно – пил беспробудно, поляки его нарочно спаивали. А Магнус на их помощь надеялся, что полки двинут в Ливонию, все ее земли освободят от русских войск, и ему передадут в правление. Глупец – кто же такую дурость делать будет! В политике руководствуются только расчетами!

Королева выругалась словами, которые и знать-то женщинам вроде нельзя, но они откуда-то этой лексикой овладевают в совершенстве. Вот только вряд ли Магнус глупец – попав в сложную ситуацию, не имея поддержки от брата, датского короля, взятый Иваном Грозным за «причиндалы», и не имея возможности что-либо сказать русскому царю, он дергался как пресловутая вошь на гребешке. И поехал к королю с одной целью – выпросить помощь, за которую не мог заплатить.

Нет, не так – увидев любовь венценосного собрата к своей юной супруге, занялся сводничеством, изображая непонимание происходящего – попросту «включил дурака», как говорится…

Глава 11

– А почему грамотки не на польском языке написаны, а по латыни? А это внизу королевская подпись?

Вопросы были резонные, когда Иван внимательно осмотрел все пять имевшихся грамот – и одну, с множеством печатей отложил сразу в сторону – она была не польской. А вот две другие также вполне официальные, увитые шнурками с большими печатями и подписью «король Стефан». А вот парочка свитков являлась скорее грамотками, любовными посланиями, судя по отдельно взятым словам, знакомым по жизни, так сказать, и подписаны просто тем же «Штефан». Почерк на всех четырех грамотах один и тот же, характерный, не подделаешь – польский король Стефан Баторий собственноручно изъяснялся в эпистолярном жанре.

– Так он ляшскую речь худо освоил, едва говорил, предпочитал латынь – иезуитских школ в Речи Посполитой хватает, образование на этом языке и держится. Любой пан, окромя совсем никчемных из «загоновой шляхты», на латыни хорошо изъясняться должен.

– А ты как с ним объяснялась – тоже на латыни?

– Нет, плохо я ее знаю, – мотнула головой «сестрица» и усмехнулась, – я на остзейской речи хорошо говорю, а у Стефана в его Семиградье немчинов тоже хватает. Княжество у него родовое в горах Карпатских…

– В Трансильвании?

– Да, и так эту землю угорскую на иной лад называют, – теперь удивилась Марина Владимировна, выгнув брови – брат ее оказался настолько хорошо образован, что обычно скрытная с другими женщина уже не скрывала обуревавших ее эмоций.

– А в письмах что написано? Вот в этих двух грамотах и в тех трех посланиях, что с малыми печатями?!

– То он как «рекс» писал. В первом соболезнования приносил по случаю смерти моего супруга, короля Ливонии Магнуса, двадцать пять лет тому назад было. Обещает свое покровительство мне и дочери, старшенькие ведь умерли, а также «воспитаннику» моему, в судьбе которого примет самое живое участие. А еще на словах мне передаст его доверенный человек Станислав Костка то, о чем бумаге не надлежит знать.

– И чего тебе этот Костка сказал?

– Не отрекаться от титула, даже если сильно давить остзейские бароны будут. И тем паче радные паны – иначе худо будет. А мне Стефан даст замок и достойное содержание, а также охрану. Сыну нашему дарует баронский титул, дом в Риге, замок и несколько мыз. О том во второй грамоте отписал – но там только копия, им же заверенная, с большой королевской печатью, что канцлер приложил. Все перечислил – и дом с замком, и мызы, и доходность всю с земель пожалованных. Станислав Костка сказал, что первенец на польских землях достойно жить будет, и на русские земли дозволения не будет ему со мной уехать, – королева вздохнула, подняла на Ивана умоляющий взгляд, снова опустилась на пол и обняла его колени: – В письмах мне король о том и толковал. Происхождение сына и его имя лучше в тайне сохранить, ибо наследника как польской, так и ливонской короны убьют сразу же, как узнают. Но если паны короля сами выбирают, то наш сын знаменем одной из партий стать может, а у таких недоброжелателей много. А свеи эстляндские земли держат, города Ревель, Нарву, Везенберг и Пернов, а также Даго-остров, на кои у меня права есть. И у сына моего есть, как у наследника славного короля Магнуса.

– Ни хрена тебя не понял, сестрица, – Иван мотнул головой и снова посадил королеву рядом с собою – нечего ей в ноги падать, «родная кровь» ведь, такие дела по-родственному решают. – Сын твой от семени Батория зачат, как его король Магнус своим наследником признал?!

– В духовной грамоте, как раз перед смертью.

Королева вытащила из шкатулки отложенный Иваном ранее свиток, смутилась, и он тут же сообразил, что пошло «лукавство». Жены ведь, если захотят, мужей своих «рогоносцев» в чем угодно убедить могут. Тем более тут тестов ДНК в помине нет.

– Перед своей смертью, жалея, что наследника нет, окромя дочери, про сына сам заговорил, сказал, что тайно встречался с ним и не считает его бастардом Батория, а родной кровью. Похож де на него, белокурый, а польский куль чернявый. И отписал, что скрывать его надо от всех, чтобы не убили, и попросил в секрете происхождение держать. А в грамоте все честь по чести – ему и дочери королевство отписывает, с епископствами, что на земле герцогов Курляндских, находятся. Токмо оный герцог, уже другой, ничего не отдаст обратно – а я ведь просила у брата нашего царя Федора войско дать, но он по наущению жены царицы Ирины и шурина Бориса Годунова отписал лукавство – приезжай, мол, в Москву и там все обсудим.

– Бля, тут крытые страсти заворачиваются, прямо как фильм «Папаши» с Ришаром и Депардье в главных ролях! – Звонко рассмеялся Иван, припомнив, как в свое время посмотрел по интернету старую французскую комедию про двух незадачливых отцов, которым их общая любовница внушила, что именно они отцы ее единственного сына, который на самом деле был от третьего персонажа. Но «горе-отцы», не имеющие наследника, восприняли все всерьез и бросились разыскивать парня, не желая бросать «родную кровь».

– Какой фильм, Ваня?

– Не обращай внимания, Маша, это я так, о своем… японский городовой, едрить твою налево! Интересные повороты история имеет!

Только теперь он понял, почему беспутную Машку по прибытии в Первопрестольную через два года в монастырь упрятали – это же целый ворох проблем для четырех соседних государств!

Глава 12

– Панове, спасите! Меня в плену московиты держат!

Мнишек громогласно заголосила, а Василий Михайлович трижды проклял тот момент, когда развязал «царицу», которой потребовалось сходить по «нужде». Везти обгаженную Марину Мнишек к царю не хотелось, могло государю Ивану Владимировичу не понравиться такое отношение. Пришлось рискнуть, остановиться на привал в лесу, по которому петляла дорожка. И надо же такому случиться, что тут на поляну въехали несколько ляхов в кунтушах, при саблях – беглецы из разбитой армии. И узнав Мнишек, сами схватились за сабли, кинувшись на русских.

– Стой, прибью! Умри, тварь!

– Не смей, холоп, я царица! На кого руку решил поднять?!

– Чтоб ты сдохла, «воровская царица»!

Рубец Мосальский выхватил саблю, в два прыжка догнал «царицу» – та в ужасе оглянулась, он увидел ее исказившееся от страха лицо. Видимо, не ожидала, что ее могут полоснуть саблей, не верила, но поднятая рука опустилась. Без всякой жалости, понимая, что все планы рухнули из-за этой взбалмошной гордячки, Рубец Мосальский рубанул остро отточенным клинком по лицу. В брызнувшей крови он увидел только широко распахнутые глаза полячки и искривленный рот, из которого вырвался отчаянный вопль. И уже в ярости полоснул дважды, крест-накрест, по ненавистному лицу той, что лишила его шанса на спасение.

– Вот тебе, стерва!

Хрипло выругался, затравленно огляделся – поляки выезжали на поляну один за другим, их оказалось неожиданно много. Двум боярам с десятком холопов не отбиться от такого большого отряда ни при каких условиях, тут драться бесполезно, перебьют без всякой пользы. Но и оставлять в живых «Тушинского вора» с его «царицей» тоже нельзя – если удастся выжить, то хоть это царем во внимание принято будет. Видимо о том же подумал и Бутурлин, потому что раздался его громкий крик:

– Руби вора! Кончай этого пса, «Тушинского вора»!

Василий Михайлович увидел, как боярин, наклонившись в седле, рубанул саблей по голове лежащего на земле Лжедмитрия – тот заорал во весь голос. Но крик тут же оборвался, превратившись в хрип смертельно раненного человека – верный боярский холоп с силой ткнул копьем в грудь самозванца, вырвал лезвие и, хекнув, тут же ткнул острием еще раз.

