Феликс Кресс

Космонавт. Том 4

Глава 1

Я стоял перед этим человеком, и внутри меня всё кипело. После того шквала информации, что обрушила на меня Наталья, после осознания, что все наши с ней планы по спасению Королёва рушатся из-за чьей-то глупой спешки, этот тип в костюме со своими дешёвыми угрозами и театральными паузами вызывал во мне лишь одно — глухое раздражение.

Меня тошнило от его напускной значимости, от этого скрипучего голоса, от всего этого представления, рассчитанного на запугивание несмышлёных юнцов. Он был похож на карикатурного злодея из плохого шпионского романа. Но я-то знал, что в реальности такие «карикатуры» часто оказываются куда опаснее, чем выглядят.

Поэтому, когда он закончил свою пафосную фразу о том, что от меня зависит моё будущее, я мысленно плюнул и решил, что с меня хватит. Если он хочет играть в эти игры, я смогу не хуже. Я демонстративно расслабился, сделал шаг к стулу, на котором сидел до разговора с Натальей, и уселся, устраиваясь поудобнее, как будто мы старые знакомые, собравшиеся поболтать о погоде.

— Что ж, — сказал я почти ленивым тоном. — Я весь внимание. Слушаю ваше предложение.

Мой собеседник медленно вздёрнул бровь. В его глазах, холодных и оценивающих, мелькнула неподдельная искра интереса. Мне даже показалось, что в них проскочило восхищение такой наглостью.

— Наглец, — протянул он беззлобно, констатируя факт.

Я флегматично пожал плечами, сохраняя абсолютно невозмутимое выражение лица.

— Вы не представились. Я не знаю ни вашего имени, ни вашего звания, ни должности. Для меня вы просто случайный человек в кабинете моего инструктора. Так почему я должен стоять перед вами по стойке «смирно»?

Он несколько секунд молча сверлил меня взглядом, пытаясь пробить брешь в моём спокойствии, пытался надавить, но я выдержал, не моргнув и глазом. В гляделки и я играть умею. Затем он коротко кивнул, будто поставил мне оценку в невидимом зачётном листе.

— Принимается, — отрывисто проговорил он и, не спеша, достал из внутреннего кармана пиджака красную корочку удостоверения. Он раскрыл его и на несколько секунд задержал перед моим лицом, давая мне возможность прочитать.

Мой взгляд скользнул по тексту, и я мысленно присвистнул. Белоглазов Владимир Георгиевич. Полковник государственной безопасности. Так, значит, коллега Ершова, но явно из другого подразделения, а может, и вовсе из другого управления.

Значит, «контора» не монолит, в ней есть свои течения и противостояния. И этот Белоглазов явно относится к той группе, что оппонирует Ершову. Интересно. Очень интересно, что за игры идут между ними и к какому управлению он принадлежит.

Я оторвал взгляд от удостоверения и посмотрел на Белоглазова. Он едва заметно поджал тонкие губы. Наверняка он ожидал увидеть на моём лице испуг, волнение или хотя бы удивление. Но не увидел ничего, кроме всё того же спокойного ожидания. Это его явно разочаровало.

Пользуясь его коротким замешательством, я повторил свой вопрос, как будто ничего и не произошло:

— Так какое предложение вы хотели озвучить, товарищ полковник?

Он убрал удостоверение в карман, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

— О чём вы общались с капитаном Ершовым? — резко сменил он тему. — Не смотрите так невинно. Я знаю, что вы, скажем так, сотрудничали с ним по некоторым вопросам.

Я ожидал подобного вопроса, поэтому ответил без малейшей запинки, сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица.

— Спросите об этом у самого капитана Ершова, товарищ полковник. Думаю, он сможет дать вам исчерпывающий ответ в рамках своей компетенции и допустимой секретности. Я же, со своей стороны, подписывал соответствующие документы о неразглашении. — Я даже развёл руками, изображая лёгкое сожаление, мол, и рад бы помочь, но увы, связан подпиской о неразглашении.

Белоглазов поморщился, будто почувствовал неприятный запах. Моя отсылка к формальностям и бюрократии явно пришлась ему не по душе.

— Ладно, оставим это, — отмахнулся он. — Прошлое меня не интересует на данный момент.

Как же, не интересует. Так я и поверил в эту сказку. Я мысленно усмехнулся. Вся его нынешняя выходка была как раз о прошлом: о моих контактах с Ершовым и о том, что за этим стояло.

— Меня интересует будущее, — продолжил он, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Скажу прямо, без экивоков. Работайте на меня.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, пытаясь усилить эффект и надавить ещё сильнее.

— С этого момента любые ваши контакты с капитаном Ершовым, — он чуть выделил имя, — и прочими лицами, — он многозначительно повёл бровью. Я же озадаченно наморщил лоб. Что это? Намёк на моего отца и Королёва? Или что-то другое? — Должны немедленно и в подробностях передаваться мне лично. Все диалоги, все намёки, все встречи.

Я откинулся на спинку стула. Мысленно я тут же перевёл его недомолвки на простой язык: он хочет, чтобы я стал его стукачом. Его личным шпионом в училище и, возможно, за его пределами. Карманным агентом, который будет доносить на сослуживцев и на своего, пусть и своеобразного, но союзника — Ершова. Нет уж, спасибо. На такую роль я не подпишусь.

— Не интересует, — безапелляционно ответил я, качнув головой.

— Я не закончил, — тихо проговорил Белоглазов, но на этот раз его тон был угрожающим. — Вы недослушали о тех преференциях, которые будут вас ждать в случае сотрудничества.

— Благодарю за оказанное доверие, — ответил я и добавил в голос лёгкую, едва уловимую иронию, — но мой ответ не изменится. Я не хочу и не намерен ввязываться в ведомственные склоки или, того хуже, политические игры. Мне учиться нужно, товарищ полковник. Осваивать профессию. — Я сделал небольшую паузу, давая ему понять, что мои намерения серьёзны. — Само собой, я тут же забуду о содержании нашего разговора, как только выйду за порог этого кабинета. Разрешите идти?

С этими словами я поднялся на ноги, демонстрируя, что считаю разговор исчерпанным. Я отметил про себя, что Белоглазов прекрасно владеет собой. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь в глубине холодных глаз зажёгся крошечный огонёк злости.

Я действовал на грани фола, даже за гранью, и понимал, что за такую дерзость мне наверняка ещё аукнется в будущем. Лишняя проверка, внезапные трудности в учёбе, какая-нибудь неприятная командировка. Но становиться чьей-то сучкой, пешкой в борьбе между двумя агентами из разных управлений? Нет, это было неприемлемо. Я сам решу, когда, с кем и на каких условиях сотрудничать.

— Обдумайте моё предложение, — задумчиво сказал мне Белоглазов. — И да, ради вашего же блага — помалкивайте о нашей беседе. Я буду приглядывать за вами. Внимательно. Свободны.

— До свидания, товарищ полковник, — так же официально и бесстрастно ответил я, развернулся и вышел из кабинета, оставив его в одиночестве размышлять над своим провалом.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Но я отлично понимал, это не конец. Это только начало новой, ещё более сложной игры.

Выйдя из кабинета Орлова, я спустился на первый этаж и увидел его самого. Он нервно прохаживался по вестибюлю, делая вид, будто, разглядывает агитационные плакаты на стенах. Но его непринуждённый вид не обманул меня. Орлов ждал меня, чтобы услышать детали нашей с Белоглазовым беседы. Услышав шаги, он резко обернулся. Взгляд, полный тревоги, метнулся ко мне. Он хотел что-то спросить, но я не дал ему этого сделать.

Не замедляя шага, я коротко мотнул головой. Здесь и сейчас разговаривать мы не будем. Слишком много ушей, слишком много случайных свидетелей. Орлов, опытный офицер, мгновенно всё понял. Он так же коротко и деловито кивнул, делая вид, будто просто вышел проветриться, и отвернулся к плакату, изображающему радостных курсантов на фоне реактивного истребителя. Я прошёл мимо него, на ходу отдав честь, которую он автоматически вернул, и вышел из учебного корпуса в прохладный вечерний воздух.

То раздражение, что вспыхнуло во мне в начале разговора с Белоглазовым, уже давно схлынуло. Ему на смену пришло холодное, трезвое осознания ситуации. Сейчас не время поддаваться эмоциям или уходить в рефлексию. Как никогда нужно было собрать волю в кулак, отбросить всё лишнее и действовать с максимальной выдержкой и аккуратностью.

От этой мысли мне стало смешно. Да уж, очень «аккуратно» я только что вёл себя в кабинете Орлова. От души дёрнул за усы матёрого тигра. А теперь задумался об осмотрительности. Мир вокруг другой, эпоха иная, а вот привычки, манера идти на принцип и не прогибаться — всё те же. Что ж, по крайней мере, я остаюсь собой.

Пока я неспешным шагом возвращался к нашей аудитории, мозг активно принялся анализировать и взвешивать всё, что произошло за последнее время. Получился своеобразный мысленный подсчёт плюсов и минусов.

С Натальей мы проработали чёткий план действий на январь и даже нашли нужных специалистов — это был жирный плюс. Теперь же сроки неожиданно и резко сдвинулись — огромный минус. И что-то подсказывало мне, что эти перемены произошли не без моего, пусть и косвенного, участия.

Ершов, судя по всему, на моей стороне, раз не стал разглашать нюансы нашего сотрудничества. Ну или его неприязнь к Белоглазову перевесила. В любом случае он остаётся моим союзником — это определённо плюс. Но моя активность привлекла внимание не только тех, на кого я рассчитывал. Да и Ершов своим молчанием сделал меня мишенью для того же Белоглазова, который оказался фигурой покрупнее и обладал большими полномочиями — это уже жирный минус.

Ну и Королёв… Его знаменитое упрямство, его нежелание прислушиваться к мнению даже самого близкого друга в вопросах собственного здоровья — это был ожидаемый, но оттого не менее досадный минус. Всё шло по известному мне сценарию, и остановить эту махину одними уговорами было невозможно.

Однако если Наталья сделает всё так, как я ей наказал во время телефонного разговора, если ей удастся повлиять на ситуацию в больнице, тогда этот плюс может перевесить все минусы. Что ж, сейчас оставалось только ждать и надеяться на её расторопность и смекалку.

Конкретно в этот момент я, Сергей Громов, курсант Качинского училища, запертый в Волгограде, не мог повлиять на ситуацию в Москве абсолютно ничем. Даже если бы я каким-то чудом оказался там, что бы я мог сделать? Ворваться в палату к Главному конструктору и начать орать о грядущей фатальной ошибке врачей и его неминуемой смерти?

Это было не просто смешно, это было бы самоубийственно. Таким поступком я бы ничего не добился, кроме уютной койки в психушке. Хотя, если вспомнить, каковы были советские психиатрические клиники в шестидесятых, «уютной» её назвать было бы сильным преувеличением.

Наконец, я добрался до двери нашей аудитории. Сделав глубокий вдох и выдох, я сменил выражение лица, смахнув с него все следы задумчивости и раздражения. Нужно было возвращаться к своим товарищам в прежнем настроении. Я толкнул дверь и вошёл внутрь с самой широкой, беззаботной улыбкой, какую только смог изобразить.

Ребята сидели в почти прежних позах, но работа у них не шла. Все они смотрели на дверь, и на их лицах читалось ожидание ответов на интересующие их вопросы. Когда я появился, десятки глаз уставились на меня. Зотов, не выдержав, вышел вперёд.

— Ну? — коротко бросил он, и в этом одном слове слились вопросы всех парней: что случилось? это что-то серьёзное? нам что-то грозит?

Я махнул рукой, давая понять, что ситуация выеденного яйца не стоит.

— Да всё в порядке. Ерунда. Как обычно: сделай то — не знаю что, сходи туда — не знаю куда. Орлову отчёт нужно было срочно помочь оформить, вот и вызвали из-за чепухи. Ничего серьёзного.

— А-а-а… — недоверчиво протянул Зотов, но в его голосе прозвучало облегчение.

Он не был дураком и уже довольно хорошо меня узнал. Он прекрасно понял, что если я не хочу говорить, то ничего не выжмешь, хоть тресни. А если сочту нужным — расскажу всё сам, когда придёт время. Доверие было обоюдным.

Я подошёл к своему стулу, возле которого всё ещё стояла гитара, поднял её и бодро, почти весело проговорил, обращаясь ко всем:

— Ну что, продолжим нашу репетицию? Солнце ещё высоко! — Все бросили взгляд на совершенно чёрный оконный проём, и по аудитории поползли сдержанные смешки. — Гхм, в общем, работать надо! До Нового года осталось меньше недели, а у нас, между прочим, далеко не всё готово!

Возвращение к привычному делу, сработало как щелчок выключателя. Неприятный осадок после беседы с Белоглазовым окончательно выветрился из моих мыслей.

Кольцов снова взял в руки барабанные палочки, Абакиров поднёс к губам тромбон, а Толя и Азиз принялись дорисовывать плакаты. Все снова погрузились в работу. Была поставлена задача на сейчас, и я намерен выполнить её блестяще. С остальным разберусь позже.

* * *

Центральная клиническая больница Четвёртого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР.

Сергей Павлович Королёв лежал в больничной палате и неотрывно смотрел в белый потолок. Специфичный больничный запах, приглушённый свет от ночника и монотонное тиканье часов на стене умиротворяли и неплохо ограждали от внешнего мира, где кипела жизнь и работа. Но его мысли были далеки от покоя.

Медленно, словно густой туман, в сознание просачивалось понимание: он стоял на краю. И это не метафора, а самая настоящая реальность. Он. Мог. Умереть. Он едва не потерял всё.

И он бы так и не проснулся, если бы не действия одной расторопной и, как выяснилось, на редкость сообразительной медсестры, которая в критический момент привела других врачей: молодых, талантливых, с прогрессивными взглядами и свежими знаниями. Эту девушку нужно будет обязательно отблагодарить, и не просто устно.

Операция, которая должна была быть рядовой и несложной, оказалась сопряжена с некоторыми трудностями. Обнаружились «нюансы», о которых с такой тревогой говорил Василий.

И хотя в этот раз всё обошлось, итог был ясен и неумолим: его организм, изношенный годами больших нагрузок и стрессов, больше не выдержит прежнего ритма. Но теперь, благодаря этому своевременному вмешательству, у него появилось самое ценное — время.

Мало, катастрофически мало, но оно было! Он успеет подготовить смену, завершить ключевые проекты, расставить всё по своим местам. Он должен успеть.

Королёв прикрыл глаза, сглотнув подступивший к горлу тугой ком. Понимать неизбежность — это одно. Принять её и смириться — это нечто совершенно иное. Пожалуй, это станет самым трудным испытанием в его жизни. Куда более тяжёлым, чем любые технические аварии или бюрократические препоны. Но он справится. Он всегда справлялся.

Он распахнул глаза, и его взгляд, ещё минуту назад отрешённый, вновь приобрёл привычную стальную решимость. Он волевым усилием вернул рассудку ясность и принялся анализировать ситуацию с холодной, инженерной точностью.

Что мы имеем? А имеем мы то, что работать в прежнем режиме он физически больше не сможет. Голова, знания, опыт — всё это при нём, но тело отказывается служить с прежней отдачей. Следовательно, требуется организационное решение. Нужен заместитель? Нет, не так. Формальный заместитель не справится с тем грузом, который лежал на нём. Нужно нечто большее.

Мысль, сначала робкая, а затем всё более уверенная, оформилась в чёткий план. Королёв должен уйти с поста Главного конструктора. Стать своего рода «серым кардиналом», эдаким научным руководителем и главным идеологом программы. Быть у руля, но не нести всей чудовищной административной и представительской нагрузки.

От этой мысли ему даже весело стало. Такая схема была вполне реализуема. Его авторитет, его связи, его прошлые заслуги — всё это позволяло оставаться в тени, но при этом сохранять реальное влияние. Он никогда не гнался за славой и официальным почётом, в отличие от некоторых его коллег. Он просто делал то, что считал нужным для страны. То, что любил всем сердцем.

Решено. Он уйдёт. Но ему нужен человек, который встанет на его место. Не марионетка, не исполнитель, а человек, который будет разделять его взгляды, его одержимость, его готовность идти на риск. Человек, который будет прислушиваться к нему, но обладающий собственным стержнем и волей.

Первым на ум, по старой памяти, пришёл Василий Мишин. Да, хороший, грамотный специалист. Но… слишком осторожный. Характер у него мягче, нет того самого королёвского упрямства и отчаянной смелости, без которых в их деле — никуда. Слишком аккуратный, слишком «правильный». Да и связей, того самого административного ресурса, у него маловато, чтобы отстаивать интересы отрасли в высоких кабинетах. Нет, Мишин пока не готов, ему ещё нужно дорасти.

Тогда кто? Глушко? Королёв не сдержался и с раздражением сплюнул, мысленно ругнувшись. Нет, только не это. С Валентином Петровичем они были слишком разными, их взгляды на развитие космонавтики расходились кардинально.

И тут его осенило. Василий! Ну, конечно же! Громов. Старый, проверенный и временем, и трудностями друг. Тот ещё упрямец со своим, порой весьма своеобразным, видением на многие вещи. За что его, справедливости ради, жизнь и потрепала изрядно.

Это он по всем раскладам должен был стать его, Королёва, первым заместителем, но Василий в своё время наступил на больную мозоль Неделину, и его «подвинули», а потом ещё и та история с аварией Р-16…

Василий — правдолюб, с ним непросто, но договориться можно. К тому же он совсем недавно приносил какие-то записи, блокнот с очень интересными идеями по лунной программе. Тогда, в суматохе, не было времени их внимательно изучить, но теперь, в больничной тиши, как раз появилась возможность.

Королёв чуть заметно улыбнулся. В голове вырисовывался вполне рабочий план. Оставалось лишь немного его отшлифовать.

В этот момент дверь в палату бесшумно открылась, и на пороге появилась та самая медсестра — Наталья. Она тепло, чуть смущённо улыбнулась и вкатила в палату небольшую тележку с медикаментами и инструментами для вечерних процедур.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — мелодично проговорила она, подкатывая тележку к его койке. Она подошла и ловкими, профессиональными движениями принялась поправлять подушку, чтобы ему было удобнее. — Как вы себя чувствуете сегодня?

— Здравствуйте, Наташенька, — отозвался Королёв с неподдельной теплотой в голосе. — Я в порядке. Почти орёл. Только погода нынче не лётная, — он кивнул в сторону окна, за которым плотной, молочной стеной падал снег.

Наталья улыбнулась его шутке и согласно кивнула:

— Да, погода действительно не для полётов. Лучше в такую непогодь под одеялом сидеть, с горячим чаем.

Она отошла к тележке и принялась тщательно готовить всё необходимое для процедур. Королёв слегка откашлялся, собираясь с мыслями.

— Знаете, я хотел вас поблагодарить, — сказал он серьёзно.

Наталья обернулась, и на её милом лице появилось лёгкое недоумение. Она вопросительно вскинула тонкие, аккуратно подведённые брови.

— Вы мне жизнь спасли, — пояснил Королёв, глядя на неё прямо. — Если бы не ваши решительные действия, не ваша… инициатива, не говорили бы мы с вами сейчас. Это не просто слова, Наташенька.

— А, вы об этом… — смутилась девушка, опустив глаза, но затем продолжила заниматься подготовкой к процедурам. — Это моя работа, Сергей Павлович. Я просто делала то, что должна была сделать. Но… пожалуйста. Я бесконечно счастлива, что всё закончилось хорошо. — Она на секунду замялась, закусив нижнюю губку, и быстро глянула на закрытую дверь. — Да и благодарить вам нужно не меня, а ваших друзей.

Королёв непонимающе нахмурился.

— Каких таких друзей?

— Ну как же, — искренне изумилась Наталья. — Громовых. А точнее, Сергея Громова. Именно он забил тревогу ещё в октябре.

— Вот как… — тихо хмыкнул Королёв, и мозг его заработал с удвоенной скоростью. В октябре? Но тогда решение об операции только созревало, о сроках не было и речи. Откуда молодой курсант мог знать о чём-то, о чём не знал даже он сам?

— Да, — тем временем продолжала Наталья, понизив голос до полушёпота. — Он тогда сказал мне, что лучший друг его отца серьёзно болен и, возможно, вскоре поступит в нашу больницу. Он очень просил меня проконтролировать этот момент, чтобы всё прошло на самом высоком уровне. Позже я выяснила, что оперировать должны были именно вас, и планировалось операция на январь. А также…

Она виновато опустила глаза, но затем резко подняла голову и решительно глянула на Королёва. Во взгляде девушки и капли сомнений не было.

— Я узнала ваш диагноз. Простите, я превысила свои полномочия, но я ни о чём не жалею. Если бы я не сделала этого, то вы бы… В общем, это Сергей настоял на том, чтобы я заранее отыскала врачей-дублёров, как он их назвал. Поэтому вашу жизнь спасли не только я и врачи, но и Сергей, который стал главным инициатором всей этой подготовки. Вам действительно очень повезло с друзьями.

Королёв слушал её, не перебивая, и с каждым её словом его лицо становилось всё более задумчивым. Сергея, сына Василия, он помнил по той короткой встрече на дне рождения Катерины — дочки ещё одного друга.

Парень тогда удивил его своей осведомлённостью и смелыми, хоть и осторожными, суждениями о космосе. А теперь вот это… Это не похоже на простое везение или интуицию. Это попахивало гораздо более глубокими знаниями.

Что ж, парень оказался гораздо интереснее, чем ему думалось изначально. Нужно будет обязательно присмотреться к нему повнимательнее.

И да, предстоящий разговор с Василием теперь приобрёл совершенно новые, весьма интригующие грани.

— Благодарю вас, Наташенька, — наконец проговорил он со всей возможной признательностью. — И за ваши старания, и за ту информацию, которую вы мне поведали. Я об этом не знал. И ещё, сделайте мне одолжение, свяжитесь, пожалуйста, с Василием Громовым и передайте, чтобы он навестил меня при первой возможности. Мне необходимо с ним срочно побеседовать.

— Конечно, Сергей Павлович, — улыбнулась Наталья. — Я сегодня же позвоню. А теперь, — она взяла в руки ножницы, — приступим к процедурам. И не надо таких страдальческих гримас, — шутливо добавила она, заметив его непроизвольную гримасу. — Раз-два — и закончим.

— Ну, раз уж только раз-два… так и быть, — с театральным вздохом сдался Королёв, откинулся на подушку и закрыл глаза. В мыслях он уже снова прокручивал будущий, крайне важный диалог со своим старым другом.

Глава 2

— Курсант Громов, исходные данные: высота пять тысяч, приборная скорость семьсот километров в час. Выполняете плановый полёт. Внезапно происходит отказ гидросистемы номер два. Давление падает до нуля. Ваши действия? — голос инструктора, доносящийся из репродуктора, был ровным и бесстрастным, как у диктора, зачитывающего сводку новостей.

Сидел я в тесной кабине тренажёра и готовился к выполнению упражнения. Передо мной была панель приборов, тускло освещённая матовыми зелёными лампами. Спиной я ощущал немного жёсткое кресло. Монотонный гул вентиляторов, имитирующих шум двигателя, заполнял собой всё пространство.

Я принялся анализировать ситуацию. Отказ второй гидросистемы. Ага. Эту неисправность мы тщательно изучали и отрабатывали до седьмого пота. Я мысленно усмехнулся, скользнув взглядом по щитку с гироскопическими приборами. Авиагоризонт начал медленно, но неуклонно крениться.

— Докладываю: отказ гидросистемы номер два, — сказал я чётко, без волнения и суеты, которые даже в тренировочной кабине навредят, а уж в небе, так вообще — верная смерть. Одновременно с докладом мои руки начали действовать, отрабатывая доведённый до автоматизма алгоритм. — Отключаю вторую гидросистему, проверяю работу первой. Усилие на ручке управления возрастает значительно, особенно на малых скоростях. Перевожу самолёт в режим прямого управления с учётом ухудшения характеристик. Начинаю контролируемое снижение для выхода из зоны оживлённого воздушного движения, сохраняя безопасную скорость.

— Первая гидросистема работает нестабильно, — тут же парировал инструктор, явно пытаясь вывести меня из равновесия. — Давление скачет. Предупредительная сигнализация «Опасное сближение»: справа по курсу, на встречном, транспортный самолёт. Ваши действия?

Ну конечно, одного отказа мало, надо ещё и «воздушного хулигана» подсунуть. Впрочем, это я просто ворчу из-за недосыпа. На самом деле это стандартная методика. Курсантам намеренно создают максимальное давление, чтобы проверить на прочность психику.

Я мысленно поблагодарил весь свой опыт и всевозможные тренажёры, на которых мне довелось поработать. По сравнению с некоторыми из них, эта кабина казалась уютным, почти домашним уголком. Да и практический опыт тоже имелся.

— Докладываю: продолжаю снижение, визуально и по приборам контролирую воздушную обстановку, — мои пальцы легли на рычаг управления двигателем, мысленно я скорректировал траекторию. — Готовлюсь к уборке закрылков и тормозных щитков для увеличения скорости снижения в случае необходимости. На встречном курсе транспортник наблюдаю, расхождение будет безопасным.

— Принято, — сухо ответил инструктор.

Пауза затянулась. Я продолжал вести свой «неисправный» истребитель, следя за тем, чтобы не допустить критического снижения скорости или выхода на закритические углы атаки.

Без гидроусилителей самолёт становился своенравным, его приходилось буквально «тащить» на себе, прикладывая заметное физическое усилие. Хорошо, что здесь это лишь условность. Хотя даже так мышцы предплечий ощутимо напряглись. Но в реальности было бы в разы тяжелее. Это факт.

— Внимание, аварийная ситуация, — голос инструктора вновь приобрёл металлический оттенок. — Пожар в хвостовом отсеке. Сработала сигнализация «Пожар». Дым поступает в кабину.

Перед моим мысленным взором тут же всплыла картинка: едкий, удушливый и ядовитый дым, заполняющий кабину. Паника. Потеря ориентации. Смерть.

Я слегка улыбнулся. Не в мою смену. Эту ситуацию я тоже прорабатывал и не раз.

— Докладываю: пожар в хвостовом отсеке, — действовал я на автомате. Правая рука потянулась к нужному тумблеру. — Включаю систему пожаротушения, первая очередь. Закрываю противопожарные краны. Увеличиваю скорость снижения. Начинаю экстренное приготовление к покиданию самолёта.

Я мысленно представил себе холодный воздух за бортом, свист в разгерметизированной кабине, необходимость дёрнуть за кольцо катапульты. Здесь, в этой неподвижной коробке, это было просто игрой. Но игра, отточенная до рефлексов, могла спасти жизнь в будущем.

— Сигнализация пожара продолжает гореть. Дым усиливается, — не унимался инструктор. — Видимость в кабине ухудшается.

— Активирую кислородную маску, — доложил я, имитируя движение рукой к лицу. — Включаю вторую очередь пожаротушения. Продолжаю экстренное снижение. Осматриваю местность для вынужденной посадки. Впереди, в трёх-четырёх километрах, просматривается поле, пригодное для посадки «на брюхо».

Шансы при таком отказе и пожаре — пятьдесят на пятьдесят. Если не сработает катапульта или её слишком поздно применить — всё, пока этот мир, привет новый.

— Пожар ликвидирован, — наконец-то прозвучало долгожданное сообщение. — Продолжайте полёт к аэродрому на оставшихся системах. Погода ухудшается, нижняя кромка облаков четыреста метров.

Ну вот, теперь самое интересное: посадка с отказавшей гидравликой. Рулить нужно, как на старом поршневом Яке, только в разы быстрее и жёстче. Я мысленно представил полосу, огни подхода. Здесь, в симуляторе, её заменяли лишь схематичные огни на экране.

— Выполняю заход на посадку с учётом особенностей управления при отказавшей гидросистеме, — мои руки крепче сжали ручку управления и рычаг дросселя. Вся моя концентрация была направлена на плавность и своевременность действий. При отказе гидросистемы критически важно соблюдать регламент выпуска механизации. — Выпускаю шасси аварийным механизмом от баллона сжатого воздуха, контролирую индикацию. После подтверждения выпуска шасси выдерживаю необходимую паузу и только затем выпускаю закрылки на посадочный угол, строго следуя временной циклограмме.

Выравнивание. Выдерживание. Плавная, почти невесомая просадка…

— Касание, — проговорил я, убирая тягу до малого газа и аккуратно беря ручку управления на себя для предотвращения опускания носовой части, при этом внимательно контролируя положение самолёта относительно ВПП

— Полоса занята! Аварийная техника на ВПП! — неожиданно рявкнул инструктор, явно желая добить меня последним, самым подлым сюрпризом.

Вот же дерьмо… Но тело уже начало само действовать.

— Уход на второй круг! — чётко доложил я, одновременно увеличивая тягу двигателей до взлётного режима, и плавно потянул ручку управления на себя с учётом ухудшенных характеристик управления. Тренировочный нос самолёта начал подниматься с задержкой из-за отсутствия гидроусилителей. — Начинаю уборку шасси согласно временной циклограмме аварийного режима. Контролирую процесс по световой индикации и времени.

Мой пульс участился. Не от страха, а от адреналина. Я так погрузился в работу, что буквально позабыл, что я на земле, а не в небе. Да и осознание того, что последнюю провокацию, я парировал чисто, без сучка и задоринки, грело душу.

Через несколько минут после идеального захода и посадки, в кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляторов. Когда инструктор заговорил, его голос звучал уже без прежней бесстрастности. В нём слышалось нескрываемое одобрение.

— Тренировка завершена. Зачёт сдан. Оценка — «отлично». Выйдите из кабины, курсант Громов.

Я отщёлкнул привязные ремни, снял с головы шлемофон и провёл рукой по лицу. Было жарко. Несмотря на всю искусственность происходящего, тело отреагировало по-настоящему: ладони были слегка влажными, мышцы немного ныли.

Люк тренажёра с шипением открылся, впуская в кабину прохладный воздух. Я выбрался наружу, ощутив лёгкую слабость в ногах.

Инструктор сделал несколько пометок в журнале и подошёл ко мне.

— Ну, Громов, — сказал он, глядя на меня с лёгким любопытством. — Как ощущения?

— Вполне комфортно, товарищ старший лейтенант, — ответил я, расправляя плечи. — Ситуация штатная, всё отработано на теориях, — немного слукавил я, чтобы поддеть тех, кто это всё затеял.

— Штатные? — инструктор хмыкнул. — Для кого как. Для большинства курсантов пожар в кабине — это чуть ли не конец света. А вы… вы как будто на прогулку сходили.

— Благодарю, товарищ старший лейтенант. Учат нас хорошо, вот и справляемся с задачами на отлично, — поблагодарил я инструктора и безмятежно улыбнулся.

— Свободны, — махнул головой инструктор в сторону выхода. — И да, Громов. Хладнокровие — это хорошо. Только смотрите, чтобы оно в излишнюю самоуверенность не переросло.

— Принял, товарищ старший лейтенант, — ответил я и внутренне согласился с его замечанием.

Для всех остальных наших парней, всё это — шаг в неизвестность. И если они начнут мыслить, как я… Может случиться непоправимое. Но для меня это скорее возвращение в знакомую, хоть и видоизменённую реальность. Хотя и мне не стоит забывать об осторожности. Просто у меня эта планка завышена за счёт прошлого опыта.

— Разрешите идти?

Получив кивок, я развернулся и направился к выходу. Зачёт был сдан. Ещё одна галочка поставлена.

Дверь с лёгким скрипом закрылась за моей спиной. Я сделал несколько шагов и остановился, давая глазам привыкнуть к яркому освещению ламп в коридоре после приглушённой зелёной подсветки кабины. В ушах ещё стоял гул вентиляторов, поэтому я не сразу сообразил, что кто-то меня зовёт.

Повернув голову, я отыскал взглядом своих. Они стояли у дальнего окна, сбившись в небольшую стайку. Звал меня как раз Кольцов. Он выкрикивал мою фамилию и махал рукой.

Стоило мне подойти, как тут же последовал вопрос:

— Ну что, Серёга? Сдал?

Кольцов тут же весело фыркнул и влез с возражением.

— Толя, ну что за вопрос такой, «Сдал?» — сказал он это без злобы, но с видом человека, услышавшего вопиющую глупость. — Конечно же, сдал! Это же Громов! Он на тренажёре как дома. Спрашивать у него, сдал ли он — это всё равно что у восходящего солнца спрашивать, взойдёт ли оно.

Я улыбнулся его горячности, но тут же возразил:

— Ну не скажи, Андрей. Инструктора нынче лютуют. Намеренно сильно усложняют задачи. Подкидывают нестандартные ситуации одну за другой. Эти зачёты дались мне непросто, по правде говоря. Местами я думал, что не вывезу.

И я даже знаю источник этих трудностей. Вот она, расплата за дерзость. Белоглазов не стал бездействовать и выжидать. Он принялся наглядно демонстрировать, как сильно может подпортить мне жизнь, если я и дальше буду отвергать его «предложения».

Никаких явных нарушений не было, всё в рамках устава и методик. Но интенсивность, сложность и постоянные провокации, вне сомнений, были частью изощрённого давления. Он хочет, чтобы я сломался, устал, совершил ошибку. Или просто почувствовал, на чьей стороне власть. Но нет, товарищ полковник, мы ещё поборемся.

— Но да, Толя, — продолжил я вслух, выкидывая из головы козни Белоглазова. — Андрей прав, я сдал. На «отлично», если кому интересно.

На лицах ребят расплылись радостные улыбки. Зотов довольно хмыкнул, Абакиров сдержанно поздравил, Кольцов же, сияя так, будто это он сам только что сдал зачёт на «отлично», похлопал меня по плечу одной рукой, а второй принялся рыться в нагрудном кармане. Выудив оттуда несколько ирисок, он протянул их мне:

— На, держи конфетки. Я для каждого из нас припас сладенького в качестве награды за старания.

Я рассмеялся, глядя на его сияющее лицо.

— Спасибо, дружище, — искренне поблагодарил я, принимая «награду» за старания.

Я развернул обёртку и закинул в рот ириску. Пока я смаковал конфету, мои мысли плавно перетекли к более интересным вещам. Этот зачёт был последним в череде зимних сессий. Последний рубеж, который нужно было взять перед зимним отпуском. Ну как перед зимним…

Сессия закончилась в феврале, а сам отпуск выпал на начало марта и продлится он всего две недели. Мало, конечно, но для нас, курсантов, изголодавшихся по дому и воле — целая вечность.

Новый год с его курьёзами остался позади. Зачёты, с нервотрёпкой и прессингом со стороны Белоглазова — тоже. Впереди, перед отправлением домой, остались лишь общественно полезные работы. Ничего серьёзного, обычные субботники. Почти отдых после штурма наук.

Кстати, о доме. В конце января я получил от отца письмо. Очень странное и необычайно туманное, даже для него.

Вначале он, как обычно, интересовался учёбой, здоровьем и передавал привет от матери. Но затем тон письма изменился. Он настоятельно рекомендовал мне не завалить ни одного зачёта, сделать всё возможное и невозможное, чтобы точно, без всяких отсрочек и дополнительных занятий, приехать в отпуск домой.

Формулировки были настолько размытыми, что я до сих пор ломал голову, чего же мне ждать, когда приеду домой. Первой, но самой маловероятной мыслью было: не ждёт ли меня брат или сестра дома? Ну а что? Мать была ещё не в том возрасте, чтобы подобное исключать совсем. Вторая версия, более вероятная — карьерное повышение отца. Или всё вместе? Любой из вариантов был возможен. Мне остаётся только продержаться недельку и я всё узнаю.

* * *

Поезд неспешно подошёл к перрону с привычным шипением тормозов и лязгом сцепок. Я, стоя у окна в проходе вагона, ждал окончательной остановки состава. На этот раз я предупредил родителей о своём приезде. И потому, протиснувшись между других пассажиров к выходу и спустившись на привокзальную площадь, я стал оглядываться в поисках знакомых лиц. И почти сразу же встретился взглядом с отцом.

— Здорово, отец, — поздоровался я с ним и пожал его руку.

Матери с ним не было, что немного удивило меня, но задавать вопросов я пока не стал. В автобусе спрошу. Мы бодро зашагали на выход.

Но у выхода отец меня снова удивил. Вместо того, что пойти к остановке, мы пошли к парковке для автомобилей. Я уже собирался спросить, зачем мы сюда пришли, как отец вдруг остановился возле новенького тёмно-синего москвича.

— Запрыгивай, — скомандовал он, открывая дверцу со стороны водителя.

— Это чья красавица? — полюбопытствовал я, закидывая свои вещи на заднее сидение.

— Служебная, — коротко пояснил отец, заводя двигатель. — Выдали на время. Но, знаешь, глядя на неё, я всерьёз задумался о приобретении чего-то подобного для семьи, если подвернётся.

Я присвистнул, усаживаясь рядом с отцом на пассажирское сиденье. Если появились мысли о машине, значит, дела на работе действительно пошли в гору. Ну или нет.

— А где мать? — спросил я, пока мы выруливали с парковки.

— Дома, — ответил отец, глядя на дорогу. — Чувствует себя неважно. Решила не выходить.

Эти слова вызвали у меня новый всплеск подозрений. Неужели мне и правда ждать брата или сестру? Не в силах терпеть неизвестность, я решил задать прямой вопрос.

— Слушай, отец, насчёт того письма… Ты там так загадочно писал про какой-то сюрприз.

Отец на секунду оторвал взгляд от дороги и с хитрым, каким-то мальчишеским прищуром посмотрел на меня. Ах ты ж! Да он же наслаждается моим нетерпением и совершенно не скрывает этого!

— Всему своё время, Сергей, — сказал он, возвращая своё внимание на дорогу. — Ты всё узнаешь. Но позже. Не торопи события.

Я вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Что ж, придётся подождать. По крайней мере, стало ясно, что сюрприз всё-таки есть, и он явно положительный.

Подъезжая к нашему дому, я заметил знакомый ларёк и попросил отца остановиться.

— Минуточку, я быстро, — сказал я отцу.

Я выпрыгнул из машины и подбежал к ларьку с цветами. Купив небольшой, но яркий букет, я поёжился и так же быстро вернулся в салон автомобиля. Погода сегодня не радовала, шёл мелкий, противный не то снег, не то дождь. К тому же дул пронизывающий ветер.

— Для мамы, — пояснил я, усаживаясь поудобнее. Отец одобрительно кивнул, и мы поехали дальше.

Вскоре мы уже поднимались по лестнице нашей пятиэтажки. Дверь открылась, и я прошёл в прихожую. Пока стягивал сапоги и снимал верхнюю одежду, я втягивал носом аппетитные запахи, доносившиеся из кухни. Живот предательски заурчал, напоминая, что ел я ещё на подъезде к Москве. Да и то, всего лишь пару бутербродов.

Отец, снимая пальто, шутливо подтолкнул меня в сторону ванной.

— Марш руки мыть и приводить себя в порядок. А после шуруй на кухню, обедать будем.

Когда я зашёл на кухню, то первым делом окинул мать оценивающим взглядом. Она сидела за столом и перебирала гречку, отделяя зёрна от случайных камешков и соринок. Выглядела она, как обычно, может, чуть более уставшая, и нос слегка покраснел и припух, а в целом никаких видимых изменений я не обнаружил.

Никакого пополнения в семействе не предвидится. Просто мать, судя по всему, простудилась. С удивлением я осознал, что эта мысль меня расстроила. Я всегда мечтал о братьях и сёстрах. Причём именно во множественном числе. Мне хотелось иметь большую и дружную семью.

— Мам, привет! — подошёл я к ней, обнял её за плечи и чмокнул в щёку. — Это тебе, — я протянул ей букет.

— Серёженька! — на лице матери появилась нежная улыбка. Она обняла меня в ответ, на секунду прижалась щекой к моей груди, потом взяла цветы и принялась суетиться и благодарить. — Спасибо! Ой. Сейчас, я только гречку досмотрю и сразу на стол накрою. Хотя чего это я? Ты ж с дороги голодный поди…

Она попыталась вскочить, но в этот момент подошёл отец. Он спокойно положил руки ей на плечи, не давая подняться, и нежно чмокнул в макушку.

— Успокойся, Лена. Сиди. Я сам всё сделаю.

С этими словами он взял у неё из рук букет, вышел из кухни, чтобы поставить цветы в вазу, и через пару минут вернулся. Подойдя к плите, отец снял крышку с кастрюли и принялся деловито греметь половником, разливая по тарелкам душистый мясной суп с лапшой.

Я, в свою очередь, сел рядом с матерью и принялся помогать ей с гречкой. Это не заняло у нас много времени, и вскоре на столе уже красовались тарелки с супом, миска с квашеной капустой и с солёными помидорками, а в духовке разогревалось жаркое в горшочках.

За столом о делах мы не говорили. Мать, как и в прошлый мой приезд, с интересом расспрашивала о моей учёбе, о том, как прошли зачёты, как питаюсь, как здоровье. Я отвечал, опустив, разумеется, историю с Белоглазовым и прочие неприятные моменты. Отец в основном молчал, внимательно слушая, и лишь изредка вставлял короткие реплики или что-то уточнял.

Когда вопросы у матери иссякли, я принялся расспрашивать её. Обмен новостями становился нашей доброй традицией. Мать с энтузиазмом принялась рассказывать о событиях на работе, о том, что соседка тётя Шура наконец-то получила ордер на новую квартиру, о том, какие ткани они с мамой Кати урвали в универмаге на костюм, о новых постановках в театре. Словом, обо всей той кипучей, повседневной жизни Москвы, которой мне так не хватало в стенах училища.

После обеда, мы с отцом мягко, но настойчиво отправили мать отдыхать. У неё снова поднялась температура и начался лёгкий озноб. Она немного посопротивлялась для вида, но, в конце концов, сдалась и удалилась в комнату. Ну а мы быстро убрали со стола и вымыли посуду.

Я снова попытался выведать у отца хоть что-то о «сюрпризе», но он лишь покачал головой, вытирая тарелку.

— Позже, Сергей. Всё в своё время, — услышал я то же, что и в машине.

Пожав плечами, я вышел из кухни. До вечера ещё было далеко, а дел никаких не было, поэтому я решил позвонить Кате. Она ответила почти сразу, но голос её звучал глухо.

— Серёжа? Ты уже в Москве? — спросила она после приветствия.

— Да, недавно приехал. Хотел предложить прогуляться, в кино, может, сходить.

Катя чихнула, затем ещё раз и ещё. Ага, понятно. Прогулка отменяется.

— Я простыла, — грустно проговорила она и тяжело вздохнула.

Мы договорились, что я приеду к ней в гости и привезу чего-нибудь вкусненького. Положив трубку, я стал одеваться. В этот момент из кухни выглянул отец.

— Куда собрался? — спросил он, вытирая руки.

— К Кате. Она тоже, как выяснилось, болеет.

— О! Я с тобой. Мне как раз нужно Жоре кое-какие документы завезти. Минуту, мать предупрежу, что мы уходим, и портфель с документами заберу.

Вернулся отец действительно быстро, с коричневым портфелем в руке. Не прошло и десяти минут, как мы снова колесили по Москве, на этот раз в направлении дома Кати.

По пути мы сделали несколько остановок. Сначала у магазина, где я купил небольшой тортик и фрукты, потом снова у цветочного, где приобрёл уже два небольших букета: для Кати и её матери.

Отец, наблюдая за моими приготовлениями, посмеивался. А когда я уселся в машину, закинув покупки на заднее сидение, показал мне большой палец. Мол, правильно, сынок, одобряем-с. Цокнув языком и закатив глаза, я сказал:

— Поехали уже.

Вскоре мы стояли перед дверью квартиры Кати. Я переложил цветы в одну руку, отец держал торт и фрукты. Мысленно приготовившись к встрече, я нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла мама Кати, Нина Павловна. Увидев нас, она сразу же заулыбалась и принялась приглашать нас в дом. Катя, закутанная в тёплый домашний халат, с носовым платком в руке, выглядывала из гостиной. Увидев меня, она радостно улыбнулась, но тут же чихнула несколько раз подряд.

— Прости, я не в форме, — хрипловато проговорила она, обнимая меня в ответ. Мы прошли в гостиную, а через несколько минут на столе уже стояли чайник с чаем, пять чашечек на блюдцах и торт, который мы принесли.

Минут через двадцать отцы наши поднялись из-за стола и, сказав, что им необходимо обсудить важные рабочие вопросы, удалились на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись в гостиной с Катей и Ниной Павловной, мы перешли к беседе на отстранённые темы. Разговор был лёгким, ни к чему не обязывающим, но я видел, что Кате тяжело даётся даже эта неспешная беседа. Она стойко пыталась поддерживать беседу, кивала, улыбалась, но её неумолимо клонило в сон.

Вскоре вернулись и наши отцы. На лицах обоих читалась лёгкая озабоченность, но при виде нас они тут же сменили выражение на более безмятежное.

Долго в гостях мы не стали задерживаться. Я рассудил, что лучшим лекарством для больной девушки будет тишина и отдых. А встретиться с ней мы ещё успеем, ведь отпуск мой только начался.

Поблагодарив за гостеприимство и пожелав Кате скорейшего выздоровления, мы с отцом отправились домой. На обратном пути отец был задумчив и молчалив. Да и мне беседовать особо не хотелось. Поэтому я решил немного вздремнуть, устроившись поудобнее.

Сон сработал, как телепорт: вот я сел в машину, а вот уже пора выходить. Дома было тихо, мать уже спала. Я прошёл в свою комнату, достал с полки первую попавшуюся книгу и плюхнулся на кровать. Чтение всегда помогало мне упорядочить мысли, отвлечься от суеты. Но долго насладиться чтением у меня не вышло. Усталость от дороги, вкусная еда, отсутствие жёсткой дисциплины сыграли свою роль, и вскоре книга выпала у меня из рук, а я сам, незаметно для себя, погрузился в глубокий, безмятежный сон.

Утром я проснулся привычно рано. Я проделал свой привычный утренний ритуал: короткая, но интенсивная зарядка, пробежка, контрастный душ. Чувствуя себя бодрым и готовым к новому дню, я вышел на кухню завтракать.

Мать хлопотала у плиты, помешивая в кастрюле овсяную кашу. Она выглядела заметно бодрее, чем вчера. За столом, попивая крепкий кофе и углубившись в свежий номер газеты, сидел отец. Услышав мои шаги, он посмотрел на меня поверх газеты.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Отец кивнул, сделал последний глоток кофе и, отложив газету, спросил деловым тоном:

— Ну что, какие планы на день?

Я развёл руками, затем сел за стол и принялся основательно намазывать сливочное масло на хлеб.

— Да в общем-то, никаких, — сказал я, откусывая кусок. — Думал, с Катей сходим куда-нибудь. Но ты вчера видел её состояние. Так что прогулка отменяется.

Отец слушал меня, а на его лице играла едва уловимая, загадочная улыбка. Он снял очки, аккуратно сложил их и положил в футляр.

— Отлично, — сказал он, вставая из-за стола. — Тогда заканчивай завтрак побыстрее. Нам пора выезжать.

— Выезжать? Куда это? — неподдельно удивился я, пережёвывая бутерброд и делая глоток чая.

Отец, в свою очередь, сделал вид, что крайне удивлён моим вопросом. Он даже вскинул брови с самой искренней непосредственностью.

— Как куда? — воскликнул он, всплеснув руками. — Сюрприз показывать! Или ты, — он сделал паузу, лукаво улыбнувшись, — передумал?

Глава 3

Передумал? Как бы не так! Наконец-то эта затянувшаяся интрига подходит к концу. Я быстро управился с завтраком, встал из-за стола, поблагодарил мать и направился в свою комнату, чтобы одеться. Собравшись, я вышел в коридор и заглянул в комнату родителей.

— Готов, — коротко сообщил я отцу, который в этот момент аккуратно складывал в портфель какие-то документы из распахнутой на столе папки.

Отец кивнул, щёлкнул замками портфеля и поднялся.

— Тогда поехали.

Мы спустились во двор и пошли к машине. По пути нам встретился дядя Боря с авоськой, из которой торчала длинная буханка хлеба.

— О, Василий Игнатьич! Привет! И Серёжа с тобой! — обрадовался он останавливаясь. — С приездом тебя, курсант! — Он пожал нам руки по очереди, затем одобрительно посвистел, окидывая взглядом машину. — А ласточка-то у тебя что надо, Вася! Я уж несколько дней гадал, чья такая красавица у нашего подъезда припаркована. Поздравляю!

— Спасибо, Боря, — поблагодарил отец.

— Ну, бывайте, меня там ждут, — многозначительно поиграл бровями дядя Боря. — Заходите вечерком, партийку в шахматы сыграем. Соскучился по достойному сопернику.

— Сегодня, пожалуй, не выйдет, — покачал головой отец. — Дела. А вот завтра — обязательно. Будет тебе мат, Борис Николаевич.

— Посмотрим, посмотрим, — засмеялся сосед. — Ну, пошёл я. Счастливо!

Мы сели в машину, и вскоре уже катили по утренней Москве. Я смотрел в окно, пытаясь по мелькающим улицам понять, куда мы путь держим.

— Так куда едем-то? — спросил я, повернувшись к отцу.

— В гости. Друга проведать, — ответил отец и мельком посмотрел на меня, будто оценивая мою реакцию.

Кажется, я понял, какого друга мы собираемся проведать, но говорить ничего не стал, вновь повернувшись к окну. Мы ехали по широкому проспекту, и вскоре вдали показался знакомый, величественный силуэт монумента «Покорителям космоса».

Титановая ракета, взмывающая в небо на стометровом обелиске, ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца. Её шлейф отражал голубое мартовское небо и редкие облака. Мы проехали совсем рядом, и я на мгновение задержал взгляд на бронзовых барельефах у подножия. Видно было плохо, но моё воображение услужливо дорисовало фигуры учёных, инженеров, рабочих. В общем, всех тех, чьими руками создавалась космическая мощь страны.

Отец свернул на более тихую улицу, затем на ещё одну, застроенную неброскими, но крепенькими особняками, утопающими в ещё голых, но готовящихся к весне небольших садиках. Машина плавно катилась по аллее, и я увидел за зелёным забором тот самый двухэтажный дом, который я много раз видел на фотографиях, да и бывал внутри не раз.

Скромный, светлый, с большими окнами, утопающий в зарослях голых кустарников.

После операции он, должно быть, восстанавливается именно здесь, в тишине и уюте, под присмотром жены и медиков.

Но зачем здесь я? Отец припарковал машину у тротуара неподалёку от калитки. Мы вышли, и я пошёл за отцом по аккуратной дорожке, ведущей к дому. Когда мы подходили, входная дверь открылась, и на пороге появилась… Наталья Грачёва.

Хм, неожиданно. С Натальей мы не общались с тех пор, как она написала мне короткое письмо о том, что операция прошла «насколько это возможно — хорошо». Полностью избавиться от болезни, конечно, не удалось. Да я и не надеялся на это. Но зато удалось купить драгоценное время. И то, что Наталья сейчас здесь, с небольшим чемоданчиком в руке, говорило о многом. Видимо, она заслужила абсолютное доверие семьи Королёвых и стала личной медсестрой Главного конструктора.

Следом за Натальей на пороге появилась Нина Ивановна, жена Королёва. Её я тоже узнал. Женщины тепло попрощались, и Наталья, спустившись по ступенькам, направилась как раз в нашу сторону.

Мы с отцом шли к дому, а я разглядывал Наталью. С каждым разом в ней было всё сложнее узнать ту хоть и умную, но взбалмошную и капризную девицу.

Сейчас на голове у неё был повязан элегантный шёлковый платок, из-под которого выбивались аккуратные белокурые локоны. На ней было приталенное пальто тёмно-синего цвета, подчёркивавшее стройную фигуру, на руках — тонкие перчатки. Но больше всего приковывали мой взгляд её глаза — большие, голубые, открытые, лишь слегка подведённые карандашом для выразительности.

Отец первым поприветствовал её:

— Здравствуйте, Наталья Михайловна. На выезд?

— Да, Василий Игнатьич, — улыбнулась она ему.

Отец кивнул, затем глянул на меня и едва слышно хмыкнув, сказал мне:

— Ну, я пойду. Ты догоняй.

Не знаю, что он увидел на моём лице, но взгляд его был раздражающе понимающим и весёлым. Отец прошёл мимо нас по дорожке и, ещё не дойдя до крыльца, громко и радушно раскинув руки, заговорил:

— Ниночка, здравствуй! Всё хорошеешь и хорошеешь, просто загляденье!

Наталья, проводив его взглядом, повернулась ко мне и тихо хихикнула.

— У тебя очень весёлый отец.

Я в этот момент всё ещё не до конца отделался от странного ощущения, разглядывая её. Это не было похоже на привычное романтическое влечение, которое я испытывал к Кате. Скорее, это было сродни тому тревожному, острому волнению, которое возникает, когда интуиция беззвучно кричит о приближающейся опасности.

Но Наталья? Опять? Да ну, бред. Она уже не раз доказала свою надёжность. Не проболталась, сделала всё, о чём я её просил, и даже больше. Так что же меня сейчас так смущает?

Услышав её слова, я от неожиданности кашлянул.

— Весёлый? — переспросил я, подумав, что ослышался.

— Ага, — кивнула Наталья с лёгкой улыбкой. — Он здесь часто бывает после… ну, после операции Сергея Павловича. Мы с ним много общались. Василий Игнатьич — чудесный человек.

— Спасибо, — кивнул я, всё ещё пытаясь совладать с нарастающим внутренним диссонансом. — А ты как? Как поживаешь?

— Хорошо, — ответила она без тени фальши в интонации. Наталья повела рукой в сторону дома. — Нина Ивановна настояла, чтобы я продолжила приглядывать за Сергеем Павловичем и здесь, на дому. Так что, считай, это моё своеобразное повышение.

Говорила Наташа без тени высокомерия, скорее с лёгкой гордостью за доверие, которое ей оказали. Между нами повисла короткая пауза.

Наталья опустила голову и принялась убирать несуществующие соринки с рукава пальто. Я же смотрел на неё и не мог понять, что не так. Ощущение было крайне странным.

— Рад за тебя, Наташа, — наконец проговорил я, и мои слова, кажется, застали её врасплох.

Она резко вздёрнула голову, и её большие голубые глаза, в которых отражалось мартовское небо, устремились на меня.

— Спасибо, — негромко ответила она и провела кончиком языка по пересохшим губам.

Этот жест был абсолютно спонтанным и естественным, не наигранным. Это я видел наверняка. И от этого мой пульс только ещё больше подскочил.

Та-а-ак. Соберись, Громов.

— Рад был повидаться, Наталья. Но меня там ждут. — Я указал указательным пальцем в сторону дома.

— Конечно, конечно, — закивала она, словно спохватившись. — Не буду задерживать.

Я сделал шаг вперёд, протянул руку и слегка коснулся её плеча на прощанье:

— Я пойду. До встречи.

— До встречи, — ответила Наталья и, обогнув меня, поспешила к калитке.

Я пошёл к дому Королёва и, толкнув дверь, пересёк порог. В прихожей я остановился и осмотрелся. Удивительно, но здесь было практически точь-в-точь как там, в будущем, когда этот дом стал музеем.

Встречать меня вышла Нина Ивановна.

— Проходите, пожалуйста, Сергей, — тепло проговорила она, принимая у меня пальто. — Меня зовут Нина Ивановна Королёва. Рада, наконец, познакомиться с вами.

— Взаимно рад, Нина Ивановна, — учтиво поклонился я женщине.

Она улыбнулась и приглашающе повела рукой:

— Пойдёмте. Они вас ждут.

Она провела меня через уютную столовую в светлую гостиную с большими окнами, выходящими в сад. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены и мебель танцующие оранжевые блики.

Возле камина в глубоком кресле сидел Сергей Павлович Королёв. Он был закутан в плед, а в его руках покоилась чашка с чаем. Напротив, в аналогичном кресле, расположился мой отец, неспешно куря папиросу и о чём-то тихо беседуя с хозяином дома.

Когда я вошёл, Королёв поднял на меня взгляд, и его лицо, немного осунувшееся после болезни, расплылось в широкой улыбке.

— О! А вот и мой спаситель! — громко и хрипло провозгласил он, жестом приглашая меня подойти. — Проходи-проходи, присаживайся к нам.

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — поздоровался я и прошёл к дивану. — Рад видеть вас. Но, честно говоря, не понимаю, о чём вы. Я никого не спасал. Я вообще только вчера из Волгограда приехал.

Королёв мигом посерьёзнел. Он отставил чашку на столик и устремил на меня свой пронзительный, тяжёлый взгляд. Мне показалось, что он видел меня насквозь и читал каждую мысль, что рождалась в моей голове. Он заговорил неспешно, будто выделяя каждое слово:

— Мальчик мой, я не буду спрашивать, как или откуда ты узнал обо всём. Это твои личные дела. Но прошу тебя лишь об одном, — он сделал небольшую паузу, — не ломай комедию передо мной.

Что ж, раз пошла такая пляска и общаться мы будем прямо, тогда… Я снял маску смущённого юноши-идеалиста, выпрямился на диване и серьёзно, без заискивания, глянул ему в глаза.

— Пожалуйста, Сергей Павлович, — сказал я тем же тоном, что и Королёв. — Рад, что всё получилось.

Королёв удовлетворённо кивнул.

— Так-то лучше.

Отец всё это время молча курил, лишь переводил внимательный взгляд с Королёва на меня и обратно.

