Время перемен

Глава 1

Грандиозная схватка мировых держав, продолжавшаяся десять лет и получившая наименование Войны за независимость США, канула в Лету. Европа зализывала раны. Пусть все знали, что рано или поздно всё начнётся снова. Англия никак не могла стерпеть такого поражения. Франция и Испания прекрасно понимали, что проглотили слишком большой кусок, который будет сложно переварить. Голландия пыталась снова собрать силы для сохранения status quo[1]. Молодой император Священной Римской империи лелеял амбициозные планы, даже Прусский король мечтал о славном будущем.

Но у всех сейчас была передышка, из ряда выпадало исключительно молодое, но очень амбициозное государство бывших американских мятежников. Они только пережили тяжёлую войну, которая словно ураган пронеслась по их территории, разрушив многие города и фермы, но вожди новой нации уже стремились к новым завоеваниям.

Всё это меня ещё не беспокоило – то, что происходит за океаном, не могло пока навредить России. Пусть Франция и Испания сами решают свои проблемы — у меня и собственных достаточно.

Завершение войны снизило востребованность наших товаров на европейских рынках, но мы были к этому готовы. Росло внутреннее потребление, быстро росло. Население увеличивалось, его благосостояние тоже, что позволяло нам уверенно смотреть в будущее, но и от внешнеторговых доходов полностью мы отказываться не собирались.

Позиции на рынках, которые Россия заняла во время европейских проблем, требовалось сохранить и упрочить, чем мы и занимались. Россия уже значительно меньше продавала зерно, железо и лес. Совсем от этого я отказываться не собирался, но в денежном выражении основу нашей торговли уже составляли продукты переработки. Европе нравились русские макароны, консервы, солёная и сушёная рыба, сливочное масло, инструменты, даже оружие. Наша корабельная доска стала эталоном, но достать её было сложно, да и цена у неё была весьма немаленькой.

Причиной тому было не столько небольшое количество этого материала, что давала отечественная промышленность, сколько множество заказов на наших верфях. Суда русской постройки считались лучшими, причём не только военные, но и торговые. Результаты войны показали отличные качества русских боевых кораблей, да и купеческие суда нашего изготовления оказались крепче и быстрее прочих.

Наши кораблики плавали по всему миру, недавно даже впервые обогнули Азию с севера. Адмирал Барш[2] смог провести три корабля – две шхуны и барк из Архангельска в Петропавловск. Пусть и за две навигации, но смог провести суда, одно из которых было коммерческим, Северным морским путём. А адмирал Чичагов усердно зарабатывал славу исследователя Великого океана, картографируя берега новых островов.

Это настолько подняло оценку нашего кораблестроения, что очередь из европейских купцов, желающих заказать суда в Архангельске, Петербурге, Балтийском порту, Олицине и Николаеве выстроилась уже больше чем на два года. Наше судостроение переживало невиданный бум, во многом обеспечиваемый за счёт зарубежных заказов, что было особенно приятно.

Масштабный рост был в производстве тканей. Мы закупали хло́пок по всей Азии, начали его выращивать в Астрахани, лён и конопля стали одними из важнейших растений в наших северных и центральных губерниях, но определённый дефицит сырья уже был заметен. Сразу же после окончания европейской войны начали портиться наши отношения с Турцией, которая снова принялась искать взаимопонимания с Францией и Англией. Они стали продавать часть своего хлопка в Европу, пусть и теряя в цене.

Пришлось серьёзнее заняться шерстью, развивать овцеводство и налаживать более тесные контакты с кочевниками возле наших границ. Основной упор в этом был сделан на киргиз-кайсаков[3], так как все отношения с монголами пресекались цинцами, а с этими ребятами налаживать дела было очень сложно. Я вызвал к себе Безбородко, который отвечал за взаимоотношения с этим народом. Пусть он и вызывал у меня не самые приятные воспоминания, но следовало приняться за этот вопрос серьёзно. Хотя этим я плотно займусь потом, когда мой бывший секретарь прибудет в Петербург.

Сейчас же у меня на столе лежал более важный проект, который следовало рассмотреть, и я всё проводил и проводил совещания, пытаясь понять, сможем ли мы потянуть такое. Речь шла о строительстве нормальной большой железной дороги, причём на Урале. Идея исходила от моего брата. Алёша, помотавшись по России, сначала послужил при Московском губернаторе, а затем был направлен на Урал. И вот он решил, что для тамошних заводов наиболее важной проблемой была нестабильность рек.

В иной год вода стояла очень низко, и тогда ни о поставках угля, ни о вывозе готовых изделий уже речи не шло. Каналы выходи́ли бы весьма дорогими и слишком сложными. Вот вице-губернатор Акулинин и решил, что здесь очень пригодится именно железная дорога, которая отлично себя показала на Волго-Донской переволоке. Там уже было пять путей, по которым в тёплое время непрерывным потоком шли грузы и перевозились пассажиры, да и две нитки Баскунчака работали очень неплохо.

Он нашёл поддержку своих мыслей в Ямском приказе, откуда прибыла инженерная партия, которая и составила проект почти пятисотверстной магистрали, что должна будет связать заводы, месторождения и пристани. Идея была интересной, на новой дороге можно было окончательно отточить как строительные, так и эксплуатационные технологии. Круглогодичная поставка сырья даст могучий толчок для развития промышленной зоны. Основные материалы поставят заводы, к которым новая дорога и пойдёт. Да и создание ещё одного центра механического производства было бы весьма нелишним. У нас сейчас уже было три больших машиностроительных завода: Кронштадтский, Тульский и Криворожский, но получить новый узел металлообработки и исследований было очень заманчиво, тем более на Востоке, тем более заодно с решением задачи оптимизации и снижения транспортных издержек.

Однако такое ко́мплексное строительство стоило бы очень дорого, понадобилось бы вести масштабные работы в пересечённой местности, перевозить большие объёмы грузов, людей. Мои соратники откровенно боялись, что такая сложная и дорогостоящая стройка станет для нас непосильной. К тому же предстоял переезд столицы, что должно́ было перенести центр внимания империи дальше на Восток, да и замену верхушки общества ускорить, а связанные с этим действия уже и так нанесут тяжёлый удар по государственным финансам.

Аргументы против были очень серьёзными, но мне не хотелось отступать тогда, когда у нас, возможно, было идеальное время для такого риска – полное спокойствие на внешних границах, мир и тишина внутри империи, отличные перспективы в торговле. Позже таких возможностей может и не быть, скоро Англия и Франция снова начнут играть против нас, найдутся враги, которые опять пойдут за их посулами, вот Турция уже намекает на подобное…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Присаживайтесь, мой Верженн[4]! Присаживайтесь! – французский король Людовик XVI приветствовал своего первого министра со всей возможной любезностью.

- Благодарю Ваше Величество! Я полон признательности, что аудиенция была предоставлена мне так быстро!

- Бросьте, герцог! Вы один из немногих моих друзей в этом мире, и чтобы я…

- Ваше Величество, а как же русский посланник? Орлов бывает у Вас каждый день! Да и Сюффрен…

- Вы ревнуете, Верженн! – захохотал король, — Ревнуете, как молоденькая любовница!

- Ваше Величество, Я попрошу…

- Шарль! Вы, мой бессменный первый министр! Вы для меня значите больше, чем все окружающие меня люди. Вы – моя опора! Вы – истинный победитель в этой войне! И Вы всегда можете рассчитывать, что Ваши просьбы об аудиенции будут удовлетворены в первую очередь!

Герцог благодарно кивнул.

- Садитесь, Верженн. Угощайтесь! – король указал на небольшой столик, на котором стояли напитки и закуски.

- Благодарю, Ваше Величество! А что это? – удивлённо сказал герцог, отведав ложечку белого тягучего кушанья, — Опять какая-то новинка от графа Орлова?

- Да уж, Ex Rutenia semper aliquid novi[5]! – усмехнулся король, — Это молоко!

- Молоко? Что же с ним сделали?

- Они его как-то сгущают, смешивают с сахаром, шоколадом, мёдом, ещё чем-то… Орлов желает поставлять эту русскую снедь в наше благословенное королевство, так что…

- Скоро это молоко будет в салонах, потом в лавках, потом в каждой бедняцкой хижине… — задумчиво заговорил Верженн, — И повторится всё то, что происходит с этими прокля́тыми макаронами.

- Верженн! Наоборот, скоро у нас будет вдосталь французских макарон и Вы забудете об этом!

- Да, Ваше Величество, конечно! Но всё же… Макароны – это то, что уже переполнило чашу моего терпения. Начиналось всё с мыла, а теперь… Русские товары заполонили Францию. Ваше Величество, я не могу не упомянуть о том, что сейчас поставки из России очень важны для нас, но те средства, которые уходят в оплату этих товаров, могли бы остаться внутри страны и помочь нам решить наши финансовые проблемы.

- Проблемы… Но всё-таки они предоставляют нам креди́т!

- Но при этом они требуют своевременных расчётов! Ваше Величество, я вижу именно Россию в качестве нашего главного соперника в Европе, конечно же, после Великобритании. Мне очень жаль, что мы не успели закончить эту войну, полностью уничтожив прокля́тых англичан.

- Верженн, теперь вы хотите воевать с русскими?

- Конечно, нет, Ваше Величество! Мы, вообще, сейчас не в состоянии воевать. Франция истощена до предела, мы не можем даже навести порядок в наших заморских землях. Все возможные силы брошены на получение хоть какого-нибудь дохода, но даже наши острова Вест-Индии пока лежат полуразорёнными!

- Но ведь те же русские стали главными покупателями нашего сахара! – возразил Людовик, внимательно слушавший своего первого министра.

- Да, Ваше Величество, но они покупают сахар для производства своих прокля́тых сладостей, которые продают нам же! Вот же это молоко! Они наживаются на нас!

- Вполне возможно, Шарль… Вполне возможно…

- Русские опережают нас в Средиземноморской торговле! Турция уже почти всё покупает у этих восточных дикарей! Магриб начинает задумываться о том же! Это может закончиться тем, что мы потеряем только что достигнутый статус первой европейской державы! А эти противоестественные соглашения с Испанией, Голландией, Австрией!

Какое счастье, что хоть этот старый хитрец Маврокордат умер и перестал так влиять на молодого императора Иосифа!

- Извольте всё же уважать покойного, Шарль!

- Безусловно, уважаю, Ваше Величество! Но посмотрите, что сейчас творится в отношениях Австрии и России. Империя из нашего союзника становится союзником русского императора. Они уже давно стали слабым ничтожным государством, но нас вполне устраивал сложившийся баланс в Европе. А вот сейчас мы имеем практически тройственный союз между Россией, Пруссией и Австрией. И он может быть любой момент направлен против нас!

Оранские в Нидерландах заглядывают в рот Павлу. Даже Ваши испанские родственники предпочитают уже иметь дело с восточными дикарями, изменяя семейным нерушимым связям!

- Всё же, Павел не станет напада́ть на Францию! Порукой тому наши добрые, почти дружеские отношения. – сла́бо сопротивлялся Людовик.

- Но, приношу свои извинения, Ваше Величество, я не верю, что дружба королей распространятся на их государства!

- Верженн! – строго сказал Людовик, — Сбавь тон! Ты говоришь о венценосных особах!

- Ещё раз, припадаю, к Вашим ногам, Ваше Величество! Пусть даже царь Павел верен своему слову и весьма миролюбив, но вот что будет в будущем? Если против нас встанет вся Европа?

- Так что Вы предлагаете, Шарль? – устало согласился со своим советником король.

- Я считаю нужным вернуться к нашей старой доброй европейской политике. Сейчас, когда Британия потерпела решительное поражение, мы можем сосредоточиться на делах колониальных. Но нам необходимо снова начать поддерживать польских инсургентов и Турцию!

- Откуда у нас на это деньги? Лафайет непрерывно просит у меня войска, снабжение, поселенцев, а мы почти ничем ему не помогаем. Посмотри, Шарль, что британцы устраивают в Новой Франции с помощью своих новоиспечённых союзников, американцев. Прокля́тые предатели! Мы столько потратили на их поддержку! Только благодаря нам они ещё живы. И что они делают? Заключают союз с Англией!

Наши колонисты в Квебеке, Акадии, Верхней Луизиане во множестве гибнут от рук этих негодяев. Американцы же всё сваливают на индейцев. А в том же Бостоне продают французских рабов и награбленное даже не скрываясь!

- Ваше Величество, Вы сейчас говорите о колониях, а я о Европе! Не станете же Вы утверждать, что положение за морем важнее дел континентальных?

- Я не желаю отказываться от сто́явшей нам столько крови и денег Новой Франции. – твёрдо ответил на столь энергичную речь король, — Да и Индия меня пока волнует больше. К тому же я не мог и подумать, что Вы откажетесь от своей вражды к Британии, мой друг…

- А я и не отказываюсь, Ваше Величество. Англия – наш враг номер один. Но я прошу разрешить мне проводить более твёрдую политику.

- А как у нас с деньгами, Шарль? Как дела у Калонна[6]?

- Да, Ваше Величество, один из вопросов, который я желал бы обсудить с Вами это именно этот. Наш новый Генеральный контролёр финансов продолжает изучать наследство Неккера.

- Мы знаем, что дела плохо…

- Даже ещё хуже, Ваше Величество! Неккер настолько запутал всё так, что Калонну потребовалось более полугода, чтобы разобраться!

- Неккер тащил этот воз много лет, Верженн! Пусть я и отправил его в отставку, но отдайте ему должное! Если бы не он, то у нас не хватило бы средств завершить войну столь успешно! В конце концов, именно этой победе Вы обязаны своим титулом и пэрством!