– Беги, боярин, беги! Мы ляхов задержим!

– Спасайся, князь! В лес беги, в лес!

Заполошный крик подстегнул Василия Михайловича, осознавшего, что сейчас срочно требуется спасать свою собственную жизнь. Поляки бросились на Бутурлина, который успел дать коню шенкеля, вот только слишком поздно – выбраться с поляны уже не смог, не пробился, вступив в схватку сразу с тремя шляхтичами, что насели на него как псы на волка. И то был его последний бой – краем глаза Василий Михайлович увидел, как падает с седла боярин, выпустив из руки саблю.

– Пся крев! Бей московитов! Лови убийц!

Понимая, что до коня добраться он уже не сможет, князь ломанулся медведем в кустарник, ломая все перед собой. Повезло, что на пути лежало несколько упавших деревьев, не бурелом еще, но конному в таких зарослях делать нечего. Так что в погоню только пешими за ним пойдут – и эта мысль придала беглецу прыти.

– Бежим, робяты, спасаемся!

– Пся крев! Вязать убийц!

Поляки кинулись в погоню, он слушал треск за своей спиной – страх будущей расплаты леденил кровь. В том, что ляхи постараются его обезоружить, Рубец Мосальский не сомневался – в драке на сабельках он уступал любому пану. С коня можно было бы биться, но пешим никаких шансов – паны меж собой постоянно поединки устраивали, научились клинками рубиться, разные хитрые ухватки знают.

Так что лучше бежать, пока силы есть – все равно ему с несколькими противниками не справиться, а сам себя убить он не сможет. И зря – те пытки, которые «отведает», намного горше любой смерти. Да с него просто ремней нарежут, да солью присыплют, чтобы подольше мучился. И рот заткнут, чтобы заполошным криком себе облегчение не сделал, палачей своих проклиная – хоть одна отрада в жизни останется. Но этого ему не дадут, за своего царика и «царицу Маринку» убивать его будут долго и медленно, терзать люто начнут, звери-аспиды, христопродавцы.

– Боже милостивый, спаси и сохрани раба своего! Три пудовых свечи в церкви за спасение поставлю, только помоги!

Данный на бегу хриплым голосом обет, будто он в сделку вступил со своим небесным покровителем как презренный язычник, снова придал Рубцу Мосальскому дополнительных сил, словно «второе дыхание» открылось. Пот заливал глаза, князь постоянно утирал его рукавом кафтана и несся вперед, как лось во время гона, не разбирая пути, лишь бы подальше от преследователей. Хорошо, что осень – так летом бежать по духоте он просто не смог бы, давно бы упал, лишившись сил.

– Господи, спаси и помилуй!

Рубец Мосальский задыхался, его шатало – и Василий Михайлович вскоре перешел на шаг. Сердце бешено колотилось в груди, воздуха не хватало. Он, подобно вытащенной на берег рыбе, только разевал рот, не в силах вдохнуть. Перед глазами все поплыло, и, лишившись последнего остатка сил, он рухнул на мох, потеряв сознание…

– Эй, боярин, просыпайся – пьяный, что ли?!

– Смотри, какой кафтанец на нем дорогой, никак купец богатый?!

– И сабелька в ножнах булатная, в каменьях вся!

Если первый голос был громкий, то второй гнусавый, а вот остальные, что засмеялись, непонятно кто. Но удар привел Рубца Мосальского в сознание, однако, чуть приоткрыв глаза и увидев склонившиеся над ним гнусные злодейские рожи, Василий Михайлович потерял голос от накатившей на него волны жуткого страха…

Глава 13

– Занятный человек этот первый самозванец, и до сих пор непонятно, кто он таков по своему происхождению. Но не Гришка Отрепьев – это точно, и не настоящий Дмитрий Углицкий – Мария Нагая сама созналась, что признала его под страхом смерти. Но тут лукавит…

Иван хрустнул пальцами – Нагая, ставшая монашкой незаконная седьмая жена царя Ивана Грозного, признала самозванца не только под угрозой – тот обещал роду Нагих «вкусные плюшки». Вот только был один человек, слова которого слышали трое, и отнюдь не фантазеры – их допросили по раздельности, причем требовали малейших деталей разговора. А так как совпадений было множество, вплоть до описания одежды, пришлось поверить словам Петра Басманова, верного клеврета Лжедмитрия, убитого вместе с ним во время восстания, которое подготовили Шуйские. А тот неслучайно обмолвился, что хоть Димитрий Иванович не сын царя Ивана, но правитель достойной крови и лучшего не нужно.

Можно поверить на слово мертвому свидетелю?!

Вполне – примерно о том рассказала и Ксения, наедине поведала, что покойный отец считал самозванца «выб**дком» Стефана Батория, причем его матерью рассматривалась среди кандидаток и Мария Старицкая. Знали в Первопрестольной о том, что есть у бывшей ливонской королевы «воспитанники». Так что дыма без огня не бывает, от любых «мутных историй» шлейф завсегда потянется, такое неизбежно.

Интересные факты привел о «Димитрии Иоанновиче» дьяк Афанасий Власьев, возращенный из ссылки, где он томился вместе с троюродным дядей Ксении Николаем Годуновым. Бывший глава Посольского приказа имел прекрасную память, умен при этом, и пользовался полным доверием первого самозванца. Именно таковым считали его в самой Польше король и знатные магнаты, не пожелавшие участвовать в авантюре Мнишеков – те пользовались в кругу своих очень скверной репутацией отъявленных лжецов и воров, пройдохи первостатейные, короче.

– Кто же он такой на самом деле, уже никто не узнает, а историки тем более – можно привести массу версий, но ни одна из них не является достаточно достоверной, – вслух подвел итог своих размышлений Иван Владимирович. Но более всего он сам склонялся к тому, что в этом «смутном деле» налицо живое участие иезуитов – вот те могли вырастить самозванца, воспитав того как надо «обществу Иисуса», и так, что тот сам поверил, что он на самом деле сын царя Ивана Васильевича Грозного. А как иначе – больно уверенно вел себя всегда «Димитрий Иоаннович», нисколько не сомневаясь в своем «царственном» происхождении. Даже перед смертью, которая ему грозила через несколько минут, он с тем же высокомерием обличал бояр, заявляя им что «он не Борис, а природный государь».

– Зато второй Лжедмитрий явный самозванец – первого в лицо хорошо запомнили тысячи людей, а этот рылом не вышел. Так что только холопы в его «происхождение» верят, и то только потому, что он им много воли дал, детьми боярскими и дворянами делает. Но ничего – изловим бестию. Будь он один, было бы трудно, а с Маринкой Мнишек далеко не убежит. Полячка у него как гиря на ногах. И бросить ее нельзя, как никак, кхе-кхе, «законная супруга». С Заруцким она уже не спутается, помер казацкий воевода, «пан ротмистр», вместе с Лисовским…

Иван вздохнул с облегчением – обоих видных «тушинцев» опознали среди трупов после сражения. Ошибки быть не могло – слишком многие сторонники Лжедмитрия их хорошо знали в лицо. Так что если «воренок» и появится на свет, то уже от кого-то другого.

– Раз Маринка сама влезла в Смуту, то ее нужно ликвидировать, иначе эта стерва много горя причинит. Ведь жаждет власти окаянная баба – убьют второго «мужа», найдет третьего, ан нет, «залетит» от любого авантюриста, и объявит своего ребенка «истинным и законным царевичем», от лица которого и будет править со своим фаворитом – подберет кого-нибудь из влиятельных сторонников. Убить на хрен, и сомнениям тут места нет!

Иван постучал пальцами по столу – решение давно принято, награда за самозванца и «царицу» назначена весомая, за живых, понятное дело, за мертвых в половинном размере. Чин детей боярских тем холопам и смердам, что принесут ему головы царика и Маринки, он даст вместе с грамотами, и деньгами сполна одарит – спокойствие державы того стоит. А о награде все знают – о ней повсеместно оповещают, и уже первые результаты пошли. Жаль, конечно, что людей невинных побили напрасно, но лес рубят, щепки летят во все стороны, тут ничего не поделаешь.

– Ох, тяжела ты, шапка Мономаха – кровь за тебя потоками лить приходится, не ручьями даже. А куда деваться?!

Последнее время Иван так себя постоянно подбадривал. Из книжек знал, что правителям часто приходится проявлять жестокость, прибегая к казням и не милуя противников. Теперь сам стал понимать, почему репрессии необходимы – иначе власть не удержишь. Всегда найдутся те, кто посчитает себя намного лучшим повелителем, и если таких вовремя на голову не укоротить, то непременно жди скорой беды.