Затем Королёв снова взял свою чашку, как-то по-стариковски закряхтел, пытаясь дотянуться до чайника, а потом посмотрел на меня, протягивая чашку.

— Подлей горяченького, пожалуйста, — попросил он.

Я встал, взял со стола небольшой заварочный чайник и аккуратно долил в его чашку ароматного травяного чая.

— Благодарю, — сказал Королёв и, сделав небольшой глоток, повернулся к моему отцу. — Вася, ты ему рассказывал?

В ответ отец так широко и открыто улыбнулся, что я на секунду опешил. Такой улыбки я у него раньше не видел. Даже не знал, что он так умеет. Что эти двое задумали, раз выглядят сейчас, как два лиса в курятнике?

— Не-а, — коротко бросил он, выпуская струйку дыма. — Решил, что лучше это сделаешь ты.

— Что ж, — хлопнул ладонью по подлокотнику кресла Королёв. — Тогда начну. Во-первых, — он посмотрел на меня с весёлым прищуром, — можешь поздравить своего отца. Теперь он Главный конструктор ОКБ-1. А я… — Королёв повёл рукой, — буду ему помогать с бумажками, подписывать всякое-разное, советовать, когда попросит.

У меня в ушах зашумело. Перед глазами комната на мгновение поплыла. А вот и первый мощный удар моего вмешательства в историю. Только что она сделала крутой вираж.

Василий Громов — Главный конструктор! Не Мишин, а личность, о которой в будущем и не знали вовсе. А, собственно, не этого ли я и добивался, ввязываясь во всё это и спасая жизнь Сергею Павловичу? Вот он — закономерный итог.

Теперь у руля будет стоять человек с прогрессивным мышлением. Человек, который если и не дружит с Глушко, то хотя бы способен с ним сотрудничать при необходимости. Человек, который уже знаком с моими идеями и, что главное, воспринял их всерьёз. Что ж, теперь у страны появились вполне реальные шансы.

Но мне потребуется время, чтобы это осознать и переварить. И ещё… Королёв только что фактически раскрыл себя передо мной. Он почти прямым текстом сказал, что это он был всё это время тем самым Главным конструктором, чьё имя было государственной тайной.

Сквозь гул в ушах я услышал голос отца, в котором слышалась лёгкая ирония:

— Ты, Серёга, когда подписывать будешь, убедись, что твоя фамилия в конце списка.

Королёв на его слова лишь беззаботно махнул рукой.

— Вася, я уже живу в долг. Мне-то чего бояться? А теперь… — он как-то по-юношески рассмеялся, — знаешь, так мне легко теперь. Так хорошо. Несмотря на все нюансы со здоровьем и…

В этот момент мимо окон прошли двое мужчин в штатском. Видимо, те самые охранники, которые, как я знал, всегда были неотлучно приставлены к Королёву как к фигуре совершенно секретной. Королёв проследил за ними взглядом и закончил фразу:

— … этих хлопцев.

Затем он слегка наклонился в мою сторону и жестом подозвал меня к себе. Я подался вперёд, встав с дивана, и наклонился к нему. Королёв доверительным полушёпотом проговорил:

— Знаешь, тёзка, я раньше иной раз просыпался ночью, лежал и думал: вот, может, уже нашёлся кто-нибудь, дал команду — и эти же охранники войдут ко мне и бросят: «А ну, падло, собирайся с вещами!»

Он отстранился, откинулся на спинку кресла, и его лицо снова озарила блаженная улыбка.

— А сейчас сплю, как дитя малое: сыто и спокойно.

Отец, невозмутимо докуривая папиросу, вставил с места:

— И даже колики не мучают.

— Именно! — раскатисто рассмеялся Королёв, а отец подхватил.

Что там говорила Наталья о шутках отца? Ну да, вижу. Они оба сидели и смеялись над абсурдной шуткой, понятной только им двоим, прошедшим сквозь жернова эпохи.

Я же сидел и чувствовал, как у меня слегка «офигевает» мозг. Мой отец — Главный конструктор. А отец советской космонавтики только что доверительно поведал мне фразу, которую в моей прошлой жизни я читал в мемуарах. И эти люди сидят, странно шутят об одном, но подразумевают совершенно другое.

И только сейчас до меня дошло: то будущее, которое я помнил, уже исчезло. Его больше нет. Не будет теперь Мишина, неудачно запускающего Н1. Не будет тех трагедий. Возможно, будут новые. Королёв жив…

К чему это может привести? А леший его знает. Но я приложу максимум усилий, чтобы нас ждало лучшее будущее, чем-то, что я своими руками так упорно рушу.

Я поднялся с дивана и подошёл к отцу.

— Поздравляю тебя, отец, — сказал я, немного дрогнувшим голосом из-за переполнявших меня эмоций. — Отличная новость. Нет, прекрасная просто. Я… я горд, что являюсь твоим сыном.

Отец тяжело сглотнул и пожал мою протянутую руку. А затем он встал на ноги и, отбросив всю свою привычную сдержанность, крепко обнял меня. Я обнял его в ответ и легонько похлопал по спине. Когда он отстранился, я заметил, как он быстрым, почти незаметным движением провёл костяшкой указательного пальца по внешнему уголку глаза.

— Спасибо, сын, — хрипло проговорил он. — Это много для меня значит. И я тобой горжусь. Очень.

Королёв наблюдал за этой сценой с понимающей улыбкой, сидя в своём кресле у камина. Я повернулся к нему и, собравшись с мыслями, проговорил:

— Раз уж начались поздравления, Сергей Павлович, то позвольте и вас поздравить.

Королёв вопросительно вскинул брови.

— Я имею в виду мягкую посадку «Луны-9» на Луне в районе океана Бурь. Результаты этой миссии просто поражают воображение, — сказал я, не кривя душой. — Я бесконечно счастлив, что мне довелось лично познакомиться с человеком, под чьим руководством такие чудеса становятся реальностью.

Королёв гордо приосанился и довольно заулыбался.

— Благодарю, Сергей! Приятно слышать. Особенно от человека, который и сам рвётся к звёздам. Это только начало, следующим будет человек.

Я вернулся к дивану, подлил себе чаю и сел. Эмоции потихоньку отходили на второй план. Голова заработала с привычной ясностью. Я посмотрел на отца, отхлебнул душистого чаю и спросил:

— Это и есть тот самый сюрприз, о котором ты говорил в письме?

Отец переглянулся с Королёвым, и на их лицах появилось одно и то же хитрющее, многообещающее выражение. Они синхронно, как по команде, отрицательно мотнули головами и в унисон, словно репетировали, ответили:

— Нет.

Я озадаченно переводил взгляд с отца на Королёва и обратно.

— А что ещё? — спросил я.

Королёв с лёгкой ухмылкой, жестом дал понять отцу, что теперь его очередь радовать меня. Отец подался вперёд и опёрся локтями о колени.

— Серёга тебе рассказал про «во-первых», — начал он, пристально глядя на меня. — А я расскажу про «во-вторых». Речь пойдёт о твоём будущем. Как ты смотришь на то, чтобы закончить училище досрочно? Потянешь?

От неожиданности я звякнул чашкой о блюдце. Поставил её на стол, чтобы не расплескать чай, и посмотрел на отца, пытаясь понять, шутит он или нет. И судя по его лицу — не шутит.

В голове мгновенно пронеслись все известные мне исторические прецеденты. Да, был Амет-Хан Султан и многие другие асы, получившие звания и назначения в ускоренном порядке. Но тогда шла война, и стране позарез нужны были лётчики, десятки тысяч лётчиков.

Сейчас же войны нет. Мирное, хоть и напряжённое время. Значит, нет и очевидных причин для такой спешки. Но ни отец, ни Королёв не стали бы затевать этот разговор, если бы не было реального, продуманного варианта.

— Вижу, он уже просчитывает варианты, — с лёгкой усмешкой проговорил Королёв, наблюдая за моей реакцией.

— На такую реакцию я и рассчитывал, — в тон ему ответил отец.

Я поднял на них взгляд. Оба смотрели на меня с видом энтомологов, которые обнаружили любопытный экземпляр и с азартом принялись его изучать.

— Это невозможно, — наконец, проговорил я. — Ускоренные выпуски — это для военного времени. Как было с Амет-Ханом Султаном. Сейчас другой период. Нет массовой потребности в лётных кадрах, чтобы нарушать устав и программы обучения.

Отец довольно кивнул, явно одобряя ход моих мыслей.

— В целом верно. Но устроить всё — это уже наша забота. Найдутся и причины, и обоснования. А вот от тебя зависит лишь одно: потянешь ли ты ускоренную программу? Сможешь ли за оставшееся время освоить то, что другие учат годами, и сдать все нормативы на «отлично»?

Я призадумался, откинувшись на спинку дивана. В принципе, это реализуемо. Теоретическую часть я и так знал вдоль и поперёк, причём с поправкой на будущее. Практика… С ней будет сложнее, вне сомнений, но при должном упорстве и количестве вылетов я должен был справиться. В конце концов, у меня был уникальный опыт, недоступный другим курсантам. Но вместо согласия я задал резонный вопрос:

— Зачем? К чему такая спешка?

На этот раз слово взял Королёв.

— Помнится, на дне рождения Катерины ты говорил, что хочешь стать космонавтом. Я ничего не путаю?

— Нет, — подтвердил я. — Хочу.

— Так вот, — Королёв отхлебнул чаю. — Если ты закончишь училище по ускоренной программе и покажешь блестящие результаты, я использую свой ресурс и авторитет, чтобы ты попал в отряд. Не в основной, конечно, — он тут же поднял палец, предвосхищая мои вопросы. — Сам должен понимать, что для этого ты пока слишком юн и неопытен. Мы с твоим отцом проработали идею создания специального отряда стажёров. В него будут набирать не только перспективных лётчиков, но и молодых учёных, инженеров, медиков. Этот отряд будет учиться, тренироваться, проходить медкомиссии наравне с основными космонавтами. И, возможно, когда-нибудь, при должном усердии, и они полетят в космос. Всё будет зависеть исключительно от ваших личных результатов.

Я сидел и молча переваривал полученную информацию. Создание такого экспериментального отряда я тоже прописывал в том самом блокноте, наряду с идеей о создании единой головной организации по типу будущего Роскосмоса, которая бы объединила все разрозненные КБ.

Значит, Королёв всё же ознакомился с моими записями, и конкретно этот пункт, судя по всему, совпал с его собственными, давно зреющими мыслями. Ведь и он сам не раз подумывал о том, чтобы послать в космос не только военных лётчиков, но и учёных, способных проводить серьёзные исследования на орбите.

Я решил уточнить последний, самый важный для меня вопрос.

— Почему вы это делаете для меня? Лично для меня?

Королёв помолчал, его лицо стало серьёзным.

— Это моя личная благодарность, — сказал он нехотя, словно признаваясь в слабости. — Но и не только поэтому. Я ознакомился с твоими… размышлениями, — он многозначительно посмотрел на меня, подтверждая мои догадки о блокноте. — И многие из них показались мне чрезвычайно разумными и перспективными. Что-то мы уже приняли в работу, и первые результаты, должен сказать, радуют. И всё это ты написал, не имея за плечами ни академического образования, ни допуска к секретной информации. Мне стало попросту любопытно, на что ты будешь способен, если тебе дать настоящие знания, доступ к информации и правильное направление?

— Что ж, — проговорил я, и теперь настала моя очередь хитро улыбаться. — Я закончу училище по ускоренной программе. Я сделаю это.

— Вот и отлично! — Королёв хлопнул в ладоши и потёр их, будто собираясь за дело. — Только ты должен чётко понимать: мы сможем обеспечить тебе лишь саму возможность. Устроим ускоренную программу и предоставим шанс попасть в отряд стажёров. А уж там… Всё в твоих руках. Не справишься с нагрузкой, не пройдёшь по медицинским показаниям на каком-либо из этапов и всё, пиши пропало. Тянуть тебя мы не будем. Да и я сам против этого. Уверен, что и отец твой придерживается того же мнения.

Отец мрачно кивнул.

— Я не буду отправлять в космос человека, если буду знать, что он к этому не готов. Даже если это будет мой сын. Особенно если это будет мой сын, — поправил себя отец. — Это не место для блата, это серьёзная работа. И ошибки здесь стоят жизни.

— Это, само собой разумеется, — я согласился с ними. — Тащить меня и не нужно будет. Я сам справлюсь. Я и так бесконечно благодарен вам обоим за предоставленный шанс.

Отец покачал головой, и его взгляд немного смягчился.

— Не стоит думать, Сергей, что мы тебе этот шанс просто так даём. Ты его добыл сам, — он постучал указательным пальцем по своему виску. — Своим умом, своей настойчивостью и своими действиями. Мы лишь открываем тебе дверь. Войти в неё предстоит тебе самому.

— Какие мои дальнейшие действия? — поинтересовался я деловым тоном.

Отец хмыкнул, почесал переносицу.

— Ну, раз ты согласен, то твой отпуск, к сожалению, закончится буквально через пару дней. Послезавтра я сам отвезу тебя на вокзал. И следующий отпуск будет уже только после твоего выпуска.

Я не мог сдержать лёгкий, грустный вздох. Эта новость добавила каплю дёгтя в бочку мёда сегодняшних известий. Всего два дня вместо ожидаемых двух недель…

Мысленно я уже прощался с домашним уютом и бездельем. Но тут же внутренне махнул на это рукой. Плевать! У меня появился реальный, осязаемый шанс приблизиться к своей главной цели. Все мои шаги, все риски, которые я предпринимал с момента моего пробуждения в этом теле, наконец-то начали давать плоды. А отпуск… Успеется. Впереди целая жизнь.

Мы обсудили ещё некоторые организационные детали, после чего попрощались с Королёвым и покинули его гостеприимный дом.

По дороге домой отец молча вёл машину, погружённый в свои мысли. Где-то на середине пути, отец, не глядя на меня, задал неожиданный вопрос:

— Слушай, а что у вас с этой Наташей?

Я пожал плечами, глядя на мелькающие за окном улицы.

— Да в общем-то, ничего особенного. Она работала медсестрой в училище, мы иногда пересекались. Не более того.

— Угу, — многозначительно отозвался отец.

— Что «угу»? — недоумённо переспросил я, поворачиваясь к нему.

Отец скосил глаза в мою сторону, а затем снова уставился на дорогу.

— Да ничего. Только вот смотрите вы друг на друга… не так, как вы с Катей друг на друга смотрите.

Я непонимающе смотрел на его профиль.

— Ну, конечно, не так. С Катей мы в отношениях. А с Натальей — нет.

Отец согласно кивнул.

— Ага. Это да. А ещё, — он сделал небольшую паузу, — отец Кати не пытался убить меня и тебя.

Я поморщился и почему-то почувствовал неприятный укол.

— При чём здесь Наташа? Она не знала о делишках своего отца. Это проверено, причём не только мной. Так что она ни в чём не виновата… Да что? — спросил я, заметив на его лице загадочную, едва обозначенную улыбку.

— Нет, ничего, — отрезал отец и, прибавив газу, обогнал медленно ползущий грузовик. — Не бери в голову.

Остаток дня пролетел не так насыщенно, как первая его половина. Я созвонился с Катей, поговорил с ней. Сказал, что мне придётся срочно вернуться в училище, сославшись на внезапный вызов по учебным делам. Катя расстроилась, но она, как и всегда, отнеслась с пониманием. Я пообещал ей, что завтра обязательно зайду и проведу с ней весь день.

Ночью, когда я уже собирался ложиться спать, я подошёл к окну, чтобы задёрнуть штору. И мой взгляд случайно зацепился за одинокую фигуру, сидящую на детских качелях на площадке прямо напротив наших окон. Человек в тёмном пальто и шляпе медленно раскачивался, освещённый тусклым светом уличного фонаря.

Я не сдержал сокрушительный стон. Ну пожалуйста, только не он. Пусть это будет просто случайный прохожий.

Но я прекрасно понимал, что это не так. Слишком уж знакомый был силуэт. И слишком уж демонстративно этот человек устроился прямо под моими окнами, будто давая понять, что ждёт меня. Не хватало только крика: тётя Лена, а Серёжа дома? А скиньте мячик.

Вздохнув, я принял неизбежное и отступил от окна. Быстро одевшись, уже через пару минут, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить родителей, я спускался по тёмной лестнице на первый этаж.

Выйдя из подъезда, я направился к детской площадке и остановился напротив любителя ночных покатушек на качелях, скрестив на груди руки.

— Не спится, Громов?

Ершов поднял голову. Свет фонаря выхватывал из темноты нижнюю часть его лица и тонкие пальцы, держащие папиросу. Он медленно затянулся, а затем шумно выдохнул струйку дыма в холодный ночной воздух.

Глава 4

— Угу, — буркнул я в ответ на слова Ершова и устроился рядом на соседних качелях.

Так мы и просидели минут пять, молча покачиваясь под скрип несмазанных петель, нарушавших тишину спящего двора. Изредка к нему добавлялся отдалённый гул проезжающих машин.

Ершов достал из кармана портсигар, вытащил папиросу и, прикрыв ладонью от ветра, чиркнул зажигалкой. Вспыхнувшее пламя на мгновение осветил его худое, невыразительное лицо с кругами под глазами.

— Тебя можно поздравить? — произнёс Ершов на выдохе, выпустив струйку дыма.

— Смотря с чем, — флегматично ответил я, глядя на мелькающие взад-вперёд мыски ботинок.

Ершов коротко хмыкнул, а потом сказал, как бы между прочим:

— Спасибо, что не стал сотрудничать.

Я не стал уточнять у него, с кем именно. Это и так было понятно, как ясный день.

— Я это не для вас сделал, — отозвался я, переводя взгляд на тёмные контуры спящего дома.

— Знаю, — тихо ответил Ершов. — И тем не менее.

— Тогда, пожалуйста, — сказал я, задержавшись взглядом на одном из окон нашего подъезда. На втором этаже, в квартире, где жила студентка московской государственной академии хореографии по имени Лида, горел свет.

Сама Лида, высокая и грациозная, сейчас самозабвенно танцевала перед большим зеркалом, отрабатывая какое-то па. Её силуэт то и дело мелькал за занавеской, а движения её раз от разу становились более плавными и точными. Красиво танцевала. Я следил за ней, а сам пытался понять цель ночного визита.

— Белоглазов не из тех, кто отступает, — снова нарушил молчание Ершов, наконец, переходя к основной теме нашей беседы.

А вот и причина, по которой капитан навестил меня в ночи. Я почувствовал, как холодный ветер лизнул мою неприкрытую шею. Поправив воротник кожаной куртки, я коротко ответил:

— Я тоже.

Ершов заговорил не сразу. Послышался едва слышный треск сгораемой папиросы.

— Я тоже, — словно эхо, отозвался он, и в его голосе, впервые за всё время нашего знакомства, я услышал некую обречённость.

Снова повисла пауза, наполненная скрипом качелей и далёким шумом ночного города. Я смотрел на танцующую девушку и думал о том, что разговор как-то не клеится. Раз Ершов заговорил о Белоглазове, значит, у него появилась какая-то информация, но он ещё сомневается, стоит ли её рассказывать мне. Я решил помочь ему поскорее определиться с выбором.

— Это всё, что вы хотели сказать? — спросил я, поворачиваясь к Ершову, и увидел, что он тоже разглядывает танцующую Лиду.

— Хорошо двигается, — произнёс он невпопад.

Я посмотрел на окно, потом снова на Ершова. Он вздохнул, глубоко и устало, сбрасывая с себя маску отстранённости, и посмотрел на меня.

— Нет, это не всё, что я хотел сказать, Громов, — проговорил он, и из его голоса окончательно улетучились остатки сомнений. — Белоглазов или те, кому он подчиняется, копают под Королёва. А теперь и под нового Главного конструктора будут копать. Деталей я не знаю, сам только недавно узнал. И это было непросто. Не похоже на стандартное распоряжение.

Ершов испытующе посмотрел на меня, оценивая реакцию. Я не подал виду, что это меня взволновало. Но умом я понимал, что спасение Королёва и назначение отца могли разозлить некоторых людей, которым не нужны были столь резкие перемены. Они могли предпочесть тихое, управляемое болото.

— Вы намекаете на то, что он…

— Я пока не знаю, — резко перебил меня Ершов. — Буду копать. Но тебе стоит внимательно смотреть по сторонам. Хотя не уверен, что и это поможет.

Предупреждение было более чем серьёзным. Если за дело взялись на таком уровне, то никакая бдительность не спасёт от хорошо спланированной провокации.

Желая понять мотивы самого капитана, я сменил тему:

— Почему вы с ним разругались?

Ершов ответил не сразу. Он снова поднёс папиросу к губам и затянулся. Красный уголёк на конце папиросы осветил на мгновение его лицо, и я увидел в его глазах застарелую боль.

— Мы с ним со школы дружили, — начал он, немного отстранённо, будто он рассказывал не свою историю, а чью-то чужую. — Всегда стояли друг за друга. Вместе учились, вместе пережили войну, вместе поступили на службу. Он был мне буквально старшим братом. А потом… Мы тогда работали над одним делом. Подробностей говорить не буду, но в итоге он предал меня, не пошёл до конца, хотя это было бы правильно. Как итог: он начал стремительно расти по карьерной лестнице, а я выше капитана так и не смог пробиться за все эти годы.

Ершов горько усмехнулся и снова затянулся. Дым заклубился в холодном воздухе.

— Цена многолетней дружбы — погоны полковника. Но, если отмотать время назад и знать обо всём, что случится наперёд, я бы сделал ровно тот же выбор, — Ершов внимательно, почти пристально посмотрел на меня. — Как и сейчас делаю.

Я тоже внимательно посмотрел на него и кивнул. Я понял. Понял, что сейчас у капитана тоже был выбор: закрыть глаза, забыть о том расследовании, не приходить сюда, не предупреждать меня. После этого он, как и Белоглазов когда-то, возможно, начал бы расти по карьерной лестнице. И всё у него было бы хорошо. Наверное.

Но капитан выбрал другой путь. Путь, который он сам для себя определил как путь закона и справедливости. Ещё не известно, на кого он выйдет в итоге и чем ему это грозит на сей раз. Возможно, он не отделается простым застоем в карьере. В его деле неверный выбор может стоить не только погон, но и свободы, а то и жизни.

— Вот теперь всё, — сказал Ершов, резко вставая на ноги. Качели дёрнулись и заскрипели ещё громче.

Я тоже поднялся.

— Благодарю, — сказал я и протянул капитану руку. Он посмотрел на неё несколько секунд, затем коротко и сильно пожал её. Руки у него были ледяными.

Ершов развернулся и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь со двора. Его тёмный силуэт быстро растворился в ночной темноте между серыми громадами домов.

Я в задумчивости пошёл к своему подъезду. Ершов окончательно обозначил свою сторону, рассказав их историю с Белоглазовым. И он дал понять, что его, скорее всего, попросили, а может, и приказали, не лезть в это дело.

Но он, мало того, что не отступил, так ещё и пришёл предупредить меня, тем самым явно нарушив какие-то внутренние правила их ведомства. Снова пошёл на прямой конфликт с бывшим другом, а ныне — могущественным врагом. Что ж, спасибо, капитан. Наш шаткий, вынужденный союз обрёл новую, куда более прочную основу.

Я поднялся на свой этаж, стараясь ступать как можно тише. Ключ бесшумно повернулся в скважине. Я вошёл в прихожую, запер дверь и пошёл в свою комнату.

В голове было тесно от переполнявших меня мыслей. Новый статус отца. Ускоренный выпуск. Экспериментальный отряд. Заговор против отца и Королёва. Белоглазов. Ершов. Наталья… Мне было о чём подумать этой ночью.

Весь следующий день я провёл с Катей. Она всё ещё болела, поэтому из дома мы не выходили. Несмотря на насморк и лёгкое недомогание, Катя была в приподнятом настроении и много говорила. А дело было в некоторых изменениях, которые её ждали в будущем.

Сидя на диване и поджав под себя ноги, она с горящими глазами рассказывала о грядущих переменах.

— Папа говорит, что готовит мне перевод на следующий год, — делилась она, поправляя пучок на голове. — В МВТУ, в Бауманку! На кафедру «Автоматические установки». Вот. А сам он станет заведующим кафедрой там, где я учусь сейчас. Здорово, правда?

Я кивал и говорил, что да, здорово. Это и правда было неплохим движением по карьерной лестнице. Да и для Кати откроются интересные перспективы.

— А во время обучения, — Катя сделала драматическую паузу, — меня ждёт практика в КБ Кузнецова!

В общем, Катя ждала перемены и вся практически светилась от предвкушения. Я же с удовольствием её слушал, наслаждаясь этими часами спокойствия, без подковёрных интриг и заговоров.

С Катей я был просто молодым парнем Сергеем Громовым, общался на обычные темы: учёба, работа, вера в будущее. И, собственно, ради этого и стоило бороться. Мне отчаянно хотелось, чтобы вот такие девчонки и парни, как Катя, сохранили свой огонь и дальше. Без разочарований, без тёмных периодов. Смогу ли я? Не знаю. Ведь один в поле не воин. Но я приложу максимум усилий, чтобы добиться желаемого.

Весь следующий день я готовился к отбытию в училище. Отец, как и обещал, отвёз меня на вокзал. Прощание у нас вышло коротким, без лишних эмоций. Папа — это вам не мама. Да и я не маленький, а всё, что нужно было обсудить касаемо дела, мы обговорили ещё вчера. Поэтому вскоре я уже лежал на своей полке и читал книги, которые мне выдал отец.

По приезде в училище я практически сразу ощутил перемену атмосферы. Новость о моём переводе на ускоренный курс разнеслась быстро среди руководящего состава и была воспринята неоднозначно. Не все встретили это с энтузиазмом. Всем было понятно, что решение спустили сверху, а такое «блатовское», как многим казалось, давление, мало кому нравилось.

Я всё это отлично понимал и принимал как неизбежные издержки своего выбора. Теперь же, к тем, кто излишне требовательно ко мне относился по указке Белоглазова, добавились и те, кто искренне переживал за честь и устои училища. Они считали своим долгом проверить «выскочку» на прочность, удостовериться, что я не опорочу честь мундира и что мои знания действительно соответствуют заявленному уровню.

Пожалуй, из всех инструкторов и командиров не изменили своего отношения ко мне только «слоны» и Орлов, который давно из противника превратился если не в друга, то в надёжного союзника. Матёрые, видавшие всякое асы вроде Максимыча и Павла Ивановича, хорошо понимали, на что я способен, и их авторитетное мнение, высказанное в курилке или за стопкой чая в столовой, потихоньку делало своё дело.

Постепенно откровенно враждебные взгляды сменились настороженным любопытством, а давление со стороны некоторых офицеров начало ослабевать. Да и я сам из кожи вон лез, чтобы выдавать стабильно высокие результаты, отлично справляясь с возросшими нагрузками. Летал я чисто, теорию знал назубок, по физподготовке был в числе первых. Сложнее было с человеческим фактором.

Но не все сменили гнев на милость. Как-то раз во время лекции по тактике ведения воздушного боя один из преподавателей, подполковник Галкин, решил устроить мне очередную проверку на прочность. Это был суровый мужчина лет пятидесяти с жёстким, непроницаемым лицом и цепким взглядом. Из той породы людей, о которых говорили, что они старой закалки. А ещё он был ярым приверженцем традиций.

Лекция шла своим чередом, Галкин монотонно разбирал стандартные схемы перехвата бомбардировщиков, как вдруг его взгляд остановился на мне.

— Курсант Громов, — гаркнул он так, что аж стёкла в шкафах задрожали. — Прервёмся. Объясните, с учётом характеристик МиГ-21, оптимальный алгоритм действий пары истребителей при атаке звена стратегических бомбардировщиков Ту-95 в условиях их плотного огневого прикрытия.

Вопрос был каверзным, рассчитанный на то, чтобы запутать. Краем глаза я заметил, как десятки глаз уставились на меня. Галкин стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с видимой неприязнью. Он явно ждал, когда я споткнусь.

Я, не спеша, поднялся. Внутри всколыхнулось раздражение. Мне надоело быть мишенью. Надоело доказывать, что я не просто чей-то протеже. Но я взял свои эмоции под контроль и придумал более интересный выход из сложившейся ситуации. Я понимал, что простое знание учебника не удовлетворит Галкина. Он ждал ошибки, а получит нечто новенькое.

— Товарищ подполковник, — начал говорить я, глядя на доску. — Стандартная тактика, описанная в наставлениях, предполагает поэтапный разрыв боевых порядков. Однако на мой взгляд, она имеет существенные недостатки в современных условиях.

Я перевёл на него взгляд и увидел, как на его лице мелькнуло удивление. Ага! Не ожидал, что я не стану пересказывать заученные фразы, а сразу пойду в контратаку.

— Продолжайте, — сухо разрешил он.

— Разрешите выйти к доске? — попросил я.

Он кивнул, и я прошёл к большой доске, покрытой слегка потускневшей от частого использования краской. Взял мел.

— Основная проблема стандартных схем — их предсказуемость, — начал я, чертя на доске условные обозначения. — Противник их изучил. Я предлагаю рассмотреть иную концепцию построения. Условно назову её «Тройная спираль».

Я начал рисовать схему: три группы истребителей, движущихся не в линию или клин, а по сложной траектории, напоминающей три переплетающиеся спирали на разных высотах.

— Суть в постоянном, взаимном прикрытии, — объяснил я, показывая мелом траектории. — Группа «А» на высоте восемь тысяч метров атакует с фронта, отвлекая огонь на себя. Группа «Б», находясь на эшелоне пять тысяч метров ниже, осуществляет прикрытие первой группы и выходит на атаку с фланга в момент, когда расчёты стрелково-пушечного вооружения бомбардировщиков сконцентрированы на первой группе. Группа «В» в это время находится выше всех, в режиме ожидания, и вступает в бой, когда противник переключается на вторую волну. Таким образом, мы создаём для него непрерывную, многоуровневую угрозу, лишая его возможности сконцентрировать огонь в одной точке.

Искоса я следил за Галкиным. Из грозного преподавателя он превратился во внимательного слушателя. Он больше не хмурился. Точнее, хмурился, но теперь задумчиво. Галкин приставил указательный палец к губам и, слегка постукивая им, внимательно глядел на доску.

— Схема примитивна, — пробормотал он. Видимо, не в его привычках было хвалить и не ругать при этом. — Но идея… Идея имеет право на существование. Какие изъяны вы видите?

— Координация, товарищ подполковник, — тут же отозвался я. — Наши средства связи не позволяют пока полноценно использовать эту тактику. Но если решить эту проблему, то, думаю, вполне возможно будет применять её на практике.

Галкин хмыкнул.

— У вас всё, Громов?

— Нет, товарищ подполковник. У меня много идей, — ответил я, внутренне потирая руки. А потому что сам напросился!

— Прошу, — сделал он пригласительный жест и присел на краешек стола.

Рядом с первой схемой, я начал чертить новую, попутно комментируя:

— Рабочее название: «Перекрёстный заслон». Две пары истребителей движутся не параллельно, а навстречу друг другу, по расходящимся траекториям, постоянно меняя высоту. Цель: создать для стрелков бомбардировщиков хаотичную, постоянно меняющуюся картину, затруднить прицеливание. А в момент сближения они одновременно атакуют разные цели в строю.

Галкин подошёл ближе к доске, его скептицизм окончательно сменился профессиональным интересом. Он встал рядом со мной, задумчиво потирая подбородок, его глаза забегали по нарисованным схемам.

— Столкновение, — произнёс он, но уже не в качестве возражения, а как одну из переменных в тактической задаче. — Риск столкновения огромен.

— Риск существует при выполнении любого манёвра, — парировал я. — Однако его можно минимизировать путём тщательной отработки на тренажёрах с использованием чётко регламентированных, заранее утверждённых схем маневрирования. Это вопрос выучки, а не принципиальной невозможности.

Он кивнул, всё ещё разглядывая доску. Потом повернулся ко мне и прошёлся по мне оценивающим взглядом, будто видел впервые.

— Обоснуйте, — коротко приказал он. — Откуда такие выкладки? На чём основаны ваши расчёты? Это не из учебника.

А вот и главный вопрос, к которому я подготовился загодя.

— Я проанализировал все доступные открытые отчёты о воздушных боях, в том числе и зарубежные, — уверенно начал я и почти не соврал. — А также я изучал мемуары асов Великой Отечественной и не только их. Кое-что я отыскал в переводных технических журналах. Смотрел, какие манёвры приносили успех, а какие приводили к потерям. Потом я взял существующие наставления и попытался понять, что в них устарело и как их можно улучшить.

Я говорил уверенно, глядя полковнику прямо в лицо. Всё, что я сказал, было правдой. Кроме источника моей уверенности. Но и этого объяснения было достаточно. Оно было логичным, рациональным и не выходило за рамки возможного для вдумчивого и увлекающегося курсанта.

— Современные самолёты, — продолжил я, — в частности МиГ-21, обладают повышенной тяговооружённостью и улучшенными манёвренными характеристиками. Традиционные компактные боевые порядки теряют эффективность в современных условиях ведения воздушного боя. Это наводит на мысли о более гибких, нелинейных тактических схемах. Я просто… сложил два и два. Проанализировал тенденции и понял, что наша техника опережает нашу же тактику. Вот и попытался это исправить. Пока, разумеется, только в теории.

Подполковник слушал не перебивая. Когда я закончил, он ещё раз медленно обвёл взглядом схемы на доске, затем посмотрел на меня.

— Он просто сложил два и два, — немного задумчиво произнёс он и хмыкнул. В голосе подполковника проскочило что-то отдалённо похожее на уважение. — Вполне… здраво. Пусть и утопично на нынешнем этапе.

Он помолчал, а затем неожиданно добавил:

— С этого дня, курсант Громов, по части тактики вы будете отчитываться лично мне. Ваши… идеи требуют структурирования и более глубокой проработки. Улавливаете?

— Так точно, товарищ подполковник!

Внутренне я ощущал не столько триумф, сколько облегчение. Конфликт к Галкиным был исчерпан. Более того, я, похоже, приобрёл ещё одного строгого, но объективного наставника.

— Садитесь, — кивнул он и, повернувшись к классу, продолжил лекцию, но уже без прежней монотонности. Он то и дело поглядывал на доску, а в его движениях стала заметна некоторая торопливость. Пытливый ум получил пищу. Я мысленно улыбнулся.

Давление на меня, конечно, никуда не денется. Белоглазов со своей бурной деятельностью никуда не исчез. Но вот этот маленький плацдарм, этот крошечный рубеж, был сегодня отвоёван.

* * *

Москва.

Ресторан «Прага».

Наталья Грачёва стояла перед зеркалом в женской уборной ресторана и поправляла макияж. Сегодня она себе особенно нравилась. Элегантное чёрное платье, аккуратная причёска и тонко подведённые глаза со стрелочкой. Отличный образ!

Сегодняшний вечер был для неё глотком свежего воздуха после месяцев напряжённой работы и личных потрясений. Приглашение в такой шикарный ресторан стало приятной неожиданностью.

Её спутником был давний друг отца, занимавший высокий пост в министерстве здравоохранения. Именно он когда-то помог ей устроиться в ЦКБ, за что она была ему безмерно благодарна.

После аскетичной жизни в общаге и постоянного напряжения последнего года эта встреча казалась ей возвращением в ту нормальную, красивую жизнь, к которой она привыкла с детства.

Наталья сомкнула губы, равномерно распределяя помаду, затем разомкнула их с лёгким, едва слышным «па». Поправила платье в зоне декольте, критически окинула себя взглядом, позволила себе лёгкую, довольную улыбку и послала своему отражению воздушный поцелуй.

Подхватив миниатюрный клатч, она покинула уборную, отстукивая по мраморному полу ритмичную дробь.

— Прошу прощения за ожидание, — лучезарно улыбнулась Наталья, когда подошла к столику и заняла своё место.

Статный мужчина немногим за сорок, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами и обаятельной, чуть снисходительной улыбкой, встал при её приближении.

— Ничего страшного, Наташенька, — проговорил он приятным, бархатным голосом. — Такую красавицу можно и подождать. Я взял на себя смелость заказать нам вина пока вас не было.

К ним бесшумно подошёл официант в белой рубашке и чёрном жилете. В руках у него была бутылка дорогого вина. Разлив его по бокалам, он так же тихо удалился. Виктор Анатольевич поднял свой бокал и произнёс:

— За встречу!

Наталья вежливо пригубила вино и поставила бокал на стол. Обведя взглядом богатый интерьер зала, она решилась задать вопрос, который крутился у неё в голове с самого утра:

— Виктор Анатольевич, могу я спросить, почему вы решили встретиться со мной в таком месте?

Мужчина улыбнулся, затем неспешно протянул руку через стол и принялся поглаживать её кисть своими мягкими, ухоженными пальцами. Наклонившись чуть ближе, он промурлыкал, словно сытый кот:

— Неужели у меня должна быть веская причина, чтобы встретиться с красивой девушкой в приятном месте?

От неожиданности Наталья буквально забыла, как дышать. Её ротик округлился, словно она собиралась протянуть букву «О», а затем она несколько раз удивлённо хлопнула ресницами. Такого поворота событий она никак не ожидала.

Наталья прекрасно знала, что Виктор Анатольевич был давно и счастливо женат. А ещё у них с супругой было трое детей. И вдруг такие намёки! Её щёки заалели. Она резко отдёрнула руку и слегка отодвинулась на стуле, глядя на мужчину с внезапно вспыхнувшим гневом.

Тот, вместо того чтобы смутиться, мягко откинулся на спинку стула и тихо, мелодично рассмеялся. Когда смех стих, он произнёс, всё ещё улыбаясь:

— Вы очаровательны, моя дорогая. Этот гнев! Этот взгляд! Эта экспрессия!

Он отпил ещё вина, взял нож и вилку, аккуратно отрезал кусочек мяса и отправил его в рот. Прожевав, он проговорил, слегка помахивая ножом в воздухе:

— Но вы правы, Наташенька. Позвал я вас не только чтобы насладиться вашей красотой. У меня для вас есть поручение.

Наталья, уже собравшаяся облегчённо выдохнуть, списав всё на неудачную шутку, снова напряглась.

— Поручение? — глупо переспросила она.

Впрочем, она всегда чувствовала себя в его обществе глупенькой маленькой девочкой. И это её бесило. Бесило её и это снисходительное «Наташенька». Не само слово, а именно тот тон, каким он его произносил.

— Помнится, вы говорили, что готовы отблагодарить меня за помощь с устройством на работу, — проговорил Виктор Анатольевич, прожевав очередной кусок и запив его вином. Тон его приобрёл деловые нотки.

Наталья молча кивнула. Чувство долга всегда было её сильной и слабой стороной одновременно.

— Так вот, мне нужен от вас сущий пустяк. Уверен, вам не составит труда выполнить требуемое, — он коротко улыбнулся, но на сей раз Наталья чётко уловила разницу: губы растянулись в улыбке, а вот глаза остались холодными.

Она сглотнула комок в горле.

— Что от меня… — её голос внезапно сорвался на хрип. Она отпила вина, чтобы прочистить горло, и повторила твёрже: — Что от меня требуется?

Виктор Анатольевич отложил приборы, отодвинул тарелку и сложил руки на столе. Его лицо приобрело серьёзный, слегка суровый вид. Таким Наталья его ещё не видела.

— Я знаю, какую роль вы сыграли в судьбе одного нашего важного пациента…

Наталья похолодела. Она смотрела на такие знакомые черты лица и совершенно не узнавала их. У неё засосало под ложечкой от предчувствия неминуемой беды. И она не обманулась в своих ожиданиях.

— И это меня очень радует. Вы молодец, Наташенька, — он сделал паузу, давая ей осознать, что знает совершенно обо всём. — А также я знаю, что вы созванивались с одним молодым человеком, который вам и советовал проявить бдительность и участие в судьбе этого пациента.

У Натальи перехватило дыхание. Она попыталась сохранить самообладание, но внутри всё леденело от неприятного предчувствия.

— Мне нужно от вас лишь одно, Наташенька. Искренность, — его голос стал нарочито мягким, елейным. — Вы же верная дочь коммунистической партии и желаете для страны только блага? Я прав?

Наталья заторможенно кивнула, всё ещё не понимая до конца, к чему он ведёт.

— Прекрасно. Мне нужно, чтобы вы передавали мне всё, что услышите в доме спасённого вами пациента. Всё, абсолютно. Я должен знать о каждом слове, о каждом шаге, о каждом вдохе. А ещё вы должны выяснить, откуда тот молодой человек узнал о болезни нашего уважаемого пациента. И где он выяснил, к чему нужно готовиться.

Наталья, ещё не дослушав до конца, начала отрицательно качать головой. Нет, только не это! Она не может стать доносчицей! Только не с этими людьми, которые ей так доверяют! Только не с Серёжей…

— Я не могу, — сдерживая слёзы, выдавила она.

Лицо Виктора Анатольевича мгновенно преобразилось: его черты заострились, глаза стали колючими. Обаяние слетело с него в один миг.

— Можешь и будешь, — резко бросил он. — Или ты хочешь с треском вылететь с работы и после этого даже уборщицей ни в одну больницу не устроиться?

Он наклонился к ней через стол и зло прошипел:

— Забыла, где сидит твой отец и за что? Забыла, кто тебя из грязи вытащил, неблагодарная ты дрянь?

Наташа застыла, словно парализованная. Она не могла пошевелиться, не могла сделать ни единого вдоха. Горло сдавила ледяная рука страха. Она смотрела в искажённое злобой, покрасневшее лицо человека, которого ещё несколько минут назад считала добрым другом отца и который проявил заботу в тёмный час её жизни, и не могла поверить в происходящее. В этот момент она буквально услышала, как где-то там, глубоко внутри, с тихим звоном рушатся остатки её хрустального замка. Дзинь… дзинь… дзинь…

Виктор Анатольевич выпрямился, плавным жестом пригладил волосы, и на его лице вновь появилась та же снисходительная, спокойная улыбка.

— Ты всё сделаешь, поняла? Всё, что я тебе прикажу.

Он полез во внутренний карман пиджака, достал ключ и, не глядя, бросил его на стол. Металл звякнул о скатерть и подкатился к Наталье.

— Вот. Ты переезжаешь из своей общаги. Эта квартира для наших… — он многозначительно улыбнулся, и в его глазах мелькнул уже ничем неприкрытый намёк, — встреч.

Виктор Анатольевич посмотрел на свои дорогие часы на запястье.

— Всё, мне пора.

Он достал из портмоне несколько крупных купюр и бросил их на стол. Подумал и докинул ещё одну. Подошёл к Наталье, всё ещё сидевшей без движения, словно статуя, и остановился возле неё. Затем провёл своими мягкими пальцами по её щеке, наклонился и прошептал на ухо, касаясь его губами:

— До скорой встречи на нашей квартире, дорогая. Буду ждать… с нетерпением.

Он выпрямился, поправил пиджак и сухо добавил:

— И новостей тоже.

Развернувшись, он направился к выходу, тихо насвистывая какой-то бравурный мотивчик.

Только сейчас Наталья позволила себе моргнуть, и по её побледневшим щекам медленно, одна за другой, покатились крупные, тяжёлые слёзы.

Глава 5

Следующие четыре месяца превратились для меня в одно сплошное поле боя. Каждый день был расписан по минутам, каждая свободная секунда казалась драгоценностью, которую тут же пытались отнять.

Помимо сжатой, как пружина, теоретической программы, мне нужно было налетать большое количество часов. Каждый вылет был испытанием не столько даже мастерства, сколько выносливости и концентрации. После нескольких часов в кабине самолёта голова гудела, а тело ныло и хотелось только одного — лечь спать. Но наступал вечер, и я садился за конспекты, расчёты и тактические схемы для Галкина.

Ну и словно этого было мало, на меня свалилась дополнительная нагрузка от комсомола. Оказалось, что мой кружок со временем превратился в некий неформальный центр для самых упорных и успешных в учёбе курсантов.

В него теперь хотели попасть парни не только из нашей учебной группы, но и со всего полка. Само собой, никто закрывать кружок после моего выпуска не собирался.

Напротив, от меня потребовали расписать детальный план занятий на несколько курсов вперёд и подготовить себе смену. Мотивировали это тем, что я обязан знать программу всех курсов, раз собрался досрочно выпуститься. А если так, то мне не составит труда подготовить план. Вынь да положь. Как? А проблемы рабочих шерифа не волнуют.

Я понимал логику командования. Начинание оказалось удачным, и его хотели сохранить. Но свободного времени у меня от этого не прибавлялось. Впрочем, задача поставлена — нужно было выполнять.

На моё счастье, на роль преемника вызвался Андрей Кольцов. После выписки из госпиталя он не просто догнал остальных по программе, но и перегнал. Теперь он был стабильно вторым по успеваемости, сразу после меня.

Упорство и ясный ум Кольцова делали из него идеального кандидата. Мы с ним провели несколько вечеров, превращая мои наработки и идеи в структурированные программы. Смотреть, как он вникает в суть, задаёт точные вопросы, затем предлагает свои дополнения, было настоящим удовольствием. И в некотором роде, отдыхом. В общем, я видел в нём не просто помощника, а будущего лидера.

Что касается остальных курсантов, то здесь, как и среди преподавателей, произошёл раскол. Большинство, конечно, реагировали внешне спокойно, соблюдая уставную вежливость.

Но, то в столовой, то в казарме, то на плацу я нет-нет, да и ловил на себе чей-то пристальный взгляд. И взгляды эти были далеки от дружелюбных. Зачастую в них плескалась едва скрываемая зависть или даже злость.

Открыто мне, разумеется, никто ничего не высказывал. Слишком свежа была в памяти моя посадка наравне с признанными асами училища, когда я, по общему мнению, сделал невозможное.

Да и к моей теоретической подкованности придраться было невозможно. Я не раз помогал многим из парней готовиться к зачётам и экзаменам, объясняя сложные моменты порой доступнее, чем иные преподаватели.

Ирония судьбы заключалась в том, что чем больше я делал для других, тем, как это ни парадоксально, сильнее разгоралась зависть некоторых. Сам факт, что суровый подполковник Галкин, грозный и непримиримый приверженец традиционных взглядов, взял меня под своё крыло и явно зауважал, был для многих как бельмо на глазу. Но и говорил о многом. Если уж сам Галкин признал, значит, Громов действительно чего-то да стоит. А от этого осознания их собственные неудачи и промахи жгли ещё сильнее.

Я относился к этому… философски. Если им хочется терять драгоценное время на ерунду, то кто я такой, чтобы запрещать им это? Лично у меня не было ни времени, ни желания разбираться с недовольными.

А ещё меня забавляла мысль, что я превратился в этакого «сына маминой подруги». Того самого мифического идеала, на которого указывают со вздохом: «А вот он может, а ты почему нет?»

Чем дальше, тем больше я своими действиями доказывал, что способен дойти до конца, и это, видимо, сводило с ума тех, кто сомневался в обоснованности моего перевода на ускоренную программу.

Как-то раз Зотов отозвал меня в сторонку после занятий по физподготовке и заговорщически зашептал:

— Слушай, Серёга, а ты вообще в курсе, что на тебя ставки делают?

— Какие ещё ставки? — устало переспросил я, поправляя спортивную форму.

— Рублёвые, Серёга, рублёвые. Все гадают, провалишься ты или выдержишь. Целый тотализатор по всем полкам организовали. Даже среди старших. Поговаривают, что даже некоторые инструктора в деле.

Я не сдержался и рассмеялся.

— И какой коэффициент? — поинтересовался я из чистого любопытства.

Зотов усмехнулся, его круглое, добродушное лицо расплылось в хитрой ухмылке.

— Мы с ребятами неплохо так поднимем, когда ты выпустишься в срок, — ответил он и, насвистывая незнакомую мне песню, вышел из раздевалки.

Эта безусловная в меня вера со стороны моих друзей стала для меня самым настоящим подспорьем. Я всё же не железный Арни, а обычный человек, который по счастливой случайности получил право на вторую жизнь и сохранил при этом ценнейшие знания. Да, я многое умею, у меня всё прекрасно с выносливостью и физподготовкой, но и я устаю. И вот в такие моменты друзья и выручали.

Они не просто верили в меня. Они помогали чем могли. Брали на себя мелкие, но отнимающие время организационные хлопоты по кружку, прикрывали меня, когда я засиживался в библиотеке, подкидывали бутерброды, если я пропускал обед. И что самое главное — они, видя мою несгибаемую целеустремлённость, сами стали меняться.

Я всё чаще стал слышать от них что-то типа: «Если Громов смог, то и я смогу. Я не хуже». Они восприняли мой пример не как повод для уныния и зависти, а как вызов, как здоровую конкуренцию. И я был искренне благодарен им за это.

Инструктора, кстати, стали пользоваться возникшей ситуацией на полную катушку. Видя мои результаты, они принялись ставить меня в пример другим курсантам. Мол, вот посмотрите на Громова и учитесь!

Надо ли говорить, что это лишь подливало масла в огонь зависти тех, кто отставал?

Как-либо повлиять на эту ситуацию я не мог. Или не хотел? Не суть. Я сознательно принял роль «белой вороны», которую терпят за её исключительные качества, но не любят. Это была приемлемая цена.

Если бы я начал тратить энергию ещё и на улаживание отношений с обидчивыми однокурсниками, мне бы просто не хватило её на что-то другое, более важное. А на кону было слишком многое, чтобы допускать промашки.

И однажды фатальная ошибка едва не случилась.

Произошло это во время одного из сложнейших полётных заданий: отработка ведения воздушного боя на малых высотах в условиях сильной турбулентности.

Погода была отвратительная, самолёт бросало из стороны в сторону, а я к тому моменту был измотан до предела несколькими бессонными ночами, проведёнными за штурманскими расчётами и тактическими планами для Галкина.

Я выполнял манёвр, требующий ювелирной точности: выход из атаки с резким разворотом и набором высоты. И в самый критический момент, когда перегрузки вдавили меня в кресло, а земля за окном поплыла в радужных кругах, мой мозг на долю секунды просто отключился.

Причиной этому стала чудовищная усталость. Я потерял пространственную ориентацию.

Это было самое страшное ощущение за все месяцы обучения. Да что там, я даже перед своей первой смертью так не испугался. И это здорово прочистило мне мозги и спустило с небес на землю.

На какое-то мгновение я перестал понимать, где верх, а где низ. Перед глазами поплыл туман, а в ушах зазвенело. Руки, действуя на автомате, дрогнули. Штурвал едва не выскользнул из потных ладоней.

— Твою душу, Громов! Соберись! Сейчас подохнешь… — выкрикнул я сам себе.

Честно, не знаю, откуда взялись силы. То ли сработала многовековая память предков, то ли инстинкт самосохранения, то ли отточенные за обе жизни навыки… Не знаю.

Как бы там ни было, но я почти машинально перевёл взгляд на авиагоризонт. Дрожащими пальцами выровнял крен, почувствовав, как самолёт послушно, хоть и с некоторой валкостью, вернулся в расчётное положение. Сердце колотилось так, что мне казалось, будто оно ускакало из положенного места и умостилось где-то в горле. Сделав несколько глубоких вдохов, я доложил на землю хриплым от ора, но достаточно бодрым голосом:

— Задание выполнено. Возвращаюсь на базу.

Когда шасси коснулись взлётно-посадочной полосы и самолёт, покачиваясь, покатился по рулёжной дорожке, до меня докатилась вторая волна эмоций после всего случившегося.

Некоторое время я молча сидел в кабине, не в силах пошевелиться, и пытался переварить мысль о том, что только что я был на волосок от гибели. Не от злого умысла Белоглазова, не от интриг врагов, а от банальной, обыденной человеческой усталости.

Это был жёсткий, но своевременный урок. Грань, на которой я балансировал всё это время, оказалась ещё тоньше, чем мне казалось. После череды побед я как-то позабыл, что одного упорства, везения и знаний мало.

Важно и силы распределять грамотно, и время находить для отдыха. А иначе все мои планы пойдут по известному месту в одно мгновение из-за излишней самоуверенности. Да-да, привет тому старшему лейтенанту, который не так давно меня об этом предупреждал, и я даже важно с этим согласился.

Со злости на самого себя я с силой стукнул кулаком по металлической стенке кабины. Удар отозвался острой болью в костяшках, но сейчас мне было откровенно плевать на это. Только стыд кольнул за собственную слабость. В шлемофоне раздался обеспокоенный голос Максимыча:

— Громов, что там у тебя? Почему молчишь и не докладываешь? Уснул, что ли?

Я выругался сквозь сцепленные зубы и, взяв себя в руки, как можно спокойнее проговорил в микрофон:

— Всё в порядке, товарищ инструктор. Задание выполнено. Завершил посадку.

Когда я, наконец, выбрался из кабины и ступил на твёрдый бетон, ноги мои слегка подкашивались. Я снял шлем, провёл рукой по мокрым от пота волосам и глубоко вдохнул. Воздух показался мне в этот момент самым-самым свежим и чистым.

К командному пункту я шёл, словно выжатый лимон. У самого входа я неожиданно для себя повстречал нашего командира роты — капитана Ермакова. Вот уж кого, а его я здесь не ожидал увидеть сегодня.

Он стоял, по привычке заложив руки за спину, и буквально сканировал меня с головы до ног своим внимательным взглядом.

Вбитые на подкорку рефлексы сработали быстрее мысли. Я мгновенно выпрямился и поприветствовал его.

— Товарищ капитан! Курсант Громов после выполнения полётного задания…

Ермаков кивнул и поднял руку, жестом останавливая меня.

— Выглядишь дерьмово, Громов, — слегка поморщившись, констатировал он.

Я не смог сдержать кривую усмешку. В этом был весь Ермаков. Он особо не церемонился с курсантами. И что тут скажешь? Он прав. Выглядел я и правда паршиво.

— Спасибо, товарищ капитан! — бодро ответил я, несмотря на всю абсурдность ситуации.

— Вольно, — разрешил Ермаков и достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. — Держи. Заслужил.

Я расслабился и взял протянутый листок. Развернул его. Взгляд скользнул по стандартному казённому тексту, но смысл написанного не сразу дошёл до моего уставшего мозга.

Я перечитал: «Курсанту Громову С. В. предоставляется увольнительная сроком на 24 часа…»

В этот момент я почувствовал себя мелким пацаном, который под новогодней ёлкой обнаружил именно тот самый заветный подарок, о котором он писал Деду Морозу в письме.

Волна чистого, ничем не омрачённого восторга накатила на меня. Мне отчаянно захотелось обнять капитана и от души расцеловать его. По-брежневски, в обе щеки, три раза.

Даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку до ушей, я проговорил:

— Спасибо, товарищ капитан!

Тот довольно хмыкнул.

— Иди давай. Времени у тебя, считай, нет. — Он махнул рукой в сторону стоянки грузовиков, развозящих личный состав.

Я кивнул, мысленно представляя, как доберусь до мягкой кровати, рухну на неё и провалюсь в сон на ближайшие двенадцать часов. А может и больше.

Я торопливо шагнул в направлении стоянки. Но через пару шагов вспомнил кое о чём важном. Я резко остановился и обернулся.

— Товарищ капитан, а зачёт?

Ермаков, уже повернувшийся было к входу в командный пункт, остановился и отмахнулся.

— Иди, иди. Сдал ты. С остальным разберусь. — Он сделал ещё один шаг, затем щёлкнул пальцами, будто вспомнив о чём-то. — А, да, чуть не забыл. Телеграмма на твоё имя пришла. Зайди на почту, получи.

— Ещё раз благодарю вас, товарищ капитан! — выпалил я и снова отдал честь.

Я начал разворачиваться, но на этот раз уже Ермаков окликнул меня:

— Громов!

Я остановился. В голове даже мысль успела промелькнуть: Неужели увольнительная — это чья-то не очень смешная шутка?

— Ты молодец, — коротко бросил Ермаков.

Сказав это, он развернулся и зашёл внутрь командного пункта.

Нет, не шутка. И это прекрасно! Я пошёл к машине.

Нет, я не просто шёл, я почти летел, едва касаясь ногами земли. Новость окрыляла меня не хуже ред булла. Усталость, что давила на плечи ещё пять минут назад, испарилась и на смену ей пришла лёгкая эйфория.

На душе у меня пели птички. Или ангелочки. Или все вместе. Прямо как у диснеевских принцесс.

Впереди были сутки отдыха! Целые, мать его, сутки! Двадцать четыре часа, которые можно было потратить на сон и ничегонеделание.

— Юху! — не сдержавшись, выкрикнул я совсем уж по-мальчишески и подпрыгнул на ходу, забавно стукнув пяткой о пятку. После этого я ускорил шаг и почти бегом пошёл к стоянке.

Прежде чем отправиться в город, я зашёл на почту. Там, как и обычно, сидела тётя Поля.

— Здравствуйте, товарищ ефрейтор! Курсант Громов, — поприветствовал я её. — Для меня должна быть телеграмма.

— А, Громов! — лицо женщины расплылось в доброй улыбке. — Подожди секундочку.

Она порылась в деревянном ящичке с разгороженными отделениями и через мгновение извлекла оттуда искомое.

— Держи, родимый. Видать, хорошие вести, раз улыбаешься так.

— Надеюсь, ответил я. Спасибо вам большое! — поблагодарил я и вышел на улицу.

Раскрыв телеграмму, я пробежался взглядом по строкам. Писал отец. Уж не знаю, откуда он узнал, что у меня сегодня будет увольнительная, но факт остаётся фактом. Отец в Волгограде.