- Неккер, снова Неккер! Этот прокля́тый протестант довёл страну до катастрофы, Ваше Величество! Знаете ли Вы, сколько мы должны?

- Ну, я думаю, миллионов пятьдесят ливров, может быть семьдесят! Неккер говорил примерно о таких суммах.

- Ха! Не желаете ли сто пятьдесят миллионов!

- Что? Сколько?

- Да, Ваше Величество, больше ста пятидесяти миллионов ливров! Неккер Вам не докладывал, не правда ли?

- Но, это же катастрофа, Верженн?

- Именно так, Ваше Величество!

- Господи, я был уверен, что нам удалось…

- Вот так, Ваше Величество… Наш долг превышает все разумные пределы!

- Что нам делать, Верженн? Что нам делать? О каком возвращении в Европейскую политику Вы говорите? Я не желаю сейчас тратить деньги ещё и на Польшу с Турцией.

- Мы можем просто обещать! Обещания нам не стоят ни ливра. – засмеялся герцог.

- Тогда действуйте так, как считаете нужным. Только не завритесь окончательно. И ещё. Отправьте хоть что-то Лафайету. Я понимаю, что обе Индии сейчас важнее, но всё-таки…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Дорого́й мой, Питер! Я рад Вас видеть! – воодушевление сэра Чарльза при встрече со своим верным помощником, прежде бывшим голландцем, а в последнее время превратившимся в португальца, было не наигранным.

- О, сэр Чарльз! Позвольте мне поздравить Вас с долгожданным титулом! Теперь Вы баронет… — простёрся в глубоком поклоне его гость.

- Да, я популярен. В парламенте моё влияние растёт, теперь меня принимает сам король! И мне кажется, что он внимательно прислушивается к нашим идеям. Возможно, скоро я смогу стать членом Тайного совета[7], Питер! Каково, а?

- Я просто восхищен Вами, мой Светоч!

- Не называйте меня так, Питер, не стоит в публичных местах поминать такое всуе!

- Тогда могли бы Вы, сэр Чарльз, называть меня Аароном? Я давно уже подданный славного короля Георга. Аарон Гриффин, купец из Госпорта[8], и не сто́ит вспоминать…

- Да, Аарон, хорошо. Хотя мне жаль старого Питера, с которым я знаком много лет!

- Вы сами хотели этого, сэр Чарльз.

- Да, Педро да Сильва слишком многим перешёл дорогу… Та продажа почти всего каперского флота в Ост-Индии, прямо перед самым наступлением французов была просто великолепной. Гуллские[9] купцы до сих пор не отменили награду за голову хитрого португальца… А уж его спекуляции на бирже расстроили даже членов правительства.

- Сэр Чарльз, я не совершал никаких операций, не поставив Вас в известность и не принеся Вам…

- Я знаю, Аарон! Иначе Вы бы уже были мертвы. Хе-хе. У меня очень длинные руки!

- Я верен Вам…

- Я знаю! – повторил тайный глава общества луддитов[10], — Вы один из старейших моих помощников, Аарон. Всё же, Питер мне было говорить приятнее, да… Итак, что Вы желали со мной обсудить?

- Да, сэр Чарльз, у меня родилась идея о перевозках оружия в испанские колонии. Мне кажется, то именно оружие становится одним из выгоднейших товаров. Поставки в Соединённые штаты для меня находятся слишком уж на высоком уровне, говорят, что даже король в этом участвует, а вот испанские земли…

- Интересно, Аарон… Вы знали, что этот вопрос рассматривался на Тайном совете?

- Что Вы, сэр Чарльз! Это просто догадка! Я видел склады с оружием для американцев, боюсь, что наша армия осталась совсем беззащитной! И я слышал, что правительство ищет возможности купить ружья у русских. Об этом шепчутся контрабандисты! Сделать выводы несложно…

- Отлично… Вы рассудительны, Аарон… Мне это поможет усилить свои позиции. А, возможно, Вы смогли бы и сами достать оружие?

- У меня есть связи среди русских, сэр Чарльз. – медленно проговорил торговец, — Я мог бы попробовать.

- Тогда пробуйте! Тайный совет признал именно это направление одним из самых перспективных, и сам король готов выделить средства из своих личных фондов на снабжение повстанцев в колониях оружием. Если я смогу встать во главе такого проекта, это принесёт мне славу и деньги. И, конечно, успех поможет истинной вере!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Значит, Иван Васильевич, говоришь, людей не хватает? – Потёмкин, устав бегать по верфи, присел на скамейку под навесом и утирал пот со лба.

- Не совсем так, Григорий Александрович. – Ивайло было сложно собраться с мыслями. Визит наместника был для него весьма неожиданным, и нынешний успешный судостроитель начал страдать несвойственным ранее косноязычием.

- Что же ты так разволновался, господин Попов? – усмехнулся Потёмкин, — Давай-ка, успокойся, да и говори, как сможешь. А я пока квасу отопью, жарко сегодня, не по сезону…

Ивайло вздохнул, несколько раз моргнул и начал:

- Людей-то хватает, даже плотники есть и неплохие, да вот умельцев, что с делом нашим знакомы, мало. Вот, говорят, что главный корабельный мастер у меня отличный – его на императорскую верфь сманивали. Однако сам Варфоломей всегда мне твердит, что в Англии по знаниям ему сложно было бы считать себя даже подмастерьем.

- Сам мастер Востоков жалуется на своё незнание? – удивился наместник.

- Да, он говорит, что ему недостаточно инженерных знаний, чтобы точно прочитывать идеи, которые приходят к нему в голову, господин наместник. Но и это не всё.

- Ну?

- У Варфоломея не хватает помощников, да и мастеровых очень мало. Учить их самому — у него времени нет. Коли бы не нехватка людей я бы ещё два стапеля поставил, заказов много, за меня общество поручилось, ссуду могу получить.

- Знаю. Я поэтому к тебе, Иван Васильевич, и поехал. Тебя даже Спанидис отметил, ты ему со своей верфью на пятки наступаешь, а он известнейший судостроитель на Чёрном море. Ну, не красней, чай не девица. Говорят, что ты с какими-то идеями всё носился, но тебе отказали?

- Да, Григорий Александрович. – скривился Попов, — Я просил городское торговое общество поддержать создание школы судостроения. У нас же уже пять верфей, и ещё одна строится, а людей же всем не хватает.

- И что общество? – задумчиво произнёс наместник.

- Не хотят они денег давать. Нет у них столько! Я им про то, что без такой школы нам сложно будет дальше, а они всё рублики жалеют.

- А ты, стало быть, не жалеешь?

- Жалею, что же я, дурак, что ли? Только здесь такое дело, что сейчас пожадничаешь, а завтра локти кусать будешь. Мастеровые сами по себе долго будут учиться, а корабли нам строить пока в Турции будут…

- Смотри-ка, не годам ту мудр, Иван Васильевич… А что ты скажешь, если я предложу тебе в этом деле свою помощь?

- Денег дадите на школу? – обрадовался болгарин.

- Дам. Но с тремя условиями. И здесь уж всё от тебя будет зависеть, Иван Васильевич. Первое – школа будет не для Олицина, а для всего наместничества. Второе – нет у нас до сих пор школы торговой, вон их сколько по Руси-матушке работает, а вот у нас в наместничестве ещё нет. Так что будет две школы сразу. И третье – ты в этом всё общество и убедишь.

- Я? Да я же два слова едва…

- Тебя, Иван Васильевич, знают и уважают. Умён ты, а что говоришь чуть нескладно, так помогу, так и быть. Придёт завтра к тебе Стёпка Баранов, парень он молодой, но человек знающий и говорить хорошо умеет – подучит тебя немного.

Да, и насчёт твоего Востокова. – наместник, уже уходя, снова обратился к ошарашенному корабелу, — Осенью в Николаев приедут два морских инженера, на военной верфи работать будут. Так ты своего Варфоломея на зиму туда пришлёшь – они его подучат. Понял, Иван Васильевич?

Окончательно ошалевший от всего Ивайло попытался пасть в ноги Потёмкину, но тот успел его подхватить и погрозить кулаком:

- Вот, ежели, общество не уговоришь школы затеять! У-ух!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

На возведение железной дороги я всё же решился. Мне пришло в голову, что строительство на Урале привлечёт значительно меньше внимания европейцев, чем подобное предприятие в западной части страны, а это даст нам ещё небольшую фору по времени. Получить преимущество в развитии столь важной для будущего технологии для меня показалось слишком привлекательным.

Я выдержал целое сражение с Вяземским, который горой стоял за финансы империи, а потом с Вейсманом и Грейгом. Жертвой нового проекта стало именно увеличение армии и флота. Я для себя решил, что столь быстро наращивать нашу военную мощь на фоне больших проблем у европейских соседей пока нет необходимости, и можно немного повременить.

А такое моё мнение вызвало естественное непонимание со стороны наших военачальников. Я долго их убеждал, что имеющиеся силы пока вполне способны решать текущие проблемы, а в скором будущем они получат столь ожидаемое увеличение численности. Пришлось, правда, пойти навстречу военным в части дополнительных расходов на новые исследования и устройство крепостей и казарм, но в целом удалось удержать баланс.

Теперь масштабное строительство на Урале уже разворачивалось, а Алёша бомбардировал меня восторженными письмами. Он очень хотел, чтобы я увидел, как будут возводиться мосты, сооружаться насыпи, укладываться рельсы, как вырастут новые заводы и шахты. Но быть везде невозможно. Дел было очень много, и мне хотелось, чтобы в сутках было часов тридцать, а лучше тридцать два.

Вот сегодня у меня было запланировано посещение электрической лаборатории, где Эпинус намеревался продемонстрировать мне свои новые чудеса. Электричество для меня было некой священной коровой – мне слишком хорошо было известно, что оно будет значить в будущем. Ломоносов никогда не терял интерес к науке, которая когда-то погубила его друга Рихмана. Я не жалел денег, а приехавший в нашу страну Франц Эпинус стал настоящим подвижником исследований.

Он уже много лет занимался электричеством, и наши успехи действительно настолько опережали всю остальную мировую научную мысль, что даже сам Бенджамен Франклин решил остаться, чтобы поработать с русскими учёными, среди которых, в частности, уже много лет был даже небезызвестный итальянец Александр Вольта[11].

Опыты с воздействием тока на разные объекты привели к открытию эффекта «русского животного электричества[12]», который оказался отличным зрелищем, оно до сих пор вызывало фурор по всей Европе. Лапки лягушек дёргались для развлечения королевских дворов и простых людей. Но сам Эпинус давно уже не занимался подобными демонстрациями.

Опыты, которые он проводил в последнее время, были нацелены на выявление законов и причин возникновения электрических разрядов. И вот сейчас глава лаборатории желал продемонстрировать мне какое-то новое открытие. Общались-то мы с ним часто, Эпинус любил рассказывать мне о своих предположениях. Но вот результатов пока не было, так опыты…

Но сейчас у учёного было что-то, что он считал нужным показать, причём в собственной лаборатории. Я ожидал увидеть нечто эффектное и получил это. Мне были продемонстрированы множество больших электрофорных машин[13] и «лейденских банок[14]». У моих учёных уже было представление, что электричество можно получить и механическим, и химическим путём, а это давало прекрасную пищу для размышлений о природе этого явления.

Эпинус, Вольта, даже Франклин рассказывали мне об открытых ими закономерностях и показали несколько «столпов Эпинуса[15]», с помощью которых вырабатывалось электричество. Высокие стопки серебряных и цинковых дисков, перемежающиеся бумажными кружками, пропитанными солёной водой, были открытием, которое должно́ было внести их имена в анналы[16] современной науки.

Учёные были так рады, так увлечены своим открытием, что сейчас у меня рука не поднялась начать ставить им задачи. Действительно, изобретение их было велико, они становились всё ближе к пониманию сути этого чуда, которое в будущем, по моему мнению, должно́ было дать нам как минимум свет и связь – то, в чём мы бесконечно нуждались. Свет масляных ламп был очень слаб, а голубиная связь легко прерывалась с помощью охотничьих со́колов, которых в мире стало так много, что дальше надеяться на птиц в качестве надёжного средства сообщения, было положительно невозможно.

Мы уже много раз сталкивались с проблемой потери связи в критических ситуациях и выяснить, что мобильные группы сокольничих появились у всех наших соседей, было нетрудно. Да и сами мы не отказывались от подобного, что делать – ситуация обязывает. К тому же для сообщения с дальними нашими землями скорости птиц было явно недостаточно, я бы многое отдал за возможность, например, позвонить маме и просто поговорить с ней. А уж в случае войны…

Я ждал решения проблем в том числе и от этой лаборатории. Учёные двигались вперёд, но как же далеко было до результатов, которые я мечтал увидеть…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Мой друг Алексис! Я восхищён твоей супругой! Софья просто великолепна! – Гаскойн с улыбкой поднял бокал, — Положительно, рождение ребёнка любую женщину делает ещё более прекрасной!

- Чарльз! Я смотрю ты стал просто невероятно галантен! – усмехнулся Лобов, — Твоя Машенька тоже сияет, словно звезда.

Настала очередь бывшего подданного английского короля потупить взор, и начать оправдываться:

- Что ты, Алексис! Мэри просто счастлива от новости, что наша старшая, Аннушка, помолвлена. Прошу через месяц, второго июля, прибыть к нам на свадьбу!

- Чарли? Что же ты молчал!

- Ну что я? Мы празднуем рождение твоего сына! Пусть род Лобовых продолжит новый его наследник! За здоровье Ростислава Алексеевича! – Гаскойн залпом выговорил сложнейшие для его языка имя и отчество младенца без ошибки и горделиво взглянул на собеседника.