Ведь те цари, что были мягкими по характеру, за топор не хватались, то долго на русском троне не продержались. Помирали они как-то быстро – то от «апоплексического удара» табакеркой в висок, или «геморроидальных колик», вызванных серебряными вилками, воткнутыми в тело. Так что хочешь не хочешь, но все боярство «прошерстить» придется, и тщательно, без всякой жалости. Если аристократии хребет не сломать сразу, показав, кто дома хозяин, то проблемы только возрастут. А так повод для расправ имеется – слишком многие от второго самозванца почестей удостоились.

– Вот с них и начнем, по одному переберем. А потом за сторонников Шуйских возьмусь, те не менее опасны. Но делать это нужно чужими руками, свои опричники нужны с новым Малютой…

Глава 14

– Все, боярин, смерть твоя пришла.

Все было сказано настолько просто и буднично, что Василия Михайловича озноб пробил – он осознал, что его не просто убьют, замучают до смерти, причем так, что он даже не помыслил до сих пор о тех способах. Странно, но в такой ситуации, видя вокруг себя угрюмые морды с грязными космами давно нестриженных волос и ощущая гнилостный запах из беззубых ртов, и тошнотворный дурман от вечно нестиранных лохмотьев, его разобрал нервный смех. И одновременно испытал отчаянную жажду жизни, мозг лихорадочно заработал, мысли заметались в голове, пока не нашли одну, как ему показалось – спасительную.

– Не надоело по лесам скитаться, православные?! Ведь убьют почем зря, или зиму не переживете, от голода сдохнете. Считайте, что вам повезло – богатыми можете стать в одночасье, и все грехи ваши позабудут, сам патриарх отпущение всем даст…

Договорить он не успел, как получил сильный пинок в бок – хорошо, что нога в лапте была, не в сапоге, а так согнулся в три погибели, застонав. А тати дремучие заржали, что лошади не кормленные. И разноголосица грянула, гнусавая, злобная, ненавидящая.

– О как сказки запел, немощь бледная – врет со страха!

– А мы его на углях зажарим, пусть рассказывает дальше – ишь, богатство посулил, сам патриарх благословит?!

– Брешет, как сивый мерин – вот и охолостим его!

– Снимайте порты с боярина, враз и сотворим, отрежем ему все, не будет более рода боярского!

Последние предложения вызвали всеобщий смех, и с него действительно стали снимать порты, что вызвало прилив ужаса. Волосы у Василия Михайловича встали бы дыбом, просто шапка им не дала подняться, а самого пробила такая дрожь, будто в студеную порубь опустили. Князь не сомневался, что над ним проделают все кощунство, что было высказано, и понял, что нужно говорить во что бы то ни стало. Они ведь разбойники, им богатство нужно больше, чем его смерть с муками.

– Да не брешу я! Государев указ царя Иоанна Владимировича выполняю. Повелел тех, кто ему «Тушинского вора» доставит, с царицей Маринкой – тысячу рублей за каждого выдаст, и все, кто из холопов и смердов, сие выполнит, то детьми боярскими станут, и каждому усадебку пожалую. А ежели боярин или князь какой самозванца и его женку поймает, то боярской шапкой пожалует, в чести будет! Тысяча рублей серебром – это четыре пуда, вам всем хватит, от своей доли откажусь и еще приплачу сам!

Рубец Мосальский кричал во весь голос, с надрывом, понимая, чем быстрее улестит разбойников, тем спасет свою жизнь. Не станут его холостить, призадумаются – желание разбогатеть главное разбудить, чтобы блеск злата-серебра разум затуманил. Его не перебивали, и это был хороший знак – он продолжал горячечно «обольщать»:

– Я ведь час назад «царицу» Маринку саблей полоснул прямо по наглой морде – за ними погоней гнались с боярином Бутурлиным и десятком холопов, поймали, перебили всех, а тут ляхи, с дюжину али два десятка, не больше, ежели с пахоликами посчитать. Бились мы с ними, но смяли нас – я за помощью кинулся, православные. Если туда пойдем, то ляхов всех перебьем запросто, католиков поганых! А тела царика и блудной «царицки» государю нашему отнесем, он всех наградит. И простит не только вас, но и меня – вины на мне тяжкие лежат, дело доброе сделать было нужно, вот и вбили мы «Тушинского вора», и Маринку Мнишекову не пожалели!

Ох не зря он обмолвился насчет собственной вины – когда с татями дело имеешь, нельзя себя праведником выставлять. Вот это и заинтересовало разбойников больше всего, они даже на ноги его поставили, встряхнули, а самый косматый и крепкий из них, видимо атаман, хмуро произнес, дыхнув на него гнилью через щель выбитых зубов:

– Обзовись, ты кто таков будешь? Какого рода будешь? Что-то морда твоя мне знакома, не из бояр московских, часом?!

– Князь я, Рубец Мосальский, Василий Михайлович! По правую руку от царя Димитрия Иоанновича был всегда. А вот этот, – мотнул головой в сторону леса, – самозванец проклятый, ликом черен, вор. Я ведь думал, что царь спасся, пришел в Тушино – а мне на него и показали. Но как скажешь при всех, что не царь это, а жид, на престол державы нашей ляхами влекомый, пришлось мне тоже кланяться и признавать. А кто не похотел того делать – убивали сразу, чтобы тайну самозванца сберечь.

– Правду говоришь, княже – видал я тебя в потешном городке, что царь Димитрий Иоаннович для игрищ своих построил. Ты ведь тогда в красном атласном кафтане был, соболями отороченном.

– И на жеребце вороном, что покойный царь мне подарил, он меня за службу верную еще поместьями наградил, – Рубец Мосальский поспешил добавить фактов, видя, что отношение к нему немного подобрело. А тут нужно, как говорится, «ковать железо, пока оно горячо».

– Там «Тушинский вор» со своей Маринкой лежит – поляки их закопают, не тащить же с собою. А мы выкопаем и в Дмитров принесем. Но ежели кто-то из них ранен, то на поляне той костерок разведут, и в сон улягутся – тогда мы на них нападем, сонными в ножи возьмем. И честь с богатством тем обретем, и всем полное прощение обязательно будет.

Василий Михайлович посмотрел на обступивших его разбойников – те уже не гоготали как гуси, призадумались. Ему поверили, и это главное, просто боятся с ляхами связываться, те на сечу злые и сабли у них острые. Но, с другой стороны, никакого риска, если трупы самозванца и Маринки уже прикопали, только отрыть их – то дело недолгое и неопасное.

– Хорошо, пойдем вместе, – после долгого раздумья произнес атаман и, немного подумав, вернул ему саблю в ножнах…

Глава 15

– Да, как выжила панна, непонятно – за жизнь, видимо, когтями уцепилась, – Иван только головой покачал, глядя на князя Рубца Мосальского, что стоял перед ним с покаянным видом. Верить этой шельме было нельзя, хотя, вне всякого сомнения, он сейчас вывернулся наизнанку, рассказав про двух самозванцев все, что знал. Слушать было интересно – князь оказался на диво умен и все умело примечал. Так что допрос учинять с пристрастием не имело смысла, как и приказать удавить тихонько. Да и зачем – рассчитался он за выкопанные тела честно – полторы тысячи рублей выплатили копейка в копеечку. За труп самозванца полтысячи, а панна внезапно ожила, пролежав в наспех выкопанной поляками могиле несколько часов – пришлось тысячу выплатить, по уговору – царское слово дорогого стоит.

– Думаю, если тебя к ней приставить лечащим лекарем, умрет она у тебя – ты ведь не выходишь ее?

– Не смогу, государь, – Рубец понятливо замотал головой как конь, сообразительный. – Как есть умрет, но тот грех на мне будет – недоглядел! Но буду стараться ее выходить, лучших знахарей приведу, те настойками вдовую царицу отпаивать будут.

Можно было бы не верить пронзительно честным глазам князя, если бы не его пальцы, что сжимались и разжимались – наглядный знак того, что лично удавит Марину Мнишек. Умен, ничего не скажешь – специалист по «грязным делам» хороший, убьет и глазом не моргнет, на лету намеки ловит, как собака кость.

«Вот только стоит ли полячку удавливать?

Нецелесообразно, беременность отсутствует, а это главное – месячные идут. Труп Лжедмитрия выставили на всеобщее обозрение – народ, кто видел первого самозванца, ржет, да и „тушинские бояре“ с унылыми мордами сидят, вместе с самозваным патриархом. Еще бы им не кручиниться, предателям – прекрасно знали, что царь не настоящий.

Ладно, потом с ними судить и рядить буду, но Филарет у меня поедет в Сибири паству духовно окормлять и тамошних язычников крестить, вместе с сыном Михаилом, которому одиннадцать лет исполнилось. А вот что делать с прекрасной панночкой – она, если выживет, а на то похоже, всю жизнь проживет оставшуюся гадюкой, переполненной ядом.