Он написал, что будет ждать меня в гостинице «Волгоград» и указал в каком номере он поселился. Я присвистнул, глядя на текст.

— Кучеряво живём, — негромко проговорил я сам себе, ведь гостиница была не из дешёвых. Свернув телеграмму и убрав её в нагрудный карман, я направился к КПП, предвкушая каплю относительной свободы.

Добравшись до гостиницы, я вошёл в вестибюль и снова достал телеграмму, чтобы вспомнить нужный этаж и номер. Вскоре я уже шагал по коридору и вглядывался в таблички на дверях. Отыскав нужную мне дверь, я постучал.

Через несколько секунд мне открыл отец. Скорость меня поразила. Будто он всё это время стоял за дверью и только и делал, что ждал меня.

— Здравствуй, сын, — поприветствовал он меня и крепко обнял, похлопав по спине. Отстранившись и удерживая меня за плечи, он принялся рассматривать мою физиономию и пришёл к закономерным выводам: — Неважно выглядишь.

— Весь в отца, — со смехом парировал я, но в шутке была лишь доля шутки. Отец и правда выглядел уставшим не меньше моего.

— Что тут скажешь, — ответил он, закрывая за мной дверь и провожая меня в номер. — Новая должность накладывает некоторые обязательства. Спрос теперь совсем другой.

— Ожидаемо, — кивнул я, устраиваясь в одном из кресел. — Проблемы?

Отец наморщил лоб, сел напротив и тяжело вздохнул, словно подбирая слова.

— Проблемы были, есть и будут, — проговорил он и бросил взгляд на часы. — Скоро пойдём обедать. Так вот, дело не столько в проблемах, сколько в задачах. И их очень много. Ты пока многого не знаешь, но скоро, я надеюсь, узнаешь. — Он с облегчением откинулся на спинку кресла, будто скинув с плеч тяжёлый мешок. — Ох, ты не представляешь, как я жду момента, когда смогу говорить с тобой открыто, без необходимости что-то недоговаривать или увиливать.

— Понимаю, — искренне отозвался я. Вся моя нынешняя жизнь была построена на недоговорённостях. — Так какие всё-таки проблемы, которые не проблемы? — уточнил я.

Отец немного подумал, потирая переносицу, а потом, отыскав подходящие формулировки, сказал:

— Основные две: время и деньги. Мы безнадёжно опаздываем, и нам отчаянно не хватает финансирования.

Я не удивился. Я и сам отлично знал, с какими трудностями сталкивается советская лунная программа. Мало того что СССР включился в Лунную гонку позже американцев, так ещё и ресурсы распылялись между враждующими КБ, а финансирование урезалось.

— Есть какие-то мысли на этот счёт? — спросил я.

Отец бессильно развёл руками.

— Пока нет. Тупик.

— Понял, — сказал я.

— Сергей Павлович говорит, — понизив голос, продолжил отец, — что попробует пробиться к Генеральному. Но, чтобы к нему идти, у нас должно быть что-то существенное. Не просто отчёты и планы, а что-то, что убедит его в целесообразности выделения дополнительных средств. Что-то весомое.

Он помолчал, а потом добавил ещё тише:

— Знаешь, мне кажется, что там, наверху, — он чуть заметно ткнул указательным пальцем в потолок, — немного остыли к космосу. И это меня тревожит больше всего.

Я мысленно добавил, что, возможно, даже и не «немного». После триумфов Гагарина, Леонова и остальных космонавтов из первого набора эйфория схлынула, а ежедневная, рутинная и дорогая работа по покорению Луны не выглядела такой же перспективной, к тому же появились и новые интересы.

— Ну, если надо что-то принести, то принесёте. Я уверен, что вы справитесь, отец.

Отец тяжело вздохнул.

— Справимся, куда мы денемся. Ладно, — он с силой хлопнул себя по коленям и встал. — Хватит о грустном. Пойдём есть. По правде говоря, я сбежал сюда, в том числе и для того, чтобы просто выспаться.

Мы оба рассмеялись. Мысли наши были схожи.

— Не поверишь, отец, но у меня планы ровно такие же.

Когда мы спускались в ресторан, отец неожиданно спросил:

— Слушай, а ты с Натальей давно списывался?

Вопрос застал меня врасплох. Я нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Давно, — кивнул я. — Ещё до моего приезда в Москву в последний отпуск. А виделись в последний раз у Сергея Павловича дома. А что?

— Да так, — ответил отец как бы невзначай, неопределённо поводя рукой в воздухе. — Странная она в последнее время. Месяца три-четыре. Исхудала сильно, ходит вся задумчивая. Если и улыбается, то будто через силу. Думал, ты в курсе. Может, случилось что. Или помочь чем надо.

— Не в курсе, — озадаченно проговорил я, и внутри меня шевельнулось то самое, позабытое было за учёбой, чувство тревоги, связанное с Натальей.

— А ещё мне временами кажется, будто она избегает нашего общества, — продолжил отец. — Раньше всегда охотно беседовала, чай с Ниной Ивановной пила, а сейчас… её будто подменили.

— Я выясню, — коротко сказал я, ощущая, как эйфория от увольнительной начинает потихоньку таять, вытесняемая смутным, но настойчивым беспокойством.

Мы поужинали в почти полном молчании, каждый погружённый в свои мысли. После этого мы вернулись в номер и последовали своему гениальному плану — выспались вволю.

Проснулись мы уже ближе к вечеру. Сходили на ужин, а после, поскольку погода к вечеру наладилась, решили прогуляться по вечернему Волгограду.

Во время неспешной прогулки мои мысли вновь и вновь возвращались к Наташе. Сначала интуиция, потом слова отца. Нет, слишком много совпадений. Нужно было позвонить ей и выяснить, в чём дело. Уж мне-то, я был уверен, она скажет правду.

Глянув на часы и прикинув, что время ещё не позднее, я сказал отцу:

— Отец, я схожу… позвоню кое-кому, раз уж появилась такая возможность. В училище-то с этим туго.

— Конечно, сын, — кивнул он. — Я тут постою, квасу выпью.

Я отыскал на улице телефонную будку, зашёл в неё и по памяти набрал номер Натальи. Трубку не брали долго. А когда взяли, ответ меня сильно удивил.

— Паш-шёл к чёрту! — прокричал женский голос, и на том конце положили трубку.

Услышав гудки, я озадаченно посмотрел на трубку в своих руках.

— И что это сейчас было? — спросил я у неё, но ответа, ожидаемо, не последовало.

Набрав номер повторно, я дождался, когда трубку снова снимут, и, не дав никому и слова сказать, быстро проговорил:

— Наталью Грачёву к телефону позовите.

Несколько секунд трубка безмолвствовала, а затем я услышал протяжное: «На-ату-уси-ик, ик! Тебя-я!» Практически через минуту к трубке, наконец-то, подошла Наталья.

— Ал-ле? — проговорила она в трубку.

— Наталья, здравствуй. Это Сергей.

— О-о-о, — протянула она в ответ. — Сергей! Ну здравствуй, Сергей. Сколько лет, сколько зим. Чем обязана? Снова кто-то приболел, да? — участливо поинтересовалась она.

Я снова озадаченно уставился на трубку. Сарказм? Это было совершенно не похоже на ту Наталью, которую я видел в последний раз у Королёвых. Этот развязный, слегка циничный тон больше подходил той, прошлой Наталье. Да даже тогда… Не похоже.

— Наталья, ты пьяна? — прямо спросил я.

Она хихикнула.

— Чучуточку, — игриво сказала она и продолжила: — Ты не поверишь! Да я и сама не сразу поверила. Но! У подруги жених оказался козлом! Вот, отмечаем чудо такое.

— Понятно, — хмыкнул я. — А ты? — спросил и тут же поморщился от своего косноязычия.

— А что я? Я не козёл, — получил я закономерный ответ на свой вопрос. Я улыбнулся.

— Да, это верно, — проговорил я, чуть смягчив голос. — Ты не козёл.

— Угу, — слегка задумчиво протянула Наталья. — Потому что коза.

Я рассмеялся. Удивительно, но пока мы говорили весь этот вздор, моё беспокойство стало понемногу отступать, сменяясь спокойствием.

— Наташа, — проговорил я уже серьёзно. — Как ты?

Она ответила не сразу. Но когда заговорила вновь, то из её тона исчезла хмельная игривость, словно её и не было.

— У меня всё в порядке, Серёжа. Спасибо, что спросил.

— Точно? — переспросил я.

— Абсолютно, — ответила Наталья.

На заднем фоне послышался тот же женский голос, который настойчиво выкрикивал её имя.

— Ты извини, но мне правда пора. Сам понимаешь, чудо дело такое, непростое.

— Понимаю, — отозвался я. — Ну тогда пока. Рад был тебя слышать.

Я уже собирался повесить трубку, как Наталья внезапно остановила меня:

— Серёжа…

— М?

— Ты… ты мне веришь? — спросила она меня, и в моей памяти всплыло одно воспоминание. Наталья уже спрашивала меня об этом однажды, и причины для того вопроса были не самые приятные.

— Конечно, — практически сразу ответил я.

— Хорошо, — коротко сказала она и положила трубку.

Отступившая было тревога вернулась. Что-то было не так. Однозначно.

Я толкнул дверь телефонной будки и вышел на улицу. В тот же момент над городом грянул оглушительный раскат грома и с неба упали первые тяжёлые капли дождя.

— Ну что, всё в порядке? — спросил отец, вглядываясь в моё лицо, когда я подошёл к нему. Он, кажется, всё понял без слов.

— Да, — сухо ответил я.

— Точно? — переспросил он, положив руку мне на плечо.

— Абсолютно, — так же сухо проговорил я.

Отец тяжело вздохнул. Но больше расспрашивать не стал. Спасибо ему за это. Мне сейчас нужно было подумать.

— Ну, тогда пойдём. Скоро ливанёт как следует.

Кивнув, я пошёл рядом с ним по темнеющим улицам. Теперь я был полностью уверен: Наталья мне соврала.

Глава 6

Суточная передышка подействовала на меня благотворно. Я получил необходимую для организма передышку, и это стало своеобразной перезагрузкой. С новыми силами я ринулся в бой.

До выпуска из училища оставались считаные недели, и финальный рывок требовал максимальной концентрации.

Я активно сдавал последние экзамены. Параллельно с этим кипела подготовка к самому выпускному. Генеральные репетиции торжественного марша, построение, подготавливали парадную форму. Шли и тренировки показательных полётов над городом.

Но учёбой и подготовкой моя деятельность в эти дни не ограничивалась. Разговор с отцом в Волгограде заставил меня в ускоренном темпе взяться за записи, которые я потихоньку вёл ещё с летнего отпуска.

В отдельном блокноте я скрупулёзно записывал свои размышления об ошибках, приведших к проигрышу в лунной гонке. Я старался систематизировать всё — от технических просчётов в конструкции Н-1 до фатальных стратегических решений на государственном уровне.

Конечно, я отдавал себе отчёт, что не всё может получиться так, как я задумал. Всегда существовал человеческий фактор, непредсказуемые обстоятельства, неучтённые нюансы. История, которую я помнил, и архивные записи, которые я штудировал, не в полной мере отражали непростую действительность этих лет.

Да и некоторые мои предложения требовали доступа к таким уровням власти и секретности, которые пока были для меня недосягаемы. Поэтому я продумывал варианты, намечал в уме людей, через которых можно было бы действовать, искал точки влияния.

Я чётко понимал: в одиночку я не смогу напрямую перевернуть ход событий. Это утопия. Но направлять других, вкладывать в умы ключевых фигур нужные мысли, действовать их руками — это было мне по силам.

Оставалось лишь дождаться выпуска и попасть в Москву, где я смогу действовать свободнее, без постоянной оглядки на устав и казарменный режим.

Ну и после того, как я попаду в экспериментальный отряд стажёров-космонавтов и получу соответствующий допуск, я смогу уже логично, с опорой на доступ к секретной информации, обосновывать свои знания и предложения. А пока… Пока приходилось действовать точечно, аккуратно и неспешно. И это не нравилось мне больше всего, потому что время утекало сквозь пальцы как песок.

Меня радовало лишь одно: и отец, и Королёв говорили, что некоторые мои идеи взяты в работу. Значит, движение в нужном направлении уже началось. Пусть медленно, но началось.

Однако сегодня, по дороге на последний экзамен, я думал над другой, куда более масштабной и опасной проблемой.

Допустим, нам удастся создать единую организацию, которая объединит все разрозненные КБ. Допустим, конструкторы начнут внедрять мои предложения. Допустим, даже удастся выбить необходимое финансирование. Но при всём при этом, СССР всё равно катастрофически проигрывало США по одному, самому главному ресурсу — времени.

Они начали раньше, у них была чёткая цель и выверенный план, по которому они неуклонно двигались, не распыляя силы. А ещё, как я прекрасно помнил, именно успешные запуски наших «Зондов», которые стартовали в 1964 году, заставили американцев сильно понервничать и спровоцировали ускорение их собственной лунной программы.

Вывод напрашивался сам собой, и он был безжалостно логичен: США необходимо было замедлить. Во-первых, следовало убедить вышестоящие инстанции если не закрыть, то существенно затормозить работу над «Зондами». Это не только сэкономило бы колоссальные средства, но и позволило бы конкурентам расслабиться и снизить темп.

А во-вторых… Второе было сложнее и опаснее. Требовалась подрывная деятельность на территории самого противника. Само собой, я не могу отправиться в США и лично чем-то там «подгадить». Для этого у меня нет и не было необходимых ресурсов и навыков.

Но у СССР были для этого свои спецслужбы, на которые работали специально обученные люди. И я сильно сомневался, что они уже не внедрены на территорию конкурентов. Возможно, стоило просто подсказать им, куда именно стоит нанести удар. Маленькая, точечная, почти незаметная диверсия в стане врага, могла бы выиграть для нас те самые драгоценные месяцы, а то и годы.

А вообще, мысль о том, что наши неудачи не всегда следствие наших собственных ошибок приходила мне в голову уже давно. Кто сказал, что это не было результатом умелой работы вражеских агентов?

После попытки ограбления, после странного давления на отца, Королёва и прочих сотрудников конструкторских бюро, получалась любопытная ситуация. Велика была вероятность, что на территории СССР уже давно и успешно работают агенты иностранных спецслужб, причём на самых разных уровнях.

А ещё я всё чаще ловил себя на мысли, что Н-1 не всегда сама по себе падала. Были у меня и на этот счёт серьёзные подозрения. Что, если нам помогли проиграть?

Пока, конечно, это были лишь мои домыслы без доказательной базы. Но если сложить воедино все детали в единый пазл, то картина вырисовывалась вполне логичная. Чем больше торопят, тем больше ошибок. Больше аварий, больше жертв, выше затраты и, как следствие, меньше финансирование и энтузиазма у руководства. Идеальная стратегия для скрытого саботажа.

В общем, у меня были идеи по реализации всех намеченных пунктов. Оставалось только дождаться возможности действовать относительно свободно.

С этими невесёлыми мыслями я и направлялся на последний экзамен. Когда я вошёл в аудиторию, моя задумчивость мгновенно испарилась. За столом экзаменационной комиссии, рядом с нашими постоянными преподавателями и приглашёнными из штаба округа офицерами, с невозмутимым видом сидел подполковник Белоглазов. И его присутствие здесь не предвещало ничего хорошего. Для меня.

Я внутренне подобрался и приготовился к неприятностям.

И я не ошибся в своих ожиданиях. На основные вопросы по тактике группового воздушного боя, действиям в сложных метеоусловиях и радиолокационному противодействию я ответил чётко, ясно и полно. Даже самые каверзные дополнительные вопросы членов комиссии не поставили меня в тупик.

Я видел, как экзаменаторы с одобрением кивали на каждый мой ответ и делали какие-то пометки в своих журналах. Белоглазов же на протяжении всего экзамена не проронил ни слова, лишь изредка поднимал на меня свой холодный, оценивающий взгляд, и всё. Он не пытался вмешаться, не пытался как-то помешать или навредить. Он просто наблюдал. И это было не к добру.

После экзамена ко мне подошёл дежурный по роте.

— Курсант Громов, — сказал он. — Тебя вызывает командир курса. Немедленно.

Вот оно. Предчувствие, не отпускавшее меня с момента появления Белоглазова, сгустилось до состояния предгрозового электричества в воздухе. Ещё немного и грянет буря.

Я проследовал за дежурным к кабинету майору Денисенко Станислава Витальевича.

Дверь была приоткрыта. Я постучал и, услышав «Войдите!», переступил порог и чётко отрапортовал:

— Товарищ подполковник! Курсант Громов по вашему приказанию прибыл!

В кабинете, кроме самого Денисенко, находился и Белоглазов. Он откинулся на спинку стула, заложив ногу на ногу, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой победителя. Командир курса, напротив, выглядел крайне нервным. Он был бледен, беспокойно теребил в пальцах карандаш и избегал смотреть мне в глаза. В прошлый раз он держался куда увереннее. Сейчас же он производил впечатление человека, сбитого с толку и загнанного в угол.

— Вольно, Громов, — нервно скомандовал Денисенко. Он махнул рукой в сторону свободного стула. — Присаживайся.

Я сел, внешне сохраняя невозмутимость. Мысленно я стал прикидывать причины, по которой меня вызвали, и возможное развитие события. Присутствие Белоглазова в кабинете командира курса после экзамена означало одно: игра входила в новую фазу.

Денисенко, поправил галстук, будто тот его душил и проговорил, глядя на свои руки:

— Поступила жалоба… в училище произошла утечка информации, — майор оторвал свой взгляд от рук и, наконец, посмотрел на меня. — И ты, Громов, ею воспользовался.

О-го-го. Предчувствие неприятностей тут же сменилось жгучим любопытством. Интересно придумали, послушаем-ка дальше.

Денисенко, продолжил, будто выплёвывая слова:

— Тебе, якобы… слили вопросы, которые будут на экзаменах. И ответы на них, — он сделал паузу, чтобы я в полной мере осознал всю тяжесть обвинений. — И именно поэтому ты показал такие блестящие результаты.

Я еле сдержался, чтобы не откинуться на спинку стула и не расхохотаться во весь голос. Так вот, на чём решил сыграть Белоглазов! Пытается натянуть сову на глобус, причём самым примитивным и топорным способом.

Обвинение в получении экзаменационных вопросов выглядело настолько нелепо, что вызывало не гнев, а скорее брезгливое раздражение вперемежку с весельем.

Абсурдность обвинения была настолько очевидна, что даже напряжённая атмосфера в кабинете не могла заглушить во мне вспыхнувшего веселья. С лёгкой, почти насмешливой улыбкой я перевёл взгляд с Денисенко на ликующего Белоглазова и проговорил:

— Какие ваши доказательства, товарищ подполковник? Это же абсурд.

Денисенко громко хлопнул по столу ладонью. Лицо его залили пунцовые пятна, вены на шее набухли.

— Громов! — гаркнул он, слегка приподнимаясь. — Соблюдай субординацию! Со старшими по званию так не разговаривают!

Я перевёл взгляд на разгневанного майора. Этого мужчину я уважал. Он зарекомендовал себя справедливым командиром, который всегда радел за благополучие и успеваемость курсантов. Посерьёзнев, я ему ответил:

— Товарищ майор, но ведь это правда. Обвинение шито белыми нитками. И это легко доказать. Достаточно поднять записи о моей успеваемости за всё время обучения. И не только они свидетельствуют о моих знаниях. Тот же кружок, который я курировал, неплохо говорит о моих познаниях. Как и все практические занятия и зачёты. Все мои оценки — результат работы, а не подсказок.

Денисенко швырнул на стол карандаш, который всё это время крутил в пальцах, затем с силой дёрнул за узел галстука, снял его и тоже бросил на стол. Он тяжело перевёл дух и, с трудом сдерживаясь от ругательств, проговорил уже спокойнее:

— Знаю, Громов. Знаю. Я внимательно следил за тобой. Но информация поступила, и даже найден… виновник. Он сознался, что слил тебе информацию.

Я удивлённо вздёрнул брови и снова посмотрел на Белоглазова. Тот выглядел донельзя довольным, на его губах играла ядовитая улыбка победителя. Денисенко же, снова распаляясь, продолжал:

— А ты идёшь на золотую медаль! Да ещё и по ускоренной программе! Ты понимаешь, какой это будет скандал? Да нас… — он постучал раскрытой ладонью по сжатой в кулак второй руке, красноречивым жестом показывая, что именно всех ждёт, если эта кляуза окажется правдой.

Нас. Значит, Денисенко тоже под ударом. Его карьера и репутация поставлены на кон из-за грязной игры подполковника. Это меня разозлило. Денисенко стал пешкой, которую Белоглазов без зазрения совести подставил под удар.

К тому же он, скорее всего, надавил на ни в чём не повинных людей, чтобы те дали ложные показания. А это было уже не просто пакостной попыткой надавить на меня, а настоящим преступлением.

Я посмотрел на Белоглазова. Тот выглядел донельзя довольным, его лицо выражало плохо скрываемое торжество.

— Я ничего не получал, — сухо, но твёрдо произнёс я, глядя прямо в глаза командиру курса. — Готов это доказать любыми возможными способами.

Денисенко не ответил, лишь тяжело вздохнул и опустил глаза на стол. Но по его взгляду я понял, что он мне верит. Он-то сам прекрасно понимал, что меня намеренно и грубо пытаются очернить, и его сейчас бесила собственная беспомощность, как и вся ситуация в целом.

Наконец, словно дождавшись своего звёздного часа, слово взял Белоглазов.

— Способ доказать невиновность, разумеется, есть, — начал он, наслаждаясь моментом. — Для этого уже созвана новая экзаменационная комиссия. Из других училищ. И подготовлены новые, совершенно другие вопросы по всем предметам, которые вы сдавали. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать всю глубину западни. — Если вы готовы, то можем прямо сейчас отправиться в аудиторию, где нас ждёт экзаменационная комиссия. Там вы заново ответите на вопросы. В противном случае… — он развёл руками и даже сделал вид, что сочувствует мне, — результаты всех твоих экзаменов будут аннулированы. А ты вылетишь из училища. И, смею заверить, больше никогда не сможешь поступить ни в одно лётное. Ни в одно.

Белоглазов гаденько улыбнулся и добавил:

— И даже папочка твой на этот раз не поможет. Руководству училища доложено о возможном чрезвычайном происшествии. Решение будет приниматься на самом высоком уровне.

Вот же сука! Пока я сдавал экзамены и усиленно работал на результат, он старательно готовил западню для меня. И будто этого было мало, так он ещё попытался выставить меня папиным сынком и сыграть на моей усталости.

Я сверлил его взглядом, ощущая, как внутри зарождается холодная ярость. Такой простой, низкий и потому почти безотказный ход. И ведь не побрезговал, смог всё организовать в кратчайшие сроки. Даже «свидетелей» нашёл, которые согласились на подсудное дело!

И время он подгадал идеальное. Он прекрасно знал о тех адских, изматывающих последних месяцах, что я провёл, сдавая экзамены по ускоренной программе, параллельно готовясь к выпуску и поддерживая работу кружка. Мозг был выжат как лимон, тело требовало отдыха.

А сейчас, сразу после последнего, самого сложного экзамена, меня ждал блицопрос не по одному предмету, а по всем, с абсолютно новыми, незнакомыми преподавателями, которые наверняка получили установку быть предельно строгими. И вопросы, без сомнения, будут с подвохом, на самые сложные и запутанные темы. В таком состоянии даже самый знающий и отдохнувший человек может допустить ошибку. А уставший, чьи нервы и так на пределе, и подавно.

Всё это пронеслось в моей голове за считаные секунды. Отступать было некуда. Безусловно, это была ловушка. Но единственный способ из неё выбраться — это пройти сквозь неё, сломав зубы её устроителю.

Я откинулся на спинку стула, намеренно приняв расслабленную, вальяжную позу, и, глядя прямо на Белоглазова, с вызовом улыбнулся и пожал плечами:

— Согласен. Без проблем, — проговорил я.

В кабинете повисла тишина. Денисенко вытаращил на меня глаза. Белоглазов перестал улыбаться. Я продолжил, не отводя взгляда от подполковника:

— Но потом я потребую инициировать ответную проверку. На вашу профессиональную пригодность, товарищ подполковник. Надо бы выяснить, откуда взялся этот «свидетель», кому он «сливал» информацию, и какую именно, — многозначительно добавил я, вкладывая в последние слова намёк на его истинные мотивы.

Я отдавал себе отчёт, что в очередной раз прошёлся по самому краю. Такая дерзость и открытое неуважение в адрес офицера КГБ при свидетеле была неслыханной. Более того, это была прямая угроза. Субординация пошла по звезде, как и инстинкт самосохранения вместе с осторожностью.

Но в данной ситуации его руки были связаны. У него не было против меня ничего, кроме этого липового обвинения. Если бы у него были реальные компромат или рычаги, он бы воспользовался ими сразу, без этих цирковых представлений с переэкзаменовкой.

А значит, моя контратака, хоть и рискованная, но действенный способ показать, что я не намерен молча глотать эту ложь.

Белоглазов зло зыркнул на меня. В его глазах вспыхнула такая ненависть, что я ясно понял: этот разговор мы ещё продолжим, и ничего хорошего мне ждать не следует.

А вот Денисенко, напротив, расплылся в широкой, довольной улыбке и с нескрываемым весельем глянул на мрачного подполковника таким взглядом, будто собирался воскликнуть: «А? Каков!». Но в последний момент он лишь сдержанно кашлянул в кулак и сделал строгое лицо, погрозив мне пальцем. Однако насмешливые искорки в его глазах говорили сами за себя: в этой маленькой схватке курсанта против всесильного подполковника, он всей душой был на моей стороне.

Меня провели в другую аудиторию, где уже собралась новая экзаменационная комиссия. За столом президиума сидело человек десять, в основном незнакомые мне офицеры в форме разных родов войск. Я вошёл и, заняв место, принялся разглядывать их лица.

На большинстве из них читалась скука или деловитая собранность. Некоторые выглядели слегка раздражёнными, словно их оторвали от важных дел ради чего-то неясного и незначительного. Но двое — полковник с седыми висками и молодой худощавый капитан — смотрели на меня исподлобья, с откровенной враждебностью.

Мне объяснили условия. Экзамен будет состоять из двух частей: письменной и устной. Спасибо хоть без практики. Сначала я должен буду ответить на вопросы письменно, а затем меня ожидал устный опрос. И на всё про всё отводилось тридцать часов на письменную часть и восемь часов на устную, без учёта перерыва на отдых. То есть, как минимум, трое суток я терял. Я скрипнул зубами и посмотрел на часы. Что ж, приступим.

Мне выдали толстую папку с заданиями. Я открыл её и пробежался глазами по списку дисциплин. Он был более чем внушительным: высшая математика, физика, теоретическая механика, аэродинамика, конструкция и эксплуатация летательных аппаратов, тактика воздушного боя, навигация, авиационная метеорология, радиооборудование, теория полёта, сопротивление материалов, детали машин, авиационные двигатели, воздушная стрельба, воздушная разведка, авиационная радиосвязь, самолётовождение, авиационная электротехника, материаловедение, технология производства, авиационная электроника, системы управления полётом, авиационное вооружение, военная топография, тактика ВВС, основы военной стратегии…

Молодцы какие, всё учли, ничего не забыли и даже дополнительные дисциплины стороной не обошли, гады.

Выкинув из головы все лишние мысли и взяв под контроль эмоции, я принялся за работу.

Я писал, решал, чертил схемы. Спустя часа четыре, началось движение. Члены комиссии по очереди выходили на перекур, кто-то уходил на обед, а затем возвращался. А я всё сидел и работал, не отрываясь от листов, чувствуя, как мой зад постепенно превращается в квадрат.

Ближе к вечеру я заметил, что члены комиссии начали беспокойно переговариваться, посматривая на меня. Несколько раз в аудиторию заглядывали взволнованные лица наших преподавателей. Наверняка ситуация получила огласку.

Часам к девяти вечера, когда я уже начинал терять концентрацию, в аудиторию ворвался майор Денисенко с багровой от гнева физиономией.

— Вы что тут, Маркс вашу Энгельс, устроили⁈ Решили угробить парня? — рявкнул он, не стесняясь в выражениях. — Весь день не ел, не пил, да даже поссать его не выпускаете!

Один из членов комиссии, капитан, тот самый, что смотрел на меня враждебно, робко запротестовал:

— Товарищ майор, он сам не просил перерыв…

— Молчать! — гаркнул Денисенко и стукнул кулаком по парте так, что та аж немного в сторону съехала. — Устроили здесь цирк с конями! Громов! Вставай и шагом марш в столовую! Это приказ!

Я мысленно посмеивался, глядя на растерянные и сконфуженные лица комиссии. Я и в самом деле не просил перерыв, желая справиться с заданиями быстрее и не давать им лишнего повода для придирок.

Но отдых был необходим. Я уже и сам чувствовал, что начинаю терять концентрацию. А это чревато потерей баллов из-за глупых ошибок. Да и желудок при слове «столовая» жалобно заскулил, полностью поддерживая приказ майора.

Листы собрали, опечатали и убрали в сейф, стоявший в углу. Денисенко даже охрану к нему приставил.

— Если с ним что-то случится, головы с плеч сниму! — сурово рявкнул он, погрозив кулаком. Развернулся и добавил уже для экзаменаторов: — А если у уважаемых товарищей есть опасения в честности и профессионализме Качинского училища, так они могут идти прямо… к сейфу ночевать и бдеть самолично!

Опасений, разумеется, не нашлось. Комиссия, впечатлённая харизмой Денисенко, быстро ретировалась. Следующие сутки прошли в том же режиме. На этот раз меня насильно заставляли прерываться на обед и справлять естественные надобности. А дабы не было никаких подозрений, меня сопровождал тот самый капитан, который вчера робко попытался возразить Денисенко. Он шёл за мной по пятам с таким несчастным видом, что мне его почти жаль стало. Почти.

После обеда экзамен продолжился. Я хоть и сам был измотан, но радовало и то, что и члены комиссии бодрее не становятся.

Да, они не сдавали экзамен, но сидеть сутками, практически без движения, лишь изредка сменяя друг друга, выматывало не хуже работы в поле. Поэтому со временем они начали зло поглядывать на хмурого Белоглазова, молча сидевшего в углу.

А хмур он был потому, что его авантюра стала достоянием общественности. А за такие «инициативы» его начальство по голове точно не погладит. Я же внутренне ликовал. Белоглазов сам себя переиграл, проявил удивительную для такого зубра недальновидность. Стареет? Теряет хватку? Поддался эмоциям? В любом случае мне сейчас было не до его просчётов. Нужно было справиться с поставленной задачей, а уж потом я своё возьму.

К началу устного экзамена случилось неожиданное. Дверь в аудиторию открылась, и внутрь вошла группа людей. С удивлением я узнал в них замполита училища подполковника Карякина Вячеслава Владимировича, начальника училища генерал-майора авиации Новикова Виктора Ивановича и… капитана Ершова Александра Арнольдовича. Они вошли без стука, с чувством собственной значимости, которое присуще людям, облечённым реальной властью. Члены комиссии встали, приветствуя их. Белоглазов, поскучнел.

— Продолжайте, — спокойно проговорил генерал-майор Новиков, обводя аудиторию тяжёлым взглядом. — С вашего позволения, мы поприсутствуем на экзамене и проверке результатов. Надеюсь, никто не против?

Его взгляд на мгновение задержался на Белоглазове. Тот отчего-то совсем уж скис. Даже во время устного экзамена совсем не следил за его ходом, погружённый в свои не очень приятные думы.

Устная часть, к моему удивлению, прошла быстро и без запинок. Члены комиссии не лютовали и задавали вполне адекватные вопросы. Когда я, наконец, закончил и выходил из аудитории, Ершов, проходя мимо, незаметно для остальных подмигнул мне и слегка улыбнулся. Я выдохнул. Значит, ситуация под контролем.

Результатов пришлось ждать ещё сутки. Это было, пожалуй, самое тягостное ожидание за всё время. На следующий день меня вызвал к себе сам генерал-майор Новиков.

— Курсант Громов, — начал он, отложив в сторону папку с моим делом. — Комиссия подтвердила ваши знания. Вы не только доказали свою невиновность, но и с блеском опровергли всю эту гнусную клевету. — Он посмотрел на меня и протянул руку. — Благодарю вас лично от себя. Вы отстояли честь не только свою, но и честь нашего училища, не дав опорочить её лживыми поклёпами.

Он же и сообщил мне, что против подполковника Белоглазова возбуждено служебное расследование. Это была хорошая новость, но я мысленно оставил зарубку в памяти, что нужно будет у Ершова поинтересоваться, как там обстоят дела на самом деле.

Ну а через пару дней меня ждала официальная часть выпуска из училища, присвоение звания и банкет в столовой в честь окончания училища вместе с остальным выпуском 1966 года.

Глава 7

Пять часов тридцать минут утра. Качинское высшее военное авиационное ордена Ленина Краснознамённое училище лётчиков им. А. Ф. Мясникова. 1966 год.

Меня разбудил голос старшины. Но сегодня в нём не слышалось привычной суровой строгости.

— Курсант Громов, подъём! Сегодня ваш день, — торжественно провозгласил он.

Я медленно открыл глаза. Сегодня всё закончится и начнётся новый этап моей жизни.

Поднялся с койки. Парадная форма висела в шкафу и ждала своего часа. Я тщательно перепроверил каждую складку, блеск пуговиц, белизну подворотничка. Положил на тумбочку белоснежные парадные перчатки.

К шести утра училище превратилось в оживлённый муравейник. Все мы, выпускники, были одеты в парадные кителя, при оружии. Курсанты негромко переговаривались, смеялись и нервно шутили.

Командир роты, капитан Ермаков, обошёл строй, проводя последний, придирчивый осмотр. И хоть смотрел на нас он привычно строго, но в глубине его глаз я видел гордость.

Он остановился напротив меня, поправил уже идеально лежащий ремень и, глядя мне прямо в глаза, тихо проговорил:

— Громов, сегодня в училище будут журналисты. Ты снова отличился, курсант. Сегодня ты — лицо не только своего курса, но и всего училища. Не подведи.

— Так точно, товарищ капитан! — отчеканил я, глядя прямо перед собой. Слегка скосив глаза, я слегка улыбнулся и добавил: — Не подведу.

Ермаков похлопал меня по плечу и продолжил свой обход.

К семи утра нас построили на плацу. Чёткие ряды курсантов, офицеров, преподавателей стояли навытяжку.

Ровно в восемь торжественное построение началось. Прозвучала команда: «Смирно!» и в наступившей тишине раздался мерный барабанный бой. Расступилась шеренга знамённой группы, и под звуки торжественного марша на плац вынесли Боевое Знамя училища.

Это был священный момент, от которого перехватывало дыхание. Алое полотнище развевалось на ветру, а сотни глаз провожали его взглядом.

На трибуну поднялся генерал-майор авиации Виктор Иванович Новиков.

— Товарищи офицеры, курсанты, выпускники! — его зычный голос, усиленный репродукторами, прокатился над плацем. — От имени Министерства обороны и Военного совета Военно-воздушных сил я поздравляю вас с завершением обучения в Качинском высшем военном авиационном ордена Ленина Краснознамённом училище лётчиков им. А. Ф. Мясникова!

Он сделал паузу, обводя строй суровым взглядом.

— Сегодня мы провожаем в большую жизнь новых офицеров, новых защитников воздушных рубежей нашей Родины. Мы ценим в вас высокий уровень подготовки, проявленное упорство, ответственность и готовность в кратчайшие сроки осваивать новейшую авиационную технику. Помните своих командиров, своих наставников, помните родное училище, где вы постигли нелёгкую военную науку. Уверен, что за годы учёбы вы впитали в себя особый, качинский дух — дух стойкости, товарищества и героизма!

Я слушал его, затаив дыхание. Каждое его слово ложилось на душу. Для меня это был не просто очередной ритуал. Это было прощание с братьями. Да, с кем-то мы ещё будем видеться, но это уже будет не то. В училище своя, неповторимая атмосфера.

— Дорогие выпускники! — продолжал генерал. — Желаю вам крепкого здоровья и успехов в нелёгкой службе! Будьте счастливы в выбранной профессии — профессии защитника Советской Родины! Дорожите высокой честью принадлежать к Военно-воздушным силам! В добрый путь, товарищи!

После речи начальника училища началось вручение дипломов, медалей и присвоение офицерских званий. Нас вызывали по списку, составленному не по алфавиту, а по успеваемости. Первыми шли отличники, «краснодипломники» и медалисты. Моя фамилия прозвучала одной из первых.

— Громов Сергей, шаг вперёд!

Я сделал шаг вперёд и вышел из строя. Чеканя шаг, направился к отдельно стоящему столу, возле которого встал наш ротный. Подошёл, встал по стойке «смирно», глядя чуть выше плеча капитана. Сердце отчаянно колотилось от радости и торжественности момента.

— Поздравляю с окончанием училища и присвоением воинского звания «лейтенант»! — громко произнёс Иван Александрович. Он вручил мне тяжёлый, в тёмно-красной коленкоровой обложке диплом, а затем и пару новеньких лейтенантских погон с одним просветом и маленькими золотистыми звёздочками.

Я взял их, ощутив подушечками пальцев фактуру ткани.

— Служу Советскому Союзу! — мой голос громко проговорил я, не сдерживая улыбки. Сегодня было можно и не сдерживаться.

Вернувшись в строй, я не сразу смог осознать произошедшее. Лейтенант. Я — лейтенант. В прошлой жизни у меня не было воинского звания. Нам присваивали профессиональную квалификацию. Поэтому эти погоны в моей руке стали для меня не просто знаками различия. Они были пропуском в новую жизнь, символом доверия и ответственности.

После вручения дипломов нас ждал общий снимок всего выпуска. Мы построились перед деревянным фотоаппаратом на треноге, и фотограф, суетливый лысеющий мужчина, скомандовал:

— Смирно! Смотреть сюда! Не шевелиться! Готовы? Снимаю!

Я честно старался выглядеть максимально серьёзным и собранным, но чувствовал, как уголки губ предательски подрагивают. И я был не один такой. Мы все не могли сдержать улыбок. Этот снимок навсегда останется материальным свидетельством самого важного этапа в наших жизнях.

Затем прошёл традиционный марш с моделью самолёта. Мы на плечах пронесли их по плацу, и это было великолепно. Это был символ начала нашего пути в небо и обещание верности ему. Всё, о чём я мечтал, ради чего прошёл через столько испытаний — всё это стало реальностью. Здесь и сейчас.

Завершающим аккордом торжественной части стало возложение цветов к мемориалу погибшим выпускникам и инструкторам училища. Мы, уже лейтенанты, шли ровным строем к скромному обелиску. В наступившей тишине, под пронзительные звуки траурной мелодии, мы склонили головы. Минута молчания показалась вечностью.

— Мы помним вас, товарищи, — произнёс наш старшина, отдавая честь. — И стараемся быть достойными.

Официальная часть закончилась. Впереди нас ждал прощальный обед в столовой, где была уже совсем иная, радостная и шумная атмосфера. Столы ломились от угощений, гремели песни, слышались звонкие тосты. Ко мне подходили товарищи, преподаватели, пожимали руку, хлопали по плечу.

Подходили и журналисты. Как и в прошлый раз, они задавали вопросы, спрашивали про училище, про работу. Я отвечал, но на этот раз не заученно, а от чистого сердца. Ведь я и в самом деле был благодарен преподавателям, инструкторам и парням, с которыми мне довелось учиться.

— Нам повезло с инструкторами, — отвечал я на вопросы журналистов. — И на первом курсе, и потом, когда перешли на боевой самолёт. Нас обучали лётчики первого класса. Благодаря им у нас есть положительный пример, каким должен быть настоящий офицер. Преподаватели и инструктора очень хорошо продвигали нас полётной программе и научили нас хорошо летать.

— Почему вы выбрали такую профессию? — задала мне вопрос молоденькая девушка с короткой стрижкой.

— Потому что люблю небо, — ослепительно улыбнулся я. — Я выбрал такую профессию, которая требует от человека максимального приложения как умственных, так и физических сил. Мне с детства казалось, что профессия лётчика именно такова. Особенно лётчика-истребителя. Мы должны уметь выполнять фигуры сложного пилотажа. Да и любой полёт — это эмоциональное напряжение, стрессовая ситуация на полчаса.

— Что вам особенно помогало во время учёбы? — задала очередной вопрос уже другая девушка.

Я призадумался. Хм, ответ нашёлся быстро.

— Улыбки инструкторов, — ответил я со смехом.

— А при чём здесь улыбки? Как они помогают в обучении? — непонимающе нахмурила лобик девушка.

— Улыбка, очень важный элемент в училище, — назидательно поднял я указательный палец. — Вот, допустим, идёт строевая подготовка, а командир возьмёт и улыбнётся. И нам уже легче. Появляется понимание, что все сложности — это приходящее и уходящее. А во время полётов? Допустим, слетал, совершил ошибку, и инструктор начинает ругать. А потом возьмёт и улыбнётся. Значит, что-то положительное есть, что-то взял с полёта. Улыбка инструктора придаёт сил.

Вскоре меня оставили в покое, и я отошёл к открытому окну. Стоял тёплый летний вечер, я вдохнул полной грудью и прикрыл глаза. Вскоре меня ждёт экспериментальный отряд, а после, я уверен, и космос. Впереди ждут не менее сложные дни, а, возможно, и более.

Но сегодня, в этот вечер, я был просто лейтенантом Громовым, выпускником легендарной Качи. И это ощущение было бесценным. Я ещё раз глубоко вздохнул, расправил плечи и повернулся назад, к шуму, музыке и своим товарищам. Сейчас было время праздновать, а о трудностях можно подумать и завтра.

* * *

Москва. ЦКБ.

Наталья Грачёва провела весь день на работе как на иголках. Обычно собранная, сегодня она была раздражительной и рассеянной, что не осталось не замеченным коллегами.

Причина была проста: сегодня вечером ей предстояла встреча с Виктором Анатольевичем на той самой квартире. Все эти долгие месяцы она находила причины отложить неизбежное. То она ссылалась на загруженность в больнице, то на недомогание подруги, то она сама внезапно заболевала.

Но к сегодняшнему дню у неё закончились все отговорки. Виктор Анатольевич поставил вопрос ребром: либо встреча, либо она столкнётся с последствиями.

Перед уходом с работы Наталья зашла в туалетную комнату и посмотрела на себя в зеркало. Отражение неприятно поразило её. За последние месяцы она сильно сдала. Щёки впали, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Губы были искусаны, цвет лица приобрёл нездоровый, землистый оттенок. Она с отвращением отвела взгляд. Дело было не только во внешности. Она чувствовала, как меняется изнутри, как черствеет её душа.

Когда смена, наконец, закончилась, Наталья механически переоделась в гражданское платье, попрощалась с дежурными медсёстрами и вышла на улицу. Вечерний воздух не принёс облегчения, как это нередко бывало в другие дни.

Дома она приняла горячую ванну, стараясь смыть с себя и усталость, и гнетущее предчувствие. Затем надела одно из своих лучших платьев — элегантное, тёмно-синее, и потратила немало времени на макияж, пытаясь вернуть лицу живость и свежесть. Закончив с причёской, она ещё раз взглянула в зеркало и горько усмехнулась.

— А вот тусклые глаза макияжем не исправишь, — тихо проговорила она, глядя на своё отражение.

Из кухни высунулась любопытная мордашка соседки.

— Натусик, ты что-то сказала?

— Ничего, Верочка, это я сама с собой, — ответила Наталья, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Соседка вышла в коридор, окинула её оценивающим взглядом и с хитрой улыбкой протянула:

— Глядь-ка, какая нарядная! И куда это мы такие, на ночь глядя? На свидание, да? Колись!

Наталья бледно улыбнулась. Ей до смерти не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Ей не хотелось вообще ничего. Она с огромным удовольствием сняла бы это нарядное платье, надела бы старый халат и залезла под одеяло с головой, чтобы забыться. Но путь назад был отрезан.

— На свидание, Верочка, на свидание, — со вздохом подтвердила она.

— Ой! — воскликнула соседка, подходя ближе и заглядывая ей в глаза. — А чего это ты такая, невесёлая? Жених не очень, да? — участливо спросила соседка. — Ну, так и не ходи!

Наталья резко отвернулась. Пора было идти. Ещё немного, и она разревётся здесь же, в коридоре, как последняя дура. Она взяла свою небольшую сумочку и открыла входную дверь.

— Мне пора, Верочка. Она остановилась на пороге и, не оборачиваясь, добавила: — Ты меня не жди. Ложись спать.

Вслед ей полетело многозначительное и протяжное «О-о-о…».

На улице Наталья поймала такси, села в салон и назвала адрес. Дорогой молча смотрела в окно на мелькающие огни Москвы. Вскоре она вышла у нужного дома. Район был не самый элитный, но тихий и уютный. Таких в Москве было много.

Она нашла нужный подъезд и поднялась на второй этаж. Достала ключ, подаренный Виктором Анатольевичем, и попыталась вставить его в замочную скважину, но тот не поддавался. Дверь была заперта изнутри. Всё внутри Натальи сжалось. Значит, он уже здесь.

Она нажала на кнопку звонка, послышалась мелодичная трель, а после и звук отпираемой двери. На секунду ей отчаянно захотелось ошибиться подъездом. Она представила, что вот сейчас дверь откроется и на пороге появится совсем не тот мужчина. Или, возможно, женщина. Это было бы совсем хорошо. Она улыбнётся, извинится, выйдет из подъезда и побежит домой быстрее, чем приехала сюда на такси.

Наконец, дверь открылась, и Наташа вздрогнула. Нет, она не ошиблась подъездом. И в дверях стоял именно тот мужчина.

— Наташенька, — обольстительно, с притворной нежностью произнёс Виктор Анатольевич. — Ну, наконец-то. Проходи.

Он широко распахнул дверь, пропуская её внутрь, и тут же захлопнул, когда она вошла. Повернул ключ в замке.

Сегодня на нём не было официального костюма. Он был одет в светлые зауженные брюки и такую же светлую рубашку с короткими рукавами, что делало его похожим на курортника.

Наташа застыла в центре прихожей, не в силах сделать шаг вглубь квартиры. Сзади к ней вплотную подошёл Виктор Анатольевич. Он провёл ладонями по её обнажённым рукам, а затем обнял, резко прижав её спиной к себе. Он наклонился к её шее и громко, почти по-звериному, втянул носом воздух.

— Как же я ждал этой встречи, Наташенька, — прошептал он губами у самого её уха.

Его руки стали бесцеремонно скользить по её телу. А она стояла, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Она застыла, и вообще ей казалось, что вот здесь и сейчас в этой чужой квартире стоит не она сама, а какая-то другая несчастная девушка. А она сама лишь наблюдает со стороны за этой унизительной сценой и готова так же заплакать, как и эта несчастная девушка.

— Чего же ты медлишь, Наташенька? — слегка раздражённо спросил Виктор Анатольевич.

Он резко развернул её к себе, грубо взял за подбородок и, пристально всмотревшись в её застывшее лицо, цокнул языком.

— Так даже интереснее, — буркнул он и жадно поцеловал её.

Именно этот поцелуй вывел Наташу из ступора. Резкое осознание реальности ударило по ней. Нет, это не какая-то незнакомка. Это она сама стоит здесь и позволяет какому-то козлу её трогать и целовать!

Она резко отстранилась от него, прервав поцелуй, и сделала шаг назад, мягко, но настойчиво высвобождаясь из его объятий.

— Я есть хочу, — неожиданно для себя самой резко сказала она. — Надеюсь, вы что-нибудь приготовили к встрече с дамой?

Она посмотрела на него через плечо, пока пыталась снять туфли, которые ни в какую не желали сниматься. Виктор Анатольевич смотрел на неё с нескрываемым восхищением. Он цокнул языком и кивнул:

— Приготовил, конечно. Там, в зале.

Наталья, наконец справившись с обувью, прошла в гостиную. Стол и правда был накрыт. На нём красовалась коробка шоколадных конфет, лежали яблоки и апельсины, и в ведре со льдом охлаждалась бутылка советского игристого.

Она с раздражением глянула на это подношение. «Тоже мне, еда», — промелькнуло у неё в голове. Она села на край дивана и, схватив из вазы яблоко, поискала глазами фруктовый ножик. Он нашёлся возле вазы. Взяв его, она принялась медленно и методично очищать фрукт от кожуры.

Виктор Анатольевич стоял напротив неё и наблюдал с нескрываемым удовольствием. Дав ей немного «перекусить», он сделал шаг вперёд, и его рука потянулась к пряжке на брюках.

— Ну что, приступим к главному? — сказал он приближаясь.

— Нет, — твёрдо ответила Наталья и залпом осушила свой бокал с шампанским.

Взглянув на выражение лица Виктора Анатольевича, она в голос рассмеялась. Ну и рожа у него было в данный момент. Такое искреннее удивление и непонимание. Очень забавно.

Наташа смеялась всё громче и отчаяннее, пока слёзы не потекли по её щекам, размывая тщательно нанесённый макияж. Наверное, это было истеричное или нервное, но остановиться она попросту не могла.

Удар! Сильный, наотмашь.

Он пришёлся ей по щеке с такой силой, что она отлетела на спинку дивана. Во рту тут же появился солоноватый привкус крови.

— Ты смеешь смеяться надо мной, дрянь? — прошипел Виктор Анатольевич, снова занося руку.

И в этот момент время для Натальи словно остановилось. Она вдруг с кристальной ясностью поняла, что в этом мире она осталась одна. Совершенно одна. Её никто не ждёт, она никому не нужна, и держаться ей абсолютно не за что. Она могла бы подчиниться, стать его любовницей и осведомительницей, но тогда она потеряет последнее, что у неё оставалось, — самоуважение.

Её рука сама потянулась к маленькому ножику, лежавшему на столе рядом с яблочными очистками. Сжимая в пальцах гладкую костяную ручку, она резко повернулась к Виктору Анатольевичу, вытянула руку с зажатым в ней лезвием и каким-то низким, чужим голосом тихо, но очень убедительно проговорила:

— Убью.

Мужчина отпрянул. Он ошалело посмотрел сначала на крошечный ножик в её руке, затем на её лицо.

— Наташенька, ты что, с ума сошла? — неверяще пробормотал он с улыбкой и отступил на шаг. — Наташенька, ты чего?

Наталья поднялась с дивана, поправила подол платья. Она сдула с лица выбившуюся прядь волос, провела языком по распухшей и кровоточащей губе. Плечи её распрямились.

— А ничего, Виктор Анатольевич, — заявила она, глядя ему прямо в глаза. — Я увольняюсь.

Не опуская руки с ножом и не сводя с него взгляда, она медленно попятилась в коридор. На ощупь нашла свои туфли, надела их, не присаживаясь, и, всё так же не отрывая от него глаз, повернула ключ в замке.

— И спать я с вами не буду, Виктор Анатольевич. И доносить тоже. Пока. Жене привет.

Она рывком открыла дверь и выскользнула в подъезд. Дверь с грохотом захлопнулась за её спиной. Не оглядываясь, она бросилась вниз по лестнице, почти не касаясь ступенек.

Сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она бежала по ночным улицам, не разбирая дороги, пока не упёрлась в какой-то глухой, тёмный тупичок. Забежав за угол, она прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и попыталась перевести дыхание.

И только тут до неё дошло, что она по-прежнему сжимает в руке тот самый маленький нож. Всхлипывая всё чаще, она принялась остервенело вытирать лезвие о подол своего красивого синего платья, затем протёрла и ручку. Закончив, она с силой отшвырнула нож подальше от себя.

Наталья медленно сползла по стене на землю, поджала ноги и, обхватив колени руками, и громко разрыдалась. До неё, наконец, дошло всё, что только что произошло. Она потеряла всё… Почти всё.

Глава 8

Выпускной мы отпраздновали, что называется, на ура. Последний вечер в стенах училища, прощальные тосты, песни под гитару до хрипоты, крепкие, мужские объятия. А наутро, когда автобус до вокзала уже ждал у КПП, ко мне подошла вся моя учебная группа в полном составе. Некоторое время мы стояли молча, не зная, как выразить все те эмоции, что накопилось у нас внутри. Потом Зотов, крепко обнял меня и надтреснутым голосом проговорил:

— Серёга, ты постарайся приехать, когда мы выпускаться будем. Чтобы группа в полном составе была.

— Постараюсь, — сказал я, слегка похлопав его по спине.

— Обещаешь? — Кольцов протянул руку для рукопожатия.

Я оглядел лица парней. Уставшие, немного повзрослевшие, такие открытые и уже родные. Конечно же, я пообещал.

— Обещаю, — ответил я, пожимая руку Андрею. — Обязательно приеду. И писать буду регулярно.

Услышав мои слова, парни заулыбались, загалдели, стали хлопать по плечам и всячески выражать свои эмоции. Ну а мне и в самом деле не хотелось терять связь с этими парнями, с которыми я успел прожить немало как сложных, так и весёлых дней, пока учился в Каче.

С тех пор прошло уже четыре дня, как я вернулся в Москву. Сегодня был последний выходной день перед началом прохождения медицинской комиссии для зачисления в экспериментальный отряд стажёров-космонавтов. И я решил провести его с Катей и Вовой.

Накануне Катя позвонила мне и предложила сходить на ВДНХ. Она рассказала, что в Москву приехала её подруга, которая в пятом классе переехала с родителями в Краснодар, где она начала петь в Кубанском казачьем хоре.

Связь друг с другом девушки не теряли. Всё это время они вели активную переписку, в которой делились своими успехами, неудачами и мечтами. Например, Катя рассказала мне, что очень переживала за подругу, когда в шестьдесят первом году её ансамбль, как и многие другие народные коллективы, расформировали.

Но позже выяснилось, что коллектив не сдался. Они вновь собрались и продолжили выступать, пусть и под другим названием. Вот как раз на их выступление Катя и звала. Очень уж ей хотелось поддержать подругу. К тому же вскоре её ожидало начало учебного года, а там времени для прогулок будет мало из-за высокой загруженности. По этому поводу у меня тоже были некоторые соображения. Ещё в Волгограде я приготовил для Кати сюрприз. В дальнейшем это поможет ей заявить о себе. Ну а для меня это станет ещё одним шагом на пути к полёту на Луну.

Поскольку на этот день никаких важных дел не было запланировано, я с готовностью согласился. Заодно и Ваню позвал с собой. Ему тоже не мешало развеяться.

Пока Катя бегала искать свою подругу, мы с Ваней пристроились в очередь к автомату с газированной водой. Ваня, сняв кепку, вытер пот со лба и с явным беспокойством в голосе продолжил:

— … а она меня не слушает, Серёг. Продолжает на работу ходить, дома вертится как белка в колесе. Носится, как угорелая по училищу. Я ей говорю: «Наташ, ты бы хоть побереглась», а она отмахивается.

Я, не отрывая взгляда от автомата, возле которого разворачивалась забавная сценка, ответил:

— Ваня, Наташка твоя беременна, а не больна. Не души ты её так своей опекой. Тем более она под наблюдением врачей. А они, ты сам мне рассказывал, говорят, что всё хорошо.

— Да понимаю я, — скривился Ваня и снова провёл кепкой по лбу. — Просто… А вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг я что-то упущу?

Я оторвался от наблюдений и с улыбкой потрепал его по плечу. Мне его переживания были знакомы. Я сам через подобное проходил когда-то.

— С первым ребёнком всегда так, друг мой. Наверное, все отцы через это проходят. Не волнуйся, всё будет хорошо. И с Наташкой, и с ребёнком. Она у тебя девушка крепкая.

— Спасибо, Гром, — он вздохнул с облегчением. — Я что-то и правда слишком как-то зациклился…

Но тут Ваня прервался и фыркнул. Он тоже заметил сцену у аппарата с газировкой.

— Ты смотри, бедолага сейчас расплачется.

А у аппарата с газировкой драма и в самом деле достигла своего пика. Минут десять назад симпатичная девушка в лёгком ситцевом платьице, выпила газировки и собиралась поставить стакан на место, как к ней подскочил румяный парень в рубашке. Он что-то настойчиво сказал ей и попытался забрать пустой стакан. Но девушка стала смущённо отнекиваться.

Из-за их забавной возни образовалась небольшая очередь к аппарату. В целом народ не возмущался и с интересом наблюдал за происходящим, а кто-то даже откровенно посмеивался, смекнув в чём дело. Но нашлись и недовольные.

К парочке подошёл низенький, пузатый мужичок лет пятидесяти с блестящей лысиной на макушке. Видимо, он устал ждать, пока они выяснят отношения, потому что он с раздражением выхватил стакан из рук ошарашенной молодёжи, буркнув им: «Что вы дурью маетесь, очередь уже целую собрали». После этого он налил воды с сиропом, осушил стакан залпом и громко крякнул. Вернув его на место, мужичок развернулся и пошёл по своим делам.

Девушка же застыла на месте с таким выражением лица, будто ей сообщили о конце света. И глаза на мокром месте, того и гляди расплачется. Ну а парень стоял рядом и растерянно переводил взгляд с неё на удаляющуюся спину мужичка.

А всё дело было в примете. Считалось, что если парень выпьет из стакана газировки сразу после красивой девушки, да ещё и немытого, то он не только узнает её мысли, но и добьётся её любви.

Молодёжь в это свято верила. Поэтому некоторые парни могли часами караулить у автоматов, высматривая симпатичных девушек. Видимо, и этот молодчик попытался воспользоваться приметой, но девушка упорно не хотела его в женихи.