- Спасибо, братец, спасибо! Коли бы ты принял православие, то стал бы крёстным отцом моего сына и моим родственником. – хитро прищурился Лобов.

- Кхе-кхе! – подавился вином шотландец, — Алексис! Что ты говоришь? Да меня моя Мэри точно убьёт, если я решу даже подумать о подобном!

Шутка его была оценена Лобовым и друзья захохотали.

- Так кто же жених, Чарльз? Чьей супругой собирается стать прелестная Анна? Кто породнится с лучшим оружейником мира, русским дворянином, получившим уже боярское достоинство, и весьма состоятельным человеком, который находится только в начале своей блистательной карьеры?

Гаскойн смеялся очень долго, но такие комплименты от лучшего друга и одного из влиятельнейших людей России заставили его горделиво расправить плечи.

- Полковник Иван Эссен, правая рука наместника Новороссийского и Дунайского. Потёмкин приезжал ко мне в Луганск с инспекцией, а Иван сопровождал его. На приёме Аннушка с ним и познакомилась. Они переписывались, а вот три недели назад он прибыл ко мне просить руки моей дочери, я согласился.

- Отличный выбор Анны. Я Эссена хорошо знаю, он давно перерос статус секретаря, Потёмкин просит для него повышения, а государь в таком ему точно не откажет.

- О. да. Неплохой выбор, к тому же она, Аннушка, его действительно любит, да и он, похоже, тоже влюблён.

- Отлично! А что так скоро свадьба?

- Мне предстоит визит в Петербург, Алексис. Царь желает видеть меня.

- Тебе известно зачем, Чарльз?

- Я надеюсь, для награждения! Для чего же ещё? – друзья опять выпили за это.

Алексей Артемьевич задумчиво смотрел на директора огромных Луганских заводов, которых насчитывалось уже шесть, изготавливавших теперь и сложные механизмы, вроде паровых двигателей. Он догадывался, для чего Павел вызвал в столицу его друга. Переписка между металлургом и государем не прекращалась и доверие императора к старому знакомцу никуда не исчезло – Лобов-младший лично порекомендовал своего друга для ответственнейшего дела.

Царь долго пытался уговорить его возглавить строительство нового крупного промышленного узла империи, но Алексей был очень занят созданием технологий изготовления и обработки стали и не желал покидать свой Кривой рог до завершения работ, которого пока не было видно. А вот Гаскойн явно тяготился наступавшей рутиной производства пушек, инструмента, пытался изобретать, но он скучал и ему нужен был новый вызов.

Сомневался ли Лобов-младший в друге? Ничуть. Но он не желал отнимать у государя права самому предложить Гаскойну новое дело – стать директором императорских Уральских заводов. Алексей, а, после его писем, и Павел были уверены в способностях шотландца встать во главе огромного заводского округа, поднять технический уровень и доходность производства и обеспечить строительство Уральской железной дороги материалами и механизмами.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ты не волнуйся только, Збых. Ну, ногу сломал, бывает! Лекарь наш говорит, что вправил хорошо. Ты лежи, мы тебя спокойно довезём до наших, а там в госпитале тебя подлечат. Может, даже на Матвеев остров отправят. Вернёшься в армию! Шар упал, так бывает такое! Всё же рисковали мы сильно. – успокаивал друга идущий рядом с телегой прапорщик Самойлов.

- Да я и не волнуюсь, Васятка! – чуть ли не весело отвечал ему прапорщик Прондзинский, — В небе так хорошо, словно птица летишь, всё как на ладони!

- Эх, видно многовато макового молочка тебе лекарь дал! Спокойнее, ты уже на земле! Шар приземлился!

- Ведь словно птица! Небо оно такое голубое! А люди, будто муравьишки внизу суетятся. Смешно так!

- Ох, дела наши военные! – ворчал Самойлов, — Летать на никосферах слишком опасно, видать, ударило тебя не только ногой, но ещё и темечком, братец! Помнишь, что нам директор корпуса, Кирилл Григорьевич Разумовский говорил? «Берегите себя, ибо все махины можно построить заново, а люди требуют очень долгого воспитания и образования!»

- О! Наш Сухопутный корпус, Васятка! – почти кричал всё пытавшийся вскочить Прондзинский, — А помнишь, как я тогда тебя, через две недели после приёма в Корпус, в отхожем месте застал? Увидел и, как дурак, бегал, орал всё: «Жид! Жид!». Такой стыд!

- Помню, Збышек. Я тогда так испугался! Боялся, что меня изгонят. Природный жид[17] привык бояться за свою жизнь…

- Матвейка Соломин мне тогда в глаз так заехал. Я упал, а он стоит надо мной и ругает, тихо так, чтобы никто больше не слышал. Я тогда не понимал, что он меня от позора спасает… Шляхетская спесь сыграла! Глупый я был…

- И меня Матвей тогда поймал да запретил впредь бояться. Он из нас самый взрослый всегда был…

- Я же только потом понял, что сотворил тогда. Прости меня, Васятка! – взвыл раненный.

- Давно простил, Збышек. Не волнуйся! – успокаивал его товарищ.

- «Нет ни эллина, ни иудея!» Я же только потом понял, что нам в корпусе с первого дня твердили! А сейчас, на войне, это вдвойне понятней, втройне! Прости меня, Васятка!

- Простил я тебя, забудь! Лучше ещё о чём вспомни!

- А помнишь, как мы в чоган[18] играли? Большую игру с Морским корпусом?

- Проиграли мы тогда им знатно! Оторопь берёт, как вспомню! Петька Герасимов, покойный, за моряков так играл, ох… Матвей, зато им потом за этот проигрыш так отомстил! – засмеялся Самойлов.

- Да, уж! Кирилл Григорьевич тогда просто плакал от хохота! Украсть медный фунтовый фальконет[19] от входа в Морской корпус! Сорвать его с вертлюга[20] и под епанчой вынести! Никто, кроме Матвейки, такое бы не смог – четыре пуда незаметно вытащить! Даже моряки смеялись, все просили с ним познакомить.

- Матвейка, он всегда молодец был. Заводила наш… Недаром он Георгия из всего выпуска первым получил, да и подпоручиком стал без очереди.

- Да уж, Матюха генералом станет. Я в этом никогда не сомневался! – успокаивался Прондзинский, — Слышал, что он перевёлся от нас, Вася?

- Конечно, слышал! Я же при штабе сейчас, ты знаешь. Матвей, как Панин приказал налёты на нихонцев прекратить, да к замирению их перейти, просил Бибикова его отправить в бой. Соломин сам мне всё рассказал, когда его генерал пригласил. Наш товарищ при каждой возможности упрашивал его в бой послать, тот решил, что с такой яростью здесь ему не место – перевёл его в Петербург.

- В Петербург?

- Он Вейсману написал, просил нашего подпоручика волонтёром отправить в Индию или в Америку, где война идёт.

- Так и просил?

- Да, я сам депешу отправлял.

- Да уж, любит наш Бибиков Матвея… А что с нами-то будет, а? – внезапно изменил тему разговора пригорюнившийся прапорщик.

- Что ты, Збышек? О чём ты?

- Я вот, ногу сломал. Теперь как в пехоте-то служить?

- Что ты говоришь-то? Ты же вон, что выдумал, с шара флагами сигналы войскам подавать! Тебя сам полковник Молочков приметил, теперь не пропадёшь. А нога, что нога? В кавалерию переведут! Такого молодца в беде не оставят! – успокаивал друга Самойлов.

- А ты, Вася? Куда ты денешься?

- Ты о чём? Я с тобой!

- Ты теперь при штабе, Вася. Ты же прирождённый толмач! Думаешь, я не помню, как ты мне тогда на персидском подсказывал? Ты же всегда с языками легко обходился…

- Как же, нам с тобой тогда розог всыпали, чтобы не дурили…

- Было дело… А теперь ты за полгода нихонский изучил, да ещё и в делах их быстро разобрался. Тебя в штаб Бибикова не просто так взяли, да и сейчас ты в походе совсем не последний человек. Что в Университет пойдёшь?

- Не хочу я, Збых, туда. Не хочу! Да и в корпус не просто так я пошёл. Буду первым генералом из жидов, а? – и Самойлов весело рассмеялся.

- Точно будешь! Так что, при Бибикове остаёшься? – не отставал поляк.

- Ну, хочет генерал, чтобы я школу при его штабе затеял, языку да обычаям учить – надо нам лучше нихонские порядки знать, коли решили их замирять да торговать с ними.

- Да, дикие они! Сколько княжеств сейчас уже у них? Тридцать? Всё режут друг друга, крестьяне-то как мухи мрут! А какое государство-то без крестьян, а?

- Ничего. Усмирим! Пусть и не сразу, но усмирим. Вон, князь Ии[21] теперь признал нашего императора, с нами в походы ходит.

- Так ты у нас останешься?

- Вот прицепился-то! Всегда ты, Збых, всё чуешь! Ладно, тебе признаюсь – хочу языки и дальше изучать. К Азии у меня душа лежит. Написал в Генеральный штаб, прошу меня в Китай отправить – там языков множество, племён и народов не счесть. Интересно!

- Вот, Вася… Разбросает нас всех жизнь! Дружба наша…

- Дружбу нашу, не обижай! Никогда не поверю, что Матвей нам писать не будет! Или ты, если тебя Молочков к себе заберёт, про нас забудешь?

- Не забуду, Васятка! Никогда! Будь я проклят!

- Не шуми, шляхтич, не шуми! – смеялся Самойлов, — Вот, уже и в себя пришёл! Но лекарю скажу, чтобы с маком поосторожнее был!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Два орудия в сопровождении трёх десятков стрелков неспешно катились по дороге в Сен-Пьер, как французы назвали Фалмут. Молодой артиллерийский офицер дремал на повозке. Пожилой капрал с огромным носом с жалостью смотрел на юношу, не спавшего уже несколько дней, организуя свою первую самостоятельную операцию, пусть это всего лишь переход к новому месту службы.

- Господин младший лейтенант! Господин младший лейтенант! Проснитесь! – капрал аккуратно потряс командира за плечо.

- Что? Папаша Жюно?

- Впереди слышна перестрелка. – тихо сказал капрал.

- Чёрт! – офицер с усилием потёр лицо, прогоняя сон, — Папаша, надо выслать разведку.

- Уже выслал, господин младший лейтенант. – усмехнулся в усы капрал.

- Отлично, Жюно, я всегда могу на Вас положиться. Остановимся, подождём разведчиков.

- Конечно, господин младший лейтенант. Останавливаемся! – голос капрала возвысился и дошёл до всех солдат.

Ждать пришлось недолго. Уже через полчаса запыхавшиеся разведчики-индейцы доложили, что отряд капитана Карно впереди на дороге попал в засаду бостонцев. Карно ещё отбивался, но силы противника были значительно превосходящими и шансов у французов не было.

- Жюно, двигаемся дальше, готовимся к бою. — решительно произнёс молодой офицер, — Я отправляюсь вперёд, изучу обстановку лично, со мной пойдут Жак и Бозон. Я хочу сам увидеть поле боя.

- Господин младший лейтенант, может, лучше…

- Нет, Жюно. Наши товарищи нуждаются в помощи, и мой долг сохранить вас для ваших семей. Всё, я сам определю, как мы атакуем. – и, уже смягчив голос, юноша произнёс, — Папаша, Вы знаете, что выбора у меня нет. Подготовьте солдат к схватке.

Картина, открывшаяся молодому человеку, была страшной. Из почти восьмидесяти людей Карно в живых оставалось не более двух десятков, занявших оборону возле могучего дерева чуть в стороне от дороги. Возглавлял их незнакомый крупный офицер в окровавленной одежде, где находился сам капитан и оставался ли он в живых, было непонятно. Жить обороняющимся оставалось не более десяти минут.

Бостонцы увлеклись нападением до такой степени, что и думать забыли о дозорах – все американцы увлечённо стреляли по отряду Карно. Лейтенант, оскалив зубы, жестом оставил сопровождающих наблюдать за схваткой, бросился к своим солдатам. Он увидел возможность переломить ход боя и не желал упустить такую шанс.

Через каких-то пять минут уже утратившие веру во спасение французы поняли, что ещё далеко не всё потеряно. Раздались выстрелы орудий, картечь с визгом просто разметала основные силы нападавших, потом два слаженных ружейных залпа выбили многих оставшихся, а уж когда в штыковую рыча ринулись товарищи по полку Лафайета, у выживших людей Карно вариантов дальнейших действий просто не было.

Могучий офицер, подхватив окровавленную оглоблю телеги, с диким криком повёл своих израненных бойцов в последний бой. Атакуемые с двух сторон ошеломлённые американцы не понимали, что происходит, но готовы были дорого продать свою жизнь. Взгляду стороннего наблюдателя, если бы такой нашёлся, предстала бы жуткая картина.

Вот, добродушный папаша Жюно, нечеловечески выпучив глаза, саблей рубил в кровавую кашу молодого бостонца, который, даже лишившись руки, ножом, зажатым в оставшейся конечности, продолжал самозабвенно колоть в живот уже полумёртвого француза. А вот французский офицер, весь покрытый своей и чужой кровью, хрипя огромной дубиной снёс подставленной ружьё и размозжил голову американскому солдату. А маленький лейтенант, сжимая в правой руке саблю, неожиданно левой вытащил пистолет и застрелил из него врага, который уже примерился воткнуть штык в спину капрала.

Кровавое безумие захватило, бойцы не могли остановиться, всё убивая и убивая уже мёртвых противников. Когда же бой затих, уцелевшие французы, ставшие победителями, пошли по полю брани, издеваясь над ещё живыми противниками, зверски пытая их, снимая скальпы и просто глумясь над павшими врагами.