А как ей жить прикажете, горемычной?!

Была красавицей царицей, стала уродливой вдовой Бабой-Ягой, только женщин пугать. Шрамы лицо изуродуют, носа нет, губа „заячьей“ стала, зубы выбиты, глаз вытек. Может, отправить ее к Сигизмунду в подарок – с намеком выйдет – на Москву не ходи. Красивые пани будут прилюдно жалеть ее, и та жалость для Мнишек будет горше оскорблений. Урок на всю жизнь – такова цена непомерного честолюбия.

Хм, а ведь тогда за жизнь князя я не поручусь – она хорошо знает, кто ее саблей полосовал, из могилы выкопал и жить оставил, на всеобщий позор. А женская месть завсегда ужасна!»

Иван отвлекся от мыслей о судьбе царицы – решил положиться на саму судьбу. Выживет – не выживет, не так важно, вопрос в том, что для него выгодней – быть Мнишек живой либо мертвой. Служанок можно других приставить, даже нужно – прежних уже допрашивают в Приказе тайных дел. В свете последних событий пришлось учредить таковой, возражений в Боярской Думе не последовало, и поставить во главе боярина Вельяминова – работоспособности оказался невероятной.

«В спецслужбах отбросов нет, все кадры. И этому иуде найти род деятельности можно, штатный душегуб выйдет. Можно и в Мангазею обратно отправить или воеводой на Урал – золотишко искать. Казнить его легко, кивну и на плаху положат сразу, вот голову отсеченную назад не пришьешь и не оживишь человека. Надо подумать, чем бы его серьезным озадачить, чтобы видно стало, на что Рубец способен. Но чем? Да вот чем, грязнее некуда!»

Мысль пришла в голову неожиданно, пришлось ее долго обдумывать, время от времени сурово поглядывая на напряженного князя, чтобы тот не расслаблялся. Затем повернулся к нему и сказал:

– Есть у меня для тебя поручение…

Вечерело, но в тереме давно топили печи и было тепло. Иван посмотрел на Марию, что сидела напротив него – за истекшие полтора месяца монашка превратилась во властную королеву. Но с ним «сестрица» вела себя покорно, цеплялась – еще бы, если помрет к несчастью, ее обратно в монастырь вколотят, как и Ксению. Не положено на Москве вдовствующим королевам или царицам, если нет у них малых детей, в миру поживать.

– Решил твоего сына и моего племянника в Москву тайно отозвать, благо холост он, не супругу с детками малыми везти. Вот только сейчас нам с тобой решить надобно, чей он сын? Короля Магнуса – на основании духовной грамоты, причем есть письмо Батория, что он над ним опеку берет, как и над тобой, вдовой, и твоими дочками, или же…

– Токмо Магнуса, Стефана приплетать не стоит, – твердо ответила Мария, и он кивнул ей в ответ – сам пришел к такому же мнению после долгих размышлений. Но был еще вариант, про который он сестре не расскажет – вернуть остров Эзель, что датчанам принадлежит, и епископство, что курлядский герцог нагло присвоил. А потом постараться оттяпать часть Лифляндии с Ригой очень нужно – торговый порт на Балтике, а по Западной Двине судоходство можно развивать. Хотя поляки, вернее, литвины сильно помешать могут. Но если действовать очень осторожно, лет за десять ликвидировать последствия Смуты и создать регулярную армию, то потягаться можно. Но вначале шведов с поляками стравить посильнее, чтобы они себя хорошо измотали. А там и посмотреть можно…

– Будь по твоему, Маша, но учти – дело то не быстрое, времени много потребуется. А нам завтра в Москву выезжать – для коронации все готово!

Иван тяжело вздохнул – интуиции своей он верил, а при одной мысли о Москве ему становилось муторно до тошноты…

Глава 16

Столица Русского царства произвела на него ошеломляющее впечатление, весьма далекое от восторга. Наоборот, в Москве ощущалось всеобщее запустение, численность горожан сократилась на треть, не меньше. Если в голод и мор при Борисе Годунове в Первопрестольную устремились десятки тысяч несчастных, чтобы найти спасение, то теперь шел обратный процесс – каждый летний день сотни, а то и тысячи жителей старались покинуть находящийся в блокаде «тушинцев» огромный город.

Да и репутация у царя Василия Шуйского была самая неважнецкая – его поддерживали после вторжения войск Лжедмитрия II лишь с десяток-другой городов, и те от него к сентябрю отшатнулись, перейдя на сторону «государя Дмитровского и Старицкого». Остался «боярский царь» в Москве один-одинешенек – вот в чем причина его странной уступчивости и покладистости – понял, чем грозит затягивание собственного отречения. И сделал вполне рациональный шаг – отрекся в его пользу, после чего отпала даже формальность созыва Земского собора ввиду его полной ненужности – других претендентов на шапку Мономаха не осталось. Из бояр никто не рисковал даже заикнуться о «свободном и демократичном волеизъявлении», говоря на современный манер. Какие на хрен выборы при одном-единственном кандидате на «безальтернативной основе»!

«Тушинский вор», ныне покойный (как хорошо звучит это слово по отношению к врагам), претерпел тот же ущерб. Признавшие его города быстро отреклись от самозванца, ибо получили выход в «легитимности третьей персоне», знаковой – и Шуйский, и Лжедмитрий были для всех одинаково отвратными претендентами на престол.

Выбор шел между ними по скверному принципу – очень плохой и откровенно плохой кандидаты, попросту говоря, а вместе полнейшая хреновина, если не матерно подытожить!

– Теперь только наладить управление и начать реформы, – пробормотал Иван с неприкрытой тоской в голосе – произнести эти слова легко, вот только выполнить неимоверно трудно.

Чего ни коснись – ничего нет!

Но начинать нужно с регулярной армии, о чем в здешнем мире не подозревают. И как ни странно на первый взгляд, именно эта реформа поможет вытянуть Россию из средневекового болота, пережитки которого долго аукались в ее истории. Достаточно вспомнить крепостное право, которого в его классическом варианте тут нет. Бояре и особенно дворянство об этом откровенно мечтают, ведь народец разбегается от них кто куда, а Смута идет, и с каждым годом становится все хуже и хуже. А без служилых людей никак не обойдешься – дворяне и дети боярские с однодворцами все же грамотные в большинстве своем, какое-никакое церковное образование получили, многие бегло читать могут – проверял, хотя большинство по слогам. Да и считают плохо, и потому, что арабские цифры не в ходу, только «гости» – богатое купечество их применяют, да порой зодчие. И все потому что церковь противится серьезно, тут с патриархом напрямую договариваться нужно. Это касается и цифр и букв – упростив грамоту, вернее введя гражданский вариант с арабскими цифрами и таблицей умножения, можно колоссальный рывок образованию дать – вначале служилым и посадским людям, а лет через двадцать до крестьян добраться.

Проблемы сплошные, тут и подумать о них страшно, не то, что приступать к их решению. Нет, пока надежной воинской силы под рукой не будет, нормально вооруженной и хорошо обученной, реформы не пойдут. И дело тут не только в армии, не в ней самой, а в той инфраструктуре, которую придется для нее создавать, благо многое уже имеется, только новое наполнение дать. Ведь требуется единообразная форма и вооружение, причем в больших размерах, а тут производство нужно, мануфактуры строить надо как у иноземцев, железную руду на Урале добывать, и металлургические заводы на сто лет раньше Демидовых там поставить. Да и в Карелии при царе Петре железо плавили на заводах на местной руде, хотя на Кольском полуострове в будущие времена добывают железа много.

– Золото нужно, много золота – тогда все реформы провести можно. А сейчас его на Урале только взять можно. И серебро крайне необходимо, на нем вся денежная система держится…

Иван тяжело вздохнул – он прекрасно понимал, что без железа и массы драгметаллов Русское царство не сможет получить сильного толчка в своем развитии. Ведь железо главный двигатель прогресса – это орудия труда, которыми нужно обрабатывать землю, инструменты и вооружение, вся бытовая утварь, от печных заслонок и колосников до гвоздей, и многое другое, список на многих листах будет. Доступность при гораздо меньшей цене, чем сейчас – вот в чем залог прогресса. И как экспортный товар железные изделия, даже металл в чушках, расходиться будет влет, с руками иноземные покупатели оторвут. И золотишко необходимо свое, а то приходится покупать его. Правда, сейчас его функции пушнина выполняет, «мягкая рухлядь», и главным тут соболь, связки по сорок шкурок вроде универсальной валюты – европейские купцы хорошо его покупают.