Теперь же, если верить примете, бедной девушке было суждено влюбиться в этого мужичка с пивным брюхом. Вот она и расстроилась. Зрелище было одновременно и комичным, и жалостливым.

— Вы до сих пор в очереди стоите? — к нам подошла раскрасневшаяся Катя. — Пойдёмте к аттракционам. Там Юлька уже освободилась. Они на качели сейчас пойдут, — она глянула на столпившихся людей и добавила: — И возле аппаратов там нет очереди.

Отнекиваться мы не стали. Возле аттракционов у аппаратов с водой и правда очереди не оказалось. Мы с Ваней подошли к ним, и я налил себе простой газировки без сиропа. Затем передал стакан Ване. Пока он утолял жажду, я наблюдал за происходящим на площадке с качелями-лодочками.

Как и говорила Катя, к ним вскоре шумная группа молодых людей в ярких народных кубанских костюмах. За ними по пятам шли зеваки, привлечённые необычным зрелищем.

Девушки, визжа и смеясь, забрались на качели. Но прежде чем начать раскачиваться, они ловко завязали концы своих пышных нижних юбок между ног. Получалось что-то вроде широких штанин.

Я усмехнулся. Молодцы, девчонки, не посрамили казачью честь! На качелях их широкие юбки развевались бы, как парашюты, но благодаря этой нехитрой уловке никаких нескромных подробностей москвичам и гостям столицы лицезреть не довелось. Выкрутились из ситуации красиво.

Среди них была и Катя. Она, счастливо смеясь, раскачивалась на качелях вместе со смуглой, черноволосой девушкой в таком же нарядном костюме. По всей видимости, это и была её подруга детства, ради встречи с которой мы сюда и пришли.

После качелей мы продолжили нашу прогулку, только уже расширенным составом — к нам присоединилась ещё и Юля. Она переоделась в обычное платье, чтобы не привлекать лишнего внимания, и они с Катей почти всё время без умолку болтали, вспоминая детство.

Ближе к вечеру нам пришлось разойтись. Девушки поехали к Юле. Как выяснилось, туда должны были приехать и родители Кати, чтобы повидаться с семьёй подруги. Ваня же помчался за Наташей, которая гостила у своих родственников. Ну а я поехал в ЦКБ.

Я не забыл тот телефонный разговор с Натальей Грачёвой и намеревался выяснить, что же произошло на самом деле. Это был уже мой третий визит к ней на работу за эти дни. И вновь дежурная медсестра, посмотрев в журнал, сообщила, что Грачёвой нет на смене. В ответ на мои расспросы она лишь пожала плечами и сказала, что не в курсе, где она. А потом, смягчившись, добавила, что Наталья, наверное, на больничном и стоит её поискать в дома.

В общежитие, где Наталья снимала комнату, я тоже наведывался. Её и там не было. Соседи по коридору лишь разводили руками. Никто не мог дать внятного ответа, куда подевалась Наталья. И что самое странное, у Королёвых она тоже не появлялась уже больше четырёх дней.

Выйдя из больницы, я остановился, чтобы подумать. Что делать дальше? Ехать домой? Или снова поехать в общежитие? Чертовщина какая-то творилась, и это мне решительно не нравилось.

Когда я всё же принял решение ещё раз съездить к Наталье домой, чьи-то пальцы легонько коснулись моего локтя. Я обернулся и увидел молодую девушку. Про таких ещё обычно говорят «кровь с молоком»: пышные формы, румяные щёчки с ямочками, и толстая русая коса на плече. Одета она была в белый халат.

— Здравствуйте. Прошу прощения, — проговорила девушка и шагнула ко мне поближе. — Вы ведь Сергей, да?

Я кивнул.

— Здравствуйте. Да, Сергей.

— Я слышала, что вы Наталью искали, — она замялась. — Я посчитала нужным сообщить вам, что Наталья больше здесь не работает. Подробностей не знаю, но… слышала, что случилась какая-то неприятная история. С начальством. Я думаю, Наташе помощь нужна.

Я свёл брови к переносице, нахмурившись. Что-то такое я и предполагал.

— Вы знаете, где она сейчас?

Девушка торопливо кивнула и сунула мне в руку смятый клочок бумаги.

— Вот, возьмите. Она сейчас здесь живёт, у подруги. Но никому не говорите, что это я вам сказала, — сказав это, девушка развернулась и побежала обратно в больницу. Я даже поблагодарить её толком не успел.

Я развернул бумажку и прочёл адрес. Если не ошибаюсь, дом этот находится в соседнем районе. Не теряя ни секунды, я направился к остановке. Пока я ехал в автобусе, в голове прокручивал возможные варианты, которые могли побудить Наталью скрыться и бросить работу, которую она так ценила. Несколько идей у меня всё же было, но хотелось узнать у неё лично, что же произошло на самом деле.

Автобус остановился у остановки, и я вышел на улицу. Вскоре отыскался и нужный дом. Я вошёл в подъезд и поднялся на второй этаж. Возле квартиры номер пять, которая была указана на листке, звонка не было, поэтому я постучал костяшками пальцев по двери.

Долго ждать не пришлось. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо миловидной рыжей девушки с россыпью веснушек на носу.

— Здравствуйте, — звонко прочирикала она и вопросительно уставилась на меня.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Сергей. Я хотел бы увидеться с Натальей Грачёвой. Вы не могли бы позвать её?

Выражение лица девушки мгновенно изменилось. Оно посуровело, брови её нахмурились.

— Нет здесь никаких Наташ, — довольно грубо бросила она и попыталась захлопнуть дверь.

Но я успел упереться в неё ладонью. Мой взгляд скользнул за её спину, в узкий коридор, и я увидел знакомую сумочку на вешалке. Ту самую, с которой Наталья приезжала в Волгоград на мою присягу.

— Прошу прощения, но мне очень нужно, — упрямо сказал я и, слегка отодвинув девушку в сторону, шагнул в прихожую.

Девушка пискнула и возмущённо крикнула:

— Вы что себе позволяете⁈ Я милицию вызову!

Сама хозяйка квартиры была невысокой и худющей, но очень бойкой, прямо как разъярённый воробышек. Девушка проскочила мимо меня и нарочито громко принялась кричать, что я хам и подлец, и что никакая Наталья здесь не проживает. Я собрался пройти дальше, вглубь квартиры, но внезапно скрипнула дверь в ванную, и на пороге появилась Наталья в домашнем халате и с мокрыми волосами. Увидев меня, она замерла.

— Здравствуй, Серёжа, — смутившись, проговорила Наталья и поплотнее запахнула халат.

— Здравствуй, — ответил я, разглядывая её.

Мой взгляд сразу же выхватил некоторые настораживающие детали. Например, она стояла ко мне полубоком и как-то неестественно, слишком старательно, прикрывала левую щёку. А на нижней губе виднелась маленькая, уже поджившая, но всё ещё заметная ранка.

— Нам нужно поговорить, — сказал я.

С появлением Наташи её подруга мгновенно смолкла. Наталья коротко кивнула ей, и та, пролепетав: «Ну, я пойду… У меня там борщ на плите.» — шустро шмыгнула на кухню, притворив за собой дверь.

Наталья вздохнула.

— Раз нужно… Тогда идём.

Она указала на дверь в комнату. Мы вошли. Прикрыв дверь, Наталья прошла к дивану и села на краешек, сцепив в замок руки на коленях. Такое её поведение немного озадачило меня. Не вязалось это с образом Натальи.

Я подошёл и присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Я протянул руку и аккуратно убрал прядь мокрых волос с левой щеки. На скуле я увидел почти сошедший синяк. Почти.

— Кто? — спросил я, унимая вспыхнувшую злость.

Наталья отвела взгляд. Не говоря ни слова, она встала и отошла к окну.

— Я задал вопрос. Кто это сделал?

Она слегка вздрогнула от резкости в моём голосе и обернулась. Наталья открыла рот, чтобы что-то сказать, но я её опередил:

— Только не ври мне. Как тогда по телефону. Договорились?

Она посмотрела на меня как-то затравленно, будто боролась сама с собой. Во взгляде её быстро сменялись стыд, страх и даже облегчение.

В конце концов, плечи её понуро опустились, и Наталья начала рассказывать. Всё, по порядку, без утайки. Про Виктора Анатольевича, про шантаж, про ту злополучную квартиру. С каждым её словом во мне крепло непреодолимое желание найти этого «друга семьи» и устроить ему очень долгую и обстоятельную беседу. Проще говоря, мне захотелось дать ему в морду.

К концу рассказа голос Натальи дрогнул, и она начала шмыгать носом. Вот только женских слёз и истерик мне не хватало. Не любил я это дело, да и утешать не умел. Но делать было нечего. Я подошёл и осторожно обнял её, чтобы успокоить.

Наталья же совсем расклеилась. Она прильнула ко мне и уткнулась лицом в мою грудь. Ну а следом её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Я вздохнул и принялся гладить её голове, негромко приговаривая:

— Ну и почему ты сразу не рассказала всё мне? Я же спрашивал тогда по телефону. Ладно, не хотела говорить по телефону, хорошо. Но могла бы сказать моему отцу или Сергею Павловичу. Они бы помогли. И с работой, и со всем остальным.

Наталья слегка отстранилась и посмотрела на меня. Глаза её были красными и припухшими, нос тоже покраснел.

— Да кому я нужна? — с досадой прошептала она. — Я думала, что одна, и со всем нужно разбираться самостоятельно.

Я снова вздохнул и посмотрел на неё с лёгкой укоризной.

— Наташа, я скажу это только один раз. А ты постарайся меня услышать и запомнить то, что я скажу. Договорились?

Она кивнула, глядя на меня во все глаза.

— Вот и хорошо. Запомни: ты не одна. Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Что бы ни случилось, я рядом. И отец поможет, и Сергей Павлович. Я в этом уверен.

Пока я говорил, видел, как меняется её лицо. Щёки покрылись лёгким румянцем, дыхание стало учащённым. Она смотрела на меня, слегка приоткрыв губы, и в этот момент выглядела до невозможности хрупкой и… привлекательной.

Словно горный цветок, пробившийся сквозь камни: красивый, но такой беззащитный. Я попытался вернуть свои мысли в безопасное русло и хотел добавить, что она всегда может рассчитывать на меня как на друга. Но в этот момент Наталья внезапно встала на цыпочки и быстрым, лёгким движением прикоснулась губами к моим.

Поцелуй длился всего мгновение. А затем она резко отпрянула, прикрыла рот пальцами и посмотрела на меня с испугом и изумлением, будто сама не верила в то, что только что учудила.

— Прости, — прошептала она. — Прости. Я… я…

— Не хотела? — уточнил я.

Наталья неуверенно кивнула.

Я запустил руку в волосы и взъерошил их. Развернулся и сделал несколько шагов к дивану, бормоча под нос: «Пу-пу-пу…» Нужно было прийти в себя.

Остановившись, я посмотрел на Наталью. Она всё так же стояла, прижимая ладонь к губам, и смотрела на меня, что тот кот из мультика «Шрек». И почему-то вся эта нелепая ситуация вдруг показалась мне комичной. Хотя смешного, конечно, было мало. Я потёр переносицу, собираясь с мыслями.

— Ладно, — наконец сказал я. — Будем считать, что ничего не было.

Со стороны Натальи послышался облегчённый вздох. Она опустила руку и, кажется, немного расслабилась.

— Как я и сказал, ты всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Поэтому завтра же возвращайся к Королёвым. Ты поняла меня? — спросил я уже более сурово, возвращая разговор в деловое русло.

— Поняла, — тихо ответила она.

— Прекрасно. А сейчас мне пора.

Я повернулся и направился к двери. Взялся за ручку, но остановился.

— Что касается остального… Я разберусь. Ничего не бойся и не переживай. Работай спокойно.

Сказав это, я вышел из комнаты. Коротко попрощался с хозяйкой квартиры, которая робко выглядывала из кухни, и вышел в подъезд.

Нужно было подготовиться к завтрашнему дню. А ещё… к разговору с Катей.

Глава 9

Проснулся я с тяжёлым, неясным чувством тревоги, будто на душе камень лежал. Несколько минут пролежал неподвижно, прислушиваясь к внутренним ощущениям и перебирая в уме возможные причины для беспокойства.

Разговор с Натальей? Нет, там всё более-менее прояснилось. Ситуация, конечно, неприятная, но ясная, и направление для работы понятно. Катя? Да, итог разговора с ней был туманен, и правда жгла язык, но и это было не то. Не та безымянная тревога, что беспокоила меня с утра.

Предстоящая медкомиссия? Задумался на секунду. Нет, вряд ли. За своё здоровье я был спокоен. В училище всех нас регулярно обследовали, и любые серьёзные отклонения выявили бы ещё там.

А чёрт его знает! Я с раздражением отбросил одеяло и поднялся с кровати. Терпеть не могу это состояние неопределённости, когда над головой нависает грозовая туча и неизвестно, в какой момент грянет буря и куда ударит молния.

Я подошёл к окну и отодвинул занавеску. Посмотрел на улицу. Погода за окном гармонично наложилась на моё настроение: хмурые, свинцовые тучи заволокли небо, не единого лучика солнца. Мелкий, назойливый дождь уже начал накрапывать с ночи. «Прекрасно», — проворчал я про себя, закрыл форточку на случай, если дождь усилится, и принялся одеваться.

Утреннюю зарядку и пробежку никто не отменял. Тем более сегодня мне нужна была ясная голова, без лишних треволнений. А бег всегда прекрасно прочищал мозги. Одевшись в спортивный костюм, я вышел на улицу.

Воздух был влажным и прохладным, а мелкие капли дождя неприятно холодили кожу. Я наскоро размялся, чтобы разогреть мышцы, а потом побежал лёгкой трусцой.

Пока бежал, думал о предстоящих делах. Медосмотр будет проходить в два этапа. Сначала амбулаторное обследование, которое продлится три дня. Ничего необычного там не предвидится. Помимо терапевта, сегодня должны измерить рост, вес и взять кучу анализов. Поверхностно, но досконально. Именно от этого будет зависеть, допустят ли меня ко второму стационарному этапу, который продлится уже три недели и будет куда более глубоким и жёстким.

В том, что меня пропустят дальше, я не сомневался. А значит, нужно в течение этих трёх дней завершить все текущие дела, потому что потом неизвестно, когда появится возможность. К дому я подбегал уже в более благодушном настроении. Пробежка, как всегда, не подвела — тело в тонусе, а голова ясная.

В квартире пахло кофе и выпечкой. Мать расстаралась. Я улыбнулся. Как же хорошо дома. Я сходил в душ, быстренько переоделся в сухое и пошёл на кухню. По пути заглянул в комнату родителей. Ага, мать уже ушла на работу. Мы с отцом одни в квартире. Самое время поговорить с ним по душам.

Я зашёл на кухню, поздоровался с отцом и принялся заваривать себе чай, но вовремя вспомнил, что впереди меня ожидают анализы. Отложив чашку в сторону, налил себе воды. После плюхнулся за стол и с тоской посмотрел на тарелку с аппетитными ватрушками. Эх, не сейчас. Оторвав взгляд от манящей выпечки, я проговорил:

— Отец, разговор есть.

Он отложил в сторону газету и вопросительно посмотрел на меня поверх очков.

— Слушаю.

Я не видел смысла ходить вокруг да около, поэтому сразу перешёл к сути дела.

— Я выяснил, почему Наталья не появлялась у Сергея Павловича. Её шантажировали.

Отец снял очки, положил их на газету, всем видом показывая, что всё его внимание теперь принадлежит мне. Я подробно пересказал всё, что услышал вчера от Натальи: про Виктора Анатольевича, про квартиру, про угрозы карьере и намёки на судьбу её отца. Лишь о поцелуе умолчал. Это личное и к делу не относится. Отец слушал очень внимательно, изредка задавал короткие, уточняющие вопросы, вроде «А он прямо так и сказал?» или «Она запомнила его должность?».

Когда я закончил, отец взял очки, медленно протёр линзы чистым краем салфетки и, надевая их, проговорил задумчиво:

— Это что же получается… Под Серёгу кто-то копал?

— Не только под него, — поправил я, делая глоток воды. — Ты тоже под прицелом. Более того, я думаю, что этого Виктора Анатольевича мы больше не увидим.

— Это ещё почему? — удивился отец.

Я пожал плечами и принялся рассуждать, выстраивая логическую цепочку, которая крутилась у меня в голове с вечера.

— Ну, сам посуди. Он слишком открыто действовал. Полагаю, расчёт был на то, что Наталья молодая и неопытная девушка, которая лишилась всего и испытывает жгучую благодарность к своему, хм, спасителю. Наверное, он думал, что даже если она и не испытает восторга от его «предложения», то хотя бы побоится потерять всё, что с таким трудом начала восстанавливать. К тому же яблочко от яблоньки недалеко падает, как он думал. Этот Виктор Анатольевич в курсе же, что случилось с её отцом и почему.

Отец согласно кивнул, его лицо посуровело.

— Но он не учёл характер Натальи.

— Именно, — согласился я. — Не учёл или попросту не знал. Других предположений, почему этот тип действовал так прямолинейно и самоуверенно, у меня нет. Как бы там ни было, Наталья отказалась от его предложения. А это провал миссии. А за провалы в таких делах наказывают. Да и лишние свидетели ни к чему. Поэтому я и думаю, что его мы больше не увидим.

Отец задумался, постукивая пальцами по столу, а потом неуверенно возразил:

— Но ты сам сказал, что со слов Натальи он не последний человек в Министерстве.

— Ага, — согласился я. — И это наталкивает на определённые мысли.

— Это на какие же? — отец потянулся за выпечкой.

— Что за ним стоят фигуры повлиятельнее, очевидно же, — резюмировал я. А потом, отодвинув тарелку поближе к отцу, серьёзно добавил: — Отец, это не похоже на простую конкуренцию между КБ. Нутром чую, что здесь ставки слишком высоки, чтобы отмахнуться от этой истории. Вам с Сергеем Павловичем нужно во что бы то ни стало добраться до Генерального и поговорить с ним лично.

— Ну уж прям до Генерального, — со смешком проговорил отец. — Думаю, ты преувеличиваешь масштаб угрозы.

Я замялся, раздумывая, стоит ли говорить дальше. Потом решил, что всё же могу довериться отцу и в этом вопросе, который в своё время доверился мне. К тому же в голове окончательно оформилась одна идея, как можно привлечь внимание руководства страны к лунной программе.

— Помнишь ноябрь 1964-го, когда я выступал? — спросил я и посмотрел на отца.

— Помню, — нахмурился он. — А это здесь каким боком?

— Момент, — сказал я, решив не только рассказать всё, но и показать.

Я встал, прошёл в свою комнату и вытащил из тайника под кроватью маленькую бархатную коробочку. Вернулся на кухню, сел за стол и молча положил её перед отцом. Он открыл крышку, и от удивления у него глаза на лоб полезли. В коробке, на красном бархате, лежал орден Красной Звезды.

— Откуда? — ошеломлённо выдохнул он.

— За спасение жизни Леонида Ильича в тот день, — понизив голос, проговорил я так, будто нас могли услышать. — Мне его вручили позже, с условием не афишировать ни сам орден, ни причины награждения. После этого события последовало ограбление нашей квартиры. А потом, уже в Волгограде, на сцену вышел и Грачёв. Ну а потом вы с Сергеем Павловичем заговорили о возросшем давлении на вас, которое привело к спешке и ошибкам. Всё это, — я постучал указательным пальцем по столу, глядя в упор на отца, — звенья одной цепи. Я в этом уверен.

Отец молчал, его взгляд блуждал от ордена ко мне и обратно. Он снял очки и помассировал переносицу. Наконец, он медленно заговорил, взвешивая каждое слово:

— То есть ты хочешь сказать, что в стране зреет заговор? Против космоса? Против прогресса? Или… против власти?

Я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Да, я решил донести до нужных людей тот факт, что они могут лишиться власти. От прогресса и развития они могут ещё отмахнуться, сочтя иные проекты более важными, а вот от угрозы их положению — нет.

— Я не могу это утверждать, отец, — пришлось признать мне очевидное. — У меня нет доказательств. Да и откуда они могут быть у обычного курсанта? Но если сложить все имеющиеся факты воедино, то…

Я намеренно не стал заканчивать фразу, давая отцу возможность додумать мысль самостоятельно. И он не подвёл. Несколько секунд на его лице читалась борьба с внутренними противоречиями и сомнениями, но, в конце концов, он решительно поджал губы. Надев очки, отец проговорил:

— Тогда с этим нужно что-то делать. И срочно. Если наши предположения верны, мы можем потерять всё и проиграть гонку.

— Можем, — согласился я. Меня радовало то, что отец сказал «наши предположения». Верит мне и принял ситуацию всерьёз. Это хороший признак. — А теперь нужно хорошенько подумать, кому мы можем доверять. Нужны союзники. Сами мы, в одиночку, ничего не сможем сделать. Почти ничего.

Отец задумчиво поскрёб щетину на подбородке.

— Есть люди… в разных ведомствах, которые напрямую заинтересованы в успешном развитии космической отрасли. Думаю, с ними можно наладить контакт.

— А ещё есть капитан Ершов, — добавил я. — Ему тоже можно доверять. В определённой степени.

— Контора? — удивлённо вскинул брови отец.

— Угу, — подтвердил я. — Он тоже заинтересован в успехе. У него свои мотивы, помимо долга перед государством. Я в этом убедился лично.

— Понял, — отозвался отец. Он встал и зашагал по небольшой кухне, заложив руки за спину. — Тогда сделаем так, — сказал он, останавливаясь напротив меня. — Я сегодня же переговорю с Серёгой, вместе подумаем, как лучше раскрутить этот клубок. И по поводу Наташи тоже подумаем, как её надёжнее защитить. А ты пока занимайся медкомиссией. Ты, кстати, как? Готов?

— Готов, — уверенно подтвердил я и тоже встал. — С медкомиссией проблем не должно быть.

— Хорошо, — отец впервые за весь разговор улыбнулся. Он хлопнул в ладоши и добавил: — Тогда за работу. Дел у нас, кажется, очень много.

После разговора с отцом тревога моя никуда не ушла, но она немного отступила, затаилась. Я оделся, собрал все необходимые документы, аккуратно сложил их в папку и вышел из комнаты. В прихожей посмотрел на себя в зеркало. Всё в порядке. Пора было выходить. Не хватало ещё опоздать. Наверняка там и так уже очередь образовалась.

* * *

Подъезжая к институту, я сначала даже не понял, что это именно он — в будущем всё выглядело немного иначе. Здание возвышалось этажей в десять или около того. Серо-голубые плиты, большие окна, чёткие, строгие линии, никаких излишеств. Типичный советский модернизм.

Я приостановился, глядя на него, и в памяти всплыли картинки из будущего: статьи, фотографии, даже какие-то документальные кадры. Я знал, что внутри за этим солидным фасадом скрываются одни из самых передовых на сегодняшний день медицинских лабораторий, барокамеры, центрифуги и прочие агрегаты, призванные проверить человеческий организм на прочность.

Это было странное чувство, стоять перед зданием, о котором ты знаешь больше, чем должен, и понимать, что и тебя самого вскоре будут пропускать через все эти жернова во имя науки и космоса.

Широкие парадные двери вели в просторный вестибюль с высокими потолками. Я взбежал по лестнице и открыл дверь. Внутри было шумно и многолюдно, но не сказать, чтобы сильно суетливо. Сразу у входа я увидел пост охраны и принялся готовить документы.

Подошёл, поздоровался с охраной и предъявил паспорт и пропуск, который оформил заблаговременно. Без него меня бы никто не пустил сюда. Дежурный с невозмутимым лицом, внимательно сверил фотографию со мной, затем занёс какие-то данные в толстый журнал, после чего вернул документы и кивком показал на турникет.

Поблагодарив его, я прошёл дальше. Следующим пунктом назначения была регистратура. Я поискал взглядом указатели, где-то здесь они должны быть. Ага, а вот и они. Указатели вели чётко, заблудиться было невозможно.

Вскоре я дошёл и до регистратуры. Возле длинного стола с несколькими окошками уже собралась небольшая группа людей. Как я и предполагал, я не был первым. Прикинул на глаз — человек пятнадцать. Среди привычных военных форм мелькали и штатские.

Наверное, это и были инженеры или учёные из разных КБ, которые тоже претендовали на место в отряде. Все выглядели сосредоточенными и немного нервными. Атмосфера резко контрастировала с училищем и уж тем более с аэроклубом.

Встав в хвост очереди, я принялся разглядывать соседей. Прямо передо мной стоял худощавый парень лет двадцати шести в простом сером костюме. Он безотчётно теребил края своей папки, а взгляд его блуждал по помещению. Я кинул взгляд в начало очереди. До нас было ещё прилично человек, поэтому я решил заговорить с соседом, чтобы скрасить ожидание.

— Первый раз проходите подобное обследование? — поинтересовался я у него.

Парень вздрогнул, словно очнувшись от своих мыслей, и посмотрел на меня.

— Ага, — смущённо улыбнулся он. — И, честно говоря, немного нервничаю.

— Да уж, понимаю, проходили. Но сейчас уже попривык. Я сам выпускник Качинского училища. Лейтенант Громов. Сергей, — представился я и протянул ему руку.

— Олег, — ответил он на рукопожатие, немного расслабившись. — Олег Воронов. Окончил Бауманку, два года, как работаю в КБ Кузнецова, по двигателям.

— Серьёзно? — это меня искренне заинтересовало. — А что привело вас сюда? Инженеру-двигателисту в космос, на первый взгляд, не очень-то и надо.

Олег засмеялся, но потом серьёзно ответил:

— А как же? Я эти двигатели рассчитываю, черчу, собираю, будто они мои дети. И мне до зарезу нужно самому увидеть, как они работают там, в пустоте. Хочется хотя бы разок подняться выше стратосферы и взглянуть на Землю из иллюминатора. Я хочу увидеть то, что видели Гагарин, Титов, Леонов… — Он замолчал, смутившись своей внезапной вспышки. — Звучит, наверное, глупо.

— Нисколько, — честно ответил я. — Я вас прекрасно понимаю.

Наконец, и наша очередь наступила. Мы подошли к окошку. Регистраторша, женщина лет пятидесяти в белом халате, без лишних слов взяла из моих рук документы.

— Лейтенант Громов Сергей Васильевич? — уточнила она, пробегая глазами по личному делу.

— Так точно.

— Распишитесь здесь и здесь, — она протянула мне журнал и несколько бланков. — Это ваша регистрационная карта. Не теряйте. С ней будете ходить по кабинетам, врачи будут в неё заносить результаты. Вам сегодня нужно будет пройти антропометрию, сдать анализы и побывать у терапевта. Маршрутный лист приложен. Все кабинеты отмечены на схеме на стене. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — ответил я, быстро расписываясь в нужных местах.

— Тогда удачи, — кивнула она и скупо улыбнулась.

С картой и схемой в руках я двинулся по указанному маршруту. Первым делом я отправился в антропометрический кабинет.

Это была небольшая комната, заставленная всякими измерительными приборами. Медсестра, деловитая и шустрая, не тратя времени на пустые разговоры, усадила меня на стул, чтобы измерить рост в сидячем положении.

— Встаньте, выпрямитесь, — бодро командовала она, подводя меня к ростомеру. Я упёрся пятками в платформу, выпрямил спину. Скрипнула планка. — Сто семьдесят четыре сантиметра. Теперь на весы.

Взвесился я тоже быстро. Затем последовали замеры объёма грудной клетки на вдохе и выдохе, длины рук, ног… Всё проходило чётко, быстро, без заминки. Данные тут же заносились в мою карту.

Когда мы закончили, я отправился в лабораторию. По пути я не мог удержаться от разглядывания всего и вся вокруг. Да, я видел центры и клиники и покруче в своей прошлой жизни, но здесь была какая-то особая атмосфера. Это как съездить в Египет и прикоснуться к пирамидам. Вроде камень и камень, а ощущение такое, будто касаешься самой истории. Вот и здесь было так же.

Возле нужного кабинета в очереди сидело несколько человек, включая и бледного Олега, по которому было видно, что он явно недолюбливает вид крови.

— Боишься? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Ненавижу уколы, — признался он, немного сгорбившись. — С детства.

Когда подошла его очередь, он мужественно зажмурился, пока медсестра ловко жгутом перетягивала ему руку. Я был следующим. Последовала та же процедура: прохладная вата со спиртом, лёгкий укол, алая струйка крови, наполняющая пробирку. Затем мне всучили баночку для мочи и отправили сдавать следующий анализ. С этим тоже проблем не возникло.

Наконец, я добрался и до кабинета терапевта. Там меня ждал немолодой уже мужчина с умным, внимательным взглядом и сединой у висков. Он поприветствовал меня и взял мои документы.

— Лейтенант Громов? Присаживайтесь, — он принялся листать мою карту — Так-так. Что тут у нас… Ага. Из Качинского училища? — он посмотрел на меня. Я же согласно кивнул. — Это хорошо. Жалобы есть?

— Никак нет, товарищ врач. Чувствую себя отлично.

— Сейчас проверим, — он улыбнулся.

Врач встал и приступил к тщательному осмотру. Сначала он прослушал лёгкие и сердце, затем проверил давление, постучал молоточком по коленкам, заглянул в горло, проверил рефлексы. Всё это сопровождалось спокойными, уточняющими вопросами:

— Спортом занимаетесь? Бегаете? Как с выносливостью? Нагрузки в училище тяжело давались?

Я отвечал честно и подробно. Врач кивал, медсестра делала пометки.

— В целом, картина хорошая, — заключил он, ставя в моей карте какую-то закорючку. — Завтра приходите, продолжим.

— Спасибо, товарищ врач.

Выйдя из кабинета терапевта, я в приподнятом настроении направился к выходу. В вестибюле повстречал Олега, который стоял в компании двух других парней в штатском — таких же, судя по всему, инженеров, как и он сам. Они о чём-то оживлённо спорили, но Олег, увидев меня, прервался и махнул рукой.

— Сергей! Вы на сегодня всё? — крикнул он, не дожидаясь, когда я подойду к ним.

— Да, на сегодня свободен! — ответил я, приближаясь к ним.

— Товарищи, это тот самый лейтенант, о котором я говорил, — Олег принялся представлять меня своим товарищам. — Сергей, а это Володя и Миша, из моего КБ.

Мы пожали руки, обменялись парой ничего не значащих фраз про «как прошло» и «завтра продолжим». Было видно, что ребята увлечены какой-то общей темой разговора, да и мне не хотелось задерживаться. Вежливо попрощавшись с ними, я вышел на улицу.

За то время, пока я был внутри, погода окончательно испортилась. Дождь из назойливой мороси превратился в настоящий ливень. Крупные, тяжёлые капли с силой били по асфальту, поднимая в воздух водяную пыль и образуя пузырящиеся лужи. Небо превратилось в сплошное серое полотно.

Я посмотрел на часы. Время не позднее, и я вполне успею заехать к Кате. Следовало позвонить ей заранее, предупредить… Да и папка с материалами для неё осталась дома. Нужно ехать домой, а потом уже к ней.

С тоской глянув на разбушевавшуюся стихию, я вспомнил, что оставил зонт дома. Трястись в переполненном автобусе с пересадками в такую погоду мне совершенно не хотелось. Я сунул за пазуху папку с документами, поднял воротник и рванул с крыльца к проезжей части, чтобы поймать такси.

Машину изловил не сразу. Они шустро проносились мимо меня, обдавая тротуар брызгами. Наконец, одна остановилась. Я заскочил в салон и назвал адрес, устраиваясь поудобнее на заднем сиденье.

Доехали быстро, почти не разговаривая. Я расплатился, вышел из машины и, пригнув голову от ветра, побежал к своему подъезду. И только сейчас увидел одиноко сидящую фигурку на скамейке у входа. Кому в такую погоду захотелось подышать свежим воздухом? Присмотрелся и от увиденного у меня неприятно засосало под ложечкой.

— Наташа? — окликнул я, прикрывая ладонью глаза от дождя.

Девушка сидела, сгорбившись, уставившись пустым взглядом в залитый дождём асфальт. Она была в одном лёгком летнем платье, которое промокло насквозь и облепило её тело. Светлые волосы мокрыми прядями свисали по обеим сторонам лица. Вся она мелко дрожала от холода. Но, казалось, совершенно не замечала ни ледяного ливня, ни пронизывающего ветра.

Услышав своё имя, она медленно, будто с огромным усилием, подняла голову. Лицо бледное, на щеках виднеются тёмные потёки косметики.

— Наташа? Ты что здесь делаешь? И почему сидишь под дождём? — спросил я, подойдя к ней.

Она молча смотрела на меня и беззвучно шевелила губами. Определённо случилась какая-то неприятность. Я протянул руку, и Наташа покорно вложила свою ледяную ладонь в мою. Помог ей подняться.

— Я… я… — заговорила она едва слышно сквозь шум дождя.

Продолжения не последовало. Вместо слов её тело снова затряслось, но теперь уже от сдерживаемых рыданий. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь заглушить всхлипывания.

У-у-у-у, приехали. Внятных объяснений в таком состоянии я от неё точно не добьюсь. Я притянул её к себе, стараясь хоть как-то укрыть от дождя. Она прильнула ко мне, тихо всхлипывая.

— Ко мне… ко мне приходили… из милиции, Серёжа… — заговорила она, глотая слова. — Они сказали… что нашли Виктора… В той квартире…

В голове у меня всё сразу встало на свои места. К сожалению, утром я оказался прав в своих предположениях. Виктора Анатольевича действительно «убрали» из-за провала. Но то, что милиция пришла с этим именно к Наталье — это уже плохо. Как бы не попытались на неё повесить это дело. Вздохнув, я понял, что все мои планы на вечер рухнули. К Кате я сегодня точно не поеду. Да и Наталью в таком состоянии отпускать нельзя. Мало ли что взбредёт ей на ум.

— Пойдём, — сказал я, чувствуя, что и сам продрог до костей.

— Куда? — безучастно спросила она, не поднимая головы.

— Ко мне, куда же ещё, — ответил я, разворачивая её и подталкивая к подъезду. — Не стоять же здесь под дождём.

Наташа не сопротивлялась, позволяя вести себя. Поднимаясь по лестнице, я раздумывал, что делать дальше. Сперва нужно отогреть девушку, успокоить и выяснить все детали произошедшего. Ну а после действовать по ситуации. Эх, день выдался на славу. Нечего сказать.

Глава 10

— Сейчас покажу, где у нас ванная. И найду что-нибудь сухое. Переоденешься, пока твоё платье будет сохнуть.

Я вытащил папку с документами и критически их осмотрел. Папка слегка намокла, но сами документы были в порядке. Вот и хорошо. Я положил её на полку и посмотрел на Наталью.

Она стояла, прислонившись к стене, и пыталась дрожащими пальцами расстегнуть пряжку на своих туфельках. Вода с её платья капала на пол, образуя небольшую лужицу.

На наши голоса из комнаты выглянула мать. Увидев незнакомую девушку, она нахмурилась и перевела свой вопросительный взгляд на меня.

— Здравствуйте, — поздоровалась мать таким ледяным тоном, что мне даже поёжиться захотелось. Не знал, что мать так умеет. Обычно она всегда такая приветливая и заботливая, а тут…

Наталья, услышав голос матери, вздрогнула и обернулась.

— Здравствуйте, — она буквально застыла на месте с одной туфлей в руках.

А вот выражение лица матери начало стремительно меняться. Суровая складка между бровями разгладилась. Взгляд её скользнул по мне, по бледному лицу девушки, по её промокшему насквозь платью, и на лице матери проявилось неподдельное беспокойство.

— Я… я, наверное, не вовремя, — растерянно проговорила Наталья, оглядываясь на меня и делая неуверенный шаг к двери.

— Мам, это Наталья. Вы с ней виделись в училище после моей присяги. У неё случилась неприятность, — проговорил я, разворачивая девушку и взглядом показывая на туфлю. — Снимай вторую и проходи.

— Да как-то неудобно…

Мать, наблюдая за этой картиной, видимо, сделала какие-то выводы, потому что после слов девушки она всплеснула руками и шагнула к нам. Она приобняла Наталью за плечи и мягко, но настойчиво повела её в ванную комнату.

— А ну-ка, милочка, пойдём со мной. В ванную. Согреешься для начала. Куда ты пойдёшь в таком виде? Сейчас я тебе принесу сухую одежду. Всё будет хорошо. Серёжа, не стой столбом, поставь чайник!

Я мысленно поблагодарил мать. Уж она-то наверняка лучше меня знает, как обращаться с расстроенной девушкой. Пока они скрылись в ванной, я пошёл в свою комнату, чтобы, наконец, скинуть с себя сырую одежду. По пути зашёл на кухню и поставил на плиту чайник.

Переодевшись, я вышел из комнаты и почти нос к носу столкнулся в коридоре с матерью. Она приложила палец к губам и жестом показала мне на дверь моей же комнаты. Пришлось вернуться. Мать плотно прикрыла за нами дверь и зашептала:

— Серёжа, что случилось? Девочка вся на нервах и дрожит как осиновый лист.

Делать было нечего, нужно рассказать хотя бы суть проблемы. Не вдаваясь в подробности, в общих чертах рассказал, что у Натальи случились неприятности на работе, а до этого в семье. Вот и сдали нервы.

Мать выслушала, покачала головой.

— Ужас какой… Бедная девочка. Одной в Москве, без поддержки сложно. Ладно, я с ней поговорю.

Она вышла из комнаты, а вскоре из ванной, закутанная в мамин тёплый махровый халат, вышла и Наталья. Мать тут же уволокла её на кухню и усадила за стол, где уже стояли две дымящиеся чашки с чаем и выпечка.

— Ты ела хоть сегодня? — мать скептически посмотрела на Наталью, и сама себе ответила: — Вряд ли. Ну ничего. Сейчас мы тебя чайком с малиновым вареньем напоим, чтобы не расхворалась.

Наталья сначала отвечала односложно, сильно смущаясь, и, казалось, вот-вот снова расплачется. Но мать не умолкала, и постепенно её спокойный голос и забота делали своё дело.

Плечи девушки распрямились, взгляд стал более осознанным. Она начала отвечать развёрнуто, проснулся и аппетит. Даже улыбка стала мелькать на её лице в ответ на шутки матери.

Я стоял в дверях, наблюдал за ними и в очередной раз поражался тому, как моя мать очень тонко чувствует, как нужно повести разговор таким образом, чтобы расположить к себе человека и помочь ему позабыть о своих невзгодах. Я это уже не первый раз наблюдал.

Когда Наталья полностью пришла в себя, мать бросила на меня быстрый взгляд и, сказав, что ей нужно зайти к соседке за чем-то там, покинула нас, дав возможность поговорить наедине.

— У тебя замечательная мать, — проговорила Наталья, когда мы остались одни.

— Согласен. Она такая, — я сел за стол. — Рассказывай.

Наталья взяла в руки краешек пояса от халата и принялась его теребить. А после начала рассказывать. И по мере её рассказа я мысленно начал… мягко говоря, негодовать. Ситуация оказалась не просто не такой серьёзной, какой показалась мне изначально, она была абсолютно иной.

Да, к ней и в самом деле приходили из милиции. Говорили с ней вежливо, корректно. Не угрожали, и ни в чём не обвиняли. Расспрашивали её о Викторе Анатольевиче: когда она его последний раз видела, о чём говорили, не казался ли он ей встревоженным или странным.

Выяснилось, что его нашли в той самой квартире, но не убитым, как я подумал, увидев её, а… мёртвым от сердечного приступа. Естественная смерть, как заключили медики. Верилось мне в это слабо, но… как есть.

Милиция же отрабатывала все версии, опрашивала всех, с кем он контактировал в последнее время. И Наталья для них была просто одним из свидетелей, молодой медсестрой и другом семьи, которая могла что-то знать о его состоянии здоровья. Ни о каком подозрении в её адрес речи даже не шло.

С одной стороны, новость замечательная, но одновременно с этим я ощутил глухое раздражение. Ох уж эти женщины. Умеют же они накрутить и себя, и всех вокруг.

Из-за истерики Натальи я уж было настроился на худшее. Представил допросы, обыски, обвинения и уже стал продумывать план действий, а тут…

Хотя, если честно, я её понимал. На неё за последнее время действительно свалилось столько всего, что нервы, в конце концов, не выдержали. Недаром говорят в народе, что у страха глаза велики.

Вскоре пришла мать, и разговор пришлось завершить. Ну а к тому времени, когда домой вернулся отец, обстановка в квартире была уже совершенно иной. Он застал на кухне идеалистическую картину: мама, рассказывая очередную забавную историю с работы, жарила картошку с грибами, а Наталья, закутанная в халат, стругала овощи для салата, кивая и улыбаясь в такт маминым словам.

Я отвёл отца в комнату и рассказал всё как есть.

— Ну что ж, отлично, что всё обошлось, — философски рассудил он. — А насчёт Натальи мы с Сергеем Павловичем кое-что придумали. Устроим её к нам в бюро на должность медсестры. Начнёт с самых низов, но ничего, справится. Зато территория там контролируемая и никакие Викторы Анатольевичи туда не сунутся. Да и под присмотром будет.

Поблагодарив отца за помощь и участие в этом деле, я спросил, сможем ли мы отвезти Наталью домой. Отец, конечно же, согласился, сказав, что и сам хотел предложить это. Время-то уже позднее, а ночевать у нас негде. При этом он так посмотрел на меня, что я не удержался и хрюкнул от смеха.

За ужином я рассказал Наталье, что с работой всё благополучно разрешилось, и предоставил слово отцу. Тот пересказал ей всё, что ранее сообщил мне. Надо ли говорить, что девушка была на седьмом небе от радости и раз десять поблагодарила отца и ещё раз пять добавила, что ей очень-очень стыдно перед Сергеем Павловичем за то, что пропала без объяснения причин? Услышав это, отец отмахнулся и сказал, что сам давно всё объяснил ему и, чтобы она прекращала выдумывать ерунду. Лучше пусть к работе поскорее возвращается.

После ужина мать снова увела Наталью, но на этот раз в комнату. Платье девушки так и не высохло, поэтому мать предложила своё — не ехать же ей домой в одном халате.

Уже на выходе из квартиры, Наталья в очередной раз тепло и душевно поблагодарила мою мать за гостеприимство и заботу. И вдруг, словно боясь передумать, девушка сделала быстрый шаг вперёд и крепко-крепко обняла её, задержавшись на несколько лишних секунд.

Мать слегка удивилась такому порыву, но тут же мягко обняла её в ответ, погладив по спине. А вот я не удивился. Я её прекрасно понимал. Как понял бы и любой другой ребёнок, который с раннего детства был лишён материнской заботы и ласки.

* * *

Следующие два дня прошли спокойно и почти рутинно. Я продолжал проходить медкомиссию в штатном режиме, и всё шло как по маслу. Я уже расслабился немного, думая, что очередной этап моего пути пройден.

Но на третий день, под конец обследования, когда я вышел из кабинета последнего специалиста и довольный направлялся к выходу, меня остановил молодой капитан.

— Товарищ лейтенант Громов?

— Так точно, — ответил я.

— Прошу проследовать за мной. Вам назначена личная беседа.

Не сказать, чтобы это меня сильно удивило или насторожило. Насколько я знал, ничего необычного в этом не было. Стандартная практика при отборе в отряд. Но червячок сомнений где-то глубоко внутри зашевелился.

С перспективными кандидатами могли побеседовать и представители кадровых органов, и члены отборочной комиссии, чтобы оценить не только физические данные, но и морально-психологический облик. Подобные разговоры всегда были конфиденциальными, без свидетелей. Детали, естественно, разглашать запрещалось. Поэтому я без лишних мыслей последовал за капитаном.

Наконец, мы остановились у неприметной двери без названия. Капитан постучал, дождался разрешения, открыл дверь и отчеканил:

— Товарищ подполковник, лейтенант Громов доставлен!

Затем он жестом пригласил меня войти. Сам он заходить не стал, притворил дверь, оставив меня один на один с тем, кто ожидал меня в кабинете.

— Входите, лейтенант, присаживайтесь.

Я вошёл и окинул говорившего быстрым, оценивающим взглядом. Мужчина в летах в форме подполковника авиации с испещрённым оспинами и шрамами лицом. Впрочем, смотрел он на меня дружелюбно. Всем своим видом демонстрировал, что расположен ко мне. Его приветливость, напротив, насторожила меня. Слишком уж он старался выдать себя за доброго дядюшку.

Я сел на стул, расправил плечи и приготовился внимать.

— Я заместитель начальника отдела кадрового управления ВВС, подполковник Прохоров Юрий Николаевич, — представился он.

Ага. Любопытное начало. Что же понадобилось такому человеку от вчерашнего курсанта, который толком и зарекомендовать себя не успел пока? Ведь ещё в конце обучения я подал заявление на вступление в отряд. Хотя в будущем была такая практика, когда за молодыми и перспективными кадрами охотились сызмальства. А я, что ни говори, по всем показателям был перспективный.

Прохоров взял со стола моё личное дело и не спеша пролистал его.

— Итак, Громов… Выпускник Качи. Отличные характеристики. Медалист. Лётные навыки на высоком уровне. Проявили себя… в нештатных ситуациях, — он сделал акцент на последних словах, снова посмотрев на меня. — У нас о вас сложилось самое благоприятное мнение.

— Служу Советскому Союзу! — выпалил я на инстинктах. Что-то в его тоне мне не нравилось. Это не похоже на стандартную беседу. Сначала будет пряник, а затем кнут? Или я дую на воду?

— Именно поэтому, — продолжил с мягкой улыбкой Прохоров, откладывая моё дело в сторону и складывая руки на столе, — я хочу сделать вам одно предложение. В нашем управлении в скором времени освободится очень перспективная должность. Помощник начальника отдела по подготовке и распределению лётного состава. Работа ответственная, бумажная, но… с огромными возможностями для карьерного роста. Через пару лет при вашем упорстве вы легко сможете претендовать на руководящую должность. Зарплата, разумеется, тоже порадует. А там и служебная квартира в Москве не за горами будет.

Я сидел, не двигаясь, а мой мозг в это время лихорадочно обрабатывал поступившую информацию. Это было неожиданно. Такая внезапная забота о карьере какого-то выпускника наводила на определённые мысли.

Да, я был хорош. Но я не единственный такой. В стране ещё масса таких же целеустремлённых, талантливых и умных парней. Что это? Удача? Сомнительно. Я слегка прищурился и посмотрел на подполковника, прикидывая в уме, может ли моё предположение быть правдой.

— Товарищ подполковник, — аккуратно начал я, подбирая слова. Дерзить с ходу я не хотел. В конце концов, этот человек ничего плохого мне не сделал. Он даже не стал говорить со мной свысока или давить авторитетом. — Я очень ценю ваше предложение, но моя цель — попасть в отряд космонавтов. Я хочу летать и участвовать в космической программе.

Прохоров снисходительно усмехнулся и покачал головой.

— Лейтенант, уж поверьте мне, я понимаю ваши романтические порывы. Все мальчишки мечтают о космосе. Но давайте посмотрим правде в глаза. Космическая программа — это лотерея. Строжайший отбор, немыслимые нагрузки, непредсказуемый результат. Вы можете просидеть годы в дублёрах и так ни разу не подняться на орбиту. Это если вам повезёт пройти отбор. А если нет? Вы можете распрощаться даже с карьерой лётчика. У нас же вы получите стабильность, уверенность в завтрашнем дне и реальную власть. Вы сможете по-настоящему влиять на развитие нашей авиации и воспитывать новых лётчиков. Разве это менее достойная цель, чем космос?

Я молчал, обдумывая его слова. Сдаётся мне, что этот человек не просто предлагает мне новые возможности. Он будто пытался мягко, но настойчиво увести меня подальше от космоса. И у меня возник вопрос: почему? Либо это стандартная вербовка талантливых кадров в аппарат, либо это чей-то приказ. А со всей этой кашей, которая варится уже не первый год вокруг меня, такой вариант я не стал бы откидывать.

Да, я не шибко значимая персона в масштабах всей игры, но я уже не единожды путал карты заговорщикам или кем они там являются на самом деле. Мне об этом не только Ершов говорил. Что, если и сейчас я кому-то сломаю все планы своим вступлением в отряд? Вот и пытаются меня «купить», раз напугать не вышло. Хотя надо признать, предложение и правда хорошее. Многие бы согласились. Многие, но не я.

— Товарищ подполковник, — я всё же решил настоять на своём. — Ещё раз благодарю вас за оказанное доверие и столь лестное предложение. Цель действительно не менее достойная. Но я принял решение ещё тогда, когда поступал в аэроклуб. Я буду пробиваться в космос. Это моя единственная цель.

После моих слов у моего собеседника нервно дёрнулась щека, а по его лицу пробежала едва уловимая тень раздражения, но он мгновенно взял себя в руки. Маска добродушного дяди-начальника вернулась на место. Но было поздно. Я успел заметить истинное лицо Прохорова. Не такой уж ты и добродушный, да, товарищ подполковник?

— Что ж, — проговорил он, натянуто улыбаясь. — Ваше право. Но не спешите отвергать моё предложение. Подумайте хорошенько. Ведь на кону будущее не только ваше, но и вашей будущей семьи. Когда передумаете, — он сцепил руки в замок, а его улыбка стала такой загадочной, будто он знал что-то такое, чего не знал я, — приходите к нам. На этом наш разговор окончен. Можете быть свободны, лейтенант.

Я встал, отдал честь и, развернувшись, вышел из кабинета.

Уже на улице до меня дошло то, что царапнуло моё подсознание в словах Прохорова. «Когда передумаете», не «если». Стоит приготовиться к очередной подлянке. Уж слишком уверенно говорил подполковник.

* * *

С Катей мы договорились встретиться в Сокольниках. Вышел я с запасом времени, поэтому пришёл первым. Выбрав место у самого фонтана, я принялся ждать. Посмотрел на безоблачное небо. Солнце всё ещё припекало вовсю, но под кронами старых лип тенисто и наверняка прохладно. Можно будет пойти туда, когда Катя придёт. Или отправиться к прудам, покатаемся на лодках.

Перевёл взгляд на фонтан. Струи воды, взмывая вверх, сверкали на солнце и с шумом разбивались о чашу фонтана. Я смотрел на эту игру света и воды и старательно отгонял мысли о Прохорове. Подумаю об этом, когда приеду домой. А сейчас нужно сосредоточиться на разговоре с Катей.

Вскоре я заметил и её. Она шла по аллее, оглядываясь по сторонам в поисках меня. Одета Катя была в лёгкое голубое платье, в руках маленькая сумочка. Идёт, болтает ею, походка чуть ли не вприпрыжку. Выглядела она, как и всегда, очаровательно. Невольно сравнил её с Натальей. Вроде и разница в возрасте невелика, но они такие… разные. Катя всё ещё сохранила какую-то девичью непосредственность, не разучилась искренне радоваться всему вокруг. И это подкупало. А вот Наталья уже избавилась от этого, повзрослела.

Я помахал рукой, привлекая её внимание. Когда Катя меня заметила, она улыбнулась и поспешила ко мне. На этот раз и впрямь вприпрыжку.

— Привет! — чмокнула она меня в щёку, когда подошла. — Прости, что задержалась.

— Ничего страшного. Я и сам не так давно приехал.

— Правда? Тогда хорошо, — Катя осмотрелась. — Чем займёмся?

— Предлагаю прогуляться к прудам, — я уже выбрал, куда мы пойдём. К тому же нам никто мешать не будет. — Там сейчас красиво. На лодке покатаемся.

— На лодке? Ух! Я никогда не каталась! Пойдём скорее, — она взяла меня за руку и потянула в сторону прудов.

Мы пошли по главной аллее парка. Вокруг кипела жизнь. Мимо нас проходили семьи с детьми, которые наперебой просились то на карусели, то в детский городок, шумные компании студентов, пожилые пары, неспешно прогуливавшиеся под руку.

В тени деревьев расположились художники с мольбертами, которые с одухотворённым видом водили кистью по холсту, запечатлевая летнюю зелень и играющих детей.

Мы прошли мимо детского городка. Оттуда доносился заливистый смех и визг. Карусель, раскрашенная в яркие цвета, кружилась, унося в весёлом вихре счастливых малышей. Я улыбнулся, глядя на них. В голове заиграл мотивчик песни Шатунова: «Детство, детство, ты куда бежишь». Не удержался и принялся её негромко насвистывать.

Впереди показалась веранда танцев. Там уже играл духовой оркестр, а несколько пар кружились в медленном танце. Я посмотрел на Катю.

— Зайдём? — предложил я, видя, как загорелись у неё глаза.

Катя шагнула в сторону веранды и уже хотела кивнуть, но в последний момент передумала.

— Не-е, — мотнула она головой. — Давай после лодок. Потанцевать можно и вечером.

Настаивать я не стал. Танцевать я умел, но не шибко любил это дело. Но что-то мне подсказывает, что до танцев у нас сегодня дело не дойдёт.

Наконец, мы вышли к прудам.

— Посмотри, как красиво, — выдохнула Катя, глядя во все глаза на открывшийся вид. — Вода блестит на солнышке, как расплавленное серебро.

— Угу, — согласился я, выискивая взглядом лодочную станцию.

— Серёжа, надо было хлебушек захватить, — сжала мою ладонь Катя.

— Что? Зачем? — я посмотрел на девушку, а потом проследил за её взглядом.

По гладкой поверхности пруда неспешно скользило утиное семейство, оставляя за собой расходящиеся круги.

— А, — проговорил я. — Утки. А ты в курсе, что их не рекомендуется кормить хлебом? — Катя вопросительно наморщила лобик. — Да-да. Лучше уж давать им вымоченные в воде зерновые или даже варёное яйцо.

— Но почему? — удивилась она и обвела рукой пруд. — Все же так делают.

— Делают, — согласился я. — Но это вредит птицам. Ожирение, деформация крыльев и прочие прелести. И это я молчу о том, что водоём загрязняется. К тому же сейчас лето. Рано ещё для прикорма.

— Откуда ты это знаешь, — сощурилась Катя.

— В энциклопедии вычитал, — сказал я и перевёл тему. — Пойдём, а то сейчас очередь ещё больше станет. А уточек покормим осенью, когда это им на пользу будет.

У лодочной станции и правда выстроилась уже небольшая очередь. Видимо, мы были не единственными, кто решил воспользоваться хорошей погодой.

Пока ждали, Катя рассказывала о своей подготовке к занятиям в училище, о подругах, о новых книгах, которые прочла. В общем, обо всём, что её волновало и интересовало. Я же помалкивал. Девушка была в чудесном настроении, и мне становилось гадко от мысли, что его придётся подпортить.

Наконец, подошла и наша очередь. Мы выбрали лодку зелёного цвета, с немного облупившейся краской, но на вид вполне крепкую. Я помог Кате спуститься в неё. Лодка покачнулась, девушка взвизгнула и торопливо присела на лавочку, приложив ладонь к груди.

— Фу-ух, — она перевела свой испуганный взгляд на меня, но тут же рассмеялась, поняв, что струсила на ровном месте.

Я оттолкнулся от причала и взялся за вёсла.

Поначалу я грёб неуверенно, лодка немного виляла. Всё-таки давненько я не пользовался подобным видом транспорта. Но вскоре я наловчился, и мы плавно заскользили по воде. Катя сидела напротив меня, откинув голову назад и подставив лицо солнцу, и довольно жмурилась.

— Как здесь здорово, — она посмотрела на проплывающий мимо берег, заросший деревьями. — Так спокойно.

Она провела рукой по воде, и несколько капель сорвались с кончиков её пальцев, блеснув в лучах заходящего солнца.

— Да, — согласился я, переставая грести. Лодка начала медленно дрейфовать.

Мы замолчали, наслаждаясь моментом.

— Знаешь, я иногда думаю, как всё сложится у нас дальше. Учёба, работа… Всё такое неизвестное.

Катя словно мои мысли прочла и повернула разговор в нужное русло, сама того не зная.

— Неважно, как сложится наша дальнейшая жизнь, я уверен, что всё будет хорошо. Знаешь почему?

Катя посмотрела на меня, ожидая продолжения.

— Потому что я так сказал, — закончил я с улыбкой.

Катя рассмеялась, захватила в горсть воды и брызнула ею в меня.

— Шутник, — проговорила Катя и снова опустила руку в воду, поводила ею.

— А я не шучу, — уже серьёзнее сказал я. — Наше «хорошо» зависит только от нас самих. Как мы будем относиться к жизни, так и будет. Например, я собираюсь приложить максимум усилий, чтобы прожить эту жизнь ярко и максимально насыщенно. И ты такую же жизнь проживёшь. Я в этом не сомневаюсь.

Катя слегка повернула ко мне голову и посмотрела задумчиво.

— А ты не боишься? — спросила она вдруг. — Ведь твой путь… он такой опасный. Космос… полёты.

Я задумался на секунду, глядя на воду.

— Боюсь, — честно признался я. — Кто не боится? Разве что глупцы. Но это того стоит. Это моя мечта. А ради мечты стоит рисковать.

Она улыбнулась и слегка кивнула своим мыслям. Наверное, что-то такое ей самой приходило в голову, поэтому мои слова не стали для неё неожиданностью.

— Я в тебя верю, Серёжа.

— Спасибо, — проговорил я и понял, что просто не смогу сейчас ничего ей рассказать. Не хочу, чтобы этот момент остался в её памяти с червоточиной.