После всего этого, перевязываемый ротным лекарем французский офицер, что возглавил оборону отряда Карно, получивший множество ран, с недоумением и горечью спросил младшего лейтенанта, который тоже смог пережить бой и теперь с грустью прощался с папашей Жюно, умершим под скальпелем хирурга:

- Что происходит? Где же честь французского солдата? Как можно убивать раненных, да ещё мучить их? Так мучить?

- А… Среди наших солдат много индейцев. – почти равнодушно ответил ему артиллерист, сжимая холодеющую руку пожилого капрала, который так стал ему близок.

- И что? Я видел, как дикие айны, которые чудовищно ненавидели нихонцев, что резали их словно скот вместе с женщинами и детьми, спасали умирающих врагов, неся их в госпитали сутками, не останавливаясь! Как они отдавали последний кусок хлеба, чтобы накормить их! Для русского солдата нет большего позора, чем убить уже неопасного врага! Где же здесь честь?

- Вы что, русский? – отвлёкся от своей скорби младший лейтенант.

- Да, я русский волонтёр, Матьё Соломин!

- Младший лейтенант артиллерии, Наполеон Бонапарт! Вы прекрасно говорите по-французски, месье Соломин.

- Спасибо, господин младший лейтенант. Но я всё-таки замечу, что мне крайне неприятно видеть это безумие! Я не ожидал такого от солдат просвещённой Франции! – здесь русский поморщился, от очередной экзекуции лекаря, который, покачав головой, закончил с ним и принялся приводить в чувство тяжело раненного капитана.

- Я сожалею… Для меня самого подобное удивительно, но здесь так принято… Понимаете ли, с полгода назад бостонцы перебили наших переселенцев. Говорят, они решили, что перед ними индейцы… В ответ наши солдаты тоже начали убивать гражданских. Я слышал про злобу, которая кипит в этой войне, но увидел её наяву в первый раз.

- Нет, господин младший лейтенант, так никак нельзя. – убеждённо сказал русский.

[1] Status quo – возврат к исходному положению. От латинского выражения status quo ante bellum – положение, бывшее до войны.

[2] Барш Иван Яковлевич (1728–1806) – русский флотоводец, адмирал

[3] Киргиз-кайсаки – общее название казахов и части киргизов

[4] Верженн Шарль Гравье де (1719–1787) – французский дипломат и государственный деятель, граф

[5] Ex Rutenia semper aliquid novi – из России всегда что-то новое (лат.). Перефразирование известной фразы Аристотеля – из Африки всегда что-то новое

[6] Калонн Шарль-Александр де (1734–1802) – французский государственный деятель

[7] Тайный совет (Её Величества Почтеннейший Тайный Совет) – о́рган управления Великобританией, одним из комитетов которого является Кабинет министров

[8] Госпорт – английский город-порт на берегу залива Ла-Манш

[9] Гулл (Kingston upon Hull) – английский город-порт на берегу Северного моря

[10] Луддиты – противники внедрения машин в Англии.

[11] Вольта Алессандро Джузеппе Антонио Анастасио (1745–1827) – знаменитый итальянский физик, химик и физиолог, один из основоположников исследования электричества

[12] Животное электричество – сокращение мышц под воздействием электрического тока, открытое итальянцем Луиджи Гальвани. В то время считалось, что это особое явление возникновение некой силы в тканях животных

[13] Электрофорная машина – устройство, вырабатывающее электричество путём трения

[14] Лейденская банка – первый электрический конденсатор, изобретённый в голландском городе Лейдене

[15] Вольтов столп – изобретённое Алессандро Вольта устройство для получения электричества на основе пластинок из цинка и меди, помещённых в раствор электролита

[16] Анналы – погодовые записи событий в Риме, от латинского слова annus (год). В переносном смысле — хроники

[17] Жид – еврей

[18] Чоган – конное поло (перс.)

[19] Фальконет – орудие небольшого калибра

[20] Вертлюг – поворотная опора орудия

[21] Ии – японский самурайский клан

Глава 2

В ноябре 1786 года умер старый дядюшка Фридрих. Король Пруссии ушёл в блеске славы, оставляя после себя одно из могущественнейших государств Европы, почти полностью восстановившее своё могущество, преодолевшее кровавые потери войны за Баварское наследство. Один из мудрейших правителей мира, бывший моим другом, он мечтал о величии своей страны, но был очень аккуратен в выборе противников.

Пока он был жив, опасность войны с Пруссией для России была не очень большой. Фридрих помнил о том, как наши солдаты едва не сломали хребет военной машине, созданной его гением, в Семилетней войне[1]. Он ценил моё дружеское к себе отношение, хвалил многие мои реформы, даже иногда давал мне советы или рекомендовал людей, которые могли помочь. Во многом благодаря его влиянию учёные, музыканты, торговцы со всей Европы соглашались на переезд в Россию.

Теперь его не стало. На похороны поехали мама с Потёмкиным – такой уровень представительства был показателем моего отношения к покойному. Екатерина Алексеевна тоже очень уважала старого Фрица и искренне переживала его смерть. Её любимец Моцарт написал потрясающий по красоте Реквием, честно говоря, совсем непохожий на тот, что слышал в прежней жизни, но замечательный.

Самое неприятное, что даже такой визит и музыка гениального композитора нисколько не смягчила нового короля Пруссии Фридриха Вильгельма II. Он испытывал настоящую ненависть по отношению к России, которая лишила его триумфа в войне, не дав стать освободителем Берлина. Да и я сам вызывал у наследника дядюшки Фрица откровенную ревность. Старый король любил меня и часто говорил об этом в присутствии своих подданных. Он несколько раз даже упоминал, что предпочёл бы видеть меня в качестве своего преемника, но в Пруссии должна править кровь Гогенцоллернов[2]…

В этом была и моя ошибка, я слишком сблизился с Фридрихом, упустив из внимания его племянника. Но этот свой просчёт я неоднократно пытался исправить, и мешал мне странный характер тогда ещё наследника престола и его, пусть и возникшая по стечению обстоятельств, ненависть к России и всему русскому. Он как баран упирался и отказывался от любых контактов, с презрением отвергая подарки, не отвечая на мои письма, демонстративно ругая русские порядки и товары.

Уже не юноша, он вёл себя подобно мальчишке. Остро переживая неприязнь берлинцев, Фридрих Вильгельм решил добиться признания народа через военные победы. Так что он сразу принялся активно готовить Пруссию к войне, словно волк, водя носом в поиске жертвы. В качестве союзников нас он не рассматривал, да и мы к завоевательной войне совсем не стремились. Австрийский император склонялся к дружбе с нами. Французы сейчас военных действий откровенно опасались. Так что новоявленный король нашёл опору в главных потерпевших в Европе – Великобритании.

Также пруссаки нашли единомышленников в сильно обогатившейся в миновавшей войне Швеции. Мой венценосный дядя Густав III[3] решил, что момент, который он столько лет ждал, настал – его страна готова вернуть себе былое могущество. Шведский король начал быстро создавать армию и флот, и также искать союзников в грядущей схватке за место под солнцем.

Формального соглашения эти два наших соседа не заключили, но Густав с Фридрихом Вильгельмом втайне встретились трижды менее чем за полгода. С учётом того, что Пруссия была во главе «Лиги князей», организованной Фридрихом после войны за Баварское наследство, состоящей из Саксонии и ряда мелких княжеств Северной Германии, к которой присоединился и Ганновер, такая композиция на северных и западных границах меня не устраивала категорически. Тем более что ситуацию ещё значительнее усложняла Польша.

Дружественный сосед-вассал на западе нам сейчас был нужен как воздух, но французы снова начали мутить воду. Отличным потребителем сказок о былом величии Речи Посполитой был, как и раньше, король Станислав. Бредивший возрождением полумифического «Золотого века Польши» с границами от Балтики до Чёрного моря, Понятовский был готовой мишенью для подобных увещеваний.

Он принялся искать поддержку у аристократов, среди которых тоже было немало весьма решительных и совершенно не понимающих действительности личностей, желающих укрепить свою власть над простолюдинами и избавиться от контроля русских. Убрать Станислава с престола было сложно, к тому же формальных причин для этого у нас не было, в общем, пришлось ограничиться плотным контролем за королевскими контактами и выявлением вероятных сторонников его возможной авантюры.

На другой нашей границе тоже назревала напряжённость – турки, решив вопросы с мятежными вилайетами, снова вспомнили о потерянных землях на Чёрном море. В мечетях велись проповеди о необходимости джихада, на улицах Стамбула заголосили дервиши, призывая мусульман начать священную войну против русских. Султан Абдул-Хамид пока не был готов бросить нам вызов, но посулы англичан и французов давали ему очевидную надежду на успех. Османская империя тоже начала перевооружаться.

Хорошо, что денег у наших славных европейских партнёров было не сильно много, и свои уговоры они не могли подкрепить крупными суммами на вооружение наших соседей. Однако тенденции были очевидны и мне они очень не нравились.

Тем более что не по своей воле мы оказались вовлечены в достаточно опасный конфликт опять-таки по соседству.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Был уже поздний вечер. Движение на улицах Астрабада[4] почти совсем утихло. Никодим Бубнов, пил горячий сбитень. Он делал небольшие глотки, улыбаясь, посматривал на жену и на двух сынков, которые по русскому обычаю сидели вместе с ним рядом, и радовался жизни.

- Ещё налить, Никоша? – его жена Марьям ласково погладила его по голове, а он замурлыкал, словно большой кот. Ему сейчас было очень хорошо. Любимая жена, дети, любимое дело, что ещё нужно человеку для счастья? Повезло? Однозначно! Пусть его успехи в делах и его заслуга, но без поддержки империи, кто бы стал его слушать?

А Марьям? Отдал бы один из уважаемых старейшин ассирийцев[5] свою любимую дочь за какого-нибудь приказчика? А вот за русского торгового посланника – другое дело! А без неё, как бы ему жить? Уж больно запала она ему в сердце… А два мальчика-близнеца, Кирилл и Мефодий, которым уже исполнилось три года – мог ли Бубнов представить свою жизнь без этих бутузов?

Вот после такого посыпались на него награды и чины, стал он чистым городовым дьяком – шестой ранг был для него приятным подарком, Никодим думал, что Святого Владимира, который он получил за расширение торговли, ему вполне достаточно. А уж орден святого Иоанна был таким призом, после которого он понял для себя – жизнь удалась. Бубнов основательно раздобрел и даже начал подкрашивать седину в бороде дорогущей иранской хной. Русский купец и дипломат походил на медведя, набравшего толщину перед зимней спячкой, и это ещё прибавляло ему авторитет среди персов.

Да и не только среди персов. Он смог лично встретиться с князьями маратхов, активно воевавших в Синде[6], и заключить с ними торговый договор. Его слово стало значить очень много. И Никодим вполне мог ожидать нового повышения в чине, да и новые ордена явно были не за горами.

Расслабленный и вальяжный после жаркого дня он с удовольствием отдыхал в кругу семьи, но его покой был нарушен. Слуга из тех же ассирийцев тихо просунулся через толстую шёлковую завесу и произнёс:

- Мурад пришёл, о досточтимый.

Почти сразу же, мимо него проскочил жилистый, чернявый молодой человек с быстрыми умными глазами. Никодим медленно поставил свою чашку на стол и, понимая, что столь поздний визит ближайшего помощника неспроста и его отдыху явно пришёл конец, произнёс:

- Присаживайся, Мурад, желаешь сбитня?

Мурад уже десять лет служил при русском представительстве, и он давно считался скорее членом семьи Бубнова, чем просто наёмным работником. Никодим подобрал бездомного сироту на улице, где тот просил милостыню, ну и воровал по мере возможности. Сначала мальчишка выступал в роли слуги, но затем русский купец заметил его удивительные способности к интригам. Бубнов учил его грамоте, крестил, да и вообще относился к нему, как к собственному младшему брату, а тот отвечал ему преданностью.

- Нет, почтенный Назим, я по срочному делу. – использование персидского прозвища посланника давно стало для Мурада неким знаком того, что разговор срочный и сугубо личный.

- Тогда пойдём-ка в кабинет. Обсудим дела там. Вы, дорогие мои, спокойно пейте сбитень.

Супруга Никодима понимающе поджала губы и занялась детьми, а мужчины проследовали в кабинет.

- Что такое? – Бубнов ещё был расслаблен, надеясь, что решение проблемы не займёт много времени.

- Чёрный Ахмед потребовал от города денег. – Ахмед был командиром курдского[7] отряда, который осуществлял оборону Астрабада и поддерживал порядок в городе.

- Не понял.

- Он хочет сто тысяч туманов. – Мурад присел и прикрыл голову руками.

Никодим, услышав новости, пришёл в состоянии крайней раздражительности, даже откровенной ярости, что для этого спокойного человека было совершенно несвойственно.

- Что это всё значит, Мурад? Он что, спятил? До этого дикаря, вообще, доходит, что он желает получить от нас просто чудовищную сумму? – русский купец был явно ошарашен.

- Чёрный Ахмед требует эти денег для своих солдат. – лаконично отвечал помощник.

- Я считал, что мы дали ему достаточно денег для содержания его людей! Да они уже лет пять могут как сыр в масле кататься! А теперь он хочет, чтобы мы ему отдали все деньги Персии?

- Ахмед решил, что в таком деле всегда нужно требовать ещё. Говорит, сам Ага-Мохаммед-хан[8] выступил в поход и двинулся к Астрабаду. За свою верность и преданность своих людей в защите города он хочет получить прибавку.