– Пока казенные предприятия нужно ставить – армия дешевле обойдется. Да всеобщую стандартизацию всех мер и весов сделать, чтобы все в Казенном приказе покупали, – Иван ощерился, задумка сулила многое. На основе имевшихся современных аптекарских весов и школьной линейки он уже озадачил дмитровских купцов – при их помощи приспособили метрическую систему к ныне существующей, сделав перерасчеты. Ничего сложного – сажень определили в 216 см, в ней три аршина по 72 см. Последние на 18 пядей по 4,5 мм, а там на «линии» и «точки». То же самое со взвешиванием произошло, основу которого составили привычные пуды, гривны (фунты) и золотники. Теперь в городе ремесленники ударно создавали по образцам измерительные наборы в соответствующих комплектах, получив эталоны – процесс был запущен и со временем вся страна получит единую систему. Стандартизация и унификация – основа правильного развития экономики, особенно торговли, а то обвешивание и обмеривание покупателя у торговцев и купцов тут в привычку вошло – обкрадывают шельмецы и крестятся при этом, божатся, что дела ведут честно.

Повсеместное явление, с которым бороться нужно, причем все купцы заинтересованы в честности – недаром при заключении сделок тут принято «по рукам бить» в присутствии свидетелей-послухов. Так что примут как миленькие, все меры будут царское клеймо иметь, за подделку которого лишение живота предусмотрено, с лишением всего имущества не только у самого обманщика, но и компенсация за счет родственников, что не донесли на хитрована. Ничего не поделаешь – все через круговую поруку!

Глава 17

– Надо же, не думал, что тут такие блага цивилизации – собственная баня в тереме, с водопроводом. Охренеть можно от радости…

– Что ты там говоришь, Ванечка?

– Так, о своем. Я выползаю отсюда, слишком жарко.

– Я немного полежу и выйду тоже.

С полки донесся голос Ксении, поддали парку неслабо, Иван скатился вниз, прижимаясь к полу, усевшись на гладко выструганные и чисто вымытые доски, и выполз из парной в мыльню. Тут сервис оказался просто невероятный для начала XVII века. В Царских палатах, построенных еще при Иване III сто лет тому назад какими-то итальянскими архитекторами (имена их он подзабыл, хотя знал по учебнику), что возвели кирпичный Московский Кремль со стенами, башнями, соборами и множеством прочих внутренних построек, имелся водопровод. Да-да, самый натуральный водопровод, с трубами, а в мыльне были два массивных крана, наподобие самоварных, только намного крупнее. Они были рядом – только один подпитывался от котла, где бурлил кипяток, а другой от общей трубы – там уже шла холодная вода.

Смешивай в шайках, доводи до нужной телу температуры и обливайся сколько душе угодно. На полке стояли шайки с запаренными разными травами – дурман такой стоял в бане, что голова кружилась. Да и в самой парной от размоченных веников запах был одуряющий – приятно париться, ничего не скажешь, в его мире редкие бани по комфорту с этой сравнятся. Одно плохо – с освещением не очень, через сводчатые окна, где во множестве рамок стояли тонкие пластинки слюды, проникало мало света. Тут, несмотря на день, царил полусумрак.

– Сервис, лучше не надо, родная, но лучше отдышаться…

Иван отдышался на полу, дернул рукоять крана с холодной водой, наполняя небольшую шайку из дубовых досок, и, поднатужившись, ухнул себе на голову. Холодная водица не обожгла разгоряченную кожу, а остудила. Стало хорошо – баню только для них двоих топили ежедневно, царствующая семья постоянно была чистой – просто мылись. Но раз-два в неделю парились до одурения, как сегодня. Ходили порознь, помогали тогда мовники, но иногда вдвоем – так сказать согласно народным традициям следовали. Бани везде были общие, но, понятное дело, о разврате в них даже не заикались. Хотя их никогда не освящали и икон не ставили – нечистым местом испокон веков баньки считались. После того как стемнеет, лучше не мыться – банник баловать может, а там и угореть недолго.

Он захотел лечь на лавку, отдохнуть, но внезапно выругался и посмотрел на кран. Наклонился и от удивления выругался – сообразил, из чего сделан. Ощупал трубу, чувствуя, как мокрые волосы начинают подниматься от ужаса – и кран, и труба были из свинца. А это очень опасный для здоровья металл, из организма практически не выводится, он годами копится в теле, отравляя его, и в конечном итоге приводит к разным заболеваниям, а потом к преждевременной смерти.

– Твою мать, теперь понятно, почему Иван Грозный сходил с ума, а его дети не могли детей «настрогать» здоровых – все в младенчестве умирали. Они ведь этой водицей, через свинец пропущенной, мылись, ее же пили, на ней же вся поварня работает. Это, по сути, вреднейшее производство, причем круглосуточное, мы в нем живем. Охренеть, так ведь…

Иван осекся – метнулся к окну, ощупал переплет – свинцовый. Бросился в предбанник, где отдыхали обычно, обходясь без слуг. Перебрал гребни, которыми Ксения расчесывала свои чудные длинные волосы – два оказались свинцовыми, они придавали рыжинку. Выругался еще раз, теперь ему стало страшно – жена сама травилась свинцом, как и многие русские боярыни, следуя традициям здешней моды. Ведь лица сурмянили и румянили, белили и совершали прочие косметические процедуры, используя средства, которые в XXI веке, безусловно, запретили, причем сразу, и с гигантскими для компании штрафами, а то и с тюремной отсидкой для «косметологов».

– Идиот – да тут везде свинец, – Иван прошипел осевшим голосом, чувствуя, как его начинает колотить дрожь, аж зубы залязгали от накатившего страха. Он вспомнил, какие непонятки творилось уже и с династией Романовых, что была выбрана в 1613 году Земским собором.

– Михаил травился свинцом, Алексей уже с детства в свинце рожден, а про детей последнего от Милославской и говорить не приходится – Федор и Иван прожили недолго, повторив судьбу царя Федора Ивановича, того самого, что десять лет тому назад помер чуть ли не юродивым. А вот Петру Алексеевичу повезло – его с матерью в Преображенское сразу выслали, вырос на природе, вот и резким оказался, как понос.

Иван выдохнул, успокаиваясь – а ведь не хотел идти париться, да Ксения уговорила. Что ж – теперь он примет все неотложные меры, весь свинец летом устранят, проведут ремонт. Сейчас же водой в трубах можно пользоваться как технической, питьевую не пускать в водопровод.

– Санэпидемстанции тут явно не хватает, давно бы на ушах все стояли и резво бегали, писались бы в штанишки. Ничего, у меня тоже забегают – весь свинец пойдет только на военные нужды, все проверят на его наличие, от подклетей до крыши. Вот итальянцы учудили… Или это специально?!

Иван застыл на полуслове – римская аристократия выродилась именно от свинца. В Вечном городе ведь из него тоже трубы водопроводные сделали, да из кубков свинцовых вино пили, и свинец же в вине растворяли. Не могли не знать – так что дуростью тут не пахнет, похоже на диверсию…

Глава 18

– Может, нам следует Ваньку того, как «царевича»?

Улыбка Василия Шуйского стала воистину дьявольской, глаза блестели в отблесках пламени свечи. Однако Дмитрий поморгал глазами и вздохнул с облегчением – померещилось, а то до жути стало страшно на секунду. Но то от пережитого унижения нервишки разыгрались. Когда вспоминал, с каким презрением, даже брезгливостью смотрели на него бояре, когда им старший брат поведал, что решил отречься от царского престола в пользу государя Дмитровского, князя Старицкого.

Иного выхода просто не оставалось – после Болховского сражения, где рать под его воеводством потерпела постыдное поражение от вдвое меньших по числу сторонников Лжедмитрия, стало ясно, что удержать власть надолго не удастся. Побежденных нигде не любят, особенно тех, кто царство взял не мечом себе, а интригами и заговором.

Так что, убив первого «Дмитрия Иоанновича» и выкрикнув на Красной площади Василия на царствование, Шуйские добрались до вершины власти, той самой, к которой стремились много лет, когда поняли, что царь Федор, вечно больной и юродивый, за которого правил его влиятельный шурин Бориска Годунов, бесплоден, и наследника ожидать от него не приходится. И воспрянули сразу три брата Шуйских, осознав, что наступил их момент, упускать который нельзя. Пусть впереди по праву был Симеон Бекбулатович, великий князь Тверской, и соправитель царя Ивана Грозного, и боярин Федор Мстиславский, князь, в жилах которого пусть по женской линии текла кровь Ивана Калиты, но оба происхождением от сестер Ивана III, а перед ними, как ни крути, Мария Владимировна, королева Ливонская, княгиня Старицкая – у нее одной прав на престол больше, чем у этих двух претендентов, и мальчишки, царевича Дмитрия Углицкого, от седьмой незаконной жены царя Ивана Грозного, Марии Нагой.