Мы провели на воде ещё примерно около часа, болтая о пустяках, смеясь и просто молча наслаждаясь обществом друг друга. Когда мы вернули лодку, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.

По пути назад мы всё же ненадолго задержались на танцплощадке. Оркестр теперь играл что-то более ритмичное. Народу прибавилось, стало тесновато, поэтому вскоре мы, смеясь, ретировались с площадки.

До дома Кати добрались на трамвае. За день девушка здорово умаялась, раз стоило ей положить голову мне на плечо, как она тут же задремала. Я же думал о том, что оттягивать неприятный разговор больше нельзя. Как бы мне ни хотелось не портить этот чудесный вечер, но решение было принято, и отступить я не мог.

На нашей остановке я легонько коснулся плеча Кати. Она встрепенулась, сонно потёрла глаза и взглянула в окно.

— Уже приехали… Спасибо, — промурлыкала она.

Мы вышли в вечернюю прохладу и пошли в сторону её дома.

Возле подъезда Катя остановилась, посмотрела на тёмные окна своей квартиры и обернулась ко мне.

— Поднимешься? Родителей нет, они уехали к родне на дачу — смутившись, сказала она и зачем-то пояснила: — До утра.

Да бли-ин. Но отказываться я не стал. Мы поднялись в квартиру. Катя щёлкнула выключателем в прихожей и повесила свою сумочку на вешалку.

— Проходи. Чай будешь?

— Не откажусь, — ответил я, хотя чай был последним, чего мне хотелось сейчас.

Мы прошли на кухню. Катя щёлкнула ещё одним выключателем, и над столом зажглась люстра с тремя плафонами. Она подошла к плите, чтобы поставить чайник, потом взяла со стола жестяную баночку с чаем и небольшой заварочный чайничек. Затем достала две чашки и пачку печенья «Юбилейное».

Я сидел, смотрел на её спину, на тёмные волосы, собранные в хвост, на плавный изгиб талии…

— Катя, — позвал я.

— М? — отозвалась она не оборачиваясь.

— Я целовал Наташу.

Спина девушки напряглась, рука дрогнула, и сахар просыпался мимо чашки. Зашипел и захлопал крышкой чайник.

— Зачем ты мне это говоришь? — хрипло спросила Катя, так и не повернувшись ко мне лицом.

Я вздохнул.

— Потому что не хочу врать тебе, Катя.

Катя промолчала. Протянула руку и выключила плиту.

— Зачем ты мне это сказал? — с нажимом повторила она свой вопрос. — Я же об этом никогда не узнала бы, если бы ты промолчал.

Я запустил руку в волосы и взъерошил их. Встал со стула и подошёл к ней, приобнял её. Катя вся напряглась, но не отстранилась.

— Ты бы не узнала, — негромко сказал я. — Но я знал бы. Одна маленькая ложь порождает другую, побольше. Сначала соврёшь тому, кто тебе доверяет, а потом уже начинаешь врать самому себе, что тебе всё дозволено и любой проступок сойдёт с рук. Я не хочу так. Особенно с тобой. Понимаешь?

Катя стояла неподвижно, глядя на чашки. Дёрнув плечиком, она шмыгнула носом и бросила:

— Уходи.

Ожидаемо. Я отошёл к столу и достал из-за пояса тонкую тетрадь, которую захватил из дома для неё.

— Я тут кое-что оставлю, — я положил тетрадь на стол. — Взгляни потом обязательно. Это мой подарок тебе. Я уверен, ты сможешь во всём разобраться и доработать. Это станет отличной темой для курсовой, а потом поможет тебе громко заявить о себе в мире науки в целом и в космической отрасли в частности.

Она снова не ответила. Я подошёл к ней и слегка прикоснулся к её спине. Катя порывисто провела ладонью по щеке.

— Я знаю, что ты сейчас злишься на меня. Но, пожалуйста, не отмахивайся от этого только из-за того, что принёс это я. Катя, ты способна на гораздо большее, чем просто тихо прожить ту жизнь, которую для тебя выбрали другие.

Я наклонился и поцеловал её в щёку. А затем развернулся и покинул квартиру.

Когда я возвращался домой, на душе было гадко. Мне не хотелось обижать Катю и уж тем более не хотелось причинять ей боль. Но умолчать всё было бы ещё хуже.

Да, тот поцелуй с Натальей был спонтанным, и инициатива исходила не от меня. Но сейчас всё это казалось каким-то детским и жалким оправданием. Я взрослый мужчина, и должен нести ответственность за свои поступки.

К тому же не факт, что Катя на эмоциях поверила бы. Позже поговорим с ней, когда успокоится.

С этими мыслями я добрался до своего дома. Но у подъезда меня ждало неожиданное зрелище. Возле скамейки, в свете уличного фонаря, прохаживался мой отец. Он нервно мерил пространство шагами и курил, что было для него редкостью в последнее время.

Почему он здесь, а не дома? Это было на него непохоже. Я огляделся, поискал глазами дядю Борю, с которым отец иногда сиживал вечерами, но двор был пуст.

— Отец? — окликнул я, подходя ближе. — А ты чего тут?

Отец остановился, повернулся ко мне. Он сделал последнюю глубокую затяжку, затем швырнул окурок на асфальт и раздавил его каблуком.

— Тебя ждал. — Голос его был каким-то напряжённым. — У меня новости. Скверные.

— Какие? — спросил я, хотя интуиция уже подсказывала ответ.

Отец посмотрел на меня, затем отвернулся и полез в карман за пачкой папирос.

— Тебя нет в списке тех, кого допустили на второй этап обследования, — проговорил он, прикуривая папиросу.

Глава 11

Москва.

Квартира Дмитриевых.

Когда на следующее утро родители вернулись с дачи, они застали Катю заплаканной и подавленной. На вопросы матери о том, что случилось, девушка лишь мотала головой, сжимая в руках смятый платок, и упорно молчала. За завтраком она не притрагивалась ни к еде, ни к чаю. Сидела с потухшим взглядом и лишь изредка вздрагивала от подавленных рыданий. А потом и вовсе перестала выходить из комнаты.

Георгий Петрович с беспокойством наблюдал за дочерью. Он привык видеть её приветливой и послушной, а сейчас это была как будто бы не его девочка. Шутка ли, Катя даже подготовку к учёбе забросила.

И это его всерьёз обеспокоило. Для неё, с её мечтой о космосе, это было немыслимо. Он знал, как сильно она переживала, когда поняла, что по состоянию здоровья никогда не сможет стать космонавтом, не повторит путь Валентины Терешковой.

Но вместо того чтобы опустить руки, дочь решила избрать иной путь. Путь инженера, учёного, который поможет другим покорять звёзды. И, как знать, может, когда-нибудь, и она сможет полететь в космос. Катя верила, что когда-нибудь прогресс дойдёт до того, что требования к космонавтам смягчатся.

С тех пор она с головой ушла в учёбу. А с появлением самоуверенного Громова-младшего, который с такой непоколебимой уверенностью заявлял не только о том, что станет космонавтом, но и о полёте на Луну, её одержимость учёбой лишь усилилась.

Георгий Петрович, человек осведомлённый, тогда лишь скептически хмыкнул про себя. С космонавтикой всё более-менее ясно — наши уже летают. Но Луна… Откуда такая уверенность у мальчишки? Да, кое-что есть и у нас, но… Дальше он не стал развивать эту тему, потому что об этом даже думать было опасно.

Посмотрев на закрытую дверь комнаты дочери, Георгий Петрович вздохнул, подхватил портфель и отправился на работу, надеясь, что к вечеру всё наладится.

Катя же в это время лежала на кровати, уставившись в потолок, и снова плакала. Все эти несколько дней она только и делала, что плакала. Даже в своих снах она тоже плакала.

В тот вечер она раздула масштаб трагедии в своей голове до таких размеров, что ей стало невыносимо жаль себя. Поэтому последние несколько дней превратились для неё в сплошной водоворот обиды, злости и жалости к себе. Она с мазохистским упоением отдалась во власть этих эмоций, лелея свою боль.

Конечно же, она злилась. На Серёжу, на эту Наталью, на саму себя. Внезапно она с силой вытерла слёзы и резко села на кровати.

С чего это она так убивается? Что, собственно, сказал Серёжа? Ну поцеловал, да. Бесит, конечно, но ведь она даже не спросила почему, когда и как это случилось. Сразу выгонять стала, не разобравшись.

А что, если всё было не так однозначно? Что, если вообще не он виноват, а эта коза драная?

— У-у-у! — вслух взвыла Катя и с силой швырнула подушку в угол комнаты.

Ну хоть плакать ей теперь больше не хочется. Только злится. Катя свесила ноги с кровати и уставилась в пол. Повела себя, как маленькая девчонка. А ведь она уже не маленькая совсем. Многие её ровесницы уже вышли замуж, а она что?

Катя встала с кровати и принялась наворачивать круги по комнате.

«Надо бы всё же поговорить с Серёжей, — решила она для себя в конце концов. — Поговорить и разобраться, что к чему. Как взрослые люди. Вот!»

Похвалив себя за это решение, Катя прошла к углу, куда швырнула подушку. Нагнулась, но так и застыла с подушкой в руках. В том же углу валялась и тетрадь, которую оставил в тот день Серёжа.

Конечно же, она не стала тогда ни во что вникать. Забежала в комнату, зашвырнула её в самый дальний угол и принялась реветь. Катя поморщилась, вспомнив себя. Она подняла тетрадь и выпрямилась.

Шлёпая босыми пятками по полу, Катя побрела обратно к кровати. Села на край, шмыгнула носом, заправила за ухо выбившуюся прядь волос и приступила к чтению.

Тетрадь была самой обычной, а вот то, что было написано в ней… Какие уж там печали и слёзы, когда здесь такое⁈

У Кати закружилась голова, а под ложечкой засосало от волнения и от осознания тех грандиозных перспектив, которые открывались перед ней. Или это просто от голода? Она постучала пальчиком по подбородку, пытаясь вспомнить, когда ела в последний раз. Давненько это было. Кажется, утром того дня, когда они гуляли с Серёжей в Сокольниках.

Катя подскочила с кровати, натянула домашние брюки и поискала под кроватью тапочки, но не преуспела. Махнув на них рукой, она босиком пошлёпала на кухню.

— Привет, — буркнула она маме, не отрывая глаз от тетради.

— Привет, — удивлённо откликнулась мать, наблюдая, как дочь наливает себе стакан молока и отрезает большой кусок от вчерашней шарлотки. А затем подумала и отрезала ещё один, побольше.

Катя же сидела за столом, жевала пирог и читала, полностью погрузившись в расчёты и схемы. Сергей был прав. Если удастся развить эти идеи и довести их до ума, тогда это будет настоящий прорыв!

Ничего подобного она ещё не встречала, даже в разговорах отца и его коллег, которые ей иногда доводилось подслушивать. Нехорошо, конечно, но уж больно интересно было.

Перекусив, Катя направилась в ванную. Нужно было привести себя в порядок и срочно бежать к отцу на работу. Ей жизненно необходима его библиотека!

Уже стоя в своей комнате, Катя критически осмотрела себя в зеркало. Рюшечки, бантики, цветочек. Всё миленькое, очаровательное. Как у маленькой девочки. Вот и ведёт она себя так же.

Сердито сдув непослушную чёлку, Катя распахнула дверцу шкафа. Несколько минут энергичных поисков, и она с довольным хмыком извлекла из него брюки, пиджак из тонкой шерсти, и простую белую блузку. В самый раз!

«Уж не знаю, что там у Серёжи произошло с этой Наташей, — думала она, пока переодевалась, — но в одном он определённо прав: я проживу яркую и насыщенную жизнь. И она будет такой, какой я хочу её видеть.»

Бросив последний взгляд в зеркало, Катя довольно улыбнулась. Из зеркала на неё смотрела та её версия, которой она всегда хотела быть: целеустремлённая, увлечённая наукой молодая девушка в приталенном костюме, а не милое облачко.

Подмигнув себе, Катя выпорхнула из комнаты.

А с Серёжей нужно будет обязательно поговорить. Не уступать же его просто так этой кошке драной.

* * *

Москва.

Где-то какая-то квартира.

В одной из московских квартир, в комнате с плотно зашторенными окнами, беседовали двое. Они сидели в кожаных креслах, разделённых низким полированным столиком. На столике стоял графин с коньяком и два пустых бокала. Всё в комнате кричало о роскоши, по меркам обычных советских квартир. Вот взять хотя бы воздух. Даже он пах дорогим табаком, кожей и едва уловимой ноткой коньячного аромата.

Первый мужчина, хозяин квартиры, был низеньким и одутловатым, с тяжёлыми, свисающими брылями на лице и с маленькими, влажно поблескивающими глазками. Внешне он напоминал французского бульдога. Собственно, за глаза его так и звали: Француз. Прозвище он получил не только за внешность, но и за любовь к французскому коньяку.

Он потянулся, подхватил графин и стал неспешно разливать янтарную жидкость по бокалам, шумно отдуваясь при этом. Как и всегда, когда живот мешал ему наклоняться, он подумал, что надо бы заняться своим здоровьем. Но мысль привычно шмыгнула куда-то на задворки памяти. Но несмотря на его комплекцию, двигался он сноровисто. Видно было, что этот человек, давно привык к подобным неформальным встречам.

Его же собеседник, напротив, был полной ему противоположностью: высокий, подтянутый, с широкими плечами и выправкой, выдававшей в нём военного. Многие дамы, несомненно, нашли бы его внешность привлекательной, если бы не один небольшой, но отталкивающий нюанс: он страшно пучил глаза. За что его те самые дамы и прозвали Филином, а мужчины подхватили.

Мужчина с военной выправкой, сделал небольшой глоток, причмокнул и поболтал жидкостью в бокале, наблюдая, как она играет на свету лампы.

— Хорош, — протянул он немного сиплым голосом.

Хозяин квартиры искривил губы в самодовольной, почти благостной улыбке.

— Подарок наших заграничных коллег, — прихвастнул он. Француз отпил из своего бокала и аккуратно поставил его на столик.

Для него такие подарки стали привычным делом. В памяти всплыли командировки за кордон, где он впервые распробовал вкус другой жизни: сытой, яркой, полной вещей, недоступных здесь. Там же завязались и первые «полезные знакомства». Он тогда смутно ощущал, что эти знакомства могут изменить если не всё, то очень многое. И его собственную жизнь, и жизни миллионов людей вокруг.

Но тогда он испугался, да-а. Он прекрасно помнил, как долго решался на первый шаг. Сейчас же… Сейчас эти мысли уже не казались ему крамольными. Они стали частью его внутреннего мира. Он твёрдо уверовал, что всё делает правильно. Во благо народа и… себя самого, конечно же.

Француз вынырнул из воспоминаний и уставился на Филина своими круглыми глазками.

— Как обстоят наши дела с Луной? — задал он вопрос, ради которого они и встретились.

Филин поморщился, словно от внезапного приступа зубной боли.

— Тяжело идёт. Они засекречивают буквально каждый шаг, каждый этап. Информация добывается с огромным трудом. — Он помолчал, затем лицо его внезапно просияло: — Но! — поднял он вверх указательный палец. — Моему человеку из окружения Главного конструктора сегодня в руки попала занимательная тетрадочка. Очень занимательная.

Его собеседник выразительно приподнял густую бровь, приглашая продолжить.

Филин одним махом допил остатки коньяка в своём бокале, хухнул и продолжил, слегка надсадно:

— Пока не могу сказать, о чём конкретно там написано. Не было времени досконально ознакомиться с содержимым. Но мой человек сказал, что записи, судя по всему, революционные. Возможно, твоим… друзьям, — он сделал едва заметную паузу, — это будет чрезвычайно интересно. А знаешь, что ещё интересно? — Мужчина явно нагнетал интригу, наслаждаясь моментом.

— Ну? — поторопил его Француз, начиная терять терпение.

— Личность автора этих писулек, — с торжеством выпалил Филин и довольно выпучил глаза.

— Неужели и здесь он потоптался? — Француз оторопело отставил свой бокал и подался вперёд.

Филин, прикрыв глаза, со значением кивнул.

— Дела, — задумчиво поскрёб пальцами сразу оба подбородка его собеседник. — Что-то не так с этим мальчишкой. Нутром чую. Поэтому нам и нужно заполучить его себе, чтобы выяснить, в чём, собственно, дело. Кстати, как там проходит его вербовка?

Филин пренебрежительно отмахнулся.

— Всё в порядке. Считай, он у нас в кармане.

— Это ещё почему? — не понял Француз. По имеющейся у него информации, парень этот непрост и плохо идёт на контакт.

Филин хрипло фыркнул и подлил себе ещё коньяку. Он отпил большой глоток, закашлялся, отдышался и только потом ответил:

— Нам удалось сделать так, чтобы он пропал из списков отборочного этапа. На пару-тройку дней. На подольше не получилось бы. Но даже его отец со всеми его связями не сможет быстро выяснить правду. А там, сам знаешь, всё строго. Не явится в назначенный день на медкомиссию и пиши пропало. Церемониться не будут. Места в отряде на вес золота.

Француз понимающе покивал в знак согласия. Система была ему хорошо знакома.

— К тому же и он сам не дурак, — продолжил Филин. — Быстро смекнёт, что к чему, и решит перестраховаться. Побежит искать причину, наткнётся на бюрократические проволочки и вспомнит о нашем предложении. Космос он где? Во-от. А мы вот они, рядом. В общем, я уверен, что он скоро сам к нам прибежит. Но давить на него в лоб точно не стоит. Уже пробовали. И что в итоге? Один болван сел и запел соловьём, пришлось ему… рот закрывать. Навечно. А второго служебными расследованиями загоняли так, что он сейчас и носу не может высунуть без надзора. Парень оказался крепким орешком.

— Согласен, — проворчал Француз. — Мальчишка своенравный. У меня вообще такое ощущение, будто он рос где-то в другом месте, не у нас. Нет в нём пиетета перед чинами, конторами, партией… Но я проверял — всё чисто. В то же время он понимает, что такое дисциплина, и охотно подчиняется… — он замолчал, отпил из своего бокала и, хмыкнув, добавил: — тем, кого уважает. Вот в чём парадокс.

Филин не ответил. Помолчали, выпили. В углу комнаты часы отбили девять вечера. Тишину нарушил всё ещё задумчивый голос Француза:

— Ну а если… не придёт?

— Если не придёт, — нахохлившись, ухнул Филин, — то с его друзьями и близкими начнут происходить разного рода неприятности. Несчастные случаи, мелкие, но досадные происшествия. Наш эксперимент с Анатольевичем и той медсестричкой, дал наилучшие результаты. Близкие — вот его слабые места. По ним и ударим. На любой орешек найдётся свой молоточек.

— Хорошо, — одобрил план Француз и довольно откинулся в кресле. В глазах его заплясали искорки, при виде которых очень многие люди поспешили бы сделать так, чтобы о них этот человек никогда не вспомнил. — Что там у нас по стартам? Когда планируется следующий? Ты же понимаешь, что нам для общего дела нужна ещё одна… ну, скажем так, промашка или несчастный случай? Чтобы окончательно похоронить их амбиции и перенаправить ресурсы на другие проекты.

Филин кивнул, и разговор плавно перетёк в другое, не менее важное русло. Они продолжили обсуждать технические детали, графики, фамилии ответственных лиц. Планы продолжили строиться, схемы — вырисовываться, разговоры — разговариваться.

Казалось бы, всё шло своим чередом, как обычно. Казалось бы…

Но отчего-то Француз вдруг поёжился, словно от внезапного сквозняка, а в груди у него противненько так заныло.

Где-то он допустил ошибку. Какую-то мелкую, но досадную оплошность. Он чувствовал это всеми фибрами своей души. Но… где?

* * *

Москва.

Квартира Громовых.

«А вот и подлянка», — отстранённо подумал я.

Услышав слова отца, я ощутил странное спокойствие. Новость и правда была скверной, но вместе с тем внутри меня будто сжатая пружина распрямилась. То самое зудящее предчувствие грядущих неприятностей, что не отпускало меня все эти дни, наконец схлынуло без следа. Теперь я знал, с чем имею дело.

Я посмотрел на взвинченного до предела отца, который стоял, нервно постукивая пальцами по портфелю, и просто сказал:

— Пойдём домой.

Отец аж поперхнулся, кашлянул и уставился на меня с немым вопросом во взгляде.

— И это вся твоя реакция? — наконец, спросил он. Наверняка подумал, что я в шоке от услышанного или до меня не дошёл смысл сказанного. — Сын, тебя вычеркнули из списков! Ты хорошо понял мои слова? Все твои планы…

— Да, — перебил я его и устало потёр лоб. — Послушай, отец, сегодня был чертовски длинный день. Сейчас мне хочется поесть и лечь спать. А обо всём остальном подумаем завтра.

Я действительно ощущал усталость. Но не физическую, а скорее моральную. Что ни говори, а необходимость всё время быть настороже — выматывает похлеще усиленных тренировок. Но сейчас, когда недруг раскрыл свои карты, стало проще.

На следующий день, конечно, у меня появилось желание пойти и начать выяснять, не произошла ли ошибка. Но, поразмыслив, я понял, что этим ничего не добьюсь. Неспроста ведь Прохоров был так уверен в своих словах. Если уж они смогли убрать мою фамилию из списков, то мой поход в институт с возмущениями ситуацию не исправит.

В то, что я мог по каким-то объективным причинам не пройти первый этап отбора, я совершенно не верил. Если бы и срезали, то на втором, где требования жёстче. За первый этап я был абсолютно спокоен: здоровье в порядке, все нормативы сданы, по параметрам рост, вес тоже подхожу.

Поэтому вечером следующего дня я связался с Ершовым через наш условленный сигнал: позвонил в справочное бюро и задал безобидный вопрос о расписании электричек. Капитан перезвонил мне через час с уличного автомата. Я коротко изложил ситуацию и высказал свои подозрения насчёт Прохорова. Ершов выслушал меня молча, сказав лишь: «Разберёмся. Веди себя как обычно.» и положил трубку.

А я и вёл себя так, будто ничего не произошло. Это, кажется, больше всего злило отца. Он нервничал, ходил из угла в угол, пытался что-то предпринять через свои связи, а я… я продолжал жить в своём ритме.

Даже мать обратила внимание на моё поведение и как-то утром, когда отец вышел из кухни, тихо спросила:

— Серёженька, всё в порядке? На отце лица нет, а ты какой-то молчаливый… Ты хорошо себя чувствуешь? Может, к врачу сходить?

Сходил уже к врачу и не к одному. Я улыбнулся ей и покачал головой:

— Всё в порядке, мам. Просто дел много. Подумать нужно. А у отца на работе, наверное, много всего накопилось. Не переживай, всё хорошо.

Мать мне не поверила, но решила не докучать расспросами. Женская интуиция — страшная штука. От них ничего не утаишь, как бы не пытался. Всё равно учуют подвох, даже если не будут знать, где он.

Но то мать, а вот отец действовал в лоб и периодически пытался вывести меня на разговор.

— Сергей, я не понимаю! — не выдержал он на второй день. — Все твои усилия, все планы… они под угрозой! А ты… ты ничего не делаешь! Просто сидишь, ешь, спишь, читаешь!

— Отец, от того, что я сейчас начну наматывать круги и нервничать, ситуация не изменится, — мой ответ каждый раз был примерно одинаков. — Всё скоро решится. Так или иначе.

Приняв ситуацию, как свершившийся факт, решил, что вместо бесплодных переживаний лучше заняться делом. Я уединился у себя в комнате и начал по памяти восстанавливать всё, что когда-либо слышал или читал о том, каким образом СССР мог бы получить дополнительное финансирование для лунной программы. В моей прошлой жизни это было горячей темой для длительных дискуссий среди интересующихся историей космонавтики. Я не был экономистом, но обладал знанием будущего, а это давало мне уникальное преимущество.

Я вспоминал грандиозные, но в конечном счёте бесполезные стройки, поглотившие гигантские средства. Например, отказ от строительства множества «городков ракетчиков» по всей стране, которые в будущем, с изменением стратегии и технологий, окажутся никому не нужны, могут сэкономить кучу средств. Деньги, что говорится, были бы уплачены, а толку — ноль.

Можно было заморозить некоторые побочные, пусть и интересные, но не столь приоритетные проекты. Изучение Марса и Венеры важно для науки, вне сомнений. Но в условиях жёсткой конкуренции с американцами следовало сосредоточиться на главной цели — Луне. Всё остальное можно отложить на несколько лет.

Я записывал все эти мысли в отдельную тетрадь, стараясь формулировать их не как готовые решения, а как тезисы для дискуссии. Ещё я думал о мотивации и аргументах, которые могли бы убедить руководство страны. Если отцу с Королёвым удастся пробиться к Брежневу, у меня для них уже будет подготовлен целый перечень идей. Пусть отец их и озвучит. От него это прозвучит куда весомее, чем из уст двадцатилетнего лейтенанта, который вряд ли сможет пробиться аж к Генеральному.

От Кати в эти дни вестей никаких не было. Что, в общем-то, было ожидаемо. Но я всё же надеялся, что она хотя бы заглянула в тетрадь, которую я ей оставил.

Это была очень важная деталь моего плана. Я набросал там основные принципы и расчёты по системе обеспечения надёжности ракетных двигателей. То, над чем наши бьются всё это время. То, чего так не хватает Н-1.

Сам я не настолько хорошо разбираюсь в сложных технических деталях, чтобы представить готовый проект. Я многих технических нюансов попросту не знаю. Но мне это и не нужно было в прошлой жизни, у меня другой профиль был. А вот Кате, с её складом ума и интересом к ракетостроению, это было по силам. Да и её отец, опытный инженер, мог бы помочь.

Почему я не отдал эти записи сразу своему отцу или Королёву? Потому что я и так привлёк к себе достаточно много внимания. Я думал об этом, но рассудил, что даже у отца могли возникнуть вопросы о том, откуда это у молодого лейтенанта такие специфические знания. Не говоря уже о других заинтересованных лицах.

Поэтому нужно было действовать тоньше, исподволь. Пусть всё выглядит так, будто идея как бы сама собой родилась в головах талантливых людей, которые способны её развить.

Да и Кате это поможет в дальнейшем. Такая работа станет отличным стартом для её научной карьеры.

Помимо этого, я ещё записывал всё, что помню о скафандрах и тренажёрах. Уже сейчас, с нынешними имеющимися ресурсами, есть что модернизировать, если знать, куда смотреть. В принципе, прогресс так и происходил, только вот это отняло время, а ещё случались человеческие жертвы. Очень многие достижения, как и техника безопасности, писаны кровью людской. Я же могу ускорить этот процесс и помочь сократить количество жертв. Полностью избежать их не выйдет, всё равно будут накладки. От этого, к сожалению, не уйти.

В общем, времени я не терял и успел многое подготовить, прежде чем наступил день начала второго этапа обследований.

Я спокойно собрался с утра и отправился в институт. В списках меня, возможно, и не было, но все пропуски и допуски у меня были на руках, и они были действительны. Об этом мне сообщил Ершов. Это была ещё одна причина, по которой я не особо переживал. Ведь если бы меня действительно отчислили из кандидатов, то и пропуск аннулировали бы.

Что касается «заманчивого» предложения Прохорова то я, конечно, его обдумал. Но только с позиции холодного анализа. Я ни на секунду не допускал даже мысли о том, чтобы отказаться от космоса в пользу бумажной работы.

Да, место, возможно, и хлебное, с перспективой карьерного роста. Но это было не моё. Если уж суждено будет когда-нибудь уйти из отряда космонавтов, то я добьюсь своего места в этой сфере сам, без вот таких вот «подачек», к которым прилагался ещё и поводок.

Я прекрасно понимаю, что всю жизнь летать у меня не получится — возраст, здоровье, да и просто течение жизни внесут свои коррективы. Рано или поздно многим пилотам и космонавтам приходится переходить на другую работу: в инструкторы, в научные сотрудники, в управленцы. Не я первый, не я последний. Многие наши космонавты, как и заграничные астронавты, потом шли работать в различные учреждения около космической отрасли. И это нормально. Но я твёрдо решил для себя, что должен пройти этот путь от начала и до конца сам. Своими силами и умом.

Ершов не соврал, мой пропуск был действителен, и я без проблем вошёл в здание института. Когда я направился к регистратуре, где обычно собирались кандидаты, навстречу мне вышел тот самый капитан, который водил меня к Прохорову. Он увидел меня, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с лёгкой растерянностью.

— Лейтенант Громов? — его взгляд метнулся мне за спину. Туда, где располагался пост охраны.

— Здравствуйте, товарищ капитан, — улыбнулся я. — Я пришёл на второй этап обследования. Подскажите, куда пройти?

Капитан на секунду замялся, потом, совладав с собой, кивнул в сторону боковой двери:

— Туда. Там сейчас как раз группа собирается.

Я поблагодарил его и пошёл дальше, чувствуя его взгляд на своей спине. Да, ситуация, должно быть, необычная. Человек, которого официально нет в списках, нагло заявился на обследование как ни в чём не бывало. Но в том-то и дело, что «официально». А на практике всё оказалось иначе.

В коридоре уже собралось человек пятнадцать — многих я узнал по первому этапу. Я занял место у стены в конце очереди и принялся ждать.

Вскоре дверь кабинета открылась, и в коридор вышел хмурый полковник медицинской службы с папкой в руках. Он начал зачитывать фамилии. Моей там ожидаемо не оказалось. Когда он закончил и собравшиеся стали по одному заходить в кабинет, я подошёл к нему.

— Товарищ полковник, лейтенант Громов, — представился я. — Я проходил первый этап и был допущен. Но в списках моей фамилии нет.

Полковник озадаченно посмотрел на меня, потом заглянул в свою папку и прошёлся взглядом по списку.

— Да, лейтенант, вас здесь нет. Вы уверены, что допущены?

— У меня есть все документы и допуски, — я достал из планшета свои бумаги. — Вот заключение по первому этапу, вот направление.

Полковник просмотрел документы, потом снова посмотрел на меня. В его глазах отчётливо читалось лёгкое недоумение.

— Документы в порядке. Но в моём списке вас нет. Подождите здесь.

Он ушёл, оставив меня в коридоре. Я присел на скамью. Ситуация, конечно, швах. С одной стороны, я формально имел полное право проходить обследование. С другой — неведомые силы пытались этот процесс заблокировать. Интересно, что они предпримут теперь.

Минут через десять полковник вернулся в сопровождении того самого капитана. Сейчас он выглядел как нашкодивший щенок, а вот полковник чуть ли не пыхтел, как паровоз, пытаясь скрыть недовольство.

— Лейтенант Громов, пройдёмте, — коротко бросил полковник.

Я поднялся и последовал за ним. Мы миновали очередной длинный коридор, но на этот раз пришли не в кабинет Прохорова, а в другой. Там нас встретил седой как лунь, полковник, который в данный момент изучал моё дело.

— Садитесь, лейтенант, — бросил он, не поднимая глаз от бумаг.

Я сел. Полковник, который меня сюда привёл, тоже вошёл, а вот капитану он скомандовал ждать за дверью.

— Так, — полковник отложил документы в сторону и посмотрел на меня. — Лейтенант, я ознакомился с сутью вопроса. Произошла ошибка. Судя по всему, мой подчинённый, — на этих словах он на секунду поджал губы, — проявил излишнее рвение. Вам предлагали перевод?

Так вот, оно что. Прохоров действовал не совсем в рамках своих обязанностей, раз его прямой начальник не в курсе произошедшего.

— Так точно, товарищ полковник, — признался я. — Но я сразу ответил отказом, так как моя цель — попасть в отряд космонавтов.

Полковник кивнул, потом взял со стола ручку и что-то написал на бланке.

— Лейтенант, вы будете проходить обследование в числе прочих. Можете быть свободны. Капитан сопроводит вас.

— Благодарю, товарищ полковник! — отсалютовал я.

Когда я шёл на выход, мой сопровождающий ободряюще кивнул мне и пожелал удачи. Закрывая дверь, я кинул быстрый взгляд на двух полковников. Тот, что привёл меня в кабинет, сел на моё место и, наконец, дал волю эмоциям.

— Семён, ну ведь совсем распоясались! С этим нужно что-то делать, — возмутился он и стукнул кулаком по столу.

Дальше слушать я не стал. Не моё это теперь дело. А они пусть разбираются сами со своими подчинёнными. Меня же ждали медики.

Глава 12

Второй этап медицинского обследования оказался куда более серьёзным и продолжительным, чем предполагалось изначально. Вместо обещанных трёх недель испытания растянулись на два долгих месяца. Нас разместили в госпитале и принимали группами по двадцать-тридцать человек.

В принципе я был готов к серьёзным испытаниям, и уже с первых дней стало понятно, что не зря готовился. Медики вознамерились изучить каждый миллиметр нашего организма, каждую физиологическую и психологическую реакцию. И хоть в своей прошлой жизни я это всё уже прошёл, но сейчас всё равно не уставал удивляться тому, что ждало нас впереди. Что-то я прекрасно помнил, что-то сгладилось, выветрилось из памяти, а тело и вовсе проходило этот путь впервые. Поэтому для меня всё это ощущалось так, будто я проходил все испытания впервые.

Масштаб и системность обследования поражали. И это притом, что, по сути, сейчас была заря космонавтики и многое ещё попросту не знали. И тем не менее я проникся глубочайшим уважением к этим людям за их профессионализм и подход к работе.

Начиналось всё с, казалось бы, рутинных процедур: анализы крови, мочи, рентген, кардиограмма, которые мы уже прошли на первом этапе. Но постепенно день за днём, испытания становились всё серьёзнее и жёстче. Я наблюдал, как у некоторых кандидатов, ещё вчера уверенных в себе, начинали сдавать нервы. Отсев шёл постоянный, безжалостный. Медики не делали скидок никому.

Самым сложным для многих, и для меня в том числе, было кресло Барани. Из всех тренажёров, через которые мне пришлось пройти за обе мои жизни, это кресло оставалось для меня самым неприятным испытанием.

Оно напоминало на вид самое обычное парикмахерское кресло, но с жутковатой металлической осью посередине. Помню, когда я впервые увидел его, мне показалось, что это какой-то архаичный инструмент пыток из средневековья, а не современное тренировочное оборудование. Вот и сейчас я мысленно застонал, увидев его. Глянул на парней, которые с любопытством рассматривали тренажёр. Что ж, их ждут незабываемые впечатления.

Меня усадили в это кресло и надёжно зафиксировали ремнями. Инструктор кратко объяснил задачу: во время вращения нужно будет ритмично поднимать и опускать голову. Я это всё знал, да и звучало всё просто. Но также я знал, что это одно из самых коварных упражнений для вестибулярного аппарата.

Первый подход начался относительно безобидно. Кресло медленно раскручивали за ручку, и я послушно выполнял команды. Но уже на третьем вращении мир поплыл перед глазами, а на пятом меня начало основательно тошнить.

Самое ужасное было в том, что после минутной паузы всё начиналось снова. Организм не успевал оправиться от предыдущего вращения, как его снова бросало в этот водоворот. С каждым новым подходом тошнота накатывала всё быстрее и сильнее.

Я понимал, зачем это нужно. В космосе вестибулярный аппарат может преподнести неприятные сюрпризы, особенно в невесомости. Но в тот момент все эти рациональные доводы меркли перед физическим страданием. Не зря космонавты между собой называли эти тренировки «побывать в гестапо». Потому что ощущения были сродни пытке.

Кстати, о птичках. Во время одной из остановок я пошарил по кабинету взглядом и уже спокойнее продолжил выполнять упражнение. В углу, как и положено, стояло ведро — немой свидетель многочисленных позоров гордых сынов неба.

Ещё одним непростым испытанием для многих из нас оказалась барокамера. Как раз эти воспоминания из прошлой жизни немного сгладились, позабылись. Поэтому, когда я зашёл в неё уже в этой жизни, то всё ощущалось так, будто это происходило со мной впервые.

Тесная металлическая капсула встретила меня запахом озона, как после дождя, и едва уловимыми нотками металла. Глухой стук захлопывающейся двери отозвался в ушах, и я непроизвольно поёжился.

Я осмотрелся. Основной отсек с креслами, приборная панель с множеством датчиков и манометров, небольшое пространство для медицинского оборудования. Через узкие иллюминаторы я видел лица врачей, внимательно наблюдающих за мной. Их сосредоточенные взгляды говорили о том, что они приготовились фиксировать каждую мою реакцию, каждый вздох.

Первые минуты прошли спокойно — обычное атмосферное давление, знакомое и комфортное. Но затем врачи начали имитировать подъём на высоту.

Когда стрелка манометра показала эквивалент пяти тысяч метров, я почувствовал первые признаки гипоксии. Дышать становилось всё труднее, будто грудь сдавили невидимые тиски. В ушах появился назойливый звон, а перед глазами начали плясать тёмные мушки. Я прекрасно знал теорию — нужно было дышать глубже, ритмичнее, но на практике это давалось с трудом.

Я посмотрел на медиков. Они внимательно следили за показаниями приборов — пульсометром, оксиметром, датчиками давления. Иногда кто-то из них задавал вопросы о моём самочувствии, и я коротко отвечал, стараясь держать голос ровным. Пожилой врач периодически подходил к панели управления и корректировал параметры. Каждый раз, когда он это делал, я чувствовал, как меняется состояние организма: то становилось легче, то снова тяжелее.

В голове мелькали разные мысли, вспоминались истории о разгерметизации кабины лётчика. Знания из будущего и мой прежний опыт помогали мне сохранять спокойствие. Я понимал, что происходит с моим телом, и мог сознательно бороться с паникой, контролируя дыхание и сосредотачиваясь на показаниях приборов. Понимал, терпел и, в конце концов, поборол, но лёгкой прогулкой для меня это испытание не стало.

Процедура длилась около часа. Постепенно врачи начали возвращать давление к нормальному уровню. С каждым изменением я чувствовал, как тело привыкает к новым условиям, адаптируется. Когда дверь барокамеры, наконец, открылась, я вышел. Да, пошатываясь, но самостоятельно. В отличие от других парней. Некоторых вообще увозили на каталке, и дальше им уже требовалось лечение.

Не менее тяжёлым испытанием стала и центрифуга. Войдя в зал, я невольно замедлил шаг. Передо мной стояла внушительная конструкция, явно немало повидавшая на своём веку. Это было заметно по потёртостям на металлических частях и слегка потускневшей краске. Я отметил, что на всякий случай её дополнительно подстраховали. К основной конструкции была приварена цепь с дополнительными кольцами. Видимо, перестраховывались, понимая, какие нагрузки предстоит выдерживать и машине, и людям.

Сначала мне провели инструктаж. Объяснили порядок проведения обследования, особенности физиологического действия перегрузок на организм, правила поведения в центрифуге. Дали рекомендации по типу дыхания и мышечного напряжения во время воздействия перегрузок.

Что такое перегрузки? В будущем о них знает любой человек, который хоть раз бывал в лифте или сидел в кресле автомобиля, когда тот резко набирал ход. То, что вдавливает человека в кресло, и есть перегрузки. Представьте на секунду, что вы лежите в заваленном назад кресле. То, что на вас давит на данный момент — это 1g, обычный земной вес. Ускорение стало больше в два раза, и вот вы теперь весите вдвое (2g), втрое (3g) больше и так далее. Как тренировать устойчивость к перегрузкам? Для этого, собственно, и придумали центрифугу.

После инструктажа меня подвели к креслу, больше напоминавшему кабину маленького истребителя. Затем облепили датчиками: на голове закрепили цифрограмму, на груди — кардиограмму, на ногах — то же самое. Каждый провод, каждый электрод напоминал о том, что сейчас моё тело станет объектом пристального изучения.

Когда я устроился в кресле, молодая медсестра, заметно нервничая, принялась фиксировать меня ремнями. Я видел, как её пальцы слегка подрагивали, когда она затягивала узлы. Я хотел как-то приободрить её, успокоить, сказать, что всё в порядке. Но слова застряли в горле. Нужно было сосредоточиться на предстоящем испытании.

В правую руку мне вложили тангенту.

— Когда захотите, чтобы центрифуга остановилась, отпустите, — пояснила врач.

Я кивнул. Оно и понятно. К тому же если человек теряет сознание, то он тангенту тоже отпустит. Мысль о том, что контроль частично в моих руках, успокоила.

Я нажал тангенту, и с глухим гулом центрифуга начала раскручиваться. Сначала медленно, почти нежно.

— Перегрузка, 6g, — спустя некоторое время в наушниках прозвучал голос врача. — Как вы себя чувствуете?

— Понял, — ответил я, ощущая, как нарастает давление. — Чувствую себя нормально.

6g — это уже серьёзно. В воздушных боях такие перегрузки применяются редко, а для космонавтов это лишь начало. Я почувствовал, как меня вдавило в кресло. Невидимый пресс навалился на грудь, стало трудно дышать. Кровь начала отливать от головы, в висках застучало. Я изо всех сил напряг мышцы ног и пресса, стараясь перераспределить нагрузку, сохранить сознание ясным.

Жду, жду, жду. В какой-то момент в голове пронеслась мысль, что ладно, хватит с меня, и палец сам попытался отпустить тангенту, но я усилием воли заставил себя надавить сильнее.

«Выдержать, нужно выдержать,» — повторял я про себя, как мантру.

Наконец, перегрузка спала.

— Не выходите из кресла, сидите, — распорядился врач.

Пять минут передышки. За это время организм должен восстановиться. Я сидел, переводя дух, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, а в глазах перестаёт темнеть.

Когда подошло время второго захода, я снова зажал тангенту. На этот раз раскрутили до 8g. Это уже существенно даже для подготовленного лётчика. Серьёзная перегрузка. Я почувствовал, как тело наливается свинцом. Дышать стало почти невозможно. Каждый вдох давался с огромным трудом. В глазах поплыли тёмные пятна и начало отключаться периферическое зрение. Я изо всех сил старался сфокусироваться на офтальмологической дуге перед собой, пытаясь различать цифры. Это было необходимо, потому что медики внимательно отслеживали, продолжаю ли я видеть. Помимо этого, они не прекращали задавать вопросы о моём самочувствии. Нужно было отвечать. Хоть и с трудом, но я справился.

Мысленно я напоминал себе, что такие перегрузки не предел. При 12g (это, если бы человек вдруг стал весить 600–800 килограммов) даже подготовленный человек может потерять сознание. А во время чрезвычайных ситуаций (например, при баллистической посадке) нагрузки бывают ещё больше. Эта мысль заставляла собраться. Если не выдержу сейчас, как справлюсь там, в реальном полёте?

Когда центрифуга окончательно остановилась, я несколько минут просто сидел, приходя в себя. Чувствовал себя абсолютно разбитым, выжатым досуха. Мне помогли расстегнуть ремни. Когда я поднялся, то почувствовал резкую боль в плечах и бёдрах. Посмотрев вниз, я увидел, что в местах крепления ремней образовались тёмные гематомы.

Старший врач, заметив это, тут же подошла к молодой медсестре, которая фиксировала меня в кресле.

— Что это такое? — строго спросила она. — Узлы завязаны неправильно! Из-за этого ремни смещались и врезались в тело!

Девушка стояла бледная, перепуганная и готовая вот-вот расплакаться. Вид у неё был такой беспомощный, что у меня даже мысли не возникло злиться. Захотелось помочь ей.

— Всё нормально, — сказал я с лёгкой улыбкой. — В следующий раз обойдёмся без бантиков.

Я подмигнул медсестре. Та слегка улыбнулась в ответ, немного расслабившись, и виновато опустила глаза.

— Спасибо, — тихо прошептала девушка.

Я пожал плечами, хоть это и причинило новую боль.

— Пустяки. Все мы учимся.

Врач неодобрительно покачала головой, но смягчилась.

— В следующий раз будьте внимательнее. От подобных мелочей зависят жизни этих парней. Идите, обработайте синяки.

Пока медсестра аккуратно наносила на гематомы охлаждающую мазь, я думал о том, что такие оплошности в самом деле могут привести в дальнейшем к необратимым последствиям. Сейчас обошлось, а в другой раз может и не обойтись. Но всё равно это не повод срываться на человеке, который только начинает свой путь. Просто в следующий раз нужно быть и самому более внимательным.

Позже, выходя из зала, я видел, как та самая медсестра уже более уверенно помогала фиксировать следующего кандидата. Она кивнула мне с благодарностью, и я в ответ улыбнулся. Мелочь? Возможно. Но в нашей общей работе каждая мелочь важна.

А вот психологические тесты давались мне легко. Сутки в сурдокамере превратились для меня в настоящий мини-отпуск. Ещё с прошлой жизни я любил это испытание. Поэтому сейчас я чувствовал себя скорее расслабленно, чем напряжённо.

Хотя, по правде говоря, на станции о тишине можно вообще забыть. Я вспомнил, какой стоит гул на МКС и улыбнулся. Самое подходящее примерное сравнение — это как в одной комнате с постоянно отжимающей стиралкой жить. А всё из-за вентиляторов, которые тише сделать не получится, а выключать нельзя. Иначе почти сразу все на станции задохнутся, ведь сам воздух внутри не перемешивается. И запах там имеется. Примерно как внутри радиоэлектронной аппаратуры. Опять же, если сравнивать с Земным чем-то, то что-то подобное можно почуять в военных машинах, битком набитых работающей радиоаппаратурой.

Первые часы прошли почти медитативно. Я устроился поудобнее на жёстком матрасе и начал мысленно повторять формулы баллистики, затем воскресил в памяти параметры корабля «Восход». Вспомнил некоторые расчёты для лунной программы, которые недавно записывал в тетрадь.

Мысли текли плавно, без суеты. В отличие от других кандидатов, для меня это одиночество не было в новинку. На орбите приходилось проводить долгие часы в автономной работе, полагаясь только на себя.

Я с улыбкой вспомнил одну историю, которую слышал от знакомого космонавта. Он как-то раз рассказывал про интересный эффект, который может случиться с человеком в условиях изоляции и усталости, когда переход от яви ко сну и наоборот становится совершенно незаметным.

История произошла на орбите, во время подготовки к ужину. Экипаж тогда сильно устал после сложного рабочего дня. Кажется, им там с пожаром пришлось иметь дело из-за бракованной кислородной шашки, не помню деталей. В общем, сидят они на станции «Мир», обсуждают свежую зелень, которую им очень хотелось в тот момент. И вот один из космонавтов, зависнув рядом с местом для приёма пищи, незаметно для себя засыпает прямо на рабочем месте.

А снится ему, что командир отправляет его за этой самой зеленью. Он отстыковывается на корабле, летит на Землю, находит какую-то бабушку, покупает у неё свежей зелени. Потом бежит обратно. И ведь бежит на своих двоих, обгоняя самолёты! А в мыслях у него только одно: нужно скорее вернуться. Садится, значит, он обратно в ракету, прилетает на станцию, заходит с полными сумками зелени… И в этот момент просыпается.

Открывает глаза и обнаруживает себя зависшим на том же самом месте, где и заснул. Смотрит на свои пустые руки и недоумённо спрашивает командира: «А где же сумки?» Тот, естественно, не понимает, о чём речь. Потом они, конечно, разобрались, что это был такой яркий сон наяву.

Из-за этого случая, кстати, даже внесли изменения в рабочие протоколы. Стали более внимательно отслеживать состояние космонавтов, чтобы вовремя замечать такие моменты, когда человек может уснуть и даже не понять этого.

Вот и у меня постепенно начали проявляться интересные особенности восприятия. Полное отсутствие внешних раздражителей заставляло мозг компенсировать их недостаток. Я начал замечать, как в тишине рождаются фантомные звуки — будто где-то тикают часы, хотя я знал, что их нет. Периферическое зрение начинало улавливать несуществующие движения в полной темноте. Это было похоже на те ощущения, что возникали во время длительных вахт на станции, когда от монотонности звёзд за иллюминатором начинало мерещиться что-то в космической черноте.

И хоть иллюминаторы у нас в основном маленькие, а снимали мы через них в основном пролетающую снизу Землю, но иногда при определённых условиях наблюдения такой эффект случался. Потому что выброшенный со станции мусор спустя некоторое время мог пролететь мимо, изображая НЛО.

Я ловил себя на том, что начинаю вести внутренние беседы: обсуждал сам с собой технические нюансы будущих полётов, вспоминал разговоры с Королёвым, даже мысленно спорил с отцом.

Неожиданно ярко в моей голове вспыхнуло одно из воспоминаний прошлой жизни. То самое, с чего началась моя одержимость Луной в прошлой жизни. Мне было лет двадцать, когда я впервые увидел передачу об «Аполлоне». В ней рассуждали на тему того, высаживались ли в действительности американцы на Луну или нет. Меня тогда эта тема сильно заинтересовала. К тому же я и сам уже тогда метил в космонавты.

Именно с того дня я начал собирать всё, что было связано с Луной. Сначала я буквально сметал все популярные книжки и журналы. Когда мне этого стало мало, я добрался и до сканов технической документации NASA, искал рассекреченные отчёты и мемуары участников программ.

Я изучал не только американские, но и советские наработки: королёвскую систему с ракетой Н1 и лунным кораблём Л3, челомеевскую ракету УР-700 и его же лунный корабль ЛК-700, наработки Бармина по Долговременной лунной базе и так и не вышедшие из стадии обсуждений проекты 1980-х, которые должны были использовать ракету «Энергия» и её более мощную версию «Вулкан».

Даже для дипломной работы я моделировал системы жизнеобеспечения для долговременной станции на Луне, часами просиживал в библиотеках, выискивая крупицы информации.

Позже, уже будучи космонавтом, я продолжил своё «лунное образование». Во время подготовки к полётам на МКС я специально изучал архивные материалы о «Сатурне-5» и советских ракетах-носителях, анализировал причины неудач и находок обеих программ. Меня интересовала не столько политическая гонка, сколько инженерные решения. Те уникальные технические компромиссы, к которым приходили конструкторы в условиях жёстких ограничений.

В тишине сурдокамеры эти знания возвращались ко мне с удивительной ясностью, будто я вновь листал свои старые конспекты и папки с архивными документами.

Воспоминания меня так увлекли, что я не сразу понял, что в какой-то момент начал отсчитывать время по ритму собственного дыхания и сердцебиения. Точь-в-точь как делал это во время внекорабельной деятельности, когда каждый вдох в скафандре был на счету. Оказывается, я чётко помнил тот ритм, ту концентрацию.

Когда прозвучал сигнал об окончании испытания, я почти с сожалением вышел из камеры. Эти сутки в тишине дали мне возможность упорядочить мысли, вспомнить важные детали из прошлого опыта и провести своеобразную инвентаризацию знаний и воспоминаний.

Особое внимание уделяли проверке устойчивости к гипоксии. Нас помещали в специальные камеры, где искусственно создавали условия недостатка кислорода. Нужно было сохранять ясность ума и выполнять несложные задания. Например, решать арифметические примеры или запоминать последовательности цифр. И всё это в тот момент, пока организм боролся за каждый глоток воздуха.

Каждый день приносил новые испытания. Вибростенды, где меня трясло с такой силой, что зубы стучали, а внутренности будто перемешивались. Термокамеры, где приходилось находиться при температуре +70 градусов в полном снаряжении. Бесконечные анализы, тесты, опросы… Иногда казалось, что это никогда не кончится. Распорядок дня был настолько плотным, что все остальные мысли вытеснились напрочь. Важно было лишь одно: справиться, выдержать, преодолеть.

К сожалению, многие не выдерживали. Кто-то срывался в барокамере, стуча в иллюминатор с требованием выпустить его. Кто-то не выдерживал психологического давления в сурдокамере. Некоторые отсеивались по медицинским показаниям, когда медики выявляли скрытые патологии, о которых сами кандидаты не подозревали. Были и те, кто добровольно отказывался от дальнейшего прохождения комиссии. Давление было действительно колоссальным. И их всех можно было понять. Не каждому дано выдержать такие испытания.

Но я держался. Каждое утро, просыпаясь на госпитальной койке, я напоминал себе, зачем всё это. В трудные моменты, когда казалось, что силы на исходе, я вспоминал звёздное небо, лица родителей, улыбку Кати… Интересно, как она там? Дуется ещё или уже нет? Нужно будет обязательно с ней поговорить, когда выйду отсюда.

Все эти мысли предавали сил, наполняли дополнительными смыслами всю эту борьбу, которую мы вели здесь изо дня в день.

По вечерам, если выдавалась свободная минута, я делал заметки. Не только о своих ощущениях, но и о том, что видел вокруг. Наблюдал за другими кандидатами, за методами работы медиков, за организацией процесса. Это помогало отвлечься. А ещё я анализировал.

Я заметил, что врачи не просто фиксируют наши физиологические реакции, но и внимательно изучают наше поведение в стрессовых ситуациях и способность к самоконтролю. В быту нас тоже изучали. Кто, как и с кем ладит, кто на что реагирует, выявляли лидеров.

Не могу сказать, что во время отбора я сиял, как яркая звезда. Нет. Были парни, которые справлялись с некоторыми испытаниями лучше меня. Я же был где-то посередине. Не в хвосте, но и не на передовой. Собственно, я и не видел пока смысла особо выделяться. Для себя я сравнивал всё происходящее с бегом на длинные дистанции. Главное, не сбавлять темп и в нужный момент сделать один, но главный рывок.

Шли недели, количество кандидатов таяло на глазах. Каждый отсеянный человек был для нас маленькой трагедией, ведь за эти два месяца мы успели неплохо поладить друг с другом. С кем-то больше, с кем-то меньше. Но потеря каждого кандидата находила в нас отклик. Я видел, как сломленные парни уезжали домой, и в их глазах не было ничего, кроме пустоты. Каждый представлял себя на их месте и благодарил всё на свете, что они продолжают бороться. Это заставляло ценить каждый пройденный этап ещё больше. Как говорится, за себя и за того парня.

В один из последних дней нас ждало комплексное испытание. Своеобразный «марафон», сочетающий в себе элементы нескольких тестов. Сначала был вибростенд, затем шла термокамера, после нас ждала кратковременная гипоксия, и в завершение — психологическое тестирование. Всё это было сделано для того, чтобы проверить нашу способность быстро восстанавливаться и адаптироваться к изменяющимся условиям. Ну а когда всё закончилось, я едва держался на ногах. Тело гудело от усталости, мышцы ныли, а в голове стоял равномерный гул, словно после долгого перелёта. Но сквозь физическое изнеможение пробивалось и светлое чувство: я справился. Улыбка сама собой появилась на моём лице. Я прошёл через все круги этого медицинского ада и не сломался.

Как и ещё около двухсот пятидесяти человек, которые вскоре разъедутся по домам, я выполнил свою задачу. Впереди нас ждут несколько долгих и напряжённых недель ожидания. Нам сообщили заранее, что специальная комиссия будет тщательно изучать результаты каждого, сравнивать, оценивать. И только после этого последуют вызовы в Звёздный городок — в Центр подготовки космонавтов. Именно там и начнётся настоящая работа. Та самая, ради которой всё и затевалось.

* * *

Москва.

Здание ЦК КПСС на Старой площади.

Месяцем ранее.

В приёмной перед кабинетом Генерального секретаря царила напряжённая атмосфера, ощутимая почти физически. Четверо людей, собравшихся здесь, представляли собой живую иллюстрацию разных способов пережить томительные минуты ожидания.

Василий Громов, не в силах усидеть на месте, нервно расхаживал взад-вперёд по ковровой дорожке. Он измерял комнату резкими, беспокойными шагами, а при каждом развороте взмахивал руками, будто вёл безмолвный диалог с самим собой. Периодически он останавливался, бросал быстрый взгляд на закрытую дверь кабинета, затем снова возобновлял свою тревожную прогулку.

В противоположность ему, Сергей Павлович Королёв сидел неподвижно на стуле у стены. Он опёрся подбородком на сложенные руки, которые, в свою очередь, покоились на рукояти трости. Внешне он казался расслабленным и спокойным, но внимательный наблюдатель мог бы заметить напряжение в сжатых пальцах и глубокую сосредоточенность во взгляде, устремлённом в одну точку на полу.

Третий участник ожидания, коим был Валентин Петрович Глушко, занял место у окна. Расположившись возле подоконника, он закинул ногу на ногу и подпёр ладонью подбородок. Взгляд его был обращён в окно. Но, тот же внимательный наблюдатель, мог бы заметить, что ему и дела нет до происходящего на улице, а его отрешённое выражение лица выдавало погружённость в собственные размышления.

Четвёртым участником была секретарь — строгая женщина средних в очках с толстой оправой. Она сидела за своим рабочим столом и периодически бросала недовольные взгляды поверх очков на суетившегося Громова и неодобрительно покачивала головой.

— Вася, сядь, — наконец не выдержал Королёв. — Не мельтеши.

Он улыбнулся секретарше, которая в ответ слегка зарделась и поправила пышную причёску, прежде чем вернуться к своим бумагам.

Василий Громов остановился и посмотрел на Королёва.

— Серёжа, мы больше месяца ждали этого дня. Неужели ты… — он сделал паузу, — а что, если откажет?

Королёв флегматично пожал плечами.

— Ну откажет и откажет. Попробуем убедить снова. Уж если мы с Валентином Петровичем нашли способ договориться…

На этих словах Валентин Петрович оторвался от созерцания видов за окном и метнул недовольный взгляд в Королёва. Тот ответил ему взаимностью.

— В общем, найдём выход, — закончил свою мысль Королёв. — Сядь, прошу тебя. От твоих расхаживаний туда-сюда у меня уже в глазах рябит.