- Ха-ха! – всплеснул руками Бубнов, — Я лично договорился со всеми крупными игроками, в том числе и со Скопцом. Астрабад – важнейший пункт торговли для всех! Пусть Зенды[9], Афшар[10] и Каджар воюют между собой хоть до конца света, но рубить сук, на котором они сидят, никто из них не станет.

- Ну, я бы не посмел утверждать это в столь категоричном тоне. Возможно, Ага-Мохаммед действительно решил, что настало время стать победителем в гражданской войне, а для этого у него не хватает самого малого – денег. Хотя, конечно, Каджары собрались захватить Тегеран[11], но откуда об этом знать простым купцам? Похоже, что Ахмед думает именно так. – Мурад замечательно разбирался в хитросплетениях персидской политики и был посвящён почти во все тайны русского посланника.

- В общем, Чёрный Ахмед решил, что настало время, просто выбить из нас деньги, пока все важные люди заняты? – Никодим взял себя в руки и преобразился, подобно тому самому медведю, на которого он так походил. Лицо его напряглось, глаза загорелись, под одеждой обозначились мускулы. Бубнов, первым делом, попытался разобраться в причинах нарушения установившегося порядка в отношении главного порта Ирана, через который шло две трети торговли всех участников внутреннего конфликта, разгоревшегося после смерти победителя турок, Карим-хана.

Его родственники передрались между собой за право наследования созданной им империи. Сражались они в узком семейном кругу с таким азартом, что проглядели и захват османами оставленной без поддержки Кербелы[12], и добровольный переход Нишапура[13] во власть Шахрох-шаха[14], а самое неприятное для всей династии – мятеж вождя Каджаров, Ага-Мохаммед-хана.

Этот яростный тюрк с рождения испытывал чудовищные лишения — ещё в детстве он был оскоплён жестоким Надиром[15] в наказание его отца, вождя племени Каджар, за очередной мятеж. Это закалило его характер и сделало очень опасным противником. Он смог подчинить себе богатые прикаспийские провинции Персии и принялся азартно бороться за власть во всём государстве. Сначала Зенды не считали его серьёзным противником, но они ошибались. Жестокий и расчётливый Скопец, как его прозвали, год за годом упрочивал свою власть среди единоплеменников и расширял государство.

Теперь весь Иран представлял собой поле битвы между враждующими Зендами, Каджарами и Афшаридами, сошедшимися в смертельной схватке. Несколько раз участники междоусобицы пытались овладеть Астрабадом, и взять в свои руки всю торговлю с Россией, либо получить от купцов столько денег, чтобы им хватило нанять ещё войск и просто уничтожить всех противников.

Наконец, чтобы никто из них не получил решающего преимущества, ну и для сохранения канала поставок товаров и продовольствия из России все участники договорились сделать Астрабад нейтральной территорией, покой которой и должны были охранять наёмные курды во главе с мелким племенным вождём. Для достижения этого соглашения Никодим проявил невероятную изворотливость, потратил огромные средства и не раз рисковал жизнью.

А вот теперь, когда члены династии Зендов сошлись в решительной схватке, Шахрох-шах осаждал Кабул, а Ага-Мохаммед нацелился на Тегеран, сам Ахмед надумал самостоятельно подоить купцов охраняемого им города. Причём меры он не знал, а следовательно, запросил такую сумму, что её хватило бы откупиться от любого завоевателя.

- Платить этому мерзавцу нельзя. – твёрдо сказал Никодим, — Рожа у него лопнет от такого.

Его помощник весело оскалился.

- Давай-ка так, мальчик мой. Организуй-ка доставку писем в Мешхед[16], Сари[17], Шираз[18], Хамадан[19] и Исфаган[20]. Пускай правители и заняты, но войска-то у них ещё есть. Я потяну время. Нам пора поменять городскую охрану.

Не прошло и месяца, как ночью с разных сторон в город проникли войска всех заинтересованных в решении Астрабадской проблемы соперников в борьбе за земли и корону Персии, без боя захватили опоенных местными жителями курдов, а Чёрного Ахмеда повесили на центральной площади. Требовалось определить нового хранителя города, а после неудачного опыта с курдами найти устраивающего всех кандидата было сложно. Начались споры, конфликт нарастал.

Идея, которую подал Мурад, понравилась Бубнову, однако её требовалось согласовать. Астраханский губернатор, получив послание Никодима, взвыл, схватился за голову и начал писать доклад для императора. В Петербурге на предложение, исходившее из Ирана, тоже сперва не знали, как реагировать, но решать в России было принято быстро…

Две роты Астраханского крепостного полка переправились первыми. К империи присоединились новые земли. Астрабад стал русским городом. Это решение успокоило все силы в Персии, ибо не давало никому никакого преимущества и обеспечивало устойчивость торговли. Однако нам это принесло новую точку напряжения – Астрабад требовал крупных сил для защиты, там пришлось постоянно держать почти полных три полка. К тому же местный климат был тяжёл для наших людей, а территория города сравнительно невелика.

Россия получила во владение небольшой «остров» в море чужого языка и религии, но и отказаться от этого приобретения мы не могли – нам нужны были персидские хло́пок, шёлк, драгоценные камни. Очень нужны. А уж доходы, которые мы имели от продажи, тем более не могли оставить нас в стороне от этой проблемы.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ну а если Англия решит присоединиться к Пруссии и Швеции? – Вейсман морщился от предчувствия большой войны.

- Возможно, Отто. – мы были наедине, и я мог говорить без оглядки на этикет, — Пока их сдерживает Ирландия, но сколько времени они ещё там будут заняты...

- Ну, положим, Ирландию англичане скоро добьют. Сколько уже ирландцев с острова бежало?

- По нашим подсчётам больше двухсот тысяч, Отто. Всё это уму непостижимо… Почти сто тысяч бывших английских колонистов, верных Георгу, из Северной Америки свезли в Белфаст[21], они голодают и нуждаются.

Войска и лоялисты сгоняют несчастных ирландцев с земли, чтобы освободить место для англичан. Для тамошних жителей всё стало вообще хуже некуда — они умирают от голода и холода, бегут, сбиваются в банды, сражаются против короля и его армии. Английские войска всё больше лютуют. Ужас там творится. – я вспомнил отчёты моих агентов и машинально перекрестился на икону, — Однако, король Георг отлично знал, на что идёт, когда подписал мир и обязательство вывезти всех своих людей из Соединённых штатов, Новой Франции и Новой Испании. Он и планировал заменить лояльными жителями вечно бунтующих ирландцев.

Ради этого мой дорого́й брат Георг готов даже замедлить восстановление своего флота и отложить решительные действия в Индии…

- Ох, Павел Петрович, нечто так можно? Просто выгнать неугодное население, обречь людей на верную смерть? Эх… - Вейсман горестно качал головой, не понимая, как возможно такое.

- Во Франции теперь англичанами детей пугают. Почти все ирландцы именно к Людовику бегут, они там такие ужасы рассказывают, что даже дворян оторопь берёт.

- А мы что, к себе ирландцев взять не можем?

- Всё, что можно, мы делаем, Отто. Однако возить к нам сильно дальше, чем к французам. Так что во Францию почти все бегут. Людовик уже воет, только ирландцев ему сейчас не хватает. Французы разрываются, у них и с американцами проблемы, и на островах сущее безобразие, а здесь ещё и Ирландия. Уже и оружия в долг просят для того, чтобы на острове удачнее у мятежников дела шли…

- Дадим?

- Посмотрим. Какие условия предложат – у Людовика-то долгов, как вшей у бродячей собаки…

Вейсман весело захохотал. Затем ещё улыбаясь, спросил уже о другом:

- А как же ирландцы-то, небось голодают? Да и зачем они французам? А нам пригодятся – люди работящие и умелые…

- Не бойся, — улыбнулся я, — Сам знаю, что пригодятся. Еду уже возим.

- Накормим, значит, ирландцев?

- Накормим, без сомнения. Да и оружием повстанцев снабдим, нам самим это интересно. Только вот Людовик об этом пока не знает – Орлов у него условия выторговывает. Так что, англичане будут заняты, надеюсь, долго.

- А турки? Может, они всё же отвлекутся на Персию? Самое же время, пока там шаха нет, а все между собой воюют!

- Вполне возможно, только уверенности нет. Не хотят они отвлекаться, очень реванша жаждут.

- Австрия? – Отто пристально смотрел на меня, словно ожидая от меня ещё какой-то пакости.

- Иосиф, наоборот, боится Пруссии и её «лиги князей», да и на Турцию смотрит скорее плотоядно. Он летом собирается к нам, я его пригласил посетить наши южные наместничества. Будем надеяться, что тёплый приём окончательно обратит его в верного союзника.

- Ох, Павел Петрович! На Вас только здесь уповаю!

- Не дави, Отто, сам знаю! Вариантов нет. Надо нам цесарцев[22] к себе привязать.

- Сложно будет, государь.

- Сам знаю, что сложно! Выдержим?

- Каждого из них по отдельности мы победим, не сомневаюсь. Но вот сразу всех… Тут ещё с нашим главным флотоводцем, Грейгом, надо поговорить, на него многое ляжет – флот должен быть готовым к войне и на Балтике, и на Чёрном море. Сколько времени у нас есть?

- Думаю, года три, они только начали вооружаться…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Полин, может, ты всё-таки немного поспишь! Я боюсь за наше будущее дитя! – Алексей Орлов с видимым беспокойством заглядывал в окно кареты, где ехала его молодая супруга.

- Дорого́й мой, позволь мне само́й решать, что мне делать! – возмущённо пискнула в ответ его явно беременная жена. Увидев очевидное огорчение мужа, она смягчилась, — Алекси, я провела без тебя столько времени, пока вынашивала Грегуара. Я не хочу больше оставаться без тебя надолго! Я скучаю! Я желаю видеть тебя!

- Я тоже очень скучал без тебя, девочка моя! Но такова доля человеческая – мужчина должен сражаться, а женщина должна ожидать его дома!

- Я так не хочу! – Полин снова начала заводится, — Я уже много раз повторяла тебе, что такие слова ты мог говорить своим прежним женщинам, но я не просто какая-то девка! Мои предки много поколений своей кровью заслуживали высших постов Франции!

- Дорогая-дорогая успокойся, прошу тебя! – тон Орлова был настолько умоляющим, а его лицо в окне так умильно сморщилось, что молодая супруга снова сменила гнев на милость:

- Дорого́й, посмотри, как прекрасен наш Грегуар!

Первенец четы Орловых, получивший имя Григорий, забавно задремал в карете. Четырёхлетнему малышу долгая дорога в Бретань[23] давалась тяжело, но его мама была непреклонна, и вся семья путешествовала вместе, останавливаясь на отдых только по ночам. Алексей Григорьевич не смог отказать беременной супруге в праве сопровождать его в Брест[24], в который всё прибывали и прибывали беженцы из несчастной Ирландии, горевшей в огне восстания, вызванного желанием англичан освободить пахотные земли для уже своих беглецов из Северной Америки.

Супругу свою он очень любил, а та отвечала ему полной взаимностью, но Полин была особой весьма яркой и резкой, и просто мечтала вертеть супругом так, как считала нужным. А уж после рождения первенца, русский посланник вообще ни в чём отказать умной и хитрой возлюбленной не мог. Однако, подобная поездка на пятом месяце беременности жены была одобрена им не столько из-за нежелания ссориться с любимой Полин, сколько в связи с необходимостью получить эмоциональную поддержку парижского общества.

Орлову требовалось больше аргументов на переговорах с Калонном и Верженном по условиям новых поставок оружия и продовольствия, те слишком упирались, не желая открывать рынок Франции для России. Русский посланник решился на поездку со всей семьёй, рассчитывая, что эмоциональная реакция Полин вызовет больше доверия, чем все его рациональные аргументы.

Для безопасности беременной супруги и маленького сына с ними ехали два отличных русских врача и двенадцать гайдуков, обеспечивающих безопасность. Но Орлов всё равно волновался и не находил себе места. Долго сидеть в карете у него уже не было сил, а жена волновалась. Он то садился в карету, то вскакивал на коня и объезжал кортеж по кругу.

Брест был уже рядом, и на дороге начали появляться признаки приближения к месту, где по докладам творилось нечто страшное. Брели, едва переставая ноги, изнеможённые люди. Женщины останавливались и протягивали истощённых детей к карете, вымаливая милостыню. Иногда на обочине обнаруживались потерявшие сознания или, возможно, даже умершие. Эта картина становилась всё более и более яркой – вскоре невозможно было не заметить толп доведённых до отчаяния путников.

От такого Полин перестала говорить, только глаза её расширялись, да сына она прижимала к себе всё сильнее. Орлов метался ещё больше, гайдуки нависали вокруг семьи посланника и врачей, которые пытались помочь всем. Дальше стало ещё страшнее: похожие на скелеты люди заглядывали в окна, уже ничего не прося, множество не только ирландцев, но и французов, впавших в безумие от увиденных ужасов, оглашали просторы Бретани истошными криками и бессвязными проповедями. Убитые и умершие иногда перекрывали дорогу так, что гайдукам приходилось их оттаскивать, да и оборона от безумных наскоков голодающих и откровенных бандитов стала делом насущным. Две раза пришлось ночевать просто в лесу.

Наконец они приблизились к военному порту Бреста, который охраняли моряки. Орлов, совершенно обессиливший, сел рядом с женой, а та смогла разжать спазматически сжатую ладонь и выпустить из рук подарок мужа – новейший русский многозарядный пистолет. Алексей бережно вынул из побелевших любимых пальчиков тяжёлую смертоносную игрушку, работы тульского императорского завода, украшенную серебром, золотом и изумрудами. Один из первых образцов пятизарядного револьвера, как он назывался за вращающийся барабан, русский посланник получил от самого́ царя по личной просьбе – Орлов хотел дополнительно обеспечить безопасность супруги.