И вот тут властно вмешался Борис Годунов, показав свои притязания на царство. Вначале опосредованно, как бы защищая царственного зятя, а потом уже явственней высказывая свои притязания. Обманом вытянул из Ливонии королеву и насильно постриг ее в монахини, затем настала очередь царевича Дмитрия – тот погиб в Угличе, и до сих пор не поняли, а не был ли тот случай хорошо разыгранной мистификацией. Расследование вел Василий Шуйский и, желая сделать Борису приятное, объявил, что царевич мертв. Но кто же тогда знал, что звереныш «воскреснет» и им, князьям Шуйским придется ему руку целовать, принимая на царствование. Потом, правда, устроили заговор, но их выдали враги. Молодой царь, про которого Шуйские твердо знали, что он самозванец, неожиданно пожалел, отменил приговор Боярской Думы, причем в тот момент, когда Василия уже завалили на плаху, и палач уже поднял над его шеей свой топор. Так что отделались князья Шуйские лишь ссылкой, в которой пробыли недолго – их простили перед свадьбой, когда в Москву прибыла Маринка Мнишек.

– Что делать будем, брате? Ваньке Старицкому покоримся?! Али его отправим вслед за Лжедмитрием?

Дмитрий тяжело вздохнул, вспоминая те далекие дни. Не ожидали они, что, заняв, наконец, престол, их власть окажется настолько шаткой. Взобраться-то взобрались, зато свалились быстро, скатились вниз, как по ледяной горке – хорошо, что насмерть не разбились. Наоборот, удельными князьями стали, а Василий государем Шуйским, не князем уже только.

– На месте Ивана Владимировича, брат, я бы нам головы отсек немедленно, ибо знал бы заранее, какие разговоры мы в Шуе поведем меж собою. Вот только одно скажу – он ведь знает, что мы потомства не оставим. Понимаешь – знает, и сам знаешь, за какой грех наказаны!

Братья засопели – хотя бы одного наследника на троих у них не было, тут впору не о царстве думать, а кому удел свой передать. И князь Мстиславский без потомства, и старый Симеон Бекбулатович – впору задуматься, за что всех Бог наказал. А ведь у каждого прегрешений много, их замаливать нужно, а не за власть бесплодно бороться.

– Отравить его можно, – тихо промолвил Василий, боязливо посмотрел на плотно закрытую дверь, – вот только не пустят нас с тобой к трону, стеной встанут. Хотя… У супруги твоей «зелья» остались?

– Всякие имеются, – хищно усмехнулся Дмитрий, и взгляд у него стал недобрым. Он наклонил голову, ожидая решения брата.

– Пока травить нельзя, надобно среди бояр сторонников наших собрать – недовольных Иоанном будет много. И успеть нужно до венчания на царство или сразу после него. Племянника и князя Митрия Пожарского улестить надобно, на нашу сторону перетянуть – тогда на войско опереться сможем. Но сей замысел исполнить трудно – стережется Старицкий, как говорят верные людишки, всех служек сменил. И учти брат – Годуновы плодовиты, и что делать, если Ксения уже от него дите понесла?!

– Отравим, есть бабки, что поднесут белила и румяна, а человечка я к ним отправлю. Яд долго действует, помрет царица не сразу, и дите может скинуть. А человечка того утопим сразу, кхе-кхе, чтобы на нас не подумали, али кого другого очерним, ведь не в первый раз…

– Ты учти – обмишулимся, последний раз станет – тут всех на плаху отправят, и не головы отсекут, четвертуют!

– Бог не выдаст, свинья не съест, – пожал плечами брат. – Ты лучше над женой трудись, брат – нам наследник нужен! А Старицких всех убить надобно, и власть от них принять…

Глава 19

– Государь, а ведь вкусно – я о том и не думал.

Князь Иван Никитич Одоевский, тот, который старший из двух братьев, посмотрел на блюдо, с которого подчистил все – пришлось потомить двоюродного брата и лишь сейчас келейно поужинать с ним наедине. Надо отдать ему должное – Боярскую Думу приструнил, так что никто и не пикнул, дьяки в приказах боялись ослушаться, страшась его крутого характера. Так что выбор был удачный – родственники предают, конечно, но гораздо меньше, ибо в этом времени все прекрасно понимают, что в случае поражения ответит весь род – таковы здесь царствуют нравы, ссылают сразу всех, как случилось с теми же Романовыми и Годуновыми.

– У тебя в северской земле намного теплее, чем здесь. Так что растения эти вызревать будут хорошо, сам видишь, какая из них вкусная еда. Теперь неурожай не страшен будет – кукуруза и в кашу идет, как видишь, и в хлеб добавлять можно муку из зерен, а будылья на корм скоту пойдут. Как видишь, от всего будет польза. Только поливать ее надобно и высаживать правильно, но я тебе человечка дам, что урожай в этом году вырастил. Он весной поможет с посадкой, все разъяснит.

– Прикажу немедленно пашни под сию кукурузу готовить – слышал о ней раньше, но не думал, что так полезно. А что за цветок большой, на солнце похожий, у тебя в горшке стоит?

– Он так и называется – подсолнечник. Семечки, видишь у него, из них масло выжимать можно постное, лучше льняного – вот плошка, отведай чуток. Жарить на нем можно, светильники делать – правда, коптить будет. Но если квашеную капусту с лучком этим маслицем полить, то вкуснее намного станет. А вот эту восточную сладость попробуй – халва называется, причем моя супруга ее сама делала, я объяснил как.

Иван пододвинул маленькое блюдце, наполненное серыми комочками. Вчера сам попробовал и обалдел – вкус, знакомый с детства. Князь, недолго думая, принялся за халву и потихоньку уничтожил все содержимое. Покрутил головой, довольный как кот, сожравший сметану, произнес:

– Из чего сие сотворено – понял, что на меду, но вкусно.

– Семечки, из которых выжали масло, остаются – жмых. Добавили яичного белка, дробленого лесного ореха маленько и меда. Вот и все – и не говори, что невкусно. Теперь сам посуди – жмыха после отжима семечек на масло много остается, борти у тебя есть, орехов полно, куры сами яйца несут – сколько такой халвы ты в следующем году наделать можешь?! И в Москве продать с превеликим прибытком – вкусна и сладка, хотя меда в ней мало. А я прикажу на все царские пиры ее подавать! Как ты думаешь, многие постараются сие блюдо отведать?

– Да все, государь! Раз такое дело, то я, да мы…

Иван Никитич воодушевился, но неожиданно сник, над чем-то серьезно задумавшись. Потом негромко произнес, уже без прежнего энтузиазма, как-то виновато поглядывая на него:

– В тайне цветки сии не утаить, на полях их все увидят и сообразят. А там семена эти своруют и у себя посадят. И масло научатся давить сами, и халву эту делать. Многие бояре сообразят, окаянные…

– Вот и хорошо, что сообразят – пусть у себя высаживают. Тогда подсолнечник живо разойдется по всем южным землям, где черноземы имеются. Урожаи хорошие дает, как и кукуруза – семян ведь много. И пчелы иной мед давать начнут, а если семечки обжарить, то все их щелкать пристрастятся – вкусно и полезно. А будылья пережигать хорошо – поташ получается хороший, и лес рубить не надобно. А из него хоть мыло делай, или стекло вари, либо крась ткани. А еще в почву вносить можно – тогда урожаи намного богаче станут, зерно и овощи добрые родятся.

– Ах вон оно что?! Подсолнечник, говоришь, да раз он такой, я все свободные пашни им засею. И поташный дом поставлю – знать бы только, как стекло варить хорошее.

– Я знаю, – спокойно произнес Иван. – Тут пески подходящие есть, поташ будет в изобилии – через три года варить стекло будем не хуже венецианского. Свои стеклодувы со временем будут, а хрусталь, это стекло такое особое, во всех землях задорого продаваться будет. Но вот тут секретами делиться ни с кем нельзя, – Иван посмотрел на двоюродного брата, а тот уже сообразил, что к чему, и понятливо закивал. Пришлось пояснить:

– Но оконное стекло сразу не получится, а его нужно повсеместно изготавливать и много. Чтобы во всех городских домах дома светло было, и особенно на будущих мануфактурах – работникам без хорошего освещения никак, а при лучине тяжко трудиться. Потому окна нужны, раз мы решили казенные мануфактуры строить.

– Понял, государь, приказных дьяков торопить буду и лучших доглядчиков к ним приставлю. А что это в жарехе было, репа какая? На сале и с яичницей вкусна, и под соленый огурчик.

– Это картошка, «земляное яблоко», так, для пробы оставили – семян мало. В земле растет клубнями, если почва добрая несколько штук может быть с кулак размером. Вот, посмотри, какая размером может быть, – Иван протянул Одоевскому два клубня, большой и поменьше. Тот повертел их в пальцах, заинтересованно посмотрел.