Василий Громов в несколько шагов дошёл до соседнего с Королёвым стула и тяжело опустился на него. В приёмной наконец-то стало тихо. Лишь тиканье настенных часов и шуршание бумаг нарушали образовавшуюся тишину.

Минут через пять дверь кабинета открылась, и всех троих пригласили войти. Мужчины встали, переглянулись и поспешили к двери. На полпути Громов хлопнул себя по лбу и почти бегом вернулся за позабытой на стуле папкой, в которой были наработки его сына и прочие заметки. Там же были записаны заметки как его, так и Королёва с Глушко. Глянув на папку, Василий Громов на мгновение задумался о сыне: «Интересно, как он там? Справляется с нагрузками обследования?» Мысль мелькнула и пропала. Они вошли в кабинет, и дверь за ними закрылась.

Оказалось, что помимо владельца кабинета, здесь находился и Керим Керимов, что несколько озадачило всех троих вошедших, но не удивило. Как-никак, а Керимов давно и плотно участвовал в жизни космической программы СССР. Для него это было таким же детищем, как и для них всех. Поздоровавшись, они расселись по своим местам.

— Товарищи, я перепроверил вашу информацию, — немного тягуче проговорил Леонид Ильич, когда все взгляды обратились к нему. — В целом она подтвердилась. Ситуация, скажем прямо, не из приятных. Когда в нашем доме заводятся крысы, их нужно выводить. Но сначала о главном.

Он сделал паузу, окидывая присутствующих оценивающим взглядом.

— Политбюро ЦК КПСС и Совет Министров одобрили создание «Единого Комитета по Космическим Программам» и выделили финансирование. Мы не хуже всяких там… — он неопределённо махнул рукой и нахмурил свои кустистые брови. — Отныне всё будет под единым началом, без лишней волокиты, склок и проволочек.

Леонид Ильич снова посмотрел на каждого из вошедших, взгляд его посуровел.

— Я знаю о ваших… взаимоотношениях. Чтобы вам нечего было делить, генеральным директором назначается Керим Керимов.

Леонид Ильич прервался и глянул в документы, лежавшие перед ним. После недолгой паузы, он продолжил:

— Как я уже сказал, генеральным директором ЕККП назначен Керим Аббас-Алиевич Керимов. Он будет курировать все направления работы. Он же и будет отвечать перед Политбюро. Заместителем командующего ЕККП по пилотируемым программам назначен Сергей Павлович Королёв. Заместителем командующего ЕККП по двигательным установкам назначен Валентин Петрович Глушко. Заместителем командующего ЕККП по научным исследованиям назначен Василий Игнатович Громов. Обо всех подробностях и прочих управлениях вам расскажет ваш непосредственный начальник.

Закончив с этим, Леонид Ильич особо подчеркнул, что каждый из заместителей командующего ЕККП будет иметь равные полномочия и подчиняться они будут непосредственно Генеральному директору. Каждый из них будет обладать правом подписи по вопросам своей компетенции, а также у них будет возможность формировать собственные управления. Отчитываться они будут перед коллегиальным органом управления.

Все трое внимательно слушали, а Керим Керимович смотрел на них с загадочной полуулыбкой на губах.

Когда Брежнев закончил, Королёв попросил слово.

— Позвольте обратиться к вам, товарищ Генеральный секретарь.

Получив благосклонный кивок, он продолжил:

— У меня здоровье, знаете ли, не ахти. А у Громова — энергия бьёт ключом и новые идеи. Может, поменяем нас местами? Пусть Василий занимается пилотируемыми программами, а я научными исследованиями. Для науки моего здоровья хватит.

Леонид Ильич снова нахмурился и посмотрел на Керимова. Тот, в свою очередь, почти незаметно кивнул.

— Ладно, — махнул рукой Генеральный секретарь. — Пусть будет по-вашему. Меняйтесь. Продолжим, — он ненадолго задумался, затем снова заглянул в свои записи. — Раз есть крысы, значит, нужен и кот. То есть у ЕККП должна быть своя служба безопасности.

Он пощёлкал пальцами, пытаясь вспомнить что-то. Не достигнув результата, Леонид Ильич посмотрел на Громова.

— Как фамилия того капитана, который напал на след предателей?

Василий Громов на мгновение замялся, тоже не сразу вспомнив фамилию, а затем проговорил не совсем уверенно:

— Ершов.

— Вот, — сказал Брежнев. — Он пусть и возглавит службу безопасности, раз он в курсе дела. К тому же в прошлый раз вы о нём отзывались, как о надёжном товарище.

Все трое переглянулись. На этот раз к ним присоединился и Керимов, на лице которого мелькнуло лёгкое удивление.

Раздав ещё некоторые указания и обсудив организационные вопросы, Леонид Ильич захлопнул раскрытую перед ним папку.

— Ну вот и договорились. Аудиенция окончена. Идите, товарищи, работайте. Жду от вас результатов.

Все четверо вышли из кабинета. Уже покинув приёмную, Керимов поздравил всех с новыми назначениями, назначил дату первого организационного собрания и добавил в конце:

— Жду от вас списки имён и должностей тех, кто встанет у истоков ЕККП. Без задержек, — он погрозил им указательным пальцем, развернулся и зашагал по коридору.

Уже на улице Василий Громов достал пачку папирос и закурил. Ему нравились идеи сына, но он всё-таки не до конца верил, что он осуществимы. И вот одна из них прямо сейчас из идеи превратилась в реальность! Рядом с ним, с одной стороны, встал Королёв, с другой — Глушко. Они молча, задумчиво посмотрели вдаль, переваривая всё случившееся.

Затянувшись, Громов проговорил, будто сам не веря в свои слова:

— У нас получилось.

— Получилось, — подтвердил Королёв.

Слева хмыкнул Глушко.

Василий Громов посмотрел сначала на Королёва, затем на Глушко и улыбнулся. Выкинув окурок, он закинул руки им на плечи и весело проговорил:

— Ну что, коллеги, поработаем плотно? Доставим на Луну советского человека? Что скажете?

Все трое улыбнулись и согласно кивнули. Но Глушко всё же добавил ложку дёгтя в бочку мёда:

— Но работы нам, конечно, сильно прибавилось. Вы представляете, сколько организационных проблем нас ждёт с этой новой конторой?

Все трое тяжело вздохнули и кисло поморщились. Впереди и правда было очень… ОЧЕНЬ много работы.

Глава 13

Вернувшись домой после завершения всех обследований, я почувствовал некоторую опустошённость. Два месяца постоянного напряжения и бесконечных испытаний, а теперь придётся просто ждать, без возможности на что-либо повлиять. Всё, что я мог сделать на данном этапе, я уже сделал.

Отца дома не оказалось. Мать сказала, что он уехал в командировку. И вообще, она посетовала на то, что он последний месяц практически не бывает дома, очень сильно загружен на работе. Заговорив о работе, она ахнула и убежала в комнату, а спустя несколько минут вернулась со сложенными вдвое газетами в руках.

— Вот, — мать с улыбкой положила их передо мной на стол и отошла к плите. — Отец велел передать, — пояснила она, помешивая что-то в кастрюле. — Говорил, тебе будет интересно.

Я развернул газеты и оттуда выпал сложенный небольшой листок. Поднял его, развернул и прочёл несколько строк, которые были написаны почерком отца: «Сергей, посмотри газеты за последний месяц. Кое-что изменилось. Подробнее расскажу, когда вернусь.»

Это действительно заинтересовало меня. С любопытством я вернулся газеты и принялся переворачивать страницы. И чем дальше я углублялся в чтение, тем сильнее у меня холодели пальцы, а сердце билось чаще. В нескольких номерах подряд сообщалось о создании Единого Комитета по Космическим Программам (ЕККП) под руководством Керима Керимова. А ещё там были написаны фамилии его четырёх заместителей: Королёв, Глушко, Громов, Устинов.

Я откинулся на стуле, пытаясь осознать прочитанное. Во-первых, меня обрадовало то, что один из пунктов моего плана воплотился в жизнь. Это было невероятное ощущение. Само понимание того, что я приложил к этому руку, кружило голову. А, во-вторых, удивил тот факт, что впервые в СССР решили не засекречивать такого рода информацию, а действовали открыто. Или почти открыто. Даже перечислили имена и фамилии, в том числе и открыли миру правду о Сергее Павловиче. От этой мысли по коже пробежали мурашки. Это было ещё одно серьёзное изменение в исторической линии, и неизвестно, как на это всё отреагируют западные коллеги. Опираться на историю из моей прошлой жизни я уже не могу с той же уверенностью, как делал это до сих пор. Слишком много теперь расхождений с тем, что было, и с тем, что есть сейчас.

Пообедав, я отправился в свою комнату. Сел за стол и ещё раз перечитал все статьи, чтобы ничего не упустить. Очень хотелось поговорить с отцом лично, чтобы узнать подробности, о которых по понятным причинам не писали в газетах. Мысленно я, конечно, посочувствовал отцу. Теперь мне стало ясно, почему он всё время пропадает на работе. Ведь у них её прибавилось вдвойне. Помимо основной работы над Н1 и другими проектами, нужно было создавать ЕККП практически с нуля: формировать управления, разрабатывать документацию, подбирать кадры. Но ничего, они справятся. Другого выхода у них попросту нет.

С этих мыслей я переключился на более насущные проблемы. Попасть в отряд космонавтов — это лишь малая часть моего плана. Белоглазов в некотором роде был прав, когда говорил, что можно попасть в отряд, но так и не полететь в космос. Многие и правда всю жизнь в дублёрах просидели. Но и это ещё не всё. Даже если меня и допустят к орбитальному полёту, то не факт, что именно меня выберут для лунной миссии. Место же будет только одно. А наверху вполне могут предпочесть кого-то более опытного. Я ж не могу прямо заявить, что как раз его — опыта — у меня больше, чем у всех нынешних космонавтов вместе взятых. Что такое десять — двадцать суток в космосе в сравнении с полугодом на МКС? Вот именно. А у меня таких полётов было несколько.

Само собой, такой вариант меня совершенно не устраивает. Поэтому нужно хорошенько подумать над тем, что может выделить меня на фоне остальных. И то, что отец сейчас занимает высокую должность, совершенно мне не поможет. Наоборот, это может навредить. Ведь конкурировать мне предстоит не только с будущими товарищами по отряду, но и с космонавтами из первого набора. Они уже настоящие легенды, которые побывали в космосе. Обойти их будет крайне сложно. А место в корабле, который сядет на Луну, будет только одно, и конкуренция окажется жёсткой.

Я встал из-за стола и подошёл к кровати. Устроившись на ней поудобнее, принялся анализировать свои преимущества. У меня есть неоспоримое преимущество — знания из будущего. Но их ещё нужно суметь внедрить в жизнь. Подготовка, тренировки, обучение — это всё понятно. С этим я справлюсь. Но и остальные тоже. Даже во время медицинского отбора я показывал средние результаты. Иногда сознательно, чтобы не привлекать лишнего внимания, а иногда и нет.

Что ещё? Работа с фотоаппаратурой? Да, здесь могу выделиться. Я хорошо знаком с фото- и видеоаппаратурой будущего и прошлого, то есть современной. Но этого явно недостаточно.

Бесспорно, я буду выдавать лучшие результаты в управлении кораблём. При посадке на Луну используется джойстик. Для нынешних космонавтов и лётчиков это новая технология, а для меня — привычный способ управления. В будущем даже не космонавты могли получить подобный опыт: беспилотники, симуляторы полётов. И я не исключение. Здесь я точно смогу обогнать других по мастерству.

Кивнув своим мыслям, я продолжил перебирать в уме все возможные варианты. Стыковка — ещё один мой козырь. Здесь я точно окажусь впереди всех. В прошлой жизни мы много раз отрабатывали именно ручную стыковку. Система иногда давала сбои, поэтому всех космонавтов учили стыковаться вручную. Для нынешнего времени это настоящий хай-тек. А в условиях ограниченного времени на тренировки это может стать серьёзным аргументом в мою пользу. Если другие будут летать вкривь и вкось, а я покажу точное управление — это обязательно заметят.

Я довольно потёр руки, но тут же поморщился. Для демонстрации этих навыков нужен хороший тренажёр. Без него никто не сможет оценить, насколько хорошо или плохо кто-то управляет кораблём. А его, насколько я помню, ещё не придумали.

Ладно, оставим эту мысль на потом. Что дальше? Астронавигация. Ещё одна область, где я могу быстро обогнать остальных парней. Возможно, даже парней из первого отряда. Это необходимые и важные знания для ручного управления при отказе системы. Всех будут долго учить определению ориентации по звёздному небу. А я уже всё это выучил давным-давно. Нужно будет лишь освежить в памяти знания и всё — готово. Это здорово сэкономит массу времени и сил.

Я перевернулся набок. Всё это, конечно же, поможет мне в достижении результатов, но всё равно этого недостаточно для гарантированного места в лунной программе. Нужно что-то более весомое, что-то значимое. То, что никто больше не сможет предложить, кроме меня.

И тут меня осенила мысль. А что, если пойти путём Феоктистова? Предложить такое техническое решение, которое не сможет предложить никто другой, даже инженеры и конструкторы. Например, показать вариант, при котором на Луну смогут высадиться двое, а не один человек. Ведь это и с точки зрения безопасности лучше, и с заданием справиться можно быстрее и качественнее. Или же, к примеру, предложить решение, при котором получится существенно снизить вес самой ракеты.

Я встал с кровати и принялся расхаживать по комнате, обдумывая эту идею. Вот это действительно может сработать! Но для этого нужно будет время. Много времени. А в Звёздном городке я буду занят подготовкой, которая отнимет почти всё моё время. И пренебрегать ею тоже нельзя по понятным причинам. Та же физическая подготовка крайне важна. Особенно для выдерживания перегрузок.

Но ничего, я найду возможность совместить всё. В крайнем случае я могу снова внедрить идеи через отца или других инженеров. Только нужно будет тщательно продумать, как обосновать эти предложения, чтобы не вызвать лишних вопросов об источнике знаний.

Главное, действовать осторожно и продуманно. Каждый мой шаг должен быть взвешенным, а каждое предложение — тщательно подготовленным. Да, у меня есть знания, которые уже начали менять историю космонавтики, но использовать их нужно с умом.

Подойдя к окну, я выглянул в окно. На детской площадке дети играли в догонялки и громко визжали. Чуть вдалеке пацаны постарше гоняли мяч. Я отошёл от окна, захватил с полки книгу и хотел прилечь почитать, как в коридоре зазвонил телефон. Матери дома не было, она ещё на кухне сказала, что собирается к подруге. Я постоял возле кровати в раздумьях: отвечать или не отвечать. А вдруг важный звонок? Ладно. Вздохнув, я отложил книгу и пошёл к телефону.

Я подошёл и снял трубку:

— Алло?

— Серёжа? — услышал я знакомый голос, и моё сердце радостно ёкнуло. Этого звонка я ждал, поэтому не мог сдержать улыбки, радуясь звуку Катиного голоса. — Привет.

— Привет, Катя. Да, это я.

— Как ты? Как прошли обследования?

Сначала она старалась говорить серьёзно, даже немного строго. Но постепенно её голос теплел.

— Всё позади, — ответил я, по-прежнему улыбаясь, как мальчишка. — Два месяца непростых испытаний, но я справился. Теперь осталось только ждать результатов.

— А сложно было? — в её голосе послышалось искреннее любопытство.

— Приемлемо, — сказал я. — Барокамера, центрифуга, сурдокамера… Но самое противное — это кресло Барани. Представь себе парикмахерское кресло, которое сильно раскручивают, а ты при этом должен наклоняться вперёд. После него сложно не запросить пощады, — я усмехнулся, вспомнив зелёные лица парней. Да и сам я выглядел тогда не лучше.

— Звучит жутко, — ахнула Катя, и я прям представил, как она при этом поёжилась.

После этих слов в разговоре повисла пауза. Я понимал, что Катя позвонила не совсем для того, чтобы узнать, как прошло обследование. Нет, я знаю, что она наверняка беспокоилась, но конкретно сейчас она позвонила по другой причине. Катя сделала первый шаг к примирению. Теперь очередь была за мной. А я что? Я и не против, потому что действительно соскучился по ней и хотел увидеться. Об этом я и решил сказать.

— Знаешь, я по тебе соскучился, — сказал я прямо, без обиняков. — Очень хочу тебя увидеть.

Катя помолчала, я слышал только её негромкое сопение в трубку.

— Я тоже, — наконец прошептала она. — Тоже скучала.

— Могу я к тебе заехать? Если ты не против, конечно.

— Не против, — ответила она почти сразу, будто боясь, что я вдруг передумаю. — Приезжай.

— Тогда скоро буду, — пообещал я.

— Хорошо. Жду, — сказала Катя и положила трубку.

Я повесил трубку и неожиданно для себя станцевал победный танец Телегина после матча с «Нефтехимиком». Рассмеявшись, я пошёл в свою комнату. Пока переодевался, напевал себе под нос: «Первым делом, первым делом самолёты, ну а девушки, а девушки потом». Настроение было просто замечательным.

По пути к Кате я заскочил в цветочный магазин и купил букет нежных роз. Без цветов никак. Мириться же еду. Хотя мне нравилось дарить их Кате и без повода.

Поднявшись к её квартире, я нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. Катя стояла на пороге в домашнем платье, слегка растрёпанная, и выглядела немного взволнованной.

— Привет, — я улыбнулся и протянул ей цветы.

— Привет, — ответила она, забирая букет.

Мы замерли на пороге, словно два школьника, не зная, что сказать дальше. Эта неловкая пауза затягивалась, и я мысленно отругал себя за этот детский сад. Сделал шаг вперёд, обнял Катю и поцеловал её. Оттолкнёт — ладно. Не оттолкнула. Наоборот, с жаром ответила на мой поцелуй. Когда мы остановились, она смущённо поправила волосы и жестом пригласила меня войти.

— Проходи, — сказала она, отступая в прихожую.

Я разулся и прошёл в квартиру, пока Катя пошла ставить цветы в вазу.

— Иди на кухню, будем чай пить! — крикнула она из ванной.

На кухне я увидел, что чайник уже стоит на плите, и из носика валит пар. Как раз к моему приходу он закипел. Я выключил плиту и разлил кипяток по приготовленным чашкам. Вскоре на кухню вошла и Катя.

— Я уже налил чай, — сообщил я, указывая на чашки. Она кивнула и села за стол.

— Как твои дела? — спросил я, когда очередная пауза затянулась. — Как начало учебного года?

Катя оживилась и начала с воодушевлением рассказывать о своих успехах.

— Всё прекрасно! Кстати, спасибо большое тебе за тот материал, который ты мне дал, — она потупилась. Видимо, вспомнила тот самый вечер. — Я показала тетрадь отцу, и он был… в полном восторге. Сказал, что это настоящий прорыв, и обещал, что поможет мне довести проект до ума.

Она с жаром рассказывала о своих успехах, о планах на учёбу, о том, как отец теперь относится к её увлечению космосом совсем по-другому, гораздо серьёзнее. Я слушал её и радовался. За то время, что мы не виделись, Катя немного изменилась. Не внешне, скорее, внутренне. В ней появилась какая-то уверенность, цельность. Она выглядела как человек, который нашёл своё призвание и теперь уверенно шёл по выбранному пути.

Когда Катя закончила рассказ, она замолчала и внимательно посмотрела на меня. Потом неожиданно попросила:

— Расскажи о том поцелуе. Как это случилось и почему.

Ну как неожиданно? Я знал, что этот вопрос сегодня прозвучит, поэтому был готов ответить на него.

— Хорошо, — кивнул я. — Расскажу всё как есть.

И я начал свой рассказ. Не только о том злополучном поцелуе, но и обо всём, что происходило с Натальей. Как она приезжала ко мне на присягу, как мы вместе помогали Сергею Павловичу, и как без её помощи исход операции мог бы быть совсем другим. Рассказал о шантаже со стороны того самого «друга семьи», о том, как искал Наталью, когда она пропала. Наконец, поведал и о том дне, когда пришёл к ней и как она в эмоциональном порыве поцеловала меня. И закончил всё рассказом о том, как она ждала меня под дождём у подъезда, напуганная визитом милиции.

Катя слушала, не перебивая, затаив дыхание. Когда я закончил, она молча взяла печенье из вазочки и откусила кусочек. Прожевав, она хрипло проговорила, глядя прямо перед собой:

— Наташа очень сильная девушка… И красивая. Не знаю, смогла бы я так же, как она, если бы…

Она не стала заканчивать фразу, но я понял ход её мыслей.

— Да, Наташа сильная и красивая, — согласился я. — И как человек она замечательная. Надёжный товарищ.

Произнося эти слова, я наблюдал за реакцией девушки. Видел, как Катя слегка ссутулилась, услышав мои слова. Поэтому я продолжил:

— Но люблю я тебя, Катя.

И вот когда прозвучали уже эти слова, она снова замерла, а потом медленно подняла голову и посмотрела на меня.

— Правда? — прошептала она.

Я встал, обошёл стол и подошёл к ней, протянув руку. Катя вложила свою ладонь в мою и поднялась на ноги. Я притянул её к себе, обнял одной рукой, а другой убрал прядь волос с её лица. Заглянул в её зелёные глаза и повторил:

— Правда. Очень люблю. И уже давно решил, что никуда тебя не отпущу и никому не отдам.

Катя выдохнула: «Серёжа…» и порывисто поцеловала меня. Потом отстранилась, улыбнулась и, тяжело дыша, ответила:

— Я тебя тоже люблю.

Наши поцелуи становились всё более страстными, а прикосновения — смелее. Мои руки заскользили по её спине. Я чувствовал под тонкой тканью платья каждый изгиб её тела. Катя отвечала мне с такой горячностью, которой я от неё даже не ожидал. Её пальцы впивались в мои плечи, притягивая меня всё ближе и ближе к себе, хотя ближе уже некуда.

В какой-то момент я мысленно одёрнул себя. Хотелось сказать себе, что так нельзя, нужно остановиться и сделать всё правильно. Но эти мысли унеслись так же стремительно, как дым на ветру, стоило только в очередной раз ощутить, как льнёт всем телом ко мне Катя.

Я понимал, что моя выдержка даёт трещину. В конце концов, я не из железа сделан. Я обычный здоровый мужчина, и близость любимой девушки действовала на меня соответствующим образом. Каждый её вздох, каждый стон, сорвавшийся с губ, когда я касался особенно чувствительных мест, попросту сводил меня с ума. Чёрт, не думаю, что смогу остановиться, даже если меня об этом попросят. Но и оторваться от неё сейчас казалось невозможным.

Мои пальцы начали расстёгивать пуговицы на её платье. Я провёл ладонью по оголённой спине и почувствовал, как от моих прикосновений мурашки побежали по её коже. На секунду остановился, отслеживая реакцию Кати. Она не сопротивлялась. Наоборот, её руки тоже стали более настойчивыми. Я предпринял ещё одну попытку вернуть ясный ход мыслей, но в этот момент Катя прошептала моё имя, притягивая меня к себе, и вся моя решимость окончательно полетела к чертям собачьим.

Я прекрасно понимал, что перехожу грань, за которой уже не будет пути назад. Но дело в том, что мне и не хотелось отступать или поворачивать назад. Для себя я всё давным-давно решил. Осталось только узнать, что об этом думает сама Катя. И будто в ответ на мои мысли она слегка отстранилась и посмотрела на меня затуманенным взглядом.

— Родители снова уехали, — прошептала она, сильно смущаясь. Её сердце так громко стучало, что даже я слышал. Я наклонился и поцеловал её ключицу. Конечно, я понял, почему она это сказала. Но всё же решил уточнить.

— На дачу? — спросил я и снова поцеловал, но уже в шею.

— Угу, — пискнула она, запрокидывая голову и подставляя шею для новых поцелуев.

Я улыбнулся, потом отстранился и серьёзно посмотрел ей в глаза.

— Уверена?

Катя, посмотрела на меня и с серьёзным видом кивнула. Что ж, раз так… Я подхватил её на руки. Она взвизгнула от неожиданности и обвила мою шею руками. Я понёс её в комнату, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с моим.

* * *

Уснули мы уже далеко за полночь, и сон мой был сладок и безмятежен, как после долгого марш-броска. Что было недалеко от истины. Проснулся я оттого, что в щель между шторами пробился узкий луч утреннего солнца. Я лежал на спине, а Катя спала, прижавшись ко мне всем телом, уткнувшись носом в моё плечо, и тихо посапывала. Её тёплое, ровное дыхание щекотало кожу. Я приподнял голову и посмотрел на неё. Лицо спокойное, а на губах застыла чуть заметная, счастливая улыбка.

Я откинулся на подушку и некоторое время лежал неподвижно, боясь пошевелиться и потревожить её сон. В комнате было тихо, слышалось только наше дыхание и редкие гудки машин с улицы. Я осторожно закинул свободную руку за голову, устраиваясь поудобнее. Но, видимо, Катя спала чутко, потому что она тут же завозилась, дыхание сбилось, и она медленно открыла глаза. Секунду она смотрела на меня затуманенным со сна взглядом, а потом тепло улыбнулась мне.

— Доброе утро, — сонно мурлыкнула она.

Я наклонился и чмокнул её в кончик носа, такой же тёплый, как и она вся.

— Доброе утро, котёнок. Ты спи.

Катя помотала головой.

— Не-а, я уже выспалась, — она обняла меня покрепче, прижалась щекой к моей груди и прикрыла глаза. — Совсем.

Я принялся машинально гладить Катю по волосам, по тёплой спине, чувствуя под ладонью шёлк её кожи. Лежал и смотрел в потолок, а мысли сами собой потекли по проторённому руслу. Я думал об этом давно, ещё в Каче, в перерывах между полётами и зубрёжкой, или перед сном. И, чего уж скрывать, уже тогда я для себя всё решил. Просто хотел подождать, чтобы Катя доучилась, чтобы я сам встал на ноги. Но глядя сейчас на спящую в моих объятиях девушку, я понял: чего тянуть? Какой в этом смысл? Жизнь слишком коротка и непредсказуема, чтобы откладывать счастье на потом. Особенно в моей профессии, где каждый полёт может стать последним.

Катя к этому времени затихла, её дыхание снова стало ровным и глубоким. Видимо, снова задремала. Но я всё равно захотел сказать это сейчас.

— Катя, — позвал я. — Выходи за меня.

Ну вот и всё, я произнёс слова, которые давно уже вертелись на языке. Моя рука застыла на её спине. В комнате совсем стало тихо. Даже дыхания нашего теперь не было слышно.

— Угу, — послышалось сонное в ответ.

Я широко улыбнулся и снова начал водить рукой по её спине. Внезапно Катя подскочила на кровати, как ужаленная, с широко раскрытыми глазами.

— Что⁈ — выдохнула она. Всё же задремала, и смысл моих слов дошёл до неё только сейчас.

Я не сдержался и рассмеялся, глядя на её изумлённое, сонное личико. Она была до невозможности милой в этот момент. Я потянул её к себе, но она упёрлась ладонями в мою грудь, не давая себя обнять.

— Серёжа, ну не смейся, — она ударила меня кулачком по плечу. — Мне это приснилось, да?

Я приподнялся на локте, чтобы лучше видеть её лицо, и постарался вернуть серьёзное выражение лица, но улыбка то и дело норовила снова выползти на лицо.

— Что именно «это»? — сдерживая новый приступ смеха, спросил я.

Катя нахмурилась, она усиленно пыталась отделить сон от яви.

— То, что ты сказал. Или ты ничего не говорил? — в её голосе послышалась неуверенность и вместе с тем затаённая надежда.

Я перестал улыбаться и серьёзно кивнул.

— Говорил.

Катя замерла. Она сидела на кровати, подогнув под себя ноги, и смотрела на меня не моргая. Казалось, она даже перестала дышать. В её взгляде было столько всего. И недоверие, и страх, и вспыхнувшая радость. Я мягко потянул её к себе. Взял её руку, поцеловал кончики пальцев и повторил свой вопрос без капли смеха, серьёзно.

— Ты выйдешь за меня? Станешь моей женой?

Она молчала, только хлопала глазами. Отчего-то сейчас вспомнился нервничающий Ваня. Я думал, что уж я-то точно не буду нервничать. Но сейчас оказалось, что нервничаю. Да ещё как. Поэтому я снова заговорил:

— Я понимаю, быть женой космонавта непросто. Я буду часто пропадать на тренировках, в командировках, а потом, гляди, и в космос улечу. И в моей профессии… в моей профессии есть определённые риски, о которых ты и сама знаешь. Но я обещаю, что сделаю тебя самой…

Договорить мне не дали. Катя шустро приблизилась ко мне и поцеловала меня, зажав моё лицо в своих горячих ладонях. Потом отстранилась и с сияющими от радости глазами прошептала.

— Я согласна.

Она снова прижалась ко мне. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птички. Потом она снова потянулась ко мне и уже нежнее поцеловала, дольше, чем в прошлый раз. Затем снова отстранилась и счастливо рассмеялась.

— Конечно, я согласна, Серёжа!

Глава 14

Катя замерла на мгновение, а потом с тихим счастливым вздохом прижалась ко мне. Но это состояние безмятежности длилось недолго. Буквально через минуту она вдруг резко встала с кровати, стянув с меня одеяло. Завернувшись в него, словно в царскую мантию, она начала расхаживать по комнате взад-вперёд. Я сел на кровати и стал наблюдать за тем, как она наворачивает круги по комнате.

— Свадьба, — прошептала она, запуская пальцы в свои растрёпанные волосы. — Боже, свадьба! Надо будет рассказать родителям… Мама, наверное, с ума сойдёт от счастья. И папе… А платье? Надо думать о платье! И гости… А учёба? Сессия на носу… — Она говорила всё быстрее, её голос повышался, а глаза становились всё шире от нарастающей паники. — Столько всего нужно успеть! И как всё организовать?

Я сидел и с улыбкой наблюдал за её милой суетой. Она была похожа на взволнованную птичку, которая схватила веточку побольше для гнезда и теперь не знала, с какой стороны к нему подступиться.

— Катя, — мягко позвал я.

Она не услышала, продолжая бормотать что-то о меню и о том, кого обязательно нужно пригласить.

— Катя! — позвал я громче.

На этот раз она услышала. Остановилась посреди комнаты и обернулась ко мне. На лице застыло выражение счастья и смятения. Мне захотелось снова обнять её и успокоить.

— Иди сюда, — поманил я её к себе.

Она послушно подошла и села на край кровати, всё ещё закутанная в одеяло. Я взял её руку, погладил тонкие, прохладные пальцы, и поднёс их к своим губам, поцеловав тыльную сторону ладони.

— Выдохни, — сказал я тихо. — Успокойся. Мы никуда не спешим.

Катя глубоко вздохнула, немного расслабилась. Она кивнула, глядя на наши переплетённые пальцы.

— Для начала, — сказал я, — нам нужно подать заявление. Без этого никак.

— Точно! — встрепенулась Катя. — Ты прав. Я что-то об этом сразу не подумала. — Она посмотрела на меня так серьёзно, что я не удержался от усмешки.

— Мне через неделю-другую нужно будет уехать, — продолжил я, слегка сжимая её пальцы. — Приезжать смогу редко. Наверное. Но к назначенной дате я обязательно приеду. Тогда и сыграем.

Катя закусила нижнюю губу, сдвинула брови, и на её лице появилось задумчивое выражение. Она молчала несколько секунд, а потом медленно покачала головой.

— А может… — начала она неуверенно. — Может, мы просто распишемся? А саму свадьбу, ну, торжество то есть… сыграем позже?

Я удивлённо посмотрел на неё. Такого поворота я не ожидал.

— Почему? — спросил я. — Разве ты не хочешь настоящую свадьбу?

— Хочу! Конечно, хочу! — она попросила меня жестом подвинуться и улеглась рядом, прижавшись к моему боку и положив руку мне на грудь. Устроившись поудобнее, она продолжила, глядя на узорчатый ковёр, висевший на стене: — Просто сейчас мы совершенно не готовы. Ни я, ни ты. У тебя — отбор и подготовка, у меня — учёба. Всё будет на бегу, на скорую руку. А мне хочется, чтобы этот день был… ну… особенным. Чтобы всё было красиво, чтобы все близкие были рядом, чтобы можно было никуда не торопиться.

Я согласно хмыкнул, понимая её логику. Мысль о том, чтобы устраивать пышное торжество в авральном режиме, и правда не вызывала энтузиазма.

— Сейчас мы распишемся, — продолжила Катя уже более уверенно, — и скромно отметим это в кругу самых близких. А потом, когда у нас будет больше времени и возможностей, устроим настоящий праздник. С гостями, с танцами, со всем, как положено.

Я нахмурился, мысленно примеряя этот вариант к себе. Он имел смысл, но в нём было что-то незавершённое, а мне не хотелось ничего откладывать.

— Если причина только в этом, — сказал я, всё ещё обдумывая вариант с отложенным торжеством. — Уверяю, я смогу организовать всё так, чтобы день нашей свадьбы стал особенным, даже в условиях цейтнота.

Катя приподнялась на локте и заглянула мне в глаза, мягко улыбнулась.

— Я не сомневаюсь, что ты сможешь всё организовать, — сказала она и провела ладонью по моей щеке. — Нет, я в этом точно уверена. Но подумай… Все ли твои близкие смогут быть с нами? Например, ты так сдружился с ребятами из училища. С Кольцовым, Зотовым, со всеми. А они разве смогут приехать, чтобы быть рядом с тобой в такой важный день? Ведь он не только мой, Серёжа. Он и твой тоже.

Я кивнул, её слова попали точно в цель. Парней я и правда хотел бы видеть на свадьбе. Они стали мне по-настоящему близки за то время, которое я провёл в училище. Да и с отцом тоже была неопределённость. С его-то загрузкой в ЕККП вырваться будет ох как непросто. Всех сейчас время прижало.

Катя внимательно смотрела на меня и, видимо, прочла все эти мысли на моём лице.

— Вот видишь, — она продолжила. — Мы оба с тобой будем загружены по горло. А праздник — дело такое… Он требует сил и времени. Я не хочу, чтобы наша свадьба стала для нас ещё одним источником стресса.

Доводы Кати были разумны. Чрезмерная спешка и впрямь ни к чему. К тому же меня посетила ещё одна интересная мысль. Обычно молодожёнам дают всего пару-тройку дней на празднование. А иногда и вовсе не дают. Но если мы всё это дело отложим, то можно будет подобрать день таким образом, чтобы у нас обоих были отпуска в этот период. Погуляем на празднике, а потом рванём куда-нибудь на юг погреться на солнце. Сейчас медовый месяц вроде не практикуется, но кто мешает мне устроить его нам с Катей?

— Хорошо, — сказал я. — Тогда, может, подгадаем день так, чтобы у нас с тобой отпуск совпал?

— Зачем? — спросила Катя, приподняв брови.

Я пожал плечами.

— Ну, после того как сыграем свадьбу, рванём куда-нибудь на море. В Ялту, например.

— О-о, — протянула она. — Это было бы замечательно!

— Тогда решено, — заключил я. — Только нужно, чтобы ты отпросилась с учёбы, — добавил я, переходя уже к конкретным деталям. — В выходные дни у нас заявление не примут.

— Ну с этим точно проблем не будет! — с лёгкостью отмахнулась Катя. — Уж как-нибудь договорюсь. Задолженностей у меня нет, учусь я хорошо, так что и претензий ко мне нет.

Мы ещё немного полежали, обсуждая дальнейшие действия. Решили, что родителям сообщим о нашем решении в один день, собрав их за ужином: или у нас дома, или у Кати. У кого именно, договорились решить позже. После того как я узнаю, сможет ли отец вырваться домой в ближайшее время или нет.

Вскоре мы оба поняли, что больше нет сил лежать без дела. Поэтому мы встали, привели себя в порядок. Катя принялась готовить завтрак, напевая себе под нос какую-то весёлую песенку. Я же в это время решил посмотреть, насколько она продвинулась в решении задачки, которую я ей подкинул. На многое я не рассчитывал, но всё же прочитанное меня приятно удивило. Всё-таки я не ошибся, когда решил доверить этот вопрос именно ей.

Позавтракав, я поехал домой. Мне нужно было решить кое-какие неотложные дела, да и у Кати важных занятий было предостаточно. Договорились с ней созвониться вечером.

Пока я ехал домой, думал о будущем. На этот раз не о космосе и полётах. Теперь, когда я принял решение жениться, появилась новая задача. Нужно обзавестись отдельным жильём. Родители, конечно, не будут против, если мы поживём у них, но это уже меня не устраивало. Я всегда считал, что молодая семья должна жить отдельно от родителей. Иначе рано или поздно вспыхнут конфликты. А такое нам не надо.

Тогда, как быть? Снимать квартиру? Сейчас с этим непросто. В принципе, в Москве с этим непросто было во все времена. Только в будущем проблема с ценами, а сейчас не только с ценами, но и с самой арендой. Всё-таки народ в это время не шибко-то и афишировал сам факт сдачи жилья. За это можно было и огрести. Хотя, может, я что-то путаю или позабыл. Нужно будет уточнить этот вопрос.

В Звёздном городке с предоставлением жилья для семейных космонавтов дело обстояло проще, насколько я помнил. Но главная загвоздка была в Кате. Она ещё учится. А бросать институт из-за моего переезда было бы неправильно. Я не хотел ломать её карьеру, которую она только-только начала строить, и ради которой так много и усердно работает. Значит, нужно будет найти какой-то временный вариант здесь, в Москве, или рассчитывать на то, что нам предоставят комнату в общежитии. Мысль о том, чтобы начинать семейную жизнь в общаге, меня не прельщала, но что поделаешь — реалии нынешней жизни были пока таковы. В любом случае у меня для обдумывания этого вопроса есть ещё месяц, как минимум.

Далее жизнь побежала своим чередом, заполненная рутинными, но приятными и необходимыми хлопотами. Заявление нам удалось подать только спустя неделю с лишним. Пока готовили все необходимые документы, пока выбирали удобный график работы дворца бракосочетания, вот и пролетели как-то незаметно дни.

Наконец, в один пасмурный октябрьский четверг с утра мы прибыли в кабинет с высокими потолками, где нас встречала средних лет женщина с несколько уставшим лицом, которое даже улыбка не делала более приветливым. Приняли нас быстро, по-деловому и без лишних эмоций. Оно и понятно, ведь для неё мы были лишь очередной парой в длинной череде таких же влюблённых. На желаемую нами дату свободного времени не оказалось. Поэтому после недолгих раздумий мы выбрали третье декабря в одиннадцать утра.

Сообщить новость родителям договорились у Кати дома на следующий день. Она настояла на этом, сказав, что сама приготовит всё необходимое, пока её родители будут на работе. А мы с матерью должны будем подъехать к семи вечера. Отец, как я и предполагал, не смог приехать, потому что его задержали неотложные дела в ЕККП. Пришлось отправить ему телеграмму с кратким, но ёмким сообщением: «Женюсь на Кате. Третьего декабря. Очень прошу приехать». Хотелось бы мне увидеть его лицо, когда он будет читать телеграмму. Мне было важно, чтобы он присутствовал во время росписи, и не только как отец, но и потому, что мне нужно было обсудить с ним кое-какие вопросы, касающиеся лунной программы.

В пятницу вечером мы с матерью прибыли в назначенное время к семейству Дмитриевых, где нас встретил аппетитный запах жареной курицы и пирогов. Стол в гостиной был накрыт с непривычной для буднего дня торжественностью: белая скатерть, праздничный сервиз, цветы в вазе. Катя постаралась на славу. Родители же наши в полном недоумении переглядывались и будто пытались без слов друг у друга спросить: «А что, собственно, происходит?»

Долго держать их в неведении мы не стали. Новость наша вызвала шквал эмоций у матерей. Да и в принципе, сказать, что наши родители удивились — ничего не сказать. Наши с Катей матери одновременно вскрикнули от радости, всплеснули руками и бросились друг к другу обниматься. Даже всплакнули немного, приговаривая: «Деточки наши, совсем уже выросли!» Потом мать Кати переключилась на меня. Принялась обнимать и целовать в щёку, а моя мать, с аналогичным энтузиазмом обняла и расцеловала Катю. В общем, трогательная была картина.

А вот отец Кати удивил меня. Он сидел молчаливый и задумчивый, медленно потягивая чай. Его реакция несколько озадачила. Я бы не сказал, что он был не рад. Нет, он поздравил нас, крепко, по-мужски, пожал мне руку, обнял дочь. Но по нему было видно, что он чем-то озабочен и встревожен. Я ловил его задумчивый, немного отстранённый взгляд, когда он смотрел на нас с Катей. Уж не знаю почему. Наши с Катей отношения развивались таким образом, что свадьба была самым логичным и закономерным финалом. Да и Георгий Петрович всегда ко мне хорошо относился и уважал мои устремления.

И всё же что-то его беспокоило. А вот что именно — я так и не понял, но и выспрашивать не стал. Вряд ли он сказал бы правду, да и не время было для таких разговоров. Быть может, это и вовсе не было связано с нашим решением пожениться. Может, и его рабочие вопросы одолевали. В конце концов, он был не только инженером, но и заведующим кафедрой.

Как бы там ни было, а вечер прошёл тепло и душевно. Мы обсуждали планы и наше решение ограничиться скромной регистрацией. Георгий Петрович, выслушав нас, одобрительно кивнул. Мол, мыслим здраво. Ну а матери наперебой принялись вспоминать наши детские годы. Катя краснела и то и дело вскрикивала: «Ну ма-ам!», а вот мне было интересно послушать всё, о чём они говорили. Память Сергея Громова восстановилась не в полной мере, поэтому мне было интересно узнать, каким он (то есть я) был в детские годы, о чём мечтал, к чему стремился. Да и о Кате я узнал много нового и забавного. В общем, неплохо посидели. Мне понравилось. В моей прошлой жизни таких моментов было немного, потому что ни у меня, ни у жены моей родителей не было.

А потом, по истечении двух недель, случилось то, чего я ждал с куда большим внутренним волнением, чем даже подачи заявления в ЗАГС. В квартире я был один, мать с утра ещё ушла на работу. Неожиданно дверной звонок разразился мелодичной трелью. Я подошёл, заглянул в глазок и открыл дверь. На пороге стоял невысокий, подтянутый мужчина в штатском, но с такой выправкой, что его военное происхождение не вызывало сомнений.

— Лейтенант Громов? — спросил он, бегло оглядев меня с головы до ног. Я кивнул, подтверждая, что я — это я. — Разрешите пройти. Младший научный сотрудник ЦПК, капитан Аникеев, — представился он.

Всё внутри меня сделало кульбит от ликования. Я прошёл. Я был включён в список кандидатов, зачисленных в новый экспериментальный отряд космонавтов. Всё, к чему я стремился с того самого момента, как очнулся в этом теле, наконец, свершилось. Первый, самый трудный барьер был взят. Остался второй — стать тем, кто шагнёт на Луну.

Хотя я почему-то думал, что вызов придёт в часть, или придётся самому куда-то являться, по официальным каналам. А тут прямо домой пришли. Я посторонился, пропуская капитана в прихожую. Он вошёл, окинул помещение быстрым профессиональным взглядом и, не снимая пальто, достал из портфеля папку.

— Может, пройдём на кухню? Чаю? — поинтересовался я из вежливости.

— Благодарю, но нет, — последовал сухой отказ. — График плотный. — Пояснил он. Затем капитан протянул мне несколько листов. — Вот, повестка. И документы о неразглашении. Распишитесь здесь, здесь и здесь.

Я молча взял ручку и подписал три экземпляра, хорошо понимая значение каждого росчерка. Офицер аккуратно сложил один экземпляр в папку, второй сунул в отдельный кармашек портфеля, ну а третий протянул мне.

— Думаю, вы и сами понимаете, но я обязан напомнить, что всё должно храниться в строжайшей секретности, лейтенант. Никому ни слова. Ни девушке или невесте, ни друзьям, ни родителям. Официальная версия такова: командировка по службе, испытание нового образца вооружения. Её и придерживайтесь. Это понятно?

— Так точно, товарищ капитан. Мне всё понятно, — кивнул я.

— Через два дня к девяти ноль-ноль прибыть вот по этому адресу, — он вручил мне ещё один листок. — Там вас будет ждать автобус. Оттуда вы уже с остальными членами отряда отправитесь к месту службы.

Проводив гостя, я ещё некоторое время стоял в прихожей, разглядывая выданные бумаги.

Сборы не заняли у меня много времени, потому что в целом я уже давно был готов к отъезду. Вечером, когда с работы вернулась мать, я сообщил ей о внезапной командировке. К моему удивлению, она без лишних вопросов выслушала меня, спокойно кивнула, когда я закончил, и отправилась собирать провизию мне в дорогу. Наверное, за годы жизни с отцом она привыкла и к неожиданным отъездам, и не задавать лишних вопросов.

Катя узнала об отъезде на следующий день. Мы договорились встретиться в парке. Но как только она увидела меня, сразу всё поняла и без моих слов.

— Пора? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.

— Да, — ответил я. Ходить вокруг да около не имело смысла. Мы с ней давно уже проговорили этот момент.

Катя обняла меня, прижалась щекой к моей груди.

— Я буду ждать твоего возвращения, — сказала она, отстранившись. — Ты пиши или звони, если получится.

— Обязательно, — пообещал я, обнимая её ещё раз.

Ну а по истечении оговорённого срока, я прибыл по указанному адресу. Место это было непримечательное, затерянное среди лесов, будто специально вынесенное подальше от любопытных глаз. Не исключено, что так оно и было. На маленьком пыльном плацу нас собралось одиннадцать человек. Все плюс-минус моего возраста, парочка парней явно постарше, все с одинаковыми напряжённо-взволнованными лицами. Я огляделся, пытаясь узнать тех, с кем пересекался во время медицинского отбора.

Я приятно удивился, когда среди прочих лиц увидел и Олега Воронова. Увидев меня, он широко улыбнулся и сделал несколько шагов навстречу.

— Сергей! А я знал, что мы ещё увидимся! — он протянул мне руку.

Рядом с ним топтался веснушчатый крепкий парень, которого я смутно припоминал по тестам на логику.

— А это Михаил Волков, — представил мне его Олег. — Мы с ним в одной палате лежали, помнишь, на гидратации?

— Помню, — кивнул я, пожимая руку Волкову. Нас тогда заставляли пить литрами воду и сдавать всевозможные пробы, чтобы проверить водно-солевой баланс. — Рад видеть.

— Громов! Жив-здоров, касатик? — послышался сзади басовитый окрик. Я обернулся и увидел Кольку Власова, который шёл ко мне, раскинув руки для объятий, и улыбался во все тридцать два. Мы с ним вместе крутились на центрифуге. Правда, он тогда блевал, дальше, чем видел, но потом героически отчитался, что всё в норме. Здоровяк с Нижнего Тагила, лётчик-истребитель.

— Здорова, Власов, рад видеть, — мы крепко обнялись, похлопав друг друга по спине.

С каждой новой встречей эмоции разгорались с новой силой. Мужское братство, которое могло зародиться только после испытаний, которые мы уже успели пройти, и тех, что только ждут нас впереди. Мы были из разных частей страны, с разными судьбами, но сейчас нас объединяло нечто большее, чем просто служба. Нас объединяла мечта.

Наконец, к нашей небольшой группе подошёл офицер в форме ВВС, который представился Петренко Максимом Степановичем.

— Товарищи, внимание! — скомандовал он. — Сегодня вы убываете к месту нового назначения. Посадка в автобус начнётся через десять минут. Семьям не писать первые три недели. Все вопросы потом.

Через пять минут мы выстроились перед стареньким ЛАЗом. Тем самым, что в профессиональной среде прозвали космоЛАЗом. С виду — самый обычный рейсовый автобус, без всяких опознавательных знаков. Стёкла немного грязные, кое-где на корпусе облупилась краска. В общем, простая, рабочая лошадка.

Мы погрузились. В салоне разило бензином и слегка затхлым велюром от сидений. Мы расселись, переглядываясь. Напряжение с лиц парней постепенно сходило, уступая место возбуждению и лёгкому недоумению: куда нас, чёрт побери, везут? Я-то знал куда. И от этого сердце моё билось ещё чаще.

Дорога была долгой. Сначала автобус шёл по асфальтированному шоссе, затем свернул на более узкую, петляющую дорогу, изрядно разбитую, ведущую глубоко в лес. Основную часть пути мы ехали молча, лишь изредка обменивались короткими фразами. Лес становился всё гуще, тени — длиннее. Мелькали сосны, берёзы, ели — обычный подмосковный пейзаж.

— Приехали, — пробормотал Колька, когда автобус притормозил.

Я выглянул в окно. Сквозь густые заросли деревьев проглядывал двухэтажный кирпичный домик, больше похожий на сторожку. Перед ним — шлагбаум и часовой с автоматом. А вот и КПП. Да-а, это был он. Звёздный городок. Мы действительно приехали. Я улыбнулся, предвкушая долгожданную встречу.

Мы прильнули к окнам автобуса и завертели головами по сторонам. Всем было интересно увидеть место, которое станет нашим домом если не навсегда, то на очень долгое время. М-да, это был не тот Звёздный городок, который я знал. Здесь не было тех памятников из будущего, широких аллей и современных корпусов. Ничего подобного не было. Пока.

Этот Звёздный городок был иным. Он только зарождался. КПП выглядел скромно. Далее виднелась лишь лесная дорога, уходящая вглубь, и пара таких же неброских кирпичных зданий вдалеке. Никаких гигантских монументов, никаких идеально выстриженных газонов. Просто лес, дорога и пара небольших строений. Ещё не город, но уже основа, его фундамент.

Автобус проехал шлагбаум. Я увидел ещё несколько кирпичных зданий, одноэтажных, двухэтажных. Какие-то были явно учебными корпусами, другие — жилыми. Строительство здесь ещё только набирало обороты. Из-за деревьев выглядывал уже вполне жилой, но типовой пятиэтажный дом — хрущёвка. Я мысленно вздохнул с облегчением. Значит, не в казармы.

Наконец, Петренко скомандовал нам выходить, когда автобус окончательно остановился. Мы вышли, разминая затёкшие конечности. Новичков тут же подхватили уже другие офицеры, которые встречали нас на территории.

Повели нас в одно из двухэтажных зданий. Внутри оказалось чисто, но скромно. Пахло свежей побелкой. Нас разделили по двое или трое и показали небольшие комнаты. Моя была на втором этаже, с окном, выходящим на небольшой газон и ряд молодых берёз, за которыми высились сосны.

В комнате обнаружились две металлические койки с тумбочками, небольшой стол со стульями и шкаф для одежды. Всё новое, стандартное, как в военном общежитии. Моим соседом оказался Колька Власов. А в комнате напротив обустраивались Олег и Волков.

— Ну, Серёга, вот мы и дома, — проговорил Власов, окидывая комнату взглядом и довольно потирая руки. — Пока что скромненько, но я слышал, скоро тут и дома для семейных будут строить. А пока поживём так… на армейский лад.

Я посмотрел на свою койку, на узкий стол, на скромных размеров окна. Мой мозг услужливо подбрасывал картинки из будущего: современные тренажёры, шикарные корпуса, магазины, площади. Этот Звёздный городок был молодым. Но именно здесь, в этих стенах, в этом лесу, начиналась настоящая дорога к звёздам. И это для меня было дороже всякого комфорта. Да и он придёт, со временем. Уж я-то об этом знаю наверняка.

Я посмотрел на Власова и согласно кивнул:

— Да, Коля, мы дома.

Глава 15

Я проснулся от негромкого стука, будто что-то упало на пол. Открыл глаза и увидел сидящего на соседней кровати Власова. Он как раз зашнуровывал ботинки, а возле его тумбочки на полу валялся тюбик зубной пасты. Видимо, его падение и разбудило меня.

— Подъём, товарищ Громов! — бодро бросил он, заметив моё пробуждение. — Пора вершить великие дела!

— Ага, — пробормотал я, протирая глаза. Глянул на циферблат часов. Пять тридцать. До официальной побудки ещё полчаса. Но раз уж проснулся, решил вставать. Лучше собраться без суеты, чем полчаса проваляться без дела.

Сбросив одеяло, я встал, потянулся, почувствовав, как хрустят позвонки, и сделал несколько разминочных упражнений. Из коридора доносился нарастающий гомон: звук открываемых дверей, шаги, приглушённые голоса. Народ потихоньку готовился к первому дню в Звёздном городке.

Я подошёл к тумбочке и взял свой тюбик с пастой. О, разработка профессора Фёдорова. Эта паста отличалась от обычной. Она не пенилась, была абсолютно безопасна при случайном проглатывании, а её особый состав надёжно защищал эмаль от кариеса в условиях повышенных нагрузок. Именно эта формула легла в основу знаменитой пасты «Жемчуг», которой космонавты будут пользоваться уже на орбите.

Мой взгляд скользнул к стулу, на который я ещё вчера вечером сложил спортивную форму. Вообще, форма мне нравилась. Добротная, практичная, удобная. В ней всё было продумано до мелочей, с учётом суровых правил подготовки. На спинке стула висел сам тренировочный костюм из плотной ткани, а сверху я повесил футболку. На сидушке я сложил спортивные брюки с мягким начёсом внутри, который, я уверен, отлично справится с утренним морозом.

На полу стояли новенькие спортивные ботинки с нескользящей протекторной подошвой — незаменимая вещь на мокрой после осенних дождей беговой дорожке или в снежный период. Заниматься мы будем при любой погоде, никаких исключений на дождичек или снежок — всё серьёзно.

Схватив щётку, я пошёл умываться. Когда вернулся в комнату, я надел форму, натянул носки, обулся. Стянул с вешалки ветровку. Надел и засунул в карман носовой платок, чтобы смахивать пот во время тренировки. Надел шапку. «Мама была бы довольна,» — пошутил я сам с собой. Хотя в этом случае я полностью солидарен — ноябрьский ветер коварен и хитёр. Оглянуться не успеешь, как сляжешь с температурой после активной тренировки.

Ещё раз пробежался взглядом по комнате, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Всё при мне, я готов. Глянул на часы — пора. Вместе с остальными парнями из нашего отряда, я вышел на улицу. Снаружи было свежо и морозно. Я приостановился на пороге и вдохнул полной грудью. Тысячи ледяных иголочек тут же впились в лёгкие. Мне нравилось это ощущение. Оно бодрило и заряжало энергией на весь день. Я довольно улыбнулся и сбежал по ступенькам.

В полумраке раннего утра мы добрались до стадиона. Вернее, это был не совсем стадион, а добротный такой спортивный городок: беговая дорожка, посыпанная гравием, несколько турников, брусья, полоса препятствий. Никаких ярких огней здесь не было. Был только тусклый свет фонарей, которые порождали длинные, пляшущие тени, шелест опавшей листвы под ногами и запах мокрой земли. Красота и благолепие.

Как оказалось, нас уже ждал инструктор. Высокий, подтянутый мужчина с глубокими морщинами вокруг глаз и сединой на висках, но с осанкой, которой позавидовал бы любой молодой парень. Он стоял, заложив руки за спину, и с прищуром смотрел на наше приближение. Явно оценивал фронт работ.

— Здравия желаю, товарищи будущие покорители космоса! — поприветствовал он нас, когда мы подошли. Его голос прозвучал раскатисто и громко, эхом прокатившись над спортивными снарядами. Но, несмотря на командирские нотки, в нём слышалось какое-то отеческое тепло. — Меня зовут майор Степанов. А теперь забудьте про звания, товарищи! Давайте знакомиться. По одному: имя, фамилия.

Инструктор мне сразу понравился. Мужик, что называется, со стержнем. Но интуиция подсказывала, что просто с ним не будет. Обычно такие инструктора, хоть и справедливые, но гоняют до седьмого пота. А потом ещё немного сверху.

— Налево по одному! Бегом марш! — скомандовал Степанов, и вся наша группа рванула по дорожке.

Моя интуиция не подвела. Инструктор оказался суров. Каждое упражнение он показывал сам — безупречно, без единой помарки. И очень зорко следил за правильностью их выполнения, чтобы никто из нас не отлынивал.

— Раз-два! Ноги выше! Прыгаем, не ленимся! — гремел его голос. — Тяжело? А в невесомости ещё тяжелее будет, там и чихнуть не сможете спокойно!

Иногда он подшучивал над нами, но глаза его оставались серьёзными. Парням с военным опытом за плечами, вроде меня и Власова, было проще, а вот нашим «светлым головам» — инженерам и учёным — приходилось туго. Они с трудом выдерживали заданный темп и интенсивность упражнений. Краем глаза я заметил, как Олег и ещё пара парней страдальчески морщатся при выполнении очередного упражнения на пресс. Да-а, завтра им будет непросто. Мускулы заболят так, что любое движение будет даваться с трудом. А это только начало, лёгкая разминка по словам Степанова.

После тренировки мы, вспотевшие и раскрасневшиеся, но окончательно проснувшиеся, вернулись в свои комнаты. Быстро умылись, переоделись и отправились в столовую.

Когда мы вошли, пахнуло свежим хлебом и молоком. На столах уже были расставлены тарелки, от которых поднимался лёгкий пар. Завтрак был сытным и хорошо сбалансированным: горячая овсяная каша на молоке, бутерброды с маслом и ломтиками сыра, а также варёные яйца всмятку, в качестве незаменимого источника белка. Вместо сахара к чаю подали мёд. На десерт — фрукты. Довольно потерев руки, я сел за стол. После тренировки принялся за еду с большим аппетитом, так как организм требовал энергии в больших количествах.