Он аккуратно положил револьвер в специальный карман на внутренней части двери кареты, стараясь не повредить воск, которыми были залиты каморы[25] барабана, чтобы избежать отсыревания пороха. Медленно Алексей повернулся к жене и сыну, заглянул в затопленные ужасом глаза Полин, и здесь его прорвало, он резко обнял любимых, и из-под его сомкнутых век потекли слёзы. Супруга его зарыдала, испуганный сын заревел.

- Господи, Алекси, что это за кошмар? – Полин была в глубоком шоке.

- Прости, дорогая! Я и сам не догадывался, что дела здесь настолько плохи. – Орлов никогда не видел подобного. Масштаб голода он себе не представлял, а в России такого очень давно не было. Сотни умирающих от голода людей, в основном женщин и детей, обезумившие от кошмара крестьяне и горожане, банды, правящие в беззаконии… Только дюжина отлично вооружённых гайдуков, вышколенных самим Белошапкой, позволила Орловым прорваться в оазис спокойствия и порядка, туда, где царил великий Сюффрен.

Сам адмирал принял их в своём доме. Он плохо выглядел, серое лицо, повисшая кожа, сиплый голос. Герой прошедшей войны остро переживал ужас, царивший на улицах Бреста и быстро расползавшийся на всю Бретань. Беженцев высаживали с кораблей прямо на пирсы торгового порта, суда тут же уходили обратно в Белфаст, Дублин[26], Корк[27] и прочие города Ирландии за новой порцией несчастных, готовых отдать последнее просто за шанс выжить.

Брошенные на чужой земле ирландцы, в большинстве своём женщины и дети, не знавшие местности и языка, оказывались предоставлены самим себе. Городские власти давно оставили попытки навести среди беглецов порядок, как-то организовать и даже накормить и просто исчезли из кошмарного места. Моряки вынуждены были запереться в своём уголке и ждать приказов из столицы. Попытка поделиться продовольствием с гражданскими закончилась вспышкой голодного бунта, и обезумившие ирландцы едва не прорвались к кораблям, складам и казармам.

Сюффрен, отлично показавший себя во время войны просто не знал, что делать в период мира. Он ждал команды от короля, а тот, не понимая всего ужаса ситуации, тянул с ответом.

Семья русского посланника разместилась в доме Сюффрена, но отдыхать долго не смог ни сам Алексей Григорьевич, ни Полин. Как ни уговаривал Орлов супругу, она просто не могла остаться с сыном в особняке адмирала. Они вышли в Брест с охраной из почти трёх десятков солдат морского полка[28]. В городе был ад, все жители либо сбежали, либо также голодали. Еды не было совсем, всё, что могли предоставить окрестные крестьяне, уже было съедено, подвоза продовольствия не было.

В Бресте начинались эпидемии, доктор Казакевич только морщился и твердил, что чума здесь не началась исключительно благодаря чуду. Полин демонстрировала потрясающую стойкость, она нашла в себе силы смотреть на всё это и запоминать. Денег давать людям смысла не было – купить что-либо в таком ужасе было решительно ничего не возможно. Нужна была еда, много еды, только это могло спасти тысячи несчастных.

Орлов шёл и думал, что же делать дальше. Сюда он ехал в надежде увидеть порядок, который обеспечивали городские власти. Русский посланник понимал, что недостаток продовольствия здесь есть, но увидеть голод и смерть он всё же был не был готов. В Париже никто не знал, точнее сказать — не хотел знать, что здесь происходит подлинная катастрофа, а местные власти бежали. Доклады же Сюффрена пока не принимались Верженном во внимание, ибо тот считал, что адмирал просто желает получить ещё больше власти.

Внезапно он увидел идущую навстречу ему плотную группу людей в такой знакомой русской форме:

- Ахилл? Ты?

Один из русских, обладавший весьма примечательным крючковатым носом, кинулся было навстречу, но, осознав неприличность подобной реакции, остановился. Тогда к нему бросился сам Орлов, крепко прижал его к своей могучей груди.

- Ахилл! Ты здесь! Как же я рад тебя видеть! Сколько лет прошло, боже!

- Алексей Григорьевич! Я очень… Как же… — бормотал тот, роняя непрошеные слёзы.

- Полинушка! Посмотри, кого встретил! Это Ахилл Ставридис, старый знакомец по Архипелагу! Мальчишка совсем был! Ординарцем моим служил. Ахилл, ты какими судьбами здесь, рассказывай!

- Так, Алексей Григорьевич, я капитан окольничей службы. Прибыл сюда для определения способов сохранения людей и организации дальнейшей отправки их в наши земли.

- Неужто? Государь решил отправить вперёд окольничих?

- Так, а кого же? Нам положено всегда первыми быть, коли дело перевозки людей касается! – искренне удивился Ставридис.

- Вот оно как… Поотвык я от дел на Родине… Так, а что сюда? Почто не в Ирландию приплыли?

- Туда тоже. Четыре корабля со снедью гостиные общества купили, ещё два – государь, мы и пошли. Пять – к ирландским берегам, а мы сюда.

- Сами общества выкупили провиант для прокорма ирландцев? – удивилась Полин.

- Они самые. Государь тоже решил не отставать. Обратно уже людей везти будем. А мы ещё и разведать всё должны – как кормить, кого первым вывозить, сколько судов надобно.

- Что думаете, окольничьи?

- Плохо здесь всё, того и гляди, мор начнётся. Зачем король велел всем кораблям в Брест идти, а? Ни хлеба, ни жилья же не хватает. Мрут людишки как мухи…

- А в Ирландии-то как дела, знаете?

- Вроде ещё хуже. Ирландцев-католиков за людей в Англии не считают. Вон даже Норт свой пост потерял за то, что с папистами хотел мириться, все англичане об этом знают, в общем, католиков не щадят — не жалеют. Там тоже люди мрут, но по дорогам всё лежат, до портов меньше половины доходят. В Ирландии по-другому действовать надо, без договорённости с королём Георгом не обойтись. Здесь-то только еда, да войска пока нужны. Холода ещё далеко, люди сами себе халупы отстроят-перезимуют.

Полин, уже неплохо говорившая по-русски, кусала губы, слушая беседу мужа и его старого знакомца:

- Почему же всё настолько неподготовленно? Алексис! Обратись к королю! Как же так, даже русские, которые только приплыли сюда, знают, как спасти этих людей, а его советники… – и молодая женщина расплакалась.

- Милая моя, успокойся, пожалуйста! Помни про ребёнка, что ты носишь под сердцем! – Орлов обнял жену и гладил её по спине, — У короля нет денег, чтобы купить еду, и мало сил для наведения порядка.

- Нам надо срочно ехать в Париж! Я обращусь к аристократам, к королеве, к торговцам! Если в России для чужих людей за морем смогли собрать деньги на шесть больших кораблей с продовольствием, то во Франции тоже смогут!

- Конечно, любимая! Мы завтра же поедем в столицу! Возьмём с собой письма адмирала, обратимся ко всем… Прости меня, девочка моя, что я тебя заставил увидеть такое! Прости, Полин!

- Не надо, Алекси! Мы не знали, что мы можем здесь увидеть! Но, поверь мне, так было надо!

Эффект речей Анн Полин Орловой в парижских салонах превзошёл все ожидания. Она оказалась великолепной рассказчицей, убеждавшей всех в необходимости изменить тяжкую учесть ирландцев, да и бретонцев. Даже королева Мария-Антуанетта втайне передала Полин несколько своих драгоценностей для помощи голодающим.

Мнение высшего общества просто принудило Верженна согласиться с аргументами русского посланника и начать серьёзную работу по новому торговому трактату с Россией, который был подписан уже через месяц. Российская империя соглашалась вывезти из Франции за два года сто тысяч ирландцев, которых обязывалась кормить и одевать, а также поставить в креди́т значительное количество продовольствия, а его должно́ было хватить для устранения проблем голода в связи с прибытием многочисленных беженцев. Также оговаривались тайные поставки оружия, которое впоследствии должно́ было поступить ирландским повстанцам. В ответ Франция на пять лет полностью отказывалась от всех пошлин и ограничений на ввоз товаров из России.

Позиция Верженна по игнорированию сигналов Сюффрена о тяжести положения в Бресте и судьбе ирландцев серьёзно подорвало авторитет герцога в глазах общества, да и король стал смотреть на своего первого-министра без былого восхищения.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Всё же я настаиваю на необходимости исправить прохождение железной дороги в соответствии с моими рекомендациями! – Гаскойн снова и снова повторял свои слова, ничуть не меняя равнодушного тона.

- Чёртов ты англичанин! – Акулинин просто подпрыгивал он злости, — Говорю же, путь выбран инженерами! Он наиболее выгоден для стройки и использования!

- Я шотландец, Алексей Григорьевич! – меланхолично парировал металлург.

- Да хоть нихонец! – бушевал вице-наместник, — У меня все сроки и расчёты согласованы и высочайше утверждены!

- Сомневаюсь. Я, как начальник Уральских заводов, проект не согласовал. Государь утверждать окончательные расчёты без изучения моего мнения не стал бы.

- Что? Да я брат государя!

- Знаю, он мне говорил. Как это связано с путём, по которому идёт дорога?

- Фу-у-у! – выдохнул, устав от споров и ругани, Акулинин, — Вот же упёртый баран!

- Знаю, он мне говорил.

- Что? Ах ты ж… — и брат императора не выдержал и совсем ещё по-юношески захохотал.

Гаскойн тоже не справился с собой и присоединился к смеющемуся собеседнику, пусть и делал это довольно скромно.

- Павел Петрович мне тоже о Вас писал, Карл Карлович. – улыбался вице-наместник.

- И что же?

- Упрямый, довольно наглый, но редкий умница. – откровенно смеялся Акулинин. Гаскойн недоумённо поднял левую бровь, — Вот я и решил проверить, насколько прав мой венценосный брат и насколько я могу доверять Вам в столь важном деле, как строительство Уральской железной дороги.

- Вы меня проверяли?

- Именно так. В Вашем уме я нисколько не сомневался – я знаю государя, хорошо знаком с Ярцовым, да и Лобов мне известен, а все они дали Вам отличные характеристики. Но вот способны ли Вы выдержать моё давление… Я по опыту знаю, что мой статус, да и мой напор далеко не каждый может выдержать. А дело наше слишком важное, чтобы допустить ошибку просто из-за слабости характера. Что же у Вас он есть.

Давайте к делу, Карл Карлович. Проект действительно не утверждён, но ямские инженеры тщательно его проработали, мне не хотелось бы вносить изменения. Будьте любезны, объясните мне, почему Вы требуете столь существенного искажения предполагаемого решения? Просто настаивать не стоит – мне нужны причины, по которым я отложу начало строительства на несколько месяцев.

- Забавно, Алексей Григорьевич, — задумчиво ответил ему Гаскойн, — император говорил мне, что мне придётся с Вами договариваться, но при этом именно я являюсь руководителем всех Уральских заводов и моё слово там – закон. Он посоветовал мне найти с Вами общий язык. А мне пришло в голову, что мне сто́ит проверить степень Вашей готовности идти мне навстречу. Тоже, стало быть…

Теперь уже засмеялись оба. Именно это забавное событие и Алёша, и Карл Карлович описали мне в своих письмах, как знак свыше, который прямо указал им на возможность и необходимость не только совместной работы, но и вполне дружеских отношений. Проект действительно требовалось исправить, ибо не все детали будущих изменений в металлургическом процессе были учтены, что принесло бы через некоторое время большие финансовые потери.

Однако, и откладывать все работы из-за уточнений всего лишь небольшой части маршрута было нелепо. Разбить возведение всей весьма немаленькой дороги на этапы было естественным решением, так что стройка началась, как и планировалось, летом 1787 года.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Петропавловский воевода отставной подполковник Перепечников ласково поглаживал двупалой рукой свой новый орден святого Иоанна, полученный им за заслуги в управлении городом.

- Что же, карьера идёт вверх! – думал градоначальник, медленно поднявшийся из удобного кресла и также степенно прошествовавший к широкому окну, выходящему на город. Взгляд Перепечникова упал на изуродованную руку, он поморщился. Рука ещё побаливала при перемене погоды, да и отсутствующие пальцы очень мешали жить.

- Вот прокля́тый ниходзин! Повезло же мне так неудачно подставиться тогда, под Харями. Глядишь, генералом бы стал… Э-эх… Но, что здесь скажешь, нет худа без добра. Женился вот! – от мыслей о молодой супруге, происходившей из старинного польского рода Загоровских, боевой офицер глупо заулыбался, — Вот, не попадись мне на войне этот дурень с саблей, не встретил бы я свою Еленку, да и Панин меня тогда в госпитале не приметил бы…

Он стоял, вспоминал прошлое, мечтал и смотрел на свой город. А Петропавловск-то был красив. Очень красив. Один Петропавловский собор, пусть ещё и строящийся, чего стоил. Стройные ряды разноцветных домов, парки, широкие улицы, уже кое-где с новомодными масляными фонарями – воевода воспринимал весь город как своё детище.

Орден-то ему дали и за порядок и красоту в столице наместничества, но больше за организацию торгового общества и городского собрания Петропавловска. Заботами градоначальника купеческое и промышленное сословие получило организацию и почувствовало своё влияние, что резко увеличило поступления в казну. Сейчас Перепечников думал над созданием гимназии и торговой школы в городе, но так трясти купцов было слишком рано – пусть пока чуть попривыкнут к новой роли в обществе.