– Один сажаешь в огороде, поливаешь, окучиваешь – полдесятка вырастет клубней, но не больше дюжины. Мои смерды вырастили немного в этом году – семь мешков на семена отобрали. Три тебе могу отдать на посадку. Учти – если жито не вырастет, этот плод его заменит, и народ от голодухи спасет. Но лет десять потребуется, чтобы люди понемногу сами научились сей картофель выращивать, а потому на первых порах пусть бояре его опробуют, а народ им не кормить. Животы подтянут с голодухи, воровать начнут клубни, правильно их выращивать. И принуждать никого не нужно – обойдемся без «картофельных бунтов»…

Глава 20

– Государь, царь-батюшка, ваше величество – охренеть можно, и полгода не прошло еще. Коронация состоялась, теперь я полностью легитимный монарх. Все согласно поговорке – из грязи в князи!

Иван невесело рассмеялся, как-то через силу – сегодня вышел самый нервный день за все то время его пребывания в новом для себя мире. Выстояли долгую службу в Успенском соборе, где патриарх провел торжественную церемонию венчания на царство. Так что только несколько часов тому назад они с Ксенией стали царем и царицей, основав новую династию на самом деле. Он к Старицким не пришей кобыле хвост, самый что ни на есть самозванец, без всякого подмеса, а супруга, хоть и царевна, но легитимность ее отца Бориса Годунова вызывает порядочные сомнения, да и само ее положение после его смерти весьма сомнительное. И что самое хреновое – по Москве слухи поползли – «гулящую девку из-под самозванца принял, тот еще царевич от нее будет, расстриженной монашки».

Видимо, шепоты эти дошли и до Ксении, вот уже три дня они не ели вместе, она ссылалась на недомогание. На службе пришлось поддерживать, но девчонка молодец – продержалась стойким оловянным солдатиком. А когда под колокольный звон и ликующие крики собравшегося на площади народа они вышли вдвоем, то Ксения выпрямилась, ступала величаво – шла павой, истинной царицей – сказывалось воспитание, отец ей привил многое, готовил детей к царствованию заблаговременно.

– Ничего, Приказ тайных дел докопается, откуда источник – пока поймали болтунов, но доберемся и до организатора. Вот он дыбой не отделается – все косточки пересчитают, всю кожу под кнутом на ленточки распустят. А там в Сибирь законопатим, в Тобольск!

Иван был зол – двух «шептунов» сдали православные, те переговаривались громко, делясь столь ценной информацией. Вот только время неудачное выбрали – толпа была не настроена их слушать. Избили страшно, стрельцам удалось вырвать их еле живыми. Ничего, подлечат, а там подвесят на дыбу – Дмитрий Никитович «чистосердечные признания» вышибать начнет без всякой жалости – бабенка уже у него висит в подвале, сопли пускает. А бояться есть чего – язык-то отрежут, и это самое малое. Причем муж ее, кнута «отведав», выглядит отнюдь не удрученным – сварливая бабенка достала его до печенок, а тут молчаливой станет на всю жизнь, только мычать будет. Ее бы в XXI век, вот бы «облаивала» всех в интернете, а тут с этим туго – скажут «слово и дело государево», и все – капец!

Доносчику первый кнут – зато если тверд будет в своих показаниях, то часть имущества «злодея» получит, вот такие тут неприхотливые нравы. И правильно – тут анонимками не отделаешься, если за правду стоишь, то открыто поступать надобно. И свидетелей к этому принуждают – молчанием, или «не видел, не слышал» тут не отделаешься, лучше сразу правду говорить, а то пытать будут как ответчика с истцом.

– Гуманизм в правосудии, конечно, нужен – беременных, детей и стариков кнутом бить не будут, чтоб богу душу не отдали. Но в остальном только после образовательной реформы, когда нравы немного смягчатся, через полвека, никак не раньше – я столько не проживу.

Иван отпил кваса из кружки, не опасаясь, что его отравят – снедь проверяли десятки раз, к тому же возили из армейских запасов, сделанных заранее, для дмитровских стрельцов, что сейчас несли караулы в Кремле – в их верности он нисколько не сомневался. Прислуга во дворце была заменена полностью, до последнего человека, во избежание, так сказать. В приближенных только старицкие и дмитровские, да еще одоевские дворяне и дети боярские с однодворцами, все семейные, бобылей ни одного. И везде перестраховка с круговой порукой, ведь лучший друг любого правителя тайная полиция, осведомители и стукачи.

Проверено историей за множество веков!

Иван походил по теплой горенке, испытывая облегчение, физическое и моральное. Непривычно было без тяжести доспеха, что постоянно носил под кафтаном, все же железная «рубашка» почти полпуда весит, зато не только свинцовую пулю, арбалетный болт может остановить своими «бляшками» поверх колец наложенных. Да еще поддоспешник все же тяжеловат – но как ни странно, все пошло на пользу. Он ведь худощавый по комплекции, а тут нужно было быть в теле – и царю, и боярам, худоба считалась для знатных людей неприличной. А тут он всегда «полненький» как колобок – народу это нравилось, да и ближние смотрели, чтобы побольше вкушал.

– Да, – коротко отозвался Иван, когда услышал сдвоенный стук в дверь – рында оповещал, что пришел кто-то из ближних, они имели право входить без доклада. Павой вошла «сестрица», рот до ушей, вся радостная такая. И сразу обняла его, расцеловала и зашептала в ухо:

– Как батюшка мечтал о том, что сын на престол взойдет. Вот и сбылись мечты, – Мария прослезилась, утерла личико платком и посмотрела лукаво – он сразу же насторожился – бывшая королева явно показывала, что радость у нее не одна, еще имеется. – Поздравь меня, любимый братец – через восемь месяцев я стану тетушкой и буду любить безумно своего племянника – надеюсь на то! Но царевне тоже буду рада, на заглядение будет.

– Что?! Да как же так!

Иван расплылся от улыбки, что сама появилась на лице – теперь он понял, в чем причина недомогания супруги…

Глава 21

– Государь, старая княгиня Лобанова, что предлагала боярыням свои румяна, от оных снадобий и померла в муках. А как собак ими накормили – то от яда того пара сук через три дня подохла.

Боярин Вельяминов говорил совершенно спокойным голосом – глава Приказа тайных дел предотвратил уже четыре покушения, это пятое по счету. И что интересно – кроме двух первых, остальные не впрямую, с обходом. Никто уже не пытался завербовать работников поварни или телохранителей – система перекрестного наблюдения просто не давала этого сделать, о чем все «свои» прекрасно знали. Так что «подкативших» ждало жуткое разочарование – их просто схватили и стали допрашивать, медленно разматывая клубок заговора. Остальные два покушения были опосредованные, причем направленные исключительно на царицу. Некоторым боярыням, как этой старой дуре, предлагали «чудесные лекарства», а также местную «косметику». И хотя всех настрого предупредили сообщать немедленно о подобных случаях и в царские палаты никакую хрень не таскать, но бабы есть бабы, дури у них хватает. Да оно и понятно – ведь предлагали им не абы кто со стороны, а проверенные временем знахарки и травницы.

Вот только в куриные мозги не могла прийти мысль, что тех самих могут завербовать – деньги и страх всегда были действенными способами. И действовали хитро – через посредников.

– Утопили али пропали? – равнодушно пожав плечами, уточнил Иван и, посмотрев на сумрачное лицо боярина, понял, что положительного ответа не будет.

И действительно – после паузы Вельяминов ответил:

– Сгинула неизвестно куда мастерица – как отнесла «румяна» в усадьбу, так и пропала с концами. Никто ее после не видел…

– Ничего страшного, наш противник не дурак и промежуточные звенья сам уничтожает. Зато он дергаться стал и рано или поздно ошибку допустит, а мы его провоцировать будем. Но всех баб и девок на женской половине настрого еще раз предупреди и про сию историю расскажи. Жаль, старая карга померла – а то бы на дыбе ответила за собственную глупость.

– Все сделаю, государь, токмо князья Шуйские это, более некому такое удумать. Имать их всех троих надобно и на дыбу подвесить…

– Такие вещи без приговора думцев? Мне репутация тирана не нужна – рановато еще. Их на поличном ловить надо, «живца» к ним подводи, либо «свечку» поставь – они сами на нее как мотыльки на огонь прилетят. Не сейчас – осторожные стали, но через месяц-другой новую попытку предпримут. И попадутся – надо только нашим людишкам ушами не хлопать. И в удельном княжестве свою «сеть» раскидывай – мы должны знать все, что там происходит – даже когда в нужник ходят! Все, иди работай, и помни – больше выдумки, провокация наше все!