— Степанов лютует, будь здоров! — проговорил Власов, с не меньшим аппетитом уплетая свою порцию. — Я думал, что уж мне-то точно что угодно будет нипочём, а вот же ш…

— Тяжело в учении — легко в бою, — усмехнулся я, не отрываясь от процесса. Власов наставил на меня указательный палец и согласно кивнул, молча говоря: «Ты прав».

В столовой наш отряд уселся за один длинный стол. Помимо Олега и Миши Волкова, инженера-конструктора, в наш отряд по специальной программе прошли ещё два инженера. Остальные все лётчики, как я и Коля. Мы то и дело оглядывались по сторонам, надеясь увидеть членов первого отряда. Тех самых первопроходцев, настоящих героев. Но их нигде не было видно. Либо они завтракают в отдельной столовой с офицерами, либо у них свой, отличный от нашего, распорядок дня.

После завтрака нас ждало очередное построение. Небольшой плац к этому времени уже заливало бледное осеннее солнце. Почти у самой кромки леса я рассмотрел несколько готовых пятиэтажек, которых не видел ранее. Возможно, в скором времени именно эти дома наполнятся нашими семьями и детским смехом.

Когда наша группа выстроилась на плацу, к нам вышел… Юрий Гагарин. По строю пронёсся сдержанный, но всё же различимый вздох удивления. Парни едва сдерживали радостные улыбки. Все разом как-то подобрались, приосанились. Юрий Алексеевич окинул наш строй взглядом и тепло улыбнулся. Когда его взгляд дошёл до меня, он слегка кивнул. Видимо, узнал, что стало для меня полной неожиданностью, ведь с того дня в аэроклубе я здорово изменился внешне. Я же стоял и напрягал память в попытке вспомнить, почему здесь именно Юрий Гагарин, а не другой офицер.

Ну, конечно, вспомнил я. К этому времени Юрий Алексеевич уже должен был занимать должность заместителя начальника ЦПК по подготовке. Его авторитет и опыт сделали его идеальным кандидатом для проведения первых инструктажей с новичками.

— Товарищи, приветствую вас в Центре подготовки космонавтов! — начал он размеренно, с особой, свойственной только ему одному теплотой и деловитостью. — Сегодня вы начинаете новый этап своей жизни. Вы прошли серьёзный отбор, и это только начало вашего большого пути. Впереди вас ждёт серьёзная учёба и упорная работа. От каждого из вас потребуется максимум усилий, дисциплины и самоотдачи. Помните: космос не прощает ошибок, и только добросовестный труд поможет вам достичь высот, о которых вы мечтаете. Добро пожаловать в отряд!

Мы слушали его, затаив дыхание, ловя и впитывая каждое слово. Затем нам озвучили внутренний распорядок, требования к внешнему виду и поведению. Снова напомнили о секретности. Она была во всём. Особо подчеркнули, что нам строжайше запрещено даже мельком говорить о том, что происходит внутри городка, кому бы то ни было извне. Никаких подробностей о тренировках, распорядке, оборудовании. Я, как и все члены отряда, понимал это. Мы осознавали важность этой тайны, которая была частью большой борьбы за превосходство в космосе.

После инструктажа на плацу нас повели в большой актовый зал. При входе я слегка замедлился, чтобы осмотреться. Стены были обшиты тёмным деревом, ровные ряды кресел с откидными сиденьями, на сцене виднелась трибуна. Но главное, мы, наконец, увидели тех, чьи имена, лица и даже позывные знала вся страна. Тех, кто уже побывал там, куда мы только стремились.

Члены первого отряда космонавтов стояли небольшой группой слева от сцены. Немного особняком расположился Алексей Леонов, чей прошлогодний выход в открытый космос стал мировой сенсацией. Он о чём-то беседовал с Павлом Беляевым. Рядом с ними стояли жизнерадостный Павел Попович и более сдержанный Андриян Николаев. Чуть поодаль остановились Валерий Быковский и Юрий Гагарин, который, закончив своё выступление на плацу, присоединился к товарищам.

И снова среди новичков прошла волна тихого возбуждённого шёпота, ведь эти люди были для всех не просто старшими коллегами, они были живой легендой, воплощением мечты. Я же заметил то, чего не видели другие. Все, без исключения, космонавты были немного на взводе. Да, они сохраняли внешнее спокойствие, улыбались и в целом держались расслабленно. Но в их мимике и позах проскальзывало некое беспокойство.

— Смотри-ка, — Власов легонько пихнул меня локтем в бок и едва заметно кивнул в сторону Леонова. — Говорят, у него характер — огонь.

Я кивнул в ответ. Да, у меня сейчас тоже было странное чувство. Словно я был студентом исторического факультета и внезапно оказался среди своих учебных пособий, которые внезапно ожили.

Знакомство с руководством ЦПК прошло довольно сухо и официально. Нам ещё раз подробно разъяснили правила и требования. А ещё нас заверили, что программа нашей подготовки составлена с учётом самого передового опыта, накопленного в предыдущих полётах, и новейших научных разработок.

Затем на сцену стали подниматься «старички». Их речь была краткой, лишённой пафоса, но от этого слова не стали менее весомыми для нас.

— Не бойтесь трудностей, — говорил Попович. — Бойтесь безделья. Космос любит упрямых и трудолюбивых.

— Вы теперь не просто лётчики или инженеры, — более строго добавил Николаев. — Вы звено в одной цепи. Доверие к товарищу и взаимовыручка здесь не пустые слова.

Леонов, на которого многие из нас глазели с нескрываемым восторгом, сказал совсем коротко:

— Готовьтесь. Работа предстоит адская. Но она того стоит.

И, судя по тому, что я видел на лицах парней, это действительно работало. Простые, искренние слова от тех, кто прошёл через всё, с чем вскоре столкнёмся и мы, действовали сильнее любых возвышенных напутствий. Создавалось ощущение, что нас принимают в большую, требовательную, но сплочённую семью. Я, конечно, понимал, что в любом коллективе, особенно таком уникальном и амбициозном, как у нас, хватает своих подводных камней, интриг и сложных характеров. Люди есть люди. Но в тот момент чувство общего дела, общей цели перевешивало все возможные сомнения.

После актового зала нас, новичков, разделили на группы. Наша, экспериментальная, получила название «Союз». Нас провели в учебный класс, стены которого были увешаны схемами, чертежами, а на полках стояли миниатюрные макеты кораблей. Первым предметом у нас шли «Основы космической техники. Конструкция корабля и небесная механика».

Преподаватель, убелённый сединами профессор, начал лекцию неторопливо, но с огромной, ощутимой любовью к своему делу. Он водил указкой по детальным схемам, показывая нам компоновку корабля: бытовой отсек, спускаемый аппарат, приборно-агрегатный отсек. Объяснял принципы работы двигателей, системы жизнеобеспечения, терморегуляции. Говорил об орбитальной скорости, об атмосфере, о поведении корабля в вакууме.

Для меня всё это не было новостью. В моей голове, благодаря знаниям из будущего, существовали идеальные трёхмерные модели нынешних кораблей во всех их модификациях, со всеми достоинствами и, что важнее, недостатками. Я мысленно видел те узкие места, которые предстояло устранить, те решения, которые можно было бы оптимизировать. Но сейчас я сидел с каменным лицом и внимательно слушал, как и полагается новичку.

Совсем иначе вёл себя Миша Волков, сидевший рядом. Он буквально светился от счастья. Парень попал в свою стихию. Он ловил каждое слово профессора, то и дело задавал тонкие, продуманные вопросы, касающиеся конкретных инженерных решений. Профессор, видя такой искренний интерес, отвечал ему с явным удовольствием, разжёвывая сложные моменты.

Совершенно противоположную картину представлял собой Колька Власов, устроившийся через ряд. Как только он увидел перед собой внушительных размеров стопку листов, он издал тихий страдальческий стон. Сзади него сдавленно хохотнул Лёня Потапов, который секундой ранее так же, как и Власов, вздыхал над листами. Вообще, Коля был человеком действия, и эта сугубо теоретическая нагрузка давалась ему тяжело. Я видел, как его взгляд блуждает по классу, как он подавляет зевок и с надеждой поглядывает на часы. Ему не терпелось окунуться в практику — в тренажёры, в центрифугу, в реальные задачи, а не в схемы и формулы.

Я понимал его чувства, но не разделял. Теория — это фундамент. Без неё космонавт наверняка наломает дров на практике. Хотя я по опыту знал, что истинное мастерство рождалось именно на практике, в условиях, максимально приближённых к реальным.

За обедом в столовой за нашим столом образовалась оживлённая атмосфера. Когда мы расселись, Власов с тяжёлым вздохом выдал:

— У меня к концу лекции голова трещать начала от всех этих формул и схем. Я ж лётчик, мне бы в кабину, а не в конспекты смотреть.

Олег, всё ещё находившийся под впечатлением от лекции, с лёгким упрёком посмотрел на него:

— Каждый космонавт должен это знать, Коля. Без понимания теории мы будем просто пассажирами, а не специалистами. Теория — это основа.

Его поддержал Гриша Тихонов, ещё один из наших гражданских:

— А потом ещё экзамены сдавать придётся, — он понизил голос. — Говорят, принимать будет сам Главный Конструктор.

По столу пробежал сдержанный ропот. Мысли о предстоящих экзаменах мало кого радовали.

Чтобы разрядить обстановку, парни переключились на анекдоты и байки. В основном они крутились вокруг курьёзов, случившихся во время медицинских обследований. Рассказывали про товарища, который в барокамере так усердно дышал, что у него заложило уши на три дня, или про того, кого на центрифуге так раскрутили, что он потом полдня ходил по стеночке.

Я тоже не остался в стороне и, выбрав момент, вставил пару безобидных шуток из прошлой жизни, которые хорошо вписывались в общий тон беседы.

Постепенно разговор перешёл на более возвышенные темы. На то, что хочет увидеть каждый из нас там, наверху.

— Представляете, как Земля выглядит с орбиты? — мечтательно проговорил кто-то. — Говорят, вида такого ни в одном кино не увидишь и фотографии не передают все ощущения.

— И Луну вблизи увидеть хочется, — подхватил другой. — Чтобы своими глазами…

Пользуясь моментом и всеобщим настроением, я с наигранной таинственностью понизил голос и сказал:

— Первое правило клуба космонавтов: никому не говорить, что Земля плоская.

Сначала шутку не поняли, озадаченно стали переглядываться, а потом Тихонов рассмеялся первым.

— Международное общество плоской Земли, — выдавил он, сквозь смех. Я с улыбкой кивнул и вернулся к еде.

Вот теперь шутку оценили, и за столом снова послышался смех. Но он стих так же быстро, как и начался, когда дверь в столовую открылась и в помещение вошли Владимир Комаров и Юрий Гагарин в сопровождении ещё нескольких космонавтов из первого отряда. На этот раз на лицах старших товарищей не было улыбок. Они прошли к столу в углу, сели и продолжили тихий, но явно напряжённый разговор.

Олег, проводив их взглядом, наклонился к нашему столу и зашептал, хотя в общем гуле его и так бы не услышали:

— А вы слышали? Поговаривают, что Комаров будет пилотировать «Союз-1». А дублёром назначили Юрия Алексеевича.

— Да ты что? — донеслось сбоку.

— Ага, — кивнул Олег, глянув на спросившего. — А ещё говорят, корабль сырой, не готов ещё, но сверху давят, гонят…

За нашим столом повисло тягостное молчание. Олег хотел ещё что-то сказать, но его перебили.

— Ты, Олежа, давай лучше ешь, — довольно серьёзно, без обычного своего балагурства, проговорил Власов и впихнул ему в руку кусок чёрного хлеба, — а не болтай. И готовься к встрече со Степановым. Ты у него теперь любимчик.

Парни фыркнули, припомнив утренние страдания Олега, и переключились на другую тему. Олег же что-то пробормотал вроде «не поминай лихо, пока оно тихо» и вернулся к еде.

А я бросил быстрый взгляд на угловой стол, за которым сидели два первых советских космонавта. Один — первый человек, который побывал в космосе, символ эпохи. И второй… человек, который станет первым космонавтом, побывавшим дважды в космосе и погибшим в ходе полёта.

В моей памяти всплыли детали того трагического дня 23 апреля 1967 года. Совсем скоро… Новый корабль «Союз-1», на который наши возлагали большие надежды, отправился в полёт, несмотря на то, что три предыдущих беспилотных запуска закончились неудачно. Сразу после старта начались проблемы: не раскрылась одна из панелей солнечных батарей, что потянуло за собой череду других отказов. Было принято решение о досрочном возвращении.

А дальше случился фатальный отказ парашютной системы. Основной парашют не вышел из контейнера, запасной запутался в его стропах. Спускаемый аппарат на огромной скорости врезался в землю. Позже конструкторы признают, что пустили его в полёт слишком рано, не доработав систему, не учтя всех нюансов. Спешка, желание успеть к юбилейной дате, технологические просчёты… Всё это привело к печальным последствиям. Такова была официальная версия, но некоторые считали, что эта история мутная и было там что-то ещё.

Поговаривали, что Комаров и сам предчувствовал недоброе, но всё равно полетел, потому что долг и дисциплина были сильнее. И глядя сейчас на его лицо, я видел, что это, скорее всего, было правдой, потому что выглядел он неважно.

Эта новость неприятно резанула моё нутро. Я полагал, что те изменения, которые уже произошли благодаря моим действиям, могли бы сместить и эту трагическую точку. Но, видимо, инерция истории была ещё слишком велика, а может, я что-то упустил.

Атмосфера за нашим столом заметно поостыла. Попытки шутить и рассказывать байки продолжались, но уже без былого огонька. Доели мы молча и так же молча отправились на послеобеденные практические занятия, где нас уже ждал майор Степанов.

— Ну что, будущие покорители космоса! Наелись? — спросил он, стоило нам появиться. — Теперь будем калории сжигать! — его глаза блеснули озорным огоньком, а губы растянулись в предвкушающей улыбке. Олег, стоявший рядом со мной, едва заметно поёжился.

Физическая подготовка началась незамедлительно. Бег, прыжки, упражнения на выносливость. Степанов выжимал из нас все соки. Мне, человеку, который знал ощущение невесомости не понаслышке, было понятно, зачем нужны все эти изматывающие тренировки. Каждая мышца должна быть готова к перегрузкам при старте и посадке, к работе в скафандре, к возвращению в земную гравитацию, которая после полёта обрушится на тело со всей своей мощью. А вот парни, как мне казалось, не все понимали важность тренировок. Ну ничего, ещё поймут.

После часа интенсивной физподготовки, когда даже крепкий Власов начал выдыхаться, настал черёд вестибулярных тренировок. Эти занятия у нас одновременно и любили, и ненавидели.

А ждали нас качели Хилова и вращающиеся кресла. Меня крутили в разных плоскостях, с разной скоростью, заставляя терять ориентацию в пространстве. Цель была одна: научить подавлять тошноту и головокружение и сохранить при этом ясность мысли. Мой прошлый опыт давал мне небольшое преимущество, потому что я уже знал, как дышать, на чём концентрировать взгляд, чтобы побороть неприятные ощущения. Другие же, особенно наши гражданские специалисты, мучились сильнее. Некоторых прямо на занятиях начинало рвать.

— Держимся, держимся! Задачу никто не отменял! — подбадривал Степанов, сам регулируя скорость вращения. Он зорко следил за каждым, отмечая наши реакции, и безошибочно определял, кто честно старается преодолеть себя, а кто просто пытается проскочить.

После вестибулярных испытаний, в наспех застиранных от рвоты комбинезонах (не все смогли сдержать порывы) нас повели на тренажёры. Это были ещё не полноценные сложные комплексы, а их упрощённые версии — макеты систем управления, где можно было отработать последовательность действий при запуске, манёврах, посадке. Ручное управление, множество тумблеров, датчиков. Я погрузился в работу с головой, на время отогнав мрачные мысли о предстоящем полёте «Союза-1».

Следующим этапом стали текущие медицинские обследования. Они отличались от отборочных и должны были проводиться ежедневно по расписанию. Медсестра внимательно измерила мой пульс, давление, проверила реакцию зрачков. Мы сдали анализы, нас взвесили, замерили все возможные параметры. Ни одна мелочь не должна была ускользнуть от внимания врачей. Вот она, настоящая работа космонавта. Это только кажется, что она состоит только из полётов в космос. На самом деле девяносто процентов времени — это вот такая рутина: подготовка, тренировки, учёба и бесконечные медосмотры.

Была у нас и работа с психологом, которая тоже теперь станет нормой нашей жизни. Но это пока были не те сложные многочасовые тесты, что появятся в будущем. Они были попроще, но не менее эффективные. Мне показывали карточки с абстрактными изображениями, просили быстро описать, что я вижу, рассказать о своих ассоциациях. Психолог, сухонькой комплекции мужчина с клиновидной бородкой, чем-то смутно напомнивший мне Чехова, внимательно слушал, изредка что-то записывая в свою тетрадь. Это была очередная проверка на стрессоустойчивость и на адекватность реакций. В космосе не место паникёрам. Любая неверная реакция может стоить жизни не только тебе, но и всему экипажу. И я понимал это лучше, чем кто-либо другой на Земле.

В конце сессии психолог посмотрел на меня поверх очков и задал очередной вопрос:

— Скажите, а почему, по-вашему, так важны полёты в космос?

Я откинулся на спинке стула, собираясь с мыслями. Вопрос был интересный. Не столько проверка знаний, сколько попытка заглянуть поглубже, прощупать ход моих мыслей.

— Мне доводилось слышать рассказы тех, кто уже бывал на орбите, об атмосфере Земли, — начал я медленно. — Говорят, что если смотреть на неё из космоса, то это всего лишь тонкий, почти незаметный слой. Хрупкая плёнка, отделяющая жизнь от безжизненной пустоты. А когда мы находимся здесь, внизу, то нам кажется, что она бесконечная и нерушимая, — я сделал паузу, давая понять, что всё не совсем так, как нам кажется. — Всё зависит от точки наблюдения. Я не могу точно сказать, какие именно открытия ждут нас впереди, но я уверен, что мы изучаем космос не просто ради самого процесса познания. Возможно, это позволит нам наконец-то разглядеть то, что мы должны были увидеть давным-давно, но не могли, пока не поднялись достаточно высоко.

Психолог несколько долгих секунд молча смотрел на меня, его лицо при этом оставалось совершенно невозмутимым. Потом он моргнул, что-то аккуратно записал в свою тетрадь и, не поднимая глаз, проговорил:

— Что ж, молодой человек, вы можете быть свободны. Пригласите следующего, — это он уже сказал своему ассистенту.

Я встал и вышел из кабинета, обдумывая взгляд психолога. Мне было любопытно узнать, что он там в конечном итоге написал. Но об этом нам никто не скажет, если, конечно, не будет повода для исключения. Тогда да, всё расскажут, а потом попросят на выход.

День подходил к концу, но впереди было ещё много дел. После ужина мы вернулись в свои комнаты. Наступило время для самостоятельной подготовки.

Коля, хоть и стенал весь день по поводу теории, первым сел за стол и принялся зарисовывать схемы приборной панели «Союза». Потом он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и начал бубнить себе под нос последовательность включения систем. Наверное, мысленно начал представлять себя внутри корабля, на орбите. Я одобрительно кивнул. Да, это не было настоящим тренажёром. Но это была та самая мысленная тренировка, которая помогала космонавтам из моей прошлой жизни в работе, и я знал, что такой подход был весьма эффективен. А Власов об этом догадался сам, интуитивно. Молодец.

Я же достал совершенно другие записи. Раскрыв свою тетрадь, которую вёл ещё со времён Качи, я принялся записывать свои идеи по поводу второго кресла в лунном модуле. Я так увлёкся, что внешний мир перестал для меня существовать.

Очнулся я лишь тогда, когда Власов легонько похлопал меня по плечу. — Серёг, ты чего? Уже спать пора, — сказав это, он пошёл к своей кровати и улёгся под одеяло, громко зевнув.

Я вскинул голову и посмотрел в окно. Сквозь белую, с мелким рисунком штору пробивался лунный свет. Снаружи была глубокая ночь. Часы на тумбочке показывали без двадцати минут двенадцать. Я с удивлением понял, что просидел за работой часа три.

— Да, Коля, пора, — пробормотал я, с силой потерев лицо ладонями, чувствуя, как затекли шея и спина. — Спасибо.

Я убрал свои записи подальше в тумбочку. Погасив настольную лампу, я оказался в полумраке, освещённом лишь узкой полоской лунного света на полу. В висках от напряжения стучало. Зевнув, я разделся и тоже лёг в кровать. Вот и прошёл мой первый день в Звёздном городке, а впереди таких будет ещё очень много. Но, как сказал сегодня Алексей Архипович, оно того стоит.

Глава 16

— Объявляю вас мужем и женой, — произнесла заведующая ЗАГСом с тёплой улыбкой после того, как мы поставили свои подписи и обменялись кольцами. — Можете поцеловать невесту!

Я повернулся к Кате. Она стояла, в свете золотистых лучей солнца, в кремовом платье, и казалась мне самым прекрасным существом на свете. Бережно взял её ладони в свои и чуть склонился, чтобы поцеловать. Поцелуй был недолгим, лёгким, но таким чувственным, что в этот момент весь мир сузился до нас двоих. Я по-настоящему был сейчас счастлив.

«Вместе навсегда,» — пронеслось в моих мыслях, словно клятва. Только теперь я в полной мере осознал, что случилось. Мы расписались. Официально. Сергей и Екатерина Громовы. Моя жена.

Отстранившись, я заглянул в её глаза, и Катя, словно прочитав мои мысли, мягко улыбнулась. В этой улыбке и в её взгляде я прочёл отражение своих мыслей.

Уже на улице подхватил Катю на руки, и она, взвизгнув, со счастливым смехом обвила мою шею руками. Приглашённый фотограф тут же начал щёлкать нас, запечатлевая этот момент. Затем мы сфотографировались со свидетелями — Ваней и Наташей. Да, они уже были супружеской парой, но мы с Катей решили, что плевать нам на эти приметы. Мы в них не верили, а законом не возбранялось брать в свидетели супругов. К тому же мне и не хотелось никого другого видеть на месте Вани, потому что он стал мне настоящим другом. Катя же, пока я учился в Каче, сильно сблизилась с Наташей. Поэтому и она даже не рассматривала другие кандидатуры, сразу обозначив, что свидетельницей выбирает Наташу. К тому же у меня и других вариантов попросту не было. Все, кого я в теории мог бы позвать из холостых друзей, не смогли бы приехать в Москву в силу разных обстоятельств.

Потом были фотографии с родителями, которые, как мне казалось, волновались больше, чем мы с Катей. Наши мамы то и дело спрашивали фотографа всё ли хорошо, всех ли видно, как лучше встать. Бедолага, мне его даже немного жаль стало, когда я увидел его тоскливый взгляд. Затем было общее фото и поздравления. Сначала мы все вместе сфотографировались у входа в ЗАГС, затем у машины с куклой. И на этом всё, официальная часть подошла к концу. Поблагодарив фотографа и, наконец, отпустив его с миром, мы поехали домой, чтобы отметить в узком кругу близких людей создание новой ячейки общества, то есть, нашу с Катей роспись.

На празднование мы отвели только один день — субботу. В воскресенье мне уже нужно возвращаться в Звёздный городок. С Катей мы этот момент обговорили уже давно, ну а наши близкие хоть и не знали обо всём, за исключением отца, но понимали, что я занимаюсь важным делом.

Во время ужина мы разговорились о планах на будущее. Тогда я и обмолвился, что собираюсь подыскать для нас с Катей отдельное жильё. Наши отцы моё решение поддержали, а вот мать Кати, когда услышала об этом, тут же запротестовала:

— Серёженька, да зачем вы будете снимать, ютиться где-то? У нас вам будет вполне комфортно. Мы с Георгием Петровичем, — она взяла мужа за руку, легонько сжала её и посмотрела на него, словно ища поддержки, — на выходные всё равно уезжаем на дачу. Так что мешать вам не будем. А ты всё равно приезжаешь в Москву только на выходные.

Она перевела свой взгляд на мою мать. Вот уж у кого она нашла стопроцентное понимание. Пока Нина Павловна говорила, моя мать всё время согласно кивала. Впрочем, я не был удивлён. Мать мне как-то рассказывала о том, насколько сложно им с отцом пришлось, когда они только поженились, а потом ещё и я появился. Так что теперь она полностью встала на сторону моей тёщи.

Спорить с родителями в этот день не хотелось, да и логика в словах Нины Павловны была. Поэтому с таким временным решением я хоть и согласился, но мысленно твёрдо решил ускорить вопрос с жильём. Мне хотелось свой угол. Пусть и маленький, но это будет то место, где мы с Катей сможем быть семьёй, без оглядки на родителей.

Несколько раз я начинал разговор с отцом, но всё время нам кто-то мешал. Первый раз — когда мы сели за стол. Я только собирался отозвать отца в сторонку, как Катин отец поднял тост за молодых, и наша беседа заглохла в зародыше. Второй раз — когда мы перешли в гостиную с чаем. Я пристроился рядом с отцом, но тут Наташа попросила помочь переставить стол для сладкого, и момент был упущен. В третий раз я уже был полон решимости довести дело до конца, поэтому отвёл отца в сторону, к окну, и начал:

— Нужно обсудить кое-что важное…

Отец повернулся ко мне и согласно кивнул, но именно в этот самый момент кто-то решил позвонить. Георгий Петрович встал из-за стола и вышел в коридор. Отец проводил его взглядом, потом снова повернулся ко мне.

— Что ты хотел обсудить? — спросил он.

Я снова раскрыл рот, но тут в комнату вернулся отец Кати.

— Василий, тебя к аппарату, — сказал он с таким видом, что я понял — дело серьёзное. Отец коснулся моего плеча, сказав, что продолжим через пару минут.

Я же сел на подоконник и прислонился затылком к окну. Что-то мне подсказывало, что сегодня с отцом мы уже не поговорим, хоть я и готовился к этому разговору весь прошлый месяц и весьма основательно подошёл к вопросу. Всё это время я активно собирал информацию. Пользовался не только книгами, но и беседовал с сотрудниками центра подготовки космонавтов: инженерами, технологами, инструкторами. Видя моё рвение и искренний интерес, они охотно делились деталями, которые не всегда входили в официальную программу.

И пусть мне с моими знаниями это было не столь необходимо, но я понимал стратегическую важность такого подхода. Во-первых, нужно было освежить в памяти актуальные на 1966 год данные, чтобы случайно не проговориться о том, чего я знать не мог бы. Во-вторых, если у отца или у кого-то ещё возникнут вопросы об источнике моих знаний, то любой сможет подтвердить, дескать, да, Громов постоянно интересовался, задавал вопросы. Это даст мне надёжное алиби и естественное объяснение моей «прозорливости».

Через пять минут отец вернулся. Ну да, я оказался прав в своих предположениях. С лица отца слетело всё веселье и расслабленность. Он снова стал собранным, а между бровями залегла знакомая глубокая морщина. Из добродушного родителя он мгновенно трансформировался в заместителя начальника ЕККП, который был готов к любым неожиданностям.

— Прошу прощения у всех, — сказал он, обращаясь ко всем собравшимся, взгляд его на мгновение задержался на мне, и на его губах мелькнула извиняющаяся улыбка, — но меня срочно вызывают на работу. Дело неотложное.

Он обнял Катю, попрощался с остальными. Я вызвался провести его да дверей, и уже там он негромко мне шепнул на прощание:

— Завтра поговорим. Обещаю.

Я кивнул и пожал ему руку на прощание. Хоть я и чувствовал лёгкую досаду, но я знал, что его работа всегда была и остаётся делом государственной важности. Завтра так завтра. Только я не понимал, когда именно завтра, ведь с самого утра я отбуду в Звёздный.

Вскоре после отъезда отца и мы стали закругляться. Гости разошлись по домам, а мы отправились спать. Ну а наутро, проснувшись раньше всех, я тихонько попрощался с Катей, собрался и вышел из квартиры.

Спустившись на улицу, я удивился, заметив у подъезда знакомый автомобиль. Подойдя поближе, я увидел дремавшего за рулём отца. Я легонько постучал по стеклу. Отец встрепенулся и заозирался по сторонам, не сразу поняв, где он находится.

Когда он открыл окно водителя, я поздоровался:

— Доброе утро. Ты что здесь делаешь?

— Как что? — хрипло спросил он, убирая с пассажирского сиденья какие-то листы. — Я же обещал вчера, что мы поговорим сегодня. Садись.

Я улыбнулся и поспешил занять место возле отца. Всё-таки он у меня кремень-мужик. Сказал — сделал. Весь в меня, то есть я в него. Короче… Я и сам не до конца ещё проснулся, засиделись мы вчера.

— Сергей, а разговор серьёзный? — спросил отец, когда мы отъехали.

— Да. Очень серьёзный.

— Тогда, может, отложим его до приезда в Звёздный городок? Мне нужно переключиться и немного голову разгрузить, чтобы нормально воспринимать новую информацию. Считай, почти всю ночь не спал. Удалось часа три урвать. А в центре я весь день буду, успеем поговорить в спокойной обстановке.

— Ладно, — проговорил я, обдумывая его слова. Если отцу нужно время, чтобы собраться, хорошо. Разговор предстоит серьёзный, а мне нужно всё его внимание. — Но только откладывать нельзя. Времени совсем мало.

Отец искоса глянул на меня.

— Принял, — ответил он. — Поговорим сегодня.

Остальной путь до Звёздного мы проделали, болтая о пустяках. По прибытии на КПП Звёздного городка мы разошлись в разные стороны, каждый по своим делам.

Разговор состоялся ближе к вечеру, когда наступило свободное время. Отец задержался, поэтому пришёл ко мне в комнату сам. Мы с Власовым обсуждали весеннюю поездку на природу, где нас будут учить выживанию, когда в дверь негромко постучали. Через мгновение она приоткрылась, и в комнату заглянул отец.

— Привет, молодёжь, — он шагнул внутрь. — Можно?

— Проходи, — сказал я, вставая с кровати.

Увидев моего отца, Колька мгновенно вскочил на ноги, вытянулся в струнку и принял вид лихой и придурковатый. Всё, как по учебнику. Видя это, мой отец весело хмыкнул.

— Товарищ Главный конструктор! — чётко отрапортовал он.

Я, сдерживая смех (картина и правда была презабавная), поспешил представить их друг другу:

— Коля, это мой отец — Василий Игнатьевич Громов. Отец, это мой друг и сосед по комнате, Николай Власов.

— Ну здравствуй, Николай. Как дела? Как подготовка? — он протянул Власову руку. Коля слегка опешил, но крепко пожал её.

— Товарищ заместитель начальника Комитета, слушатель Власов докладывает! Подготовка идёт полным ходом! Всё хорошо! Стараемся! — выпалил он на одном дыхании.

Отец сделал жест рукой, останавливая Колю, и негромко рассмеялся.

— Ну, что вы, товарищ Власов. Расслабьтесь. Мы же не на параде. Я сейчас ваш гость и пришёл сюда как отец к сыну, а не как начальник.

Коля выдохнул, плечи его немного опустились, и на лице появилась неуверенная, но искренняя улыбка. Но всё равно он не мог до конца расслабиться. Для него Василий Громов был не чьим-то отцом, а фигурой колоссального масштаба. Человеком, чьи решения влияют на судьбу космической программы. Это я, человек, который прожил большую часть жизни в другой реальности, чувствовал себя свободно в общении с такими людьми, как мой отец. А вот у Власова такого опыта не было.

— Так точно… то есть… понял, — сбился он и уже более свободно добавил: — Всё действительно хорошо. Тренировки, учёба… Осваиваемся помаленьку.

Он коротко глянул на меня.

— Прошу меня извинить, Василий Игнатьевич, но мне нужно… я парням обещал партию в шахматы, — соврал он, чтобы оставить нас одних.

Отец понимающе кивнул.

— Конечно, конечно, не смею задерживать.

Я одними губами, беззвучно сказал Коле: «Спасибо». Он быстро вышел, плотно притворив за собой дверь.

Отец прошёл в комнату, окинул её заинтересованным взглядом.

— У вас тут вполне уютно, — отметил он.

Его взгляд остановился на нашем рабочем столе, на котором возле книг и тетрадей стояли два макета: собранный из подручных средств самолёт Як-18 и наполовину собранная ракета «Восток-1». Эти модели мы с Колей мастерили вечерами, когда хотели отвлечься от учебных нагрузок.

— Ваша работа? — спросил отец, кивнув на них.

— Да, — ответил я. — Наше с Колей увлечение.

Он подошёл и наклонился к столу, чтобы получше рассмотреть. Аккуратно взял «Восток», покрутил его в руках, оценивая нашу работу.

— Неплохо, — резюмировал он. Отец положил макет на место и молча прошёл к стулу. Развернув его так, чтобы находиться ко мне лицом, сел, закинув одну ногу на другую.

— Так о чём ты хотел поговорить? — вот теперь его голос стал строгим, деловым. Передо мной сидел не отец, а заместитель начальника ЕККП.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Комната внезапно показалась очень тесной, поэтому я встал и сделал несколько шагов, подбирая слова, потому что мой отец был человеком определённого склада ума. Инженер, прагматик, скептик. И если я хоть немного успел его изучить, то убедить его можно будет только фактами, логикой и железными аргументами. Эмоции на него не подействуют. Или подействуют, но слабо. А рассказать ему о том, что я из будущего и знаю исход наперёд, конечно же, было нельзя.

— Я хотел поговорить по поводу Комарова и запуска «Союза-1», — озвучил я тему нашей беседы.

Отец откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Выражение его лица осталось неизменным, будто он ожидал чего-то подобного.

— Откуда ты знаешь об этом? — сурово спросил он.

На этот вопрос у меня был заготовлен ответ. Я обвёл комнату рукой.

— А ты забыл, где я находился последний месяц? Здесь услышал, там услышал, провёл свои исследования, вот и сложилась картинка. Это не составит труда человеку, который привык думать и сопоставлять данные.

Отец кивнул, принимая мой ответ.

— Допустим. Продолжай.

Тон отца меня немного удивил. Я даже слегка растерялся, потому что ожидал немного другой реакции. Так, ладно. Меняем стратегию. Отбросив лишние сантименты, я встал напротив отца и тоже скрестил руки на груди. Разговор обещал быть сложней, чем я предполагал.

— Нужно отложить запуск, — в лоб заявил я.

— Исключено, — категорично мотнул головой отец, и я снова опешил. До нынешнего дня отец всегда старался сперва выслушать меня, понять, обдумать мои слова, и только после этого он принимал решение. А тут… — Раз ты у нас такой осведомлённый и сопоставил все факты, то ты должен знать, что это за проект. Стратегический. Он прошёл все комиссии и этапы. Мы сами его утверждали. И Комаров давно готовится. Здесь нечего обсуждать.

Я неверяще посмотрел на отца. Мне хотелось крикнуть: «Что ты несёшь?» Даже сейчас, без знаний будущего, видно, что аппарат сырой. Ни о какой уверенности в успехе речи быть не может. Я мысленно одёрнул себя, успокаиваясь, и упрямо продолжил, чеканя каждое слово:

— Именно потому, что он стратегический, и потому что Комаров к нему уже готовится, я и затеял этот разговор.

— Хорошо, я понял. Тогда давай конкретнее. Времени у нас обоих мало. Поэтому опустим вводные препирательства и перейдём к сути, — сказал отец, потирая лоб.

— Отлично, — согласился я. Мне и самому не хотелось плясать вокруг да около. — Ты помнишь мои предложения по модернизации некоторых систем?

Отец кивнул. Ещё год назад я «подбросил» ему несколько идей, которые, как мне казалось, он принял в работу.

— Часть из них была учтена в поздних модификациях. Какие-то ещё на стадии рассмотрения, Сергей. Но при чём здесь «Союз-1»? Он уже практически готов.

— Вот именно, что почти, — я слегка подался вперёд. — Об этом говорят и сами конструкторы, и экипажи. Не напрямую, конечно. Но по намёкам, по их поведению, по разговорам в столовой и курилках можно многое понять. Раз ты хочешь слышать суть, пожалуйста. Я считаю, что спешка губительна там, где цена ошибки — жизнь человека и репутация страны. Ты же сам мне говорил, что всегда настаивал на максимально тщательной проверке даже самых мелких деталей. Верно? А ещё я помню, как ты говорил, что никогда не был сторонником «авось». Или ты хочешь, чтобы история с Р-16 повторилась?

Отец сжал челюсти, взгляд его стал острым как бритва. Это был удар ниже пояса, и я знал, что ступил на офигенно тонкий лёд. Но иначе было нельзя. Неожиданно для меня, все мои слова упёрлись в глухую стену непонимания. Поэтому я и решил действовать жёстко.

Отец подался вперёд и зло процедил:

— И ты предлагаешь остановить проект? Сейчас, когда сроки горят? Когда… У нас приказ, Сергей.

Приказ? По прошлой жизни я помнил, что на Василия Мишина оказывалось давление, но ни в одном из источников я не встречал, что был отдан приказ запустить «Союз-1». Чертовщина какая-то. И от кого я её слышу? От отца, который, по словам Натальи Грачёвой, сам призывал Королёва слать куда подальше неразумные приказы. Неужели его настолько изменила должность. Нет, я в это отказывался верить.

— Нет. Не остановить, — отрезал я, начиная закипать. Градус беседы постепенно повышался. — Отсрочить. Весь этот месяц я не просто так сидел сложа руки. Во время знакомства с «Союзом», я обратил внимание на одну существенную деталь, которая меня смутила. Поэтому я начал копать в этом направлении и проанализировал всю доступную мне документацию по «Союзу-1». Не только теоретические характеристики, но и результаты стендовых испытаний, которые, кстати, весьма скудны для такой сложной и жизненно важной системы. Помимо этого, я задавал уточняющие вопросы нашим преподавателям, и ответы меня несколько озадачили.

Отец нахмурился, слушая меня. Именно отказ парашютной системы, и стал ключевой проблемой, которая привела к гибели Комарова. На это я и решил надавить. На самом деле «Союз-1» имел и другие конструктивные недочёты, которые вылезли уже потом, в полёте. Но о них пока рано говорить. Сейчас мне необходимо было убедить отца хотя бы прислушаться ко мне.

— И что именно ты там выявил, м? — с язвительностью в голосе спросил отец. На это я не обратил внимание. Понимаю его чувства. Никто не любит слышать об ошибках. Тем более, когда о них говорит молодой пацан. А ещё за язвительностью отец пытался скрыть собственное беспокойство. Самолюбие самолюбием, но он прекрасно усвоил, что слов на ветер я не бросаю и если о чём-то говорю, то уверен в своих словах.

— Я выявил проблему в парашютной системе, — ответил я, не реагируя на тон отца. — И я практически уверен в своих выводах. Вопрос не только в механизме выброса, хотя он и имеет свои… неточности. Вопрос в комплексной работе системы парашютирования после прохождения аппаратом плотных слоёв атмосферы, да ещё и в условиях, отличных от идеальных. Не мне тебе об этом рассказывать, но на всякий случай напомню, что парашютный контейнер расположен в обшивке спускаемого аппарата, которая после входа в атмосферу сильно нагревается. Тепловая защита, конечно, рассчитана, чтобы защитить отсек. Но если внимательно изучить методику испытаний, то есть один критический момент, который меня и встревожил.

Отец кашлянул и поёрзал на стуле. Похоже, они этот момент не учли. Либо было что-то ещё, о чём я не знаю. Я подошёл к столу и вытащил приготовленные мной чертежи. Отыскал нужный и ткнул пальцем в общую схему спускаемого аппарата.

— Смотри, испытания вытяжного и основного парашюта, насколько мне известно, проводились на макетах, которые не имели полноценной теплозащиты, имитирующей конструкцию корабля. Или что ещё хуже, имели какие-то подручные средства изоляции. Такие как ткань, фольга, картон или что угодно другое, но только не сложную многослойную теплозащитную оболочку. Я прав?

Отец удивлённо вскинул бровь и уже без раздражения подался вперёд, заинтересованно вчитываясь в мои записи. Вот оно, теперь я уверен, что попал в точку. Отец знал об этой особенности. Многие знали, потому что время сейчас такое. Из-за спешки и отсутствия ресурсов для всесторонних испытаний приходилось выкручиваться и закрывать на некоторые вещи глаза.

— Сын, — задумчиво протянул отец. — Подобные детали… в спешке проекта… Процесс нанесения, а затем и эксплуатации теплозащитного покрытия — это крайне тонкая вещь.

— Ага, — подтвердил я. — Тонкая. И в теории эта деталь может стоить жизни. Ведь ты же и сам знаешь, что любые отклонения, микротрещины, а тем более неравномерность нанесения или посторонние включения, которые могут попасть в полость контейнера во время неправильной сборки и изоляции… В общем, всё это может привести к изменению геометрических допусков контейнера. И на выходе мы получим то, что заложенные расчёты могут не соответствовать действительности!

Я сделал паузу и посмотрел на отца. Он внимательно слушал меня, слегка наклонив голову, и беззвучно шевелил губами, будто просчитывая что-то в уме. Думаю, он понял, куда я клоню. Или был близок к пониманию.

— А теперь давай подумаем, что произойдёт, если контейнер парашютной системы, даже если он не расплавится, будет деформирован, или, например, поверхность, по которой скользит парашют, окажется липкой или шероховатой из-за технологических нарушений на производстве?

— Это приведёт к катастрофе, — поражённо проговорил отец и поднял на меня покрасневшие от недосыпа глаза. — Механизм выброса, рассчитанный на идеальные зазоры и давления, может заклинить. Вытяжной парашют в таком случае не выйдет или выйдет, но не полностью.

— Угу, — согласился я, внутренне радуясь тому, что наконец-то стена непонимания разрушена и я узнаю прежний взгляд отца. — А за вытяжным парашютом последует и основной. Их работа — это цепочка последовательных, идеально синхронизированных событий. Если вытяжной парашют застрянет, он не выдернет основной. Или выдернет его некорректно.

Отец встал и поближе подошёл к моим бумагам. Я сделал паузу, давая ему возможность самому всё обдумать и просчитать варианты.

— А ещё представь себе такую ситуацию, — решил поднажать я, — Что если основной парашют застрянет в контейнере? В таком случае запасной парашют, который должен выйти следом, может запросто запутаться в стропах основного, не вышедшего или не до конца вышедшего. И это уже будет не просто отказ одного компонента. Это будет системный отказ, который гарантированно приведёт к гибели корабля! Ведь если только один парашют подведёт, ещё можно будет надеяться на второй. Но если и второй станет бесполезен из-за первого, тогда это катастрофа. Фактически оба комплекта парашютов будут выведены из строя одним и тем же системным сбоем.

Отец медленно, как в замедленной съёмке, опустился обратно на стул. Он даже побледнел, а на лице читалась смесь ужаса и неверия. Я же мысленно подбирал нужные слова, которые помогут отцу принять правильное решение. Сейчас я, как никогда раньше, сожалел, что у меня нет доступа к «Союзу-1».

Эх, если бы я только мог прямо сейчас оказаться на Байконуре и осмотреть корабль. Зная, где именно искать проблему, я бы сразу указал на конкретные недочёты. Тогда уж точно запуск пришлось бы отложить. Но я был всего лишь новичком в отряде, и вряд ли меня пустят на объект в ближайшее время.

Но я решил пойти другим путём. Как там говорится? Проси большего, чтобы получить желаемое? Именно так и поступлю. Мне нужно убедить отца, чтобы он лично осмотрел парашютную систему, раз уж я не могу сделать это сам. Но нужно сделать так, чтобы я напрямую об этом ему не говорил. В общем, я снова решил сыграть юного максималиста.

— Мне, как будущему космонавту, должны давать полную информацию о технике, на которой я, возможно, буду летать, — проговорил я с таким видом, будто не понимаю, что для меня это пока рано. Всё это будет, но позже. — И мне должны показать, каким образом проводились эти испытания. А ещё было бы неплохо лично изучить отчёты по бросковым испытаниям. Проверить фотографии и видеозаписи, если они есть. И, самое главное, мне нужно осмотреть реальный спускаемый аппарат.

— Сергей, ты вообще понимаешь, что ты предлагаешь? — Вытаращился на меня отец. Говорил он таким тоном, будто я призывал запустить человека в космос из пушки.

— Я — да. А ты? — спросил я, мысленно радуясь, что я оказался достаточно убедителен в своей роли. — Мне нужно лично убедиться, отец. Я, например, хочу проверить нормальность выхода вытяжного и основного парашюта, а затем и основного, и запасного комплекта на одном из ещё не отправленных аппаратов. И ещё хочу посмотреть на чистоту поверхности контейнера парашютной системы. Лично убедиться в отсутствии любых липких и шероховатых участков, — перечислил я всё, что сделал бы сам, если бы мог добраться до «Союза-1».

— Да чтоб тебя, — отец хлопнул ладонью по столу. — Ты сейчас предлагаешь не просто «отсрочить» полёт, ты хочешь вмешаться в процесс, который уже идёт своим чередом. Да на заводе, а тем более на Байконуре, никто не позволит тебе, слушателю отряда, осмотреть корабль. До такого контроля допускают только…

Попался! Я, глядя в окно, невинным тоном продолжил фразу отца:

— Допускают только главного конструктора или его заместителя? Только того, кто принимает полную ответственность за все запуски?

Отец так и застыл на месте с раскрытым ртом. Готовые сорваться с губ слова возмущения так и не прозвучали. Он медленно выдохнул и потёр переносицу, прикрыв глаза. По сути, спор был окончен. Вижу, что он понял, к чему я вёл. Ему останется только самому всё проверить, а я уверен, что так оно и случится, найти неполадки, о которых я говорю, и отложить запуск. А потом они и остальные проблемы выявят. Я этому поспособствую.

— Допустим, мы найдём… какую-то неточность, — со вздохом проговорил отец, открывая глаза. — Допустим, ты окажешься прав. Что тогда? Это же не просто тюбик зубной пасты, Серёжа, чтобы его взять и поменять.

— Ну-у, — я пожал плечами. — Если я окажусь прав в своих предположениях, тогда вам придётся снять парашюты, почистить люки контейнеров изнутри и пересмотреть процесс нанесения теплозащиты в этих зонах. Возможно, придётся заменить парашюты на новые комплекты. Это сбой графика, я понимаю. Но зато в данном случае никто не погибнет и корабль будет цел. А если ничего из этого не сделать, но я окажусь прав, тогда, — я принялся загибать пальцы, — погибнет человек, потеряем корабль, на который ушли ресурсы, и у нас не будет никакого результата. Точнее, он будет. Но на это уйдёт гораздо больше времени, потому что нужно будет начинать с нуля. В итоге получаем потерю репутации и дизмораль чуть ли не всей страны.

Отец молчал. Его взгляд был устремлён в пустоту. Он переваривал мои слова. Я видел, что теперь он полностью разделяет мои взгляды на ситуацию. Смерть Комарова — это не просто потеря космонавта. Это удар по престижу, по моральному духу, по всей программе. А ещё на кону стоял и ЕККП. Они только-только выбили финансирование, пообещали результат. А тут такой громкий провал в перспективе.

— Я тебя услышал, Сергей — глухо проговорил отец, не поворачиваясь ко мне. — Но в данном случае решение зависит не только от меня. Всё сложнее, чем кажется.

Мне в голову пришла ещё одна идея. Что, если к этому делу подключить не только отца, но и тех, кто будет летать на кораблях. То есть, космонавтов. Усилиями Сергея Павловича, каждый из них получил инженерное образование. Они должны разбираться во всех тонкостях, к тому же они знают, как ведёт себя машина на практике.

— Послушай, отец, — заговорил я, присаживаясь на кровать. — А что, если создать экстренную ревизионную комиссию?

Отец вскинул голову и непонимающе посмотрел на меня.

— Я имею в виду, что можно позвать не только инженеров, но и пилотов-испытателей. Они, как никто, знают, как работают машины на пределах. Пусть это будет небольшой, но независимый орган, который проведёт полную ревизию всех конструктивных особенностей парашютной системы, всех отчётов по испытаниям.

Говоря это, я всё больше убеждался, что такая комиссия при должных полномочиях, сможет на время притормозить проект и, кто знает, может, и без моих подсказок обнаружат все остальные проблемы. А потом они добьются внесений изменений, которые спасут «Союз-1» от катастрофы.

— Это интересная мысль, — сказал отец, отворачиваясь от окна. — По правде говоря, не ожидал, что разговор окажется настолько… Аргументированным. Ты в очередной раз сумел меня удивить. Но, — он горько усмехнулся, — докладывать наверх о возможном срыве графика… Это задачка со звёздочкой. Это будет удар по мне лично и по ЕККП в целом.

— Цена этого срыва — не только перенос сроков, но и гибель человека, отец. Сроки можно наверстать, а жизнь — нет. Ты сам учил меня, что нет ничего дороже точного расчёта и безопасности. Особенно в воздухе. А в космосе — тем более. Если запуск не отложить, тогда это точно повлияет на всех. Смерть Комарова — вот что будет стоить нам всего. И престижа, и доверия, и Луны. Я в этом твёрдо убеждён.

Когда я закончил, отец коротко посмотрел на меня. Да, он выглядел уставшим, но в его глазах, наконец-то, загорелся огонь упрямства. Мы оба молчали. Всё, что я хотел сказать отцу, я сказал. Поэтому я решил, что лучше оставить его сейчас наедине со своими мыслями. Пусть подумает, взвесит всё. Сейчас уже давить на него нельзя, иначе мы скатимся в банальную ссору.

— Мне нужно… пройтись, — бросил я, направляясь к двери. Отец лишь кивнул и снова отвернулся к окну.

Выйдя в коридор, я практически нос к носу столкнулся с Олегом и Колей, которые с непередаваемыми выражениями на лицах уставились на меня. Видимо, наш разговор с отцом был слышен за дверью. Ну и ладно. Я прошёл мимо них, кивнув им.

Мне тоже нужно было побыть одному, переварить всё. Разговор с отцом отнял у меня немало сил. Свою миссию я выполнил, и теперь всё зависело от отца и его желания пойти против руководства.

Глава 17

Москва.

Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.

ЕККП. 1967 год.

— Мы обосрёмся! — не выдержав, обычно сдержанный Василий Громов выкрикнул эту фразу и с размаху шлёпнул ладонями по столу.

— Не шлёпай мне тут, не шлёпай! — гневно взревел Керим Керимов и тоже вскочил со своего кресла. Он упёрся ладонями о стол, и их взгляды схлестнулись в безмолвном поединке.

Глушко после слов Громова поджал губы, демонстрируя явное неодобрение такой вспыльчивости. Королёв, сидевший чуть в стороне, беззвучно хмыкнул. Друга своего он знал, поэтому и не удивился этой вспышке. Остальные присутствующие на совещании предпочли сделать вид, будто они увлечены изучением узоров на деревянной столешнице.

Ожесточённый спор в кабинете начальника Единого Комитета по Космическим Программам шёл уже больше часа. А всё началось больше месяца назад. Тогда, во время разговора с сыном, Василий Громов хоть и спорил с ним, но доводы были слишком убедительными, чтобы проигнорировать их. Поэтому он лично провёл инспекцию и обнаружил проблему, о которой говорил сын.

После этого он выступил с инициативой о создании небольшой независимой комиссии, которая состояла из некоторых профессоров, которые преподавали в различных вузах, как военных, так и технических, и нескольких научных сотрудников, в числе которых был и Феоктистов. Инициатива не встретила одобрения и понимания, но после пары-тройки словесных баталий, в которых Громова поддержали Королёв и Каманин, начальство уступило.

И вот теперь Василий Громов выступил с новым предложением — отложить запуск «Союза-1». На этот раз начальство в лице Керима Аббас-Алиевича воспротивилось такой инициативе не на шутку.

— Испытание гарантированно будет провалено, — процедил Василий Громов, упрямо глядя в глаза Кериму Керимову. — Мы не только потеряем космонавта и аппарат, но и на весь мир заявим о своей несостоятельности. Это отдалит нас ещё на несколько шагов в гонке.

— У американцев уже «Сатурн-5» есть! — вспылил Керимов, с силой ударяя ладонью по столу. — Они уже вплотную приблизились к Луне. Ещё немного и шагнут на её поверхность, пока мы тут со своими «Союзами» с 1962 года разбираемся! У нас два года не было полётов в космос, Вася! Ты это понимаешь?

— Ага, у них это всё есть — запальчиво согласился Громов. — Но, что в итоге? Вы не хуже меня знаете, о последних событиях. Они втемяшили себе в голову, что «Аполлон» и «Сатурн-5» обеспечили им первенство в стремлении к Луне, и решили форсировать лунную программу. Поспешность всегда приводила и приводит к печальным последствиям.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух. В кабинете послышался шелест одежды и поскрипывание стульев. Каждый из присутствующих прекрасно знал, о чём пойдёт речь.

— Астронавты Гриссом, Уайт и Чаффи стали первыми жертвами освоения космоса, — с горечью продолжил Василий Громов. — Американцы часто и много писали о наших космонавтах, якобы погибших в космических полётах. Но судьба распорядилась иначе, и первыми погибли их астронавты. Да ещё как? На земле, в окружении множества людей, которые ничего не успели сделать.

Керим Аббас-Алиевич молчал. На это у него не нашлось возражений. Совсем недавно стали известны все подробности пожара, который унёс жизни трёх астронавтов.

— До этой трагедии были случаи гибели космонавтов и у нас, и у них, — всё же попытался вяло возразить Керимов. — В шестьдесят первом у нас в барокамере погиб Бондаренко, а в прошлом году разбились на самолёте два американских астронавта.

Громов мотнул головой и рубанул рукой по воздуху, словно разрезая невидимый узел.

— Эти случаи не были связаны непосредственно с космическими полётами. И там, по сути, были никому не известные люди. А сейчас мир потерял двоих из тех, кто уже побывал в космосе. Это другой масштаб.

Громов выпрямился и уже спокойнее закончил:

— Все наши неудачи с беспилотными «Союзами» и трагедия с американскими астронавтами имеют в своей основе одну общую причину. Спешку.

Керим Аббас-Алиевич ещё несколько секунд сверлил подчинённого взглядом, а потом резко выдохнул, и из него словно вытащили стержень. Он тяжело опустился в кресло, и все присутствующие увидели, как он разом будто постарел на пяток лет: вокруг рта углубились морщины, глаза потускнели.

— Сядь, Василий, — уже спокойнее попросил он. И сварливо добавил: — Где там твоя папка?

Громов-старший молча пододвинул к начальнику толстую папку с документами и так же молча вернулся на своё место. Керим Керимов недовольно взглянул на своего заместителя и дёрнул завязки. Вчитался. По мере изучения документов выражение его лица менялось неоднократно. Он то хмурился, то в удивлении приподнимал густые брови, то снова хмурился, всё глубже погружаясь в отчёт. Наконец, дочитав, он уставился в пустоту перед собой, обдумывая прочитанное.

Все затаили дыхание, ожидая слов начальства. Вынырнув из размышлений, Керим Аббас-Алиевич окинул собравшихся тяжёлым взглядом.

— Вы понимаете, что последует за срывом сроков? — глухо спросил он.

Все, не сговариваясь, синхронно кивнули. Каждый из присутствующих не понаслышке знал, чем грозят сорванные графики в таких масштабных проектах. Но они были готовы к этому. Перспектива неминуемой катастрофы, подтверждённая результатами проверки, перевешивала возможный административный гнев.

Глядя на лица своих подчинённых, Керим Керимов откинулся на спинку и задумался.

— Хорошо, — выдохнул он.

После его слов градус напряжения медленно пополз к нулю, а кое-кто даже не удержался от негромких вздохов облегчения.

— Я передам наверх все документы. Но мне нужны сроки. Что мне сказать на собрании? Мы откладываем запуск на неопределённое время?

Ответил снова Громов.

— Вовсе нет, — он встал, взял ещё одну папку, на вид более тонкую, и прошёл к столу начальства. Положил аккуратно на стол и придвинул её к Кериму Аббас-Алиевичу. — Вот здесь новый график с расчётами и списком выявленных проблем. Ориентировочно задержка планируется на полгода, — Василий Громов помолчал немного, что-то прикидывая в уме, и, почесав нос, добавил: — Плюс-минус.

— Плюс-минус, — передразнил Керимов, недовольно зыркнув на него. Открыл папку, и его взгляд забегал по строчкам. Закончив читать, он закрыл её и мягче, но всё ещё сварливо сказал: — Хорошо, начинайте работать по новому графику над устранением выявленных проблем. И приготовьтесь, нас сожрут.

Василий Громов едва заметно улыбнулся краешком губ. Волна негодования начальства его не так страшила, как возможная катастрофа. Он ещё раз напомнил себе, что нужно будет поблагодарить сына за тот разговор, а то после него они так и не виделись и не общались.

Один из присутствующих в кабинете поднял руку и поинтересовался:

— Василий Игнатьевич, а как вы догадались о проблеме с парашютами? Мне докладывали, что вы толком и не искали неполадки, а практически целенаправленно полезли туда, где был обнаружен брак.

Керим Аббас-Алиевич заинтересованно посмотрел на Громова и вопросительно приподнял брови. Василий Громов замялся на несколько секунд, а потом, рассудив, что здесь нет ничего предосудительного, ответил:

— Скрывать не буду, первоначальная идея проверки была не моя.

— А чья же? — изумлённо переспросил Керимов, с любопытством подавшись вперёд.

— Моего сына, — немного смущённо ответил Василий Громов.