Мысли воеводы прервал осторожный стук в дверь. Его секретарь, Иван Айдашев, аккуратно зашёл с папкой документов на рассмотрение и тихо сообщил, что в приёмной ожидает человек с рекомендательным письмом, от самого́ императора.

- Зови тогда! – воевода заинтересовался гостем.

К нему в кабинет вошёл отлично одетый, ещё не старый, но уже совершенно седой человек с высоким лбом и очень густой пегой бородой, из-под которой выглядывали многочисленные шрамы.

- Иосиф Гордов! – представился он и протянул Перепечникову документ, изукрашенный вензелями.

- Вы служили, Иосиф Павлович? – шрамы на лице вошедшего остро напомнили воеводе о его собственных ранениях.

- По секретной службе, Георгий Нифонтович. – в голосе гостя слышался небольшой акцент, который в Петропавловске не считался чем-то необычным и напоминал градоначальнику говорок любимой супруге.

- Вы поляк?

- Отнюдь, — усмехнулся седой, — я из богемцев, но это уже в прошлом. Сейчас я подданный Российского императора.

- Приношу свои извинения, если я Вам своим вопросом причинил беспокойство…

- Не стоит. Ваш вопрос естественен, и даже имеет некоторое отношение к той проблеме, с которой я к Вам пришёл.

- Я заинтересован. Прошу!

- Я заметил, что в Вашем городе, несмотря на его статус столицы наместничества, довольно мало трактиров. Мест, где могли бы вести переговоры торговые люди, общаться офицеры и чиновники, да и просто поесть состоятельные люди. Даже в нововозводимом на Хонском[29] острове Никитске трактиров больше, чем в столице.

- Да, действительно… А Вы что, уже побывали в Никитске?

- Побывал, и в Никитске, и в Рубце. Только за океан не выезжал. – усмехнулся бывший разведчик.

- Что же Вы хотите? Завести трактир? Вы – дворянин, майор, кавалер Святого Георгия! – округлил глаза градоначальник.

- А Вы, Георгий Нифонтович? Вы известны как купеческий любимец, имеете долю в торговле с Китаем и Индией. Это не претит Вашей дворянской гордости? – тонко заметил посетитель, демонстрируя свою осведомлённость.

- Это мой долг, как городского воеводы, обеспечить развитие наместничества!

- Тогда считайте, что я так вижу свой долг по обеспечению столицы того же самого́ наместничества совершенно необходимым удобством!

После этого, оценившие друг друга собеседники, засмеялись, подкрепляя тем самым возникшее между ними взаимопонимание.

- Изволите ли, Иосиф Павлович, отведать настойки на лесных ягодах? – уже совсем по-дружески предложил Перепечников, извлекая из шкафчика графин с тёмной маслянистой жидкостью и два стаканчика.

- Конечно! С удовольствием! Как я могу отказать приятному собеседнику в такой радости! И вот, кстати, замечу, что вина́ у нас ещё долго не будет в достатке, только настойки есть, а вот я испытываю искреннюю привязанность к пенным напиткам. Пиво и меды я даже когда-то делал сам, так что вижу именно в них отличную перспективу.

- И это тоже! – довольно крякнул воевода, с явным удовольствием выпив глоток, — Да и настоек у нас маловато. Хороши они, да мало.

- Займёмся! Непременно займёмся, Георгий Нифонтович!

[1] Семилетняя война (1756–1763) – крупный военный конфликт, в который были вовлечены все великие европейские державы. На европейском театре военных действий основные сражения происходили между Пруссией с одно стороны и Россией, Австрией и Саксонией, с другой. Сначала Пруссия разгромила Саксонию, затем Австрию, но столкнувшись с русской армией, потерпела поражение.

[2] Гогенцоллерны – германская династия, правящая в Бранденбурге, затем королевстве Пруссия, затем и Германской империи

[3] Густав III (1746–1792) – король Швеции из династии Голштейн-Готторпских, двоюродный брат русской императрицы Екатерины II

[4] Астрабад (совр. Горган) – город на побережье Каспийского моря в Иране

[5] Ассирийцы – ближневосточный народ, происходящий от древнего населения Передней Азии, принявший христианство ещё в I в.н.э.

[6] Синд – провинция Пакистана в доли́не реки Инд

[7] Курды – ираноязычный народ, проживающий в странах Западной Азии

[8] Ага-Мохаммед-хан Каджар (1741–1797) – военный и политический наследственный вождь тюркского племени Каджаров, проживающих в нынешнем Иране и Туркменистане, шах Ирана с 1794 г

[9] Зенды – шахская династия, правящая в Иране в 1753–1794, происходящая из курдского племени Зенд

[10] Афшариды — шахская династия, правящая в Иране в 1736–1750, происходящая из тюркского племени Афшар

[11] Тегеран – в настоящее время столица Ирана, один из старейших городов Азии, отделённый от побережья Каспийского моря горным хребтом Эльбурс

[12] Кербела – город в центральной части Ирака

[13] Нишапур – город на северо-востоке Ирана

[14] Шахрох-шах (1734–1796) – шах Ирана из династии Афшаридов

[15] Надир-шах Афшар (?-1747) – шах Ирана с 1736 г., выходец из семьи бедных пастухов, талантливейший полководец, создатель одной из крупнейших империй в истории Востока

[16] Мешхед – город в Иране, центр исторического Хорасана

[17] Сари – город на севере Ирана, столица Персии при первых Каджарах

[18] Шираз — город на юге Ирана, столица Персии при Зендах

[19] Хамадан – город на западе Ирана, одна из древних столиц Ирана

[20] Исфаган – город в центральной части Ирана, столица Ирана при династии Аббасидов

[21] Белфаст – столица Северной Ирландии, город-порт на Ирландском море

[22] Цесарцы – принятое в России наименование подданных Священной Римской империи германской нации, от цесарь – император (лат.)

[23] Бретань – полуостров на северо-западе Франции

[24] Брест – город на крайнем западе полуострова Бретань, главный французский военный и важный торговый порт на Атлантическом океане

[25] Камора – полость в барабане револьвера, в которую закладывается патрон. В первых моделях револьверов каморы с зарядом действительно заливались воском при хранении и ношении

[26] Дублин – столица Ирландии, важный порт на Ирландском море

[27] Корк – крупный город на юго-западе Ирландии, порт на Ирландском море

[28] Морской полк – наименование морской пехоты в королевской Франции

[29] Хонсю (авт.)

Глава 3

- Здравствуй, Александр Андреевич! – я скупо поприветствовал Безбородко, робко вошедшего в мой кабинет.

Тот, видимо, не зная, чего ожидать от меня, вжал голову в плечи и забавно прижмурил глаза.

- Что встал у входа? Молчишь, щуришься? Ты доклад приехал делать или дверь подпирать? – при виде его испуга моя неприязнь к былому соратнику как-то отступила, хотя от удовольствия слегка поиздеваться я отказаться не смог.

Безбородко неестественно выпрямился и на деревянных ногах, подобно ярмарочной кукле, зашагал ко мне.

- Саша, ты хорошо знаешь, что я людей не ем. И на каторгу не отправляю, ежели, конечно, душегубством не пахнет. Так что ты весь перекосился-то? Как доклад-то делать будешь? – я слегка улыбнулся, но это, походу только больше его напугало. Былое участие в заговоре, инициированном английским посланником, крепко засело в его голове.

- Ваше Величество! – начал глава киргиз-кайсацкой экспедиции.

Кстати, главой-то он стал всего через три года после своего прибытия в Астрахань – что поделаешь, талант, если не сказать больше. Безбородко всего за год изучил местное наречие так, что переводчики указывали на него, как на наиболее знающего, свободно цитировал Коран, а потом ещё пять месяцев прожил в ставке[1] Есим-хана, владыки Младшего жуза[2] – племенного союза, который кочевал в западной части киргиз-кайсацкой степи. Даже женился он в степи, на дочке этого же хана – видно, запали ему в душу мои слова про слабость его к женскому полу, которую будут использовать его враги.

- Павел Петрович! – спокойно произнёс я.

- Что? – совсем смешался мой былой секретарь.

- Называй меня Павлом Петровичем, а если очень желаешь, то государем. Забыл, что ли?

- Конечно, Павел Петрович! Спасибо!

Безбородко стало легче, он понял, что я в любом случае готов выслушать его идеи и не буду принимать в штыки. Он начал говорить всё более и более уверенно, донося до меня свои мысли по поводу будущих отношений нашей империи с кочевниками Средней Азии. Ситуация в степи главе киргиз-кайсацкой экспедиции была понятна.

Да, Младший жуз, с ханом которого он породнился, ему был ближе остальных племенных и государственных образований. Я, кстати, для себя определил, что брак моего бывшего секретаря, начинавшийся явно для успеха карьеры, через какое-то время перерос в настоящие семейные отношения – во всяком случае, лицо Безбородко озарялось неким внутренним светом, когда он говорил о жене. То, что этот весьма полезный и нужный человек смог избавиться от своей ахиллесовой пяты в виде проблем с женщинами, весьма меня радовало – волноваться за стойкость сановника, которому предстояло принять на себя большую ответственность мне совершенно не было нужно.

Так вот, разобравшись с Младшим жузом, он перешёл к Среднему[3], который тоже граничил с нашими землями, а вот дальше Безбородко не стал останавливаться на соседях. Он даже тайно побывал в Хиве[4], изучая обстановку за спинами кочевых народов, а уж агентов среди местных жителей он заимел множество. Пусть, глава экспедиции ещё не мог управлять ситуацией полностью, просто дёргая за нужные ниточки, но уже знал о положении в степи почти всё, что позволяло достаточно свободно и уверенно определять наши будущие шаги.

Также очень большое значение Безбородко предавал перспективам земледелия, для чего добился создания близ Астрахани, Яицкого городка и Оренбурга опытовых агрономических станций. Сам Болотов любил бывать у него, а люди, руководившие этими сельскохозяйственными учреждениями, по праву считались специалистами высочайшей квалификации. Уровень земледельческих знаний и вложений в эту сферу руководством экспедиции был столь высок, что удалось привлечь к подобной работе многочисленных иностранцев, причём не только из Европы, но и из Бухары[5], Хивы и Коканда[6].

В общем, сейчас Безбородко обладал всей полнотой информации о регионе и мог управлять там очень многими процессами. А мне требовалось в первую очередь решить проблему поставок шерсти, а уже во вторую определить возможность организации новых территорий для заселения, которые в ближайшем будущем могли стать необходимыми.

Разговор получился очень интересным, мой бывший секретарь вполне верно понимал свою задачу и подготовил обширнейший проект возможных изменений во всех сферах управления вверенных его заботам областей. Он настаивал, что в настоящий момент перспективы освоения земель междуречий Волги, Яика и Эмбы неочевидны. Там сухие и бедные почвы, для их орошения необходимо строить многочисленные каналы, а урожаи там долго будут едва кормить местное население. Сейчас это будет очень дорого, а с учётом того, что у нас много существенно более плодородных территорий, которые пока тоже не освоены, этого точно не сто́ит делать.

Необходимо остановиться на распашке части доли́н рек, используя сухие степи для животноводства. Переход к земледелию будет востребован только после успешного освоения просторов Калмыцкой степи, которым сейчас мы занимались, и связываться ещё с одной такой проблемной территорией – слишком затратно и бессмысленно с учётом наличия многочисленных более интересных для этого земель.

Земледелие было возможно развивать в верхнем течении Яика[7], низовьях Илека[8], вокруг Иртыша[9], Ишима[10] и Тобола[11], где почвы были значительно лучше, а воды было достаточно. Для этого Безбородко предлагал создать Яицкое наместничество, включавшее в себя часть территорий Заволжского, Уральского и Зауральского наместничеств и казачьи области Оренбургского, Башкирского и Сибирского войск.

Для заселения открывались обширные плодородные земли, киргиз-кайсаки и казаки были готовы для этих изменений, но всё это требовало существенных сложений – территории были неосвоенные и там нужно было строить дороги, мосты, каналы, сажать леса, при этом все местные жители, конечно же, хотели получить компенсацию за неудобства.

Однако и доходы от принятия такого решения должны были бы быть весьма неплохими – только расширения торговли с Хивой, Бухарой и Кокандом сулило нам большие барыши и позволяло увеличить поставки хлопка, шёлка и шерсти, в которых мы нуждались. Возможно было даже начать прямую торговлю с китайским Синьцзяном[12], пусть пока и неофициально, но администрация Цин в регионе уже была готова не обращать большого внимания на подобное нарушение законов империи и серьёзно препятствовать товарообмену.

Старший жуз[13] с приближением к нему границ России должен был быть полностью включён в сферу нашей экономической деятельности и фактически принять наш протекторат, а ситуация в Младшем и Среднем жузах постепенно переходила бы в стадию прямого управления русской администрацией. Киргиз-кайсаки стали бы для нас надёжным поставщиком шерсти, да и вспомогательная кавалерия для нас в свете будущих войн была совершенно нелишней.

Пока говорить о серьёзных вложениях в земли, остающиеся под властью ханов, было слишком рано, но привлекать киргиз-кайсацкую молодёжь к обучению в корпусах Безбородко считал мерой совершенно необходимой. Таким образом, мне на рассмотрение предлагался проект, который обеспечивал быструю окупаемость затрат на свою реализацию.

Мой бывший секретарь мечтал вернуться в большую политику империи и вложил весь свой немалый талант в этот проект. Конечно, я его сразу не принял. Мне требовалось проверить обоснованность его цифр, предположений и допущений, узнать мнения всех заинтересованных структур, оценить риски, возникающие при принятии такого масштабного решения. Но все эти испытания план Безбородко уверенно выдержал.