Вельяминов низко поклонился и вышел из жарко натопленного кабинета, а Иван уселся в кресло и принялся размышлять. В том, что его с супругой попытаются отравить, он не сомневался – ведь сколько кандидатов на престол, столько и желающих ему смерти. А потому нужно было определенную «профилактику» провести, выявить недовольных пакостников. И «Васька-каин» оказался как нельзя кстати – за тайную службу взялся рьяно, и результат получился ощутимый – опала на всех князей Голицыных и Трубецких. И сейчас за «закоперщиков» из Боярской Думы взялся – соблазняет некоторых искусу царя убить, а те морально нестойкие оказались. А потому судьба их предопределена – как только «шаги» будут сделаны, так всех и возьмут «за жабры и на солнышко подвесят сушиться».

Образное высказывание, но борьба за власть такова и есть. Грязное это дело, смертью и большой кровью отдает. Так что если не хочешь быть убитым – уничтожь врага прежде, чем он сможет не только это сделать, но даже подумать. Для этого провокации нужны, подстрекательство – выявить круг тех, кто потенциально опасен, и тех, кто по каким-то причинам не донес на того, кто «нехорошее» задумал. Такие тоже опасны – сегодня не сообщил, а есть гарантии, что завтра сам что-нибудь не учудит?!

Здесь о таких делах много знали – но опыт XXI века давал многое – детективы и шпионскую литературу с детства читали и фильмы смотрели. Да и повоевать пришлось изрядно – так что «новшества» он привнес в это дело немалые. А еще Иван знал, что спецслужба не должна быть одна – тогда информацией можно манипулировать. Потому под контролем Боярской Думы остался Разбойный приказ, а князь Одоевский ведал Дворцовым приказом, где тоже имелись подобные службы из подьячих и ярыжек. А, кроме того, своя «контрразведка» имелась и у патриарха, и даже армия, пусть маленькая. Целый полк «владычных стрельцов», что несли охрану монастырских тюрем и выполняли полицейские функции – такое государство в государстве. Да и бояре друг за другом ревниво наблюдали, и чуть что не так пошло – без раздумий доносили, «стучали», попросту говоря, как дятлы, выслуживаясь ревностно и преданность свою выказывая.

В общем, даже телевизор смотреть не нужно, скучать по нему не приходится – каждый день новую серию жизнь показывает!

– На подходах встречать надобно, не допускать до Кремля. Понятно, почему Иван Грозный головы рубил, из Первопрестольной в Александровскую слободу переехал и опричнину организовал. Петр Первый на дух московских бояр не переносил и предпочел новую столицу основать. Пора и мне в Дмитров сваливать, там спокойно и отдохнуть можно. И не отравят как здесь, а то даже свечи проверять приходится. Мало ли что в воск напихать могут, уже устал всего опасаться…

Глава 22

Как хорошо вырваться из Москвы, у Ивана возникло стойкое ощущение, будто из затхлого подвала на свежий воздух выбрался. Вернувшись в Дмитров, он снова почувствовал себя в безопасности, да и Ксении стало намного лучше. К тому же царские обязанности порядком утомляли, он и не думал, что будет жить под столь жесткой «прессовкой». Еще бы – на заутреню вставай ни свет ни заря и трать пару часов на службу в церкви, отмаливай грехи православных подданных – нашли святого.

А там завтрак и начинается рабочий день – принимай бояр, а то и хуже – сиди с ними на заседании, хорошо хоть ссориться меж собой перестали за места – рассадили всех по порядку. Решили все дела – можно и пообедать, все чинно и благородно, как сказано в одном кинофильме – сплошная тягомотина. Хорошо, что короткий зимний день исключает полуденный сон, общепринятый летом, но и тут деваться некуда – раз «светоч православия», то шагай в церковь. И не объяснишь, что дел уйма, времени не хватает, чтобы все службы подобно ревностному монаху стоять. А потом еще и вечерня – тут опять со всеми стоять и молитвы читать согласно обычаю – цари должны быть ревнителями православия, и все должны это видеть.

Первого Лжедмитрия как раз и погубило то, что на службы старался не хаживать, летним днем, как все православные, не спал, бодрствовал, окаянный и игрищам бесовским предавался. Да еще на католичке решил жениться – еретиков в Москву ввел, поставил пастухами над агнцами Божьими. Да с таким перечнем еще удивительно, что почти целый год народного бунта не случилось – «царь де не настоящий!».

Но стоило выбраться за Москву, как тут же спали невидимые оковы. Теперь службы стоял не полностью, порой заменяя их молитвой дома – и накопившиеся дела стали решаться гораздо быстрее. Над душой не стояли патриарх с боярами, никому до него не стало дела – будто многопудовая ноша с плеч упала. Изводили пустяшными просьбами – а тут благодать, в ноги не падают, с мольбами не обращаются.

– Ох, как хорошо! Благодать!

Иван совершал конную прогулку по небольшому городку, с наслаждением вдыхая морозный воздух. В Москве было иначе – дым из многих тысяч печей оседал золою и сажей на узкие улочки, только что выпавший снег из белого тут же превращался в серый. Запах тот еще непередаваемый – неистребимое амбре от естественного «автотранспорта». Десятки тысяч лошадей любят жевать сено и овес, и навоза соответственно получается слишком много, а город в размерах хоть и большой, но не настолько, чтобы «аромата» в нем не ощущать. А вот на лето из столицы лучше убираться куда подальше – жить станет совершенно невозможно.

К тому же Первопрестольная сама по себе одна большая куча проблем – кругом деревянные дома, большие и малые, и все без противопожарных кирпичных перегородок. При ветре, стоит где-то любому строению загореться, полыхнет весь город, от дома к дому, от квартала к кварталу пал пойдет, пока весь град в сплошной костер не превратится. И люди будут гибнуть не сколько от пламени – дым всех душить начнет. И это опасность реальная, зримая и осязаемая, пожары каждый день случаются – их тушат всем миром сразу. Но то до поры и времени, когда полыхнет, пока люди не знают, но в том, что большой пожар будет, никто и не сомневается. Недаром в памяти народной поговорка осталась, весьма злободневная – «от копеечной свечи вся Москва сгорела!».

Скученность населения в мегаполисе – а как иначе назвать деревянный город с населением свыше ста тысяч человек – могла сыграть и более страшную штуку, стоит попасть под эпидемию. Тут повсеместно в ходу чума, оспа, корь и прочие пакости, от которых лечения нет, время антибиотиков и противовирусных препаратов с прививками еще не пришло.

Так что работы непочатый край, за что ни возьмись, все нуждается в кардинальных улучшениях и преобразованиях. Потому вначале следует тщательно разработать программы с перечнем всех необходимых мероприятий, назначить «ответственных товарищей», чтобы знать, с кого три шкуры содрать за неисполнение, и не испугаться, памятуя, что глаза боятся, а руки делают. А то чиновники в его XXI веке переиначили эту поговорку в заповедь онаниста – у которых трудов множество, а деток нет совсем…

– Надежа-государь, благослови!

Откуда-то снизу раздался детский писк – детвора на улочках уже не боялась подбегать к нему. Рынды – трое спереди и столько же сзади, не мешали деткам, на то Иван дал свое повеление. И сейчас, погладив ребенка лет двенадцати по голове – по длинным русым волосам, он благословил мальчика… Да разве мальчишка с такими-то лохмами!

И тут же голень под коленом обожгло болью, парень ему воткнул какой-то штырь в левую ногу и стремительно рванул к узкому переулку. За ним, услышав болезненный вскрик царя, сразу рванулись трое рынд, еще трое окружили его. Иван ухватил пальцами штырек и вырвал его из ноги – боль была ослепительная, но сознания он не потерял.

– Снимите сапог, быстро, перетяните ногу вверху!

Мысль работала четко, он понял, что его попытались убить. И чувствовал, как сапог наполняется кровью. А сам посмотрел на штырь – нечто похожее на скальпель, только стилетное короткое лезвие, причем в кавернах. Он прикусил губу, мгновенно поняв – именно таким делают оружие не для того, чтобы убить клинком, тут намного страшнее. В этих кавернах сильный яд, который вносится даже в неглубокую рану. И стало горько на душе, он протянул клинок Кузьме. Тот смотрел на него широко округлившимися глазами, прекрасно осознав ситуацию – ведь все видели подобные штуки, даже наконечники стрел и арбалетных болтов похожи. А Иван негромко произнес, голова начала кружиться – кровь хлестала.

– Ногу перетяните, артерия задета. Там яд, лекаря надо… Расслабился, сам виноват…

Content

Герман Романов
Все против всех
Роман

Пролог

Часть первая «Была та смутная пора…»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть вторая «Полудержавный властелин»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть третья «Россия молодая»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22