Он подозревал, как отреагируют присутствующие на его слова, и не ошибся. С нескольких сторон послышались сдержанные смешки, а лицо Керимова вытянулось от удивления.

— То есть ты поднял эту бучу из-за слов мальчишки? — даже как-то растерянно спросил он.

Василий Громов насупился и, кинув недобрый взгляд в сторону усмехающихся, возразил:

— Во-первых, Сергей — не мальчишка, а космонавт-слушатель. Во-вторых, разве это что-то меняет? Проблема обнаружена? Обнаружена. Остальные неполадки найдены? Найдены. Итог не изменён — аппарат сырой и абсолютно не готов к запуску.

Тот же человек, который спрашивал Громова о неполадках, язвительно заметил с улыбочкой:

— Надо будет и мне у сына поинтересоваться его мнением насчёт запусков. Вдруг и он чего дельного подскажет.

Тут уже не выдержал Сергей Павлович, который до этого момента в споре не участвовал. Но он не собирался молчать, когда над его тёзкой, к которому он успел прикипеть, безосновательно насмехались.

— Зря вы зубоскалите, товарищ Меньшиков, — проговорил он довольно спокойно и смахнул невидимую пылинку с рукава. — Если ваш сын сможет не менее аргументированно указать на наши промахи, как это сделал Сергей, то мы будем только рады. Кстати, вы, наверное, не в курсе, но о проблеме солнечных батарей на Союзе тоже он сообщил. Только уже не отцу, а рапорт написал. К тому же мы уже не один год разрабатываем несколько его идей по Н-1. Успешно разрабатываем. Именно после этого мы и совершили качественный рывок, устранив несколько критичных проблем.

— Подтверждаю, — неожиданно для всех согласился Валентин Глушко.

Все в кабинете ошарашенно воззрились на него. Со дня основания ЕККП он и Королёв старались ладить на работе и не ругались, но всё равно холодок между ними сохранялся. А тут невиданное дело — Глушко согласился с Королёвым. Валентин Петрович, видя реакцию коллег, недовольно поджал губы и продолжил:

— Тот редкий случай, когда я вынужден согласиться с Сергеем Павловичем. Парень обладает острым умом, этого не отнять. Расскажу одну историю. Где-то с полгода назад я навещал своего давнего знакомого. Он мне показал наработки для курсовой своей дочери. Там были записи по стендовым испытаниям. Забегая вперёд, скажу, мы их тоже взяли в работу. Конечно, я заинтересовался ими и взялся помочь этой юной особе. В ходе бесед я выяснил, что первоначальные идеи принадлежали не ей. Она мне показала тетрадь, в которой всё хоть и было описано с ошибками, допущениями, но в целом… Впрочем, не об этом речь. В конце концов, она призналась мне, что идею ей подарил её жених.

Керимов свёл брови к переносице и непонимающе проговорил:

— Меня, безусловно, радует, что у нас такая талантливая молодёжь. Значит, мы можем быть спокойны за наше будущее. Но при чём здесь сын Василия Игнатьевича?

— Этой юной особой являлась Екатерина Дмитриева, — он сделал паузу и добавил, — ныне Громова.

Все ошарашенно замолкли, больше никто не смеялся. Все переводили недоумевающие взгляды друг на друга, не зная, что сказать. Даже Василий Громов был удивлён, потому что не знал ни о солнечных батареях для «Союза», ни о стендовых испытаниях, которые курировал Глушко.

И вот в этой полнейшей тишине послышался негромкий, но отчётливый смешок. Все разом повернулись на звук. Смеялся начальник безопасности ЕККП Александр Арнольдович Ершов, который всё это время сидел тихонечко в уголочке и в беседе не участвовал. Да так незаметно сидел, что о его присутствии многие успели позабыть. Он выставил руки перед собой и с весёлыми бесенятами в глазах проговорил:

— Прошу прощения за то, что прервал вашу дискуссию. Продолжайте, пожалуйста.

— А что вас так рассмешило, товарищ Ершов? — хмуро полюбопытствовал Керим Аббас-Алиевич.

Ершов прекратил смеяться и мгновенно посерьёзнел. Он встал со своего места и неспешно подошёл к столу. В тишине кабинета его шаги эхом отдавались от стен. Сев вместе с остальными, он поставил руки на стол, сцепил пальцы в замок и проговорил:

— Ничего смешного в этой ситуации нет. Но я давно знаком с Сергеем. Интересный молодой человек. Целеустремлённый, любознательный и очень… инициативный. Не удивлён, что он проявил себя и сейчас. Это и позабавило меня. Но у меня есть и хорошие новости, коллеги.

Он перевёл взгляд на Меньшикова и сухо продолжил:

— Мы не стояли в стороне и провели свою проверку. В ходе которой выяснили очень любопытные детали. — Он посмотрел на Керимова, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — После того как наверху узнают о них, вас ещё и наградить могут. К тому же… — Ершов глянул на часы, потом снова уставился на Меньшикова, и его улыбка стала шире и холоднее. — Прямо сейчас мы выиграли несколько лет, а может, и больше, в гонке, практически уравняв шансы на победу в лунной программе.

Пока он говорил, лицо Меньшикова становилось всё белее, а после последней фразы тому стало явно очень неуютно в кабинете. Он отвёл взгляд, стараясь не встречаться ни с кем глазами, в то время как остальные присутствующие с возросшим интересом смотрели на Ершова, не замечая перемен в поведении коллеги.

* * *

Air Products and Chemicals, Inc.

Уэст-Палм-Бич (West Palm Beach), штат Флорида. 1967 год.

Роберт Уилсон шёл по коридорам завода с неизменной улыбкой на лице. Но сегодняшнее утро всё же было особенным.

— Доброе утро, Боб! — окликнул его техник из соседнего отдела. — Как настроение?

— Прекрасно, просто прекрасно, — Роберт широко улыбнулся, замедляя шаг. — Слышал, у тебя жена на днях родила? Поздравляю!

— Спасибо, — коллега сиял от счастья. — Мальчик, чуть больше семи с половиной фунтов. Рост двадцать один дюйм!

— Ого, какой здоровяк! Это же замечательно. Обязательно зайди как-нибудь в гости. Отметим пинтой другой пива, покажешь фотографии.

Пройдя дальше, Роберт остановился у кабинета начальника смены.

— Марта, как твоя мать? — спросил он у симпатичной секретарши. — В прошлый раз ты говорила, что у неё давление подскакивает.

— Спасибо, что спросил, Роберт, — улыбнулась она, растроганная вниманием. — Врач выписал новый рецепт, вроде помогает.

— Рад слышать. Передавай ей привет.

Роберт Уилсон был в очень приподнятом настроении. Ведь сегодня должно было случиться то, чего он ждал большую часть своей жизни.

Его история началась в 1937 году в маленькой деревушке. Родителей он помнил плохо — они погибли в первые дни войны. Мальчика определили в детский дом, где он провёл всё детство. Это был обычный приют, каких в то время было немало, но воспитатели сразу заметили неординарные способности ребёнка. Он с лёгкостью схватывал новые знания, проявлял особый интерес к технике и точным наукам.

В конце концов, когда он вырос, его заметили. Вербовщики из разведки искали именно таких: умных, амбициозных, без семейных связей. Предложение служить Родине в особых условиях он принял без колебаний. Это был шанс по-настоящему послужить стране и изменить свою жизнь.

Его интенсивная подготовка заняла пять лет. Под вымышленным именем Роберта Уилсона — американского сироты, чьи родители погибли в автокатастрофе — он погрузился в изучение всего, что могло пригодиться: от тонкостей американского быта и культуры до основ ракетостроения. Благодаря острому уму и предрасположенности к изучению языков, он быстро выучил английский и к концу пятого года обучения говорил на нём чисто, без акцента.

Для него придумали безупречную легенду и подготовили все необходимые документы, свидетельства и даже фотографии «родителей». Всё было продумано до мелочей. А потом его переправили в США. Там он поступил в технический колледж, где продолжил изучать инженерию, специально делая акцент на ракетостроении.

Ну а в 1965 году Роберт Уилсон устроился на работу в компанию «Air Products» на завод в Уэст-Палм-Бич, который являлся главным поставщиком сжиженного водорода для NASA.

Система безопасности хоть и проверяла его, но не так тщательно, как государственные структуры. Да и биография была безупречной: скромный, трудолюбивый, без семьи и подозрительных связей, вся жизнь которого была как на ладони.

Все эти годы он жил, как обычный человек, но всегда помнил, что придёт день, когда он понадобится своей стране.

И вот, в феврале 1967 года поступил сигнал. Пришло время сделать то, к чему его готовили столько лет.

Роберт посмотрел на часы — 16:30. Пора начинать.

Он спустился в цех криогенного ожижения, где производился сверхохлаждённый водород для заправки «Сатурна-5». Его пропуск давал доступ ко всем технологическим линиям. За два года безупречной работы он заслужил полное доверие и расположил к себе всех коллег без исключения.

— Привет, Том, — кивнул он охраннику на проходной. — Сегодня до скольких?

— До восьми, — устало прогундел Том. — Опять засидишься?

— Надо дописать отчёт по проверке компрессорной секции, — с улыбкой пожал плечами Роберт. — Хочу к утру всё сдать.

— У-у. Сочувствую тебе, друг. Удачи, — охранник, зевнув, махнул рукой.

Роберт прошёл в зону основного технологического цикла. Здесь гигантские турбодетандеры сжижали водород, готовя его к отгрузке на мыс Канаверал. Воздух гудел от работы компрессоров, а холод от криомагистралей ощущался даже сквозь теплоизоляцию.

Он подождал, пока дневная смена технологов покинет помещение, и, наконец, остался один. Времени было в обрез — скоро должна была заступить вечерняя группа.

В 18:45, убедившись, что в цеху никого нет, Роберт Уилсон приступил к работе. Действовал он быстро, уверенно, но без суеты. Он подошёл к панели управления системой контроля давления в криогенных накопителях.

Сначала аккуратно снял защитную крышку с датчика давления на главной линии подачи в цистерны. Это был критически важный узел, отвечавший за безопасность всего участка. Изменил калибровку датчика, сместив рабочий диапазон на показатель, значительно превышающий норму. Вот так. Теперь он не сработает при опасном росте давления.

Затем он заменил журнал технических проверок, на журнал с фальшивыми данными об исправности оборудования.

Каждые несколько минут он останавливался, прислушиваясь и осматриваясь. Но всё было тихо.

В 19:20 работа была завершена. Он тщательно проверил, не оставил ли следов, протёр все поверхности, которых касался. А ровно в 19:30 Роберт Уилсон покинул цех.

— Перепутал документы, — улыбнулся он охраннику, показывая папку с бумагами. — Завтра уже приду.

— Увидимся завтра, Боб, — ответил тот, не отрываясь от бульварного романчика.

«Вряд ли», — подумал Роберт, но вслух добродушно сказал:

— Конечно, увидимся, Том.

Роберт Уилсон вышел на прохладный вечерний воздух Флориды и сделал глубокий вдох. Завтра утром повреждённый датчик не сработает при критическом повышении давления в магистрали. Система автоматического контроля, получившая ложные данные об исправности оборудования, не заметит этого. Когда давление в криогенных ёмкостях достигнет предела, произойдёт разрыв магистрали.

Мощный выброс жидкого водорода приведёт к разрушению секции сжижения и повреждению соседнего компрессорного цеха. Особую опасность представит взрывоопасный водород. А так как резервная линия подачи как раз находилась на плановом ремонте, о чём Роберт знал и на что рассчитывал, остановка завода окажется долгой и тяжёлой.

Восстановление производства займёт годы. Потребуется полная замена криогенного оборудования, перепроектирование системы безопасности, проверка всех технологических цепочек и экологическая экспертиза. И всё это время Сатурн будет без топлива.

Роберт сел в свою машину и выехал с территории комплекса. Он не оглядывался. Его работа здесь была завершена. Через несколько часов он уже будет в Майами, а к утру — на Кубе. В этот момент Роберт Уилсон не испытывал ни радости, ни сожаления. Только удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Ну а для американской космической программы это станет вторым тяжёлым ударом за короткое время. Двадцать седьмого января 1967 года пожар на «Аполлоне-1» унёс жизни трёх астронавтов. Теперь же случится серьёзная авария на заводе в Уэст-Палм-Бич.

Агент, известный в досье КГБ как «Вернер», выполнил свою миссию безупречно.

* * *

Архангельская область.

Апрель — май, 1967 год.

Грузовик с глухим рёвом двигателя тряско остановился, выбрасывая облако сизого дыма. Майор Зарецкий, которого все звали просто дядей Гришей, неспешно распахнул деревянный борт. Звякнуло. Холодный апрельский воздух тут же ворвался внутрь, заставляя нас ёжиться. Приехали.

Я поправил снаряжение на плечах и с усмешкой подумал, что снова оказался в школе. Только теперь это была школа, для тех, кто однажды может приземлиться в спускаемом аппарате где-нибудь в бескрайней тайге.

Рядом с негромким кряхтением завозился Митя Ковалёв, наш гражданский специалист, физик-теоретик.

— Ну что, Громов, пошли медведей пугать? — нарочито весело подмигнул он мне, пытаясь придать своему голосу бодрости.

Нервничает.

В ответ я лишь кивнул, улыбнувшись уголком губ.

— Эх, — тяжело вздохнул Митя. — Хоть бы и правда не приманить их или ещё кого-нибудь.

Сказав это, он начал выбираться наружу.

Эх, Митя, Митя… Я с лёгкой досадой наблюдал, как он чуть не поскользнулся на ровном месте, едва спрыгнув с подножки. Не научили вас, учёных, по лесам бегать. Хотя справедливости ради он мог в уме рассчитать такое, что мне и не снилось. Блестящий ум, но абсолютно не приспособленный к суровым реалиям местности.

Дядя Гриша, бывший десантник, угрюмый и немногословный, ловко спрыгнул с подножки, грязь под его сапогами жалобно хлюпнула. Медленно прошёлся взглядом по каждому из нас, затем внимательно осмотрел серо-зелёную стену леса, что подступала к самой дороге.

Последним из грузовика показался Павел Беляев — командир нашего экипажа. Встав перед нами, он заложил руки за спину и принялся ждать, когда все мы займём свои места. Глядя на Митю, Павел Иванович недовольно цыкнул. А вот меня одарил более благосклонным взглядом.

Вообще, с февраля отношение ко мне в Звёздном городке радикально изменилось. Как среди инструкторов, так и среди космонавтов и нас — слушателей.

В начале февраля уже официально заявили, что старт Союз-1 откладывается. И уж не знаю каким образом, но о моей роли в этой истории стало известно всем. Или почти всем. Финальным аккордом стало то, что в один день во время обеда в столовой к нашему столу подошёл Комаров. Поздоровавшись со всеми, он встал передо мной и протянул мне руку, сказав одно-единственное слово: «Спасибо». Больше он ничего не говорил, но и этого было достаточно, чтобы мой статус среди новичков взлетел до небес.

— Внимание! — Павел Беляев слегка повысил голос. — Готовы? Озвучу инструкцию и задание в последний раз перед стартом.

Мы с Ковалёвым встали напротив него, превратившись в слух. Дядя Гриша встал по правую руку от нашего командира.

— Слушаем и запоминаем. Впереди нас ждёт не лёгкая прогулка за грибочками. Каждый ваш шаг здесь может стать решающим в реальной ситуации. Правил мало, но они жёсткие, — он сделал паузу, давая нам время осознать сказанное. — Держимся вместе. Ни шагу в сторону без команды. Связь каждые тридцать минут. Если что-то не так — сразу выходим на связь. Никакого геройства.

Он кивнул в сторону дяди Гриши, который молча наблюдал за происходящим.

— Григорий Алексеевич будет нас сопровождать и поможет советом, если он понадобится. Медиков с нами нет, поэтому в случае чего, будем справляться своими силами. Теперь проверим снаряжение. Ковалёв, доложи.

Митя, слегка запинаясь, начал перечислять содержимое носимого аварийного запаса:

— Нож, топорик, спички ветроустойчивые, сухое горючее, проволочная пила, рыболовные снасти, медицинская аптечка…

Беляев слушал внимательно, поправляя его, когда тот сбивался или забывал что-то.

— Громов, твоя очередь, — кивнул он мне.

Я начал перечислять более уверенно, ведь знал НАЗ (носимый аварийный запас) назубок:

— Сигнальное зеркало, ракеты, аварийная радиостанция, тёплые костюмы, унты, запас продуктов и воды на трое суток…

Когда очередь дошла до оружия, я с грустью подумал о пистолете Макарова. Слабоват он против крупного зверя. Я хорошо помнил рассказы Леонова и Беляева про их приземление в пермской тайге, когда к их костру выходили медведи, а стрельба в воздух из этого пистолета только распаляла любопытство хищников.

Эх, жаль, что тульские умельцы ещё не создали свой знаменитый трёхствольный ТП-82. Вот это было бы другое дело. Он и от зверя защитит, и мачете в виде приклада для заготовки дров имеется, и сигнальные патроны в наличии. Компактно, функционально. Но до его появления ещё больше десяти лет.

Пока я с теплотой вспоминал о СОНАЗе, Беляев отошёл от нас подальше и достал рацию.

— Проверим связь. Ковалёв, приём!

— Слышу вас, командир, — из-за волнения голос Мити прозвучал чуть громче, чем нужно.

— Громов? — Павел Иванович посмотрел на меня.

— Связь чистая.

Беляев снова подошёл к нам и обвёл нас взглядом. Достал журнал:

— Вопросы есть?

Ми отрицательно помотали головой.

— Отлично. Расписываемся.

Когда формальности были улажены, он добавил уже более мягким тоном:

— Постарайтесь сразу же уяснить, что лес — это вам не мать родная. Ошибок не прощает и журить не станет. Он учит. Порой жестоко. Будьте внимательны и собраны.

Он развернул карту, которую до сих пор держал подмышкой, и мы сгрудились вокруг неё.

— Теперь о главном, — его голос вновь стал жёстким и деловым. — Задание таково: пройти обозначенный маршрут, имитируя аварийную посадку. Организовать временный лагерь. Отработать навыки подачи сигналов бедствия. Проверить умение ориентироваться по карте. Провести разведку местности в радиусе двух километров.

Указав место, где мы должны будем разбить лагерь, он посмотрел на нас и продолжил:

— Особые задачи. Ковалёв, тебе поручается контроль за состоянием радиосвязи и ведение журнала наблюдений. Громов, на тебе организация места для костра и установка сигнальных знаков. Ну а всем вместе нужно будет отработать алгоритм действий при встрече с дикими животными.

Митя робко поднял руку:

— Товарищ командир, а если мы заблудимся?

— Карта и компас есть у каждого. Заблудиться — значит провалить задание. Но если такое и случится, сразу же выходите на связь. Критерии оценки следующие, — вернулся он к объяснению задачи. — Скорость развёртывания лагеря, качество маскировки, эффективность подачи сигналов, правильность действий при нештатных ситуациях.

Беляев ещё раз показал на карте наш маршрут:

— Маршрут проложен так, чтобы проверить все ваши навыки. На каждом этапе будут свои испытания.

Он замолчал, давая нам возможность задать уточняющие вопросы. Но, видя, что мы молчим, решил закругляться:

— Тогда начнём. Напомню, что мы не тренируемся от нечего делать. Мы готовимся спасать свои жизни. Успех зависит от слаженности действий и чёткого следования инструкциям.

Дядя Гриша, до этого момента молча наблюдавший за инструктажем, коротко бросил:

— Рацию при себе держите всегда, не оставляйте её ни на минуту. Даже когда отлить отойдёте. Эта ошибка может стоить вам жизни и во время тренировки.

Сказанное прозвучало настолько веско, что и без того робевший Ковалёв, гулко сглотнул и сбледнул.

Беляев, видя это, натянуто улыбнулся.

— Виктор Алексеевич, не пугайте вы так молодых. Ну, начнём, товарищи.

— Командир, в какую сторону пойдём? — спросил я, обращаясь к Беляеву.

Он ещё раз взглянул на карту, затем на компас.

— По азимуту сорок пять градусов. До первой контрольной точки около пяти километров. Ковалёв, следи за временем. Громов, иди первым, прокладывай тропу.

Поправив рюкзак, я сделал первый шаг вглубь леса. Холодный воздух обжигал лёгкие, но с каждым шагом тело разогревалось всё сильней. Стало жарко, а пот начал заливать глаза. Сзади слышалось тяжёлое дыхание Мити, который уже начал понемногу отставать.

— Не торопись, Громов, — предупредил Беляев. — Экономим силы. Впереди ещё двое суток.

Я сбавил темп, оглядываясь по сторонам. Лес с мнимым безразличием взирал на нас. Где-то вдали послышался треск сучьев. Все резко повернули головы на звук. Замерли на месте. Но ничего не происходило. Возможно, лось или кабан. Я потрогал кобуру с пистолетом, снова подумав о его бесполезности против крупного зверя.

— Остановимся через километр, передохнём, — сказал Беляев. — Ковалёв, как самочувствие?

— Нормально, товарищ командир… — выдавил Митя, с трудом переставляя ноги по кочковатой тропе.

А ведь это только начало. Впереди нас ждали болота, холодные ночи и возможные встречи с дикими животными.

Глава 18

— Ни зги не видать, — хрипло проговорил дядя Гриша, подкидывая в костёр парочку отсыревших за ночь веток. Они шипели, сопротивляясь огню, но пламя постепенно пожирало их, выделяя терпкий дымок.

На мгновение огонь вспыхнул ярче, озарив морщинистое, обветренное лицо дяди Гриши. Он поплотнее запахнул свою тёплую куртку и глянул на окружающий нас лес из-под насупленных, густых бровей. Туман, тяжёлый и влажный, окутал всё вокруг, превращая каждое дерево или куст в неясный силуэт.

— Да уж, погода шепчет, — отозвался Павел Беляев. Он сидел рядом с дядей Гришей и ковырялся длинной корягой в углях. Слова его потонули в негромком шуме дождя, который пробивался сквозь плотный шалаш из лапника. — Но нам не к лицу жаловаться.

Я слушал их, глядя на прыгающие языки огня, и мысленно подводил итоги двух дней. Как ни странно, но в целом всё прошло отлично, если не считать изматывающей, постоянной борьбы с самой местностью. Сложности начались сразу, как только мы углубились в лес.

Вот, взять, к примеру, саму дорогу. Рельеф, бурелом, густой подлесок, поваленные деревья — всё это заставляло нас постоянно лавировать, обходить препятствия, выбирать новые пути. Каждый шаг требовал внимания, каждый метр пути превращался в испытание на выносливость. Иногда казалось, что мы не идём, а продираемся сквозь живую стену. Ноги постоянно вязли в плотном ковре хвои, мха и грязи.

А ещё солнце. Здесь его невозможно было увидеть. Оно словно растворялось в небе. Иногда, когда мы выбирались на небольшие поляны, я видел только равномерное свечение.

Из-за этого определить без компаса, где находится север, а где юг, было крайне затруднительно. Так что прав был дядя Гриша, здесь можно заблудиться, что называется, в трёх соснах. Даже опытному человеку, который привык к ориентированию по звёздам и солнцу.

Когда мы, наконец, добрались до места нашей стоянки, все разошлись по своим делам, согласно распределённым ролям. Я занялся организацией лагеря. Расчистил площадку для костра, заготовил дрова и сходил к ближайшему ручью за водой, который был отмечен на карте. Когда пришло время устанавливать нашу с Митей палатку, я позвал его на помощь. Одному было бы проблематично справиться.

Павел Иванович с Григорием Алексеевичем, установив свою палатку, проверяли периметр. Митя же вернулся к прерванному занятию и продолжил колдовать над рацией, записывая что-то в свой блокнот.

Второй день посвятили отработке различных нештатных ситуаций. Мы по очереди играли роль пострадавшего, накладывали друг на друга шины из подручных средств, тренировались транспортировать «раненого».

Затем приступили к тренировкам по подаче сигналов бедствия. Зажигали дымовые костры, использовали сигнальное зеркало и ракеты. Павел Иванович тщательно следил за каждым нашим действием. Порой он останавливал то меня, то Митю и заставлял переделывать всё до тех пор, пока не добивался от нас идеального результата.

Всё шло хорошо, даже Митя, хоть и был несколько неловок, старался и прилежно выполнял требуемое. Не без помощи, конечно. Но мне начало казаться, что он как-то попривык, освоился в лесу. Дядя Гриша всё ещё ворчал, но к Мите относился с пониманием.

Но под вечер второго дня всё изменилось. Небо, и до этого неприветливое, заволокло тёмными тучами. Зарядил долгий, противный дождь. Сначала он был слабым, моросящим, но постепенно превратился в сплошную стену воды. И без того плохая видимость испортилась настолько, что уже в паре-тройке метров было сложно разглядеть очертания деревьев. Шумел лес, шумел дождь. Слышимость ухудшилась так сильно, что приходилось говорить очень громко, чтобы быть услышанным.

Половину ночи мы провели под шум воды и ворчание дяди Гриши, в то время как он, костеря всё на свете, дежурил у едва тлеющего костра.

Компанию ему составил Митя, который наутро в красках описывал мне все шорохи, крики ночных животных и треск веток под копытами лося, что бродил в ночи возле нашей стоянки. А потом их сменили мы с Павлом Ивановичем.

Под утро дождь, наконец, утих, превратившись в ленивую морось. Ночная тьма сменилась равномерным серым свечением, просачивающимся сквозь тучи. Этого было достаточно, чтобы с трудом и крепким словцом развести новый костёр. Капли по-прежнему с шипением падали в огонь, но уже не тушили его. И это несказанно радовало. За ночь мы все прилично продрогли несмотря на тёплую одежду. Поэтому сейчас мы отогревались у костра, поглощая нехитрый завтрак.

Сбоку от меня завозился Митя. Нос его покраснел, глаза выглядели немного воспалёнными. Кажись, готов, голубчик. Вернёмся в Звёздный, и он сляжет с простудой, как пить дать.

Пока я разглядывал шмыгающего носом Митю, дядя Гриша вытер губы рукавом и обратился к нашему командиру:

— Паша, как там дела с отбором на Луну? Когда начнётся подготовка, не в курсе?

Мы с Митей, услышав это, тут же навострили уши, делая вид, что увлечены своими делами. Но услышанное меня удивило и взволновало одновременно. Не знал, что отбор уже идёт. Отец мне об этом ничего не говорил. Неужели он считает это бессмысленным для меня? Или просто не хочет, чтобы я рисковал?

В любом случае это был тревожный звонок. Если дядя Гриша прав, значит, мне пора переходить к активным действиям. Промедление может стоить мне места в лунной программе.

Единственный реальный шанс, который я видел для себя, — это пойти путём Константина Феоктистова. Я хорошо помнил его историю. У него тоже практически не было шансов полететь в космос. Но он не упустил возможности, когда Королёв сказал ему, мол, хочешь место в корабле? Придумай, как воткнуть в него третье кресло — тогда полетишь. И Феоктистов придумал.

Вот и мне нужно придумать, как втиснуть второе кресло в лунный посадочный модуль, сделать его двухместным. Мысли на этот счёт у меня были. И не только мысли. Над этим я работал ещё с прошлого года. Но это были лишь наброски, требующие проработки и, главное, времени.

Через отца действовать не вариант. После последнего нашего разговора, когда он не без труда уговорил руководство отложить запуск «Союза-1», я не был уверен, что он прислушается к моим новым инициативам. Может случиться и так, что он попросту отмахнётся, сославшись на занятость или надуманные причины. Похоже, он считает, что мне стоит сосредоточиться на базовой подготовке, а не лезть в высокие материи.

Поэтому мне пришла в голову мысль пойти ва-банк. Почему бы не написать напрямую Кериму Керимову, начальнику ЕККП? Наверняка он в курсе моей роли в отмене того злополучного запуска Союза-1. А значит, он как минимум ознакомится с моим предложением.

И даже если он не поверит в саму возможность двухместного лунного модуля, можно попытаться сыграть на его любопытстве и амбициях. Керим Аббас-Алиевич может согласиться на эксперимент, не воспринимая меня всерьёз. Мол, пусть мальчишка пробует, всё равно ничего не выйдет. А я возьму и сделаю. А слово будет дано, и назад его уже сложно будет забрать.

Но для того чтобы мой рапорт дошёл для него, мне нужно будет пройти длинный квест из череды начальников. Если я обращусь к Керимову, минуя их, то потом хлопот не оберусь. Так что придётся действовать поэтапно. Мужики они с головой и адекватные, не думаю, что будут вставлять палки в колёса.

Между тем Павел Беляев вздохнул, покрутил в зубах сорванный стебелёк и задумчиво ответил:

— Ох, не знаю, Гриша. Всё тянется очень долго. Сам знаешь, как оно у нас.

Дядя Гриша понимающе кивнул. Он, прошедший войну и множество штабных учений, прекрасно знал цену бюрократическим проволочкам. Отправь бумагу туда, согласуй здесь, дождись резолюции от третьих — и вот уже месяц пролетел, а дело с мёртвой точки не сдвинулось.

— Хотя, — протянул Беляев, глядя на огонь, — с тех пор, как создали ЕККП, всё немного ускорилось. От некоторых дублирующих проектов отказались, другие заморозили. Благодаря этому разгрузили КБ, инженеры теперь меньше распыляют свои силы. Заметен рост. Этого не отнять.

Он перевёл взгляд на кучу дров, которая стремительно таяла на глазах, потом, подавшись вперёд, глянул на нас с Митей.

— Ковалёв, — повысил он голос. — Хватит уши греть. Дуй за дровами. Надо бы запас сделать. Громов, а ты за водой сходи и обед готовь.

Митя, от неожиданности, аж подпрыгнул на месте, заметался. Не глядя ни на кого, он сорвался с места и поспешил в сторону ближайших зарослей. Я проводил его сочувствующим взглядом. Так и не приспособился он к лесу. А потом я заметил, что он оставил свою рацию на бревне. Вот растяпа. Серьёзное нарушение. Не зря же дядя Гриша с первого дня всё время бухтит про то, что рация должна быть всегда при себе.

— Дима, погоди! — окликнул я его.

Он остановился на краю поляны и обернулся. Я, подхватив рацию так, чтобы не привлекать к ней внимание, подошёл к Мите и протянул её ему.

— Спасибо, Серёга, — смущённо пробормотал он, принимая аппарат. Видно было, что он и сам испугался своей забывчивости.

— Не за что, — ответил я. — Будь внимательней, а? Не витай в облаках.

Митя кивнул, развернулся и опрометью скрылся в серо-зелёной чаще кустарника. Я повернулся к костру и увидел, что всё это время за нами наблюдали дядя Гриша и Павел Иванович. Заметили всё-таки.

Павел Иванович сокрушённо покачал головой, но промолчал. А вот дядя Гриша был куда менее сдержан. Он недовольно плюнул в сторону и проворчал, обращаясь к Беляеву:

— Тьфу ты, каков балбес! А я говорил, нечего пока гражданским делать в космонавтах. Не по Сеньке шапка. В лесу пропадёт как миленький.

— Ты не прав, Гриша, — возразил ему Беляев. — Не все они такие рассеянные. Вон, Вова рассказывал, что в его группе один из гражданских, кажется, Олег Воронов, очень даже хорошо себя проявил на всех тренировках. И руки золотые, и голова на месте. Это просто нам, — он кивнул в сторону скрывшегося Мити, — мечтатель такой достался. Но я доложу обо всём, как есть, без прикрас. А там уж пусть руководство решает, что с этим делать.

Услышав имя товарища, я обрадовался. Приятно было слышать, что у него всё хорошо. Дядя Гриша ещё немного поворчал про «бумажных теоретиков», но в целом успокоился, понимая, что последнее слово всё равно не за ним.

Я же не спеша проверил, хорошо ли закреплена у меня на поясе собственная рация, затем ощупал карман и убедился, что компас и карта на месте. Удовлетворившись, подобрал с земли тару для воды и, кивнув командиру, отправился к ручью в противоположном от Ковалёва направлении. Мысленно я уже составлял черновик письма Керимову.

* * *

Первую баклажку с водой я принёс минут через двадцать. Аккуратно поставил её у костра и пошёл за второй, потом за третьей. С каждой ходкой становилось всё легче — тело разогрелось, а сырость уже не так пробирала до костей. Я наслаждался физической работой, давая разгрузку мозгу.

Где-то час спустя я вышел к стоянке с бутылкой и удивлённо уставился на кучу дров — их больше не стало. Это было странно. Митя ушёл раньше меня и уже давным-давно должен был вернуться. У меня неприятно засосало под ложечкой. Что-то было не так.

Я поискал глазами Беляева и дядю Гришу. Они о чём-то негромко разговаривали в стороне и выглядели спокойными.

Обдумывая, куда мог подеваться Митя, я пошёл к палатке за продуктами. Раздвинув полог, пригнулся и шагнул внутрь. Начав перебирать наши припасы, отложил в сторону банку тушёнки, пакетик с гречкой…

И в этот момент с Митиного рюкзака скатился какой-то небольшой предмет. Он звонко стукнулся о землю и затерялся в полумраке среди вещей.

Нагнувшись, провёл рукой по прохладному дну палатки. Пальцы скользнули по складкам брезента, обшарили углы… И вдруг наткнулись на что-то твёрдое и холодное.

Схватив предмет, поднёс его к глазам и не удержался от тихого, но ёмкого ругательства. Да твою ж медь, Митя! Ну как же так, а? В руке у меня был компас. И я абсолютно уверен, что он принадлежит не дяде Грише и не Павлу Ивановичу.

— Товарищ командир! — обратился я к Беляеву, выбравшись из шалаша. — Кажется, у нас ЧП.

— Что случилось? — коротко спросил он, вскинув голову.

— Я так понимаю, это не ваш, и не Григория Алексеевича? — спросил я, когда подошёл к ним поближе. Вытянув руку, раскрыл ладонь, на которой лежал компас.

Рядом грязно выругался дядя Гриша, став мрачнее, чем тучи над нами.

— Не мой, — подтвердил Беляев. Он переменился в лице, осознав всю серьёзность ситуации. — Дмитрий не докладывал, что забыл его. Сколько времени прошло с тех пор, как он связывался с нами в последний раз?

Дядя Гриша взглянул на свои часы, посуровел.

— Полчаса. Если не больше.

Они с Беляевым тревожно переглянулись. Дядя Гриша снова выругался. Даже обычно сдержанный Павел Иванович не удержался и сквозь зубы процедил пару крепких словечек.

— Отправляемся на поиски, — сказал Беляев, бросив взгляд в сторону, куда ушёл Митя. Глаза его потемнели. — Хотя стоп. Громов, — он посмотрел на меня. — Ты остаёшься в лагере на случай, если Ковалёв всё-таки появится.

Сидеть сложа руки и просто ждать, когда на нас с неба свалится или не свалится наш заблудившийся товарищ, я не хотел. Хуже всего сидеть в неизвестности, ощущая беспомощность. Уж лучше действовать, пусть даже и с риском. Поэтому я, нарушив субординацию, решил попросить.

— Товарищ командир, прошу разрешить мне отправиться на поиски Ковалёва.

Беляев скептически поднял бровь, но я продолжил, пока он не отказал:

— Это отличный шанс в реальной, а не учебной ситуации отработать поисковые навыки. К тому же я успел немного узнать Дмитрия за эти дни. Я могу предположить, как он будет мыслить в такой ситуации.

Павел Иванович с нескрываемым сомнением смотрел на меня. Было ясно, что он не хочет рисковать ещё одним новичком. Неожиданно на помощь мне пришёл дядя Гриша.

— Паша, парень прав, — сказал он хрипло. — Ему нужно учиться на своей шкуре, пока мы рядом. А если случится так, что он окажется в такой же ситуации один, без старшего? Или если с его командиром что-то стрясётся, и ему придётся действовать самостоятельно? То-то же. Им надо учиться сейчас, пока есть возможность. Пусть он идёт со мной, а ты оставайся в лагере.

Павел Беляев колебался. Он нервно потёр щетинистый подбородок, взвешивая все «за» и «против». Наконец, он нехотя, с тяжёлым вздохом согласился.

— Хорошо. Я останусь. Но, — он погрозил нам пальцем, — будьте на связи и, Громов, от Григория Алексеевича ни шагу.

— Так точно, товарищ командир! — отозвался я.

— Хватит трепать языком! — ворчливо прервал нас дядя Гриша. — Может статься, что пока мы тут стоим и лясы точим, нашего умника медведь уже дожирает. Идём, паря, — он коротко ткнул пальцем в ту сторону, где час назад скрылся Митя, — а то скоро, гляди, снова дождь пойдёт.

Он недовольно покосился на небо. И был прав. Тяжёлые, свинцовые тучи снова наползали на лес, обещая скорую непогоду.

Первые десять минут поиска не принесли никаких результатов. Мы шли, внимательно вглядываясь в каждый просвет между деревьями, окликали Митю, но в ответ слышали только нарастающий шум ветра и редкие, пока ещё, капли дождя. Но вскоре нам улыбнулась удача. Сначала на глаза стали попадаться свежесрубленные ветки. Потом, ещё через минут десять, я разглядел на стволе сосны свежую зарубку. Сняв с пояса рацию, доложил о находке под одобрительное сопение дяди Гриши.

Я предполагал, что Митя прибегнет к чему-то подобному. Ещё в Звёздном городке мы с ним обсуждали мифы и сказки. Он особенно выделял некоторые из них, говоря, что таким образом можно и сегодня помечать путь.

Поэтому я и подумал, что он воспользуется похожим образом, чтобы не заплутать. Молодец. Я с облегчением выдохнул. Наверное, в этот момент он и обнаружил отсутствие компаса и начал помечать путь. Но почему он не сообщил о компасе? Это оставалось загадкой.

Внимательно осматривая деревья, мы пошли по этим «хлебным крошкам». Дождь, как и предсказывал дядя Гриша, усиливался, превращаясь из мороси в назойливый, промозглый ливень. Вскоре мы увидели то, что заставило моё сердце забиться чаще.

Посреди едва намеченной тропы валялась беспорядочная куча брошенных дров. Насечек на деревьях больше не было видно, как бы мы их ни искали. Зато отыскались примятые ветки кустарника, будто через него кто-то совсем недавно ломился сломя голову, не разбирая дороги. Здесь явно что-то произошло. Что-то недоброе.

Мы с дядей Гришей переглянулись и поспешили в ту сторону, куда вели следы. Мы пробирались сквозь кусты, спотыкаясь о корни и хлюпая по размокшей земле. Особенно тяжело было дяде Грише с его массивной фигурой. Он то и дело цеплялся за что-то.

Вскоре мы услышали какой-то звук, пробившийся сквозь шум дождя. Я замер, затаив дыхание. Вслушался. Показалось? Нет. Звук повторился. Это был выстрел.

Припустив в том направлении, через десяток шагов, я обо что-то споткнулся и растянулся во весь рост, больно ударившись коленом о какой-то скрытый под ветками валун.

— Аккуратней, — шепнул дядя Гриша.

Чертыхнувшись, я начал подниматься, отряхивая грязь с рук. И тут мы услышали новый звук. На этот раз он не был похож на выстрел. Это был… протяжный, тоскливый вой.

Глянув на дядю Гришу, и я хотел предложить побежать первым. Всё же я был мельче и шустрее, чем дядя Гриши, но он понял меня и без слов.

— Беги, — скороговоркой проговорил он. — Я сразу за тобой.

Не став больше медлить, я рванул вперёд. Туда, откуда, как мне казалось, доносились звуки. Вскоре я услышал ещё один, уже отчётливый выстрел и громкий хруст ломаемых веток. Теперь звуки были совсем близко, левее. Я свернул и побежал, расталкивая мокрые колючие ветви. За моей спиной, словно медведь, ломился через кусты Григорий Алексеевич. Но с каждым шагом он отставал всё сильней.

Впереди сквозь деревья показалась небольшая поляна. И в тот же миг с противоположной стороны на неё, спотыкаясь и падая, вывалился Ковалёв. Вид у него был неважный. Весь перемазанный в грязи, одежда порвана, лицо в крови от ссадин и царапин, глаза по пять копеек от страха. А ещё он заметно хромал на левую ногу.

Увидев меня, на его лице мелькнула улыбка облегчения, но быстро пропала, сменившись новым приступом паники. Он кинул быстрый взгляд за спину, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но споткнулся о выступающий корень и, широко раскинув руки, полетел на землю.

Я шагнул к нему, но тут же замер. Следом за Митей на поляну выскочили два волка. Выглядели они, честно говоря, жалко — тощие, с облезлой шерстью, мокрые и грязные. Но даже такие, они представляли смертельную опасность — чувство голода делало их отчаянными и непредсказуемыми. А ещё неизвестно, сколько их. Только двое или там где-то ещё притаились их сородичи, выжидая удобного момента для атаки? Мозг лихорадочно просчитывал варианты.

Всё произошло за доли секунды, но для меня время растянулось. Как в замедленной съёмке я видел, как напружиниваются лапы хищников, как они отталкиваются от земли и взмывают в прыжке в воздух, целясь в Митю. Я не успевал достать пистолет и нейтрализовать обоих, прежде чем один из них доберётся до лежащего беззащитного Мити. Времени на раздумья не было.

Перехватил поудобнее топорик, который я прихватил из лагеря, и изо всех сил метнул его в того волка, что был ближе ко мне. Я не рассчитывал его убить таким броском. Просто хотел отвлечь, сбить с толку. И у меня получилось. Время возобновило свой нормальный ход.

Целился я в морду, но попал скользящим ударом обуха в бочину. Серый сбился с прыжка, отскочил в сторону и коротко, обиженно заскулил. Но второй волк приземлился удачнее и тут же вцепился в ногу парня.

Митя заорал во всю глотку. Он начал извиваться, пытался оттолкнуть зверя, судорожно хватая руками воздух, но только дразнил его, как дразнит собаку хозяин, дёргая палку, крепко зажатую в её пасти.

Не теряя ни секунды, выхватил пистолет, с трудом прицелился в волка, который драл Митю, и выстрелил. Попал, но куда — не понял. Зверь взвизгнул и отскочил, припадая на переднюю лапу.

Митя лежал и не шевелился. Подбежав к нему, кинул на него оценивающий взгляд. Видимо, от шока и боли он потерял сознание. Пистолета при нём не было.

Посмотрев на волков, я поискал глазами топорик. Он лежал неподалёку, но между нами стоял подбитый мной волк, и выглядел он крайне недружелюбно. Он оскалился, прижал уши и, низко рыча, начал медленно, крадучись приближаться. Раненый волк, хромая, подбирался с другой стороны.

В принципе, ситуация не безнадёжная, с двумя я должен справиться, а там и дядя Гриша подоспеет. И будто в насмешку моим мыслям, из глубины леса послышался протяжный вой. Затем ещё один, уже ближе. На мгновение мне показалось, что волки оскалились в торжествующей улыбке. Конечно, это была игра моего воображения, но легче от этого не стало.

Сжимая рукоять пистолета, я проговорил сквозь стиснутые зубы, чтобы хоть как-то успокоить расшалившиеся нервишки:

— Что, серый? Силу почуял? Подмогу свою? Ничего… ничего.

Я пробежался взглядом по тёмному краю поляны. Скоро должен был появиться дядя Гриша. У него на поиски должно уйти меньше времени. Да и мой выстрел наверняка был услышать, даже сквозь дождь.

Наконец, подбитый мною волк не выдержал и ринулся в атаку. Но я был начеку. Вскинул пистолет, прицелился и выстрелил почти в упор. На этот раз выстрел был точным. Зверь свалился на землю и забился в предсмертных судорогах. С другой стороны поляны послышалась возня в кустах, и из них вышел ещё один волк, чуть крупнее первых. Он остановился, повёл носом и коротко рыкнул.

Он отличался от первых двух не только размером. У него был холодный спокойный взгляд… на еду. В этот момент я почувствовал себя окороком или бутербродом. Очень аппетитным бутербродом.

Пока я смотрел на нового участника нашей дискотеки, раненый волк, собрав все силы, прыгнул на меня. Я не успел среагировать и уже готовился почувствовать, как зубы хищника вцепятся в мою выставленную руку. Но прогремел ещё один выстрел. Стрелял не я. Пуля просвистела рядом со мной, и волк, не долетев до меня, рухнул на землю.

На поляну, уверенной походкой вышел дядя Гриша. Тяжело дыша, он быстро оценил ситуацию и шмальнул в волка, который стоял на краю поляны. Не издав и звука, зверь отпрыгнул в сторону, а затем стал пятиться в чащу.

Не опуская оружия, дядя Гриша коротко бросил через плечо:

— Что с ним?

Я убрал пистолет и шлёпнулся на колени рядом с Митей. Пальцы нащупали на его шее слабый, но отчётливый пульс.

— Жив, — доложил я, переводя дух. — Без сознания. Его порвал волк, но не критично. Рана на ноге. Кровотечение небольшое, по всей видимости, крупные сосуды не задеты. И ещё он хромал до этого. Похоже на вывих, но может и перелом.

Дядя Гриша скупо кивнул, принимая мой ответ.

— Доложи командиру. Пусть идёт сюда. Один ты его не утащишь, а я прикрывать буду наш отход и помочь не смогу. Повезло, что стая, видать, небольшая. Или это были просто шатуны-одиночки. Сейчас мы их отогнали, но они могут вернуться с подкреплением.

Достал рацию и, связавшись с Беляевым, коротко и чётко описал ситуацию и сообщил наши координаты. Пока мы ждали командира, я привёл Митю в чувство и постарался оказать ему первую помощь.

Аптечка осталась в лагере, поэтому пришлось обходиться подручными средствами. Рана на ноге была неглубокая, но рваная — несколько проколов от клыков по сантиметру в диаметре и до двух или больше глубиной. Остальные зубы отпечатались на меньшую глубину. А ещё была длинная, кровоточащая ссадина на голени.

Раздевшись до майки, стянул её и порвал на полосы. Кусок побольше скрутил наподобие мотка бинта и приложил к ране. Остальными полосками туго перевязал, чтобы остановить кровь и хоть как-то защитить от грязи. Хорошо бы промыть рану, но воды поблизости не было.

С вывихом или переломом делать было нечего. Остаётся только зафиксировать ногу, подложив под неё свёрнутую куртку, и обложить ветками, чтобы минимизировать движения при транспортировке. Я понимал, что это слабая помощь, но лучше, чем ничего.

Где-то через час на нашу поляну вышел Павел Иванович. Он прихватил с собой носилки, которые мы накануне соорудили из двух жердей и брезента. Митя к этому времени уже окончательно пришёл в себя и лежал с закрытыми глазами, тихо поскуливая от боли. Мы с Павлом Ивановичем аккуратно преложили его на носилки, стараясь не тревожить повреждённую ногу.

— Мить, где пистолет? — спросил я, чуть не забыв о нём.

— Там, — мотнул он подбородком на край поляны.

Дядя Гриша искоса глянул на Ковалёва, но промолчал.

— Иди, прикрою, — скупо сказал он мне.

Я пошёл к тому месту, откуда прибежал Митя. Пошарив взглядом по земле, вскоре нашёл то, что искал. Подобрав его, я вернулся к носилкам и схватился за передние ручки, Беляев за задние. Носилки тяжёлыми не были, но нести их по размокшей, кочковатой земле, продираясь сквозь мокрый подлесок, было делом непростым.

Дядя Гриша шёл чуть поодаль, зорко посматривая по сторонам, с оружием наготове. Волков видно не было, но где-то в глубине леса слышалось отдалённое подвывание.

В лагере мы, наконец, смогли нормально обработать Мите рану. Перелома, к счастью, не оказалось. Он просто сильно подвернул ногу, когда бежал от волков. Даже вправлять ничего не пришлось — обычное растяжение связок, само пройдёт.

К моему удивлению, дядя Гриша не ворчал, не ругался и даже не отчитывал провинившегося. Он словно вычеркнул его из своего внутреннего списка и махнул на него рукой. Такое его равнодушие оказалось хуже привычной ругани.

Когда мы закончили с перевязкой, Павел Иванович спросил у Мити:

— Рассказывай, Ковалёв. Почему не сообщил о компасе и волках?

Митя, заливаясь краской от стыда, отвёл глаза в сторону и начал путано объяснять. Он рассказал, что сперва просто испугался. Он и так сначала забыл рацию в лагере, а потом оказалось, что и компас оставил. Решил, что сможет и так дойти до стоянки — ведь направление вроде бы запомнил.

И, в принципе, Митя был прав, потому что шёл он изначально к лагерю, а не от него. Если бы не волки, то дошёл бы.

Далее он рассказал, как услышал поблизости волчий вой, запаниковал и побежал без оглядки. Именно из-за страха он и не сообразил связаться с нами. А потом, когда споткнулся и упал, и вовсе потерял рацию. Видимо, выронил её в панике или зацепился одеждой за корягу.

Он не сразу заметил, что остался без связи. Так и кружил, отстреливаясь и не зная, сколько прошло времени, надеясь выбежать к лагерю. Но с волками на хвосте у него не было возможности тщательно выбирать дорогу, и, в конце концов, Митя заблудился окончательно.

Беляев, выслушав его, коротко кивнул и сухо бросил:

— Понятно. Отдыхай.

Мы с Митей остались одни. Видя реакцию старших товарищей, я отчётливо понимал, что, скорее всего, его отчислят из отряда. Уж очень плохо проявил он себя в стрессовой ситуации. Да и сам парень, судя по его отрешённому виду, похоже, понимал это.

Мне было искренне жаль его. Митя — умный парень, добрый и отзывчивый, но, видимо, не его это. Пусть лучше его выдающиеся умственные способности послужат стране в другом месте, в кабинете какого-нибудь НИИ, чем он запаникует на орбите.

Из-за травмы Мити нашу тренировку пришлось свернуть досрочно. Беляев связался с базой по своей рации, и вскоре мы, свернув лагерь, уже ждали команду эвакуации.

* * *

По приезде в Звёздный городок я узнал, что отчислили не только Митю Ковалёва. Оказалось, ещё один из нашего отряда крупно «накосячил» во время тренировок и его тоже отчислили. Теперь нас, слушателей, осталось всего девять человек. Отбор продолжался, суровый и без сантиментов.

И хоть известие меня огорчило, но я не мог позволить себе рефлексировать. Не откладывая в долгий ящик, написал рапорт нашему командиру в Звёздном городке, где изложил свои соображения по поводу двухместного лунного посадочного модуля, но не вдаваясь в подробности. Так сказать, кинул затравочку. В конце прямо написал, что хотел бы в перспективе претендовать на место в таком экипаже. Теперь оставалось только ждать. Ждать, продолжать грызть гранит науки и тренироваться.

А ещё до нас докатились обрывочные новости из-за океана. Народ говорил о какой-то серьёзной аварии на заводе по производству сжиженного водорода в США, и что теперь американская лунная программа сильно замедлится из-за этого.

Новость, честно говоря, порадовала. Мы остро нуждались во времени, и мы его получили. Но в глубине души у меня отчего-то была уверенность, что эта авария не случайна. Её не было в той истории, которую я помнил из своей прошлой жизни. Видимо, в этой реальности наше руководство решило действовать жёстче и использовать все возможные козыри.

Либо я преувеличиваю, и все совпадения случайны. Вряд ли мне, лейтенанту, кто-то станет рассказывать правду о подобных операциях.

Но главные новости, которые перевернули мою собственную жизнь, ждали меня на выходных в Москве, когда я приехал домой.

Катя встретила меня вся такая загадочная, сияющая, с таинственной полуулыбкой, которая не сходила с её губ. Говорила игриво, намёками, всё к чему-то подводила, но не решалась сказать напрямую. Я, видя её волнение, и сам начал нервничать.

А потом она сообщила, словно между делом:

— Серёжа, а ты скоро станешь папой. Я беременна.

Эти слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. У меня буквально подкосились ноги, и мир на секунду поплыл перед глазами. Несмотря на то что я уже побывал в роли отца, новость была ошеломляющей.

Не уверен, что к подобному когда-нибудь привыкну в принципе. Не потому, что я был не рад. Напротив, очень даже рад. Просто я убеждён, сколько ни готовься стать родителем, а в итоге всегда будешь не готов.

Катя, видя мою реакцию, слегка отстранилась. Улыбка исчезла с её лица.

— Ты… ты не рад? — безэмоционально спросила она, но в глазах её промелькнула обида.

Вопрос встряхнул меня и сбросил оцепенение. Сейчас ещё надумает себе всякого, нервничать начнёт. Я покачал головой, широко улыбнулся, подхватил её на руки и закружил посреди комнаты, смеясь и даже не пытаясь сдержать хлынувшие через край эмоции.

— Рад, конечно, Катюша! Очень рад! — повторял я. — Просто не ожидал, вот и растерялся маленько.

Я аккуратно поставил её на пол и, не в силах усидеть на месте, начал пританцовывать на месте напевая:

— У меня будет сын! У меня будет сын!

Катя рассмеялась.

— А вдруг девочка? — поддразнила она.

Я остановился и посмотрел на неё очень серьёзно.

— Да какая разница! Девочка или мальчик… — И я не лукавил. Мне было без разницы. Главное, он есть. Я подошёл, встал перед ней на колено и поцеловал её ещё совсем плоский животик. — Я вас с мамой люблю… крепче жизни.

Поднявшись, я нежно поцеловал Катю. Потом обнял её крепко и шепнул на ухо:

— Я очень, очень рад.

Когда первые восторги улеглись, я сообщил Кате, что нам непременно нужно поехать к моим родителям и сообщить им эту новость. К тому же мать просила заехать к ним, так как мы уже больше месяца не виделись. Одевшись, мы спустились во двор, где нас уже ждал служебный транспорт, выделенный мне в Звёздном городке на время службы.

Дома, кроме матери, оказался и отец. Но вёл он себя странно и отчего-то не смотрел Кате в глаза, избегая её взгляда. Новость родители встретили с нескрываемым воодушевлением. Мама тут же утащила Катю в комнату, чтобы показать ей целую стопку детской одежды, которую она, оказывается, начала потихоньку собирать сразу после нашей свадьбы. Отец же поманил меня на кухню, сказав, что нам нужно поговорить.

Сначала он спросил, как прошла наша тренировка в лесу. Я вкратце рассказал про историю с Ковалёвым. Отец выслушал и горестно вздохнул.

— Что ж… Хорошо, что это всё вылезло сейчас, а не потом, когда было бы поздно. Среди космонавтов нет места слабым духом. Это жестоко, но это правда.

Он замолчал. Я видел, как он мнётся, вертит в руках незажжённую папиросу и никак не может перейти к главной теме разговора. Не о тренировке он хотел поговорить — это факт.

— Отец, — позвал я, — что-то случилось?

Он собрался прикурить, но, глянув на дверной проём, передумал и сунул папиросу обратно в пачку.

— Ершов провёл своё расследование, — начал он. — Ещё тогда, одновременно с моим, когда я проверял «Союз». Не буду вдаваться в детали, но выяснилось, что брак в парашютной системе не был случаен. Это было целенаправленное вредительство.

Я нахмурился. Новость оказалась не из приятных. Отец продолжил:

— Когда стали копать глубже, то вышли на многих людей, включая тех, кто состоял в верхушке ЕККП.

Я подошёл к отцу и потрепал его по плечу. Я знал, как он ценил свою команду, своих товарищей и переживал за них, как за себя. А тут такое предательство изнутри, да ещё на таком уровне.

— Мне жаль, отец…

— Это ещё не всё, Серёжа, — он покачал головой и сгорбился, словно весь мир давил на его плечи. Говорил он, с трудом, выдавливая из себя слова.

— Во всём этом оказался замешан… и Жора.

Я вскинул голову и уставился на отца, не веря своим ушам. Я понизил голос до шёпота, боясь, что нас услышат в соседней комнате:

— Катин отец?

— Да, — кивнул отец и совсем поник. — Он сам пришёл к Ершову, когда начались аресты, и выложил всё, как на духу. И про твои записи рассказал. Сказал, что успел передать часть информации. Но не всё. А только то, что ты написал в самом начале. Ершов сейчас носом землю роет, выискивает всех заговорщиков. А следы… — он тяжело вздохнул, — следы ведут в самое сердце, Серёжа. В политбюро. Такие дела, сын.

От этих оглушительных новостей голова пошла кругом. Я потёр ладонями лицо, пытаясь осмыслить услышанное. Мозг отказывался принимать и усваивать эту информацию. Предатель страны в семье — это серьёзно.

Катя! Что с ней будет, когда она узнает? Особенно сейчас, в её положении. Неизвестно, как такая чудовищная новость скажется на ней и на ребёнке. Я посмотрел на отца, собираясь предупредить его, чтобы он пока ничего не говорил Кате, что нужно подумать, как бы помягче ей всё это сообщить. Но я увидел, что его глаза были прикованы к чему-то позади меня. И выглядел он очень взволнованно и испуганно.

— Катерина! — выкрикнул он.

Я быстро обернулся и увидел в дверном проёме Катю. Бледная, как мел, губы подрагивают. Она часто-часто дышала, одной рукой держась за живот, а второй — цеплялась за косяк и медленно сползала на пол.

От автора

Сердечно благодарю вас за ваши комментарии, лайки и советы. Ваши поддержка и интерес очень мотивируют прилагать все имеющиеся у меня усилия, чтобы завершить историю как можно более интересно. Благодарю вас и на пятый (финальный) том Космонавта.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Космонавт. Том 4

Content

Феликс Кресс
Космонавт. Том 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

От автора

Nota bene