Единственным серьёзным препятствием для его реализации была нехватка денежных средств. Финансовые проблемы усугублялись большими затратами на военную подготовку к грядущей войне, но я для себя уже решил, что очевидные не только для меня процессы изменения установившегося миропорядка требуют серьёзных мер. К тому же очевидный рост нашей экономики и внешней торговли давал нам возможность получать значительные суммы в креди́т от зарубежных банков.

Рост внутренней торговли давал нам отличную возможность безболезненно увеличивать выпуск ассигнаций, конечно, говорить о бесконтрольной печати бумажных денег речи не шло, но даже лишний миллион рублей снимал множество проблем и волнений. Мы были готовы к реализации ещё одной амбициозной программы развития.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Марьюшка! Марьюшка! Получил я назначение! – радостно, словно мальчишка, вбежал в дом уже полковник Карпухин.

Супруга его, Мария Кондратьевна, выглянула из комнат и прижалась к мужу:

- Куда, Платоша?

- В Стратилатов[14] поедем! Меня первым помощником коменданта определили!

- Ох! – полковничиха, которая сохраняла ещё былую красоту и стать молодости, прямо осела от огорчения, — Как же это, на Дунай-то? Мы же хотели во Всеволожск или Новорадонеж! Чтобы к деткам поближе!

Сыновья Карпухиных уже были зачислены в корпуса, причём младший, Глебушка, проявил невероятное упрямство и добился своего зачисления в Морской. Учреждение гимназий при корпусах и значительное увеличение количества новиков дало возможность офицерским и унтер-офицерским детям, не меняя учебных заведений вместе с переезжающими родителями, получать образование. Даже единственная дочь, Людмила, и та уже постигала науки в Петербурге в царском женском училище. Конечно, Карпухины хотели оказаться ближе к детям.

Уже три года вся семья жила в Петербурге, где Карпухин учился и работал. Немолодой уже подполковник решил направить свои «Замечания к Вобановой[15] фортификации» в крепостную экспедицию военного приказа. Главный начальник крепостей генерал Цицианов заметил интересную работу самоучки и вызвал его в столицу, где предложил пройти обучение в офицерской школе при Инженерном корпусе.

Необходимость дополнительного обучения офицеров, не получивших образования в корпусах, была очевидна, для чего такие училища начали работать уже довольно давно, но привлечение к этому совсем не юного подполковника всё же было необычно. Закончить годовой курс вместе со значительно более молодыми людьми Карпухину было тяжело, но природное упрямство позволило ему сделать это достаточно успешно. После чего уже очень вдумчивый офицер привлёк внимания самого́ генерала Баура, который твёрдой рукой направил его уже в классы Генерального штаба.

Два года обучения там позволили Карпухину не только подняться в чине до полковника, но и написать вместе с самим Цициановым учебник фортификации. Но вот окончательно уйти на штабную работу Платону Абрамовичу помешал его характер и усталость от жизни в огромном городе, к которому он не привык, да и жене его тоже в Петербурге не нравилось. Так что намеревался полковник отправиться в бывший Фридрихсгам[16], уже почти десять лет как ставший Новорадонежем, или в хорошо знакомый Нейшлот[17], который никто не именовал иначе, как Всеволожском, служить поближе к любимым детям.

- Марьюшка, да не смог я отказать самому императору! – счастливую улыбку с лица Карпухина не в силах было стереть даже огорчение любимой супруги.

- Как же? – Мария Кондратьевна с удивлением оторвалась от мужа, заново оглядела его и только сейчас заметила, что на широкой полковничьей груди теперь красуется исключительно одинокий орден Святого Георгия четвёртой степени, полученный Карпухиным за Кабардинскую замятню, а вот того же ранга святого Иоанна за беспорочную службу больше не видно. Она с испугом и надеждой подняла взгляд выше и да – на его шее красовался крест уже третей степени ордена, — Господи, сам государь тебя его вручил?

- Да, наградил за учебник! То-то же Егор Павлович говорил, что награда будет обязательно, но, чтобы сам государь!

- Ох ты, счастье-то какое! А что же ты его не попросил-то поближе к деткам быть? – начала пилить своего мужа жена.

- Марьюшка! Что ты? Государь сам мне об этом сказал! Знает он, что все дети в корпусах! И даже, что Марк к математике способности имеет, и что Глеб подрался третьего дня!

- Ах! – жена старого солдата выдержала такую новость стоически, но всё же побледнела и предпочла присесть, — Как же он про тебя, полковника простого, всё знает?

- Знает, Марьюшка! Всё, как есть, знает! Сказал, что просит меня отправиться в самую большую нашу крепость, где требуется мой пригляд за работами! Мол, генерал Цицианов ему донёс, что только мне такое дело доверить может, да и Баур обо мне превосходно отзывался! А за детками он личный пригляд мне обещает!

- Ох, Платоша!

- А готова ли ты, Марьюшка, к тому, что генеральшей будешь, а? Небось, и не думала о таком, когда за меня замуж согласилась идти, а? – гоголем ходил перед женой полковник, посверкивая начищенным до блеска серебряным горжетом и горделиво поправляя ордена.

- Ох, Платоша! Счастье-то какое!

- Собирайся, Марьюшка! Собирайся! Ждёт нас Дунай!

- Ох, надо деток перед отъездом навестить!

- А то как же! Пусть знают, какая честь их роду оказана! Да и Силуану с Агриппиной надо написать! Может, захотят они к нам поближе всё же переехать, уж я перед епархией теперь похлопочу!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

С еженедельным докладом ко мне пришёл глава Патентной палаты Алкивиад Пискунов. Этот обладатель звучного имени и забавной фамилии, был маленьким человечком с крысиной мордочкой, чёрными горящими глазами и огромной ранней лысиной. Несмотря на все свои внешние недостатки, он был одним из лучших специалистов в мире науки и техники и знатоком законов разных стран.

Алкивиад до этого служил канцеляристом в архиве Университета, а рекомендован он был мне Эйлером-старшим в качестве совершенно уникального знатока изобретений и открытий. Пискунов с невероятной жаждой добывал все возможные све́дения о новостях науки и даже в порыве своей страсти попытался проникнуть в тайны личной переписки самого́ главы Ямского приказа Иллариона Матвеевича Голенищева-Кутузова[18], в канцелярии которого он служил.

Пойманный на горячем, канцелярист признался своему начальнику в пагубном увлечении, которое тому показалось вполне достойным. Алкивиад само́й природой был предназначен для фиксации открытий, совершаемых в научном мире, к тому сам он признавал свою полную неспособность к сложным вычислительным работам, что помешало ему в былое время стать инженером. Ну вот разбирался бывший канцелярист в открытиях просто невероятно, причём подобно губке впитывал любую информацию о новшествах, вне зависимости от сферы научной деятельности.

Кутузов, поняв всю уникальность этого человека, отправил того к Ивану Эйлеру, который мучился с организацией патентной палаты — никак у него не получалось создать самостоятельную структуру, приходилось уделять много времени на управление ею. Алкивиад Афанасьевич оказался весьма подходящим для такой работы. Более того, всего-навсего через два года службы во данном заведении, он по праву его возглавил.

Сейчас я общался с ним регулярно, чтобы узнать новости науки и техники всего мира, которые поступали к нему в палату. Именно Пискунову я доверил в конечном счёте разбор архивов, причём не только Ломоносова, но и Академии Наук, университетов и коллегий. Алкивиад предавался этому делу настолько самозабвенно и влюблённо, что проводил на работе практически всё своё время – он даже ночевал у себя в кабинете на койке армейского образца, лишь бы побольше повозиться с документами.

Он приносил мне истории о диковинных опытах, происходящих в наше время, об интересных заметках учёных прошлого, о своих предположениях и выводах. Вот и сейчас он пришёл ко мне с радостной улыбкой, которая говорила о его рвущимся наружу желании поделиться со мной множеством заинтересовавших его чудес науки.

- Рад вас видеть, Алкивиад Афанасьевич, рад! – у нас уже установился определённый ритуал общения, — Присаживайтесь, присаживайтесь! С чем Вы сегодня пожаловали?

- Сегодня великие дела в мире творятся, Павел Петрович! Воистину живём во время, когда столь многие тайны вселенной открываются посвящённому! — возбуждённо начал говорить глава Патентной палаты.

- Что же, я чрезвычайно рад, что Вы получаете от процесса изучения открытий науки такое огромное удовольствие. – усмехнулся я, — Неужели за неделю случилось нечто настолько поразительное, что вселило в Вас невероятный восторг?

Пискунов начал рассказывать о происходящих в мире открытиях. Я внимательно слушал его, вычленяя интересные для себя факты. Мне, конечно, было понятно, что Алкивиад отправляет свои заключения в приказы и Академию наук, где их внимательно изучают и делают выводы, но отказать себе в тренировке ума я не мог. Я старался контролировать всё, что касалось науки, которую я определял как главный проводник развития промышленности и сельского хозяйства империи.

Я не ограничивался личным общением с Пискуновым, Эйлерами и прочими учёными, мне доставляли все научные журналы, которые издавались у нас. Россия была первой и пока единственной страной, где выходи́ли уже четыре журнала, которые достаточно подробно описывали новые открытия и изобретения. Они наполнялись материалами, благодаря усилиям Патентной палаты.

Конечно, у нас был традиционный и ставший очень авторитетным толстый Вестник Академии наук, издававшийся всего раз в полгода, но всё-таки небольшие Механический, Горный, Физический и Земледельческий листки, выходившие каждые два месяца, были даже более важны для нашей промышленности. Вестник Академии сосредотачивался на оформлении научного приоритета русских учёных для получения ими заслуженного международного признания, а вот листки имели более прикладной характер, описывая все изобретения, попадавшие в Палату – эти журналы были по-настоящему секретными и предназначались только для российских специалистов в соответствующих областях.

Я интересовался всеми открытиями и для повышения своей квалификации и образования, но и рассчитывая на всплывающие воспоминания из прошлой жизни, которые позволяли иногда правильно направлять научную мысль. На сей раз меня очень заинтересовал доклад Алкивиада об изобретении, которое сделал подмастерье Криворожского завода Тимофей Кузовков.

Молодой человек предложил использовать механизм протягивания холщовой ленты для перемещения сыпучих материалов. Кузовков уже давно задумал эту новинку, во время обучения в Горном корпусе идея созрела, а после возвращения на родной завод он высказал её самому Лобову. Тот разрешил начать обкатывать проект, а теперь убедил своего подопечного о возможности официально заявить о перспективном изобретении. Собственно говоря, это было открытие хорошо знакомой мне конвейерной ленты. Я не мог не обратить на это внимания и попросил Пискунова прислать мне материалы по заинтересовавшему меня вопросу.

Патентная палата быстро и аккуратно обрабатывала всю информацию, которая приходила для изучения и оформления, правда, это были малые чертежи и лаконичные описания, но подобного для выводов вполне хватало. Пусть лента ещё имела много недостатков, но тем не менее она давала возможность отказаться от множества чернорабочих с тачками, перетаскивающих грузы по территории завода, предоставляла существенную экономию времени, а также обеспечивала непрерывность работы.

Конвейеры с архимедовыми винтами[19], скребками[20] и лентами затанцевали в моей голове. На ближайшей встрече я передал Ивану Эйлеру все эти материалы, попросив его внимательно их изучить и подготовить свои предложения. Мой верный сподвижник тоже вдохновился идеей Кузовкова и подключил к работе Кулибина. Уже через полгода в Кривом роге действовала целая лаборатория, а через год «бегучие ленты» начали выпускаться на небольшом заводике.

Безусловно, вещь была довольно «сырая», слабым местом подобной конструкции была чрезвычайная ломкость передаточных колёс, но кое-как эту проблему всё-таки решили. Ленты быстро стали одними из важнейших элементов в промышленности, но, главное, в строительстве. Использования этого изобретения позволило почти на год сократить сроки возведения Уральской железной дороги.

Новые научные открытия и улучшения меняли жизнь страны, пусть медленно, исподволь, но меняли. Консервы полностью перевернули сложившийся уклад, проникнув даже в крестьянские дома. У нас уже появились первые спички, пусть ещё и очень непохожие на те, что я помнил, но даже эти дурнопахнущие палочки уже обретали популярность. Производство макарон позволило снять проблемы с сохранением урожая и существенно облегчало транспортировку продовольствия.

Новые виды порохов, полученные в процессе изучения причин страшного взрыва в Петербурге, произошедшего почти десять лет назад, оказались чрезвычайно полезны и перспективны. Пусть они были пока очень нестабильны, но мощность их была гораздо сильнее обычного пороха, и с их помощью удалось значительно упростить дорожно-строительные работы – скалы и пороги взлетали в воздух теперь по всей стране. Да и «русские колпачки», они же клобуки или пистоны позволили создать целый новый класс оружия – револьверы, которые хоть и были очень дороги и служили пока только в качестве личного оружия состоятельных людей, но уже переходили из разряда диковинок в обычную жизнь.

Мне было приятно сознавать, что я своим внимательным отношением к науке и изобретательству помогал техническому прогрессу в России. А уж денежные средства, которые первооткрыватели получали за свои диковинки, подстёгивали интерес к подобному. Изобретатели стекались в Россию со всей Европы. Активная политика по привлечению таких людей в качестве деловых партнёров в создаваемых по их проектам производствах привязывала учёных к стране, и теперь свои исследования они вели уже у нас, ещё более ускоряя развитие науки и техники и делая империю ещё более заманчивым местом для учёных и изобретателей.

Развивались не только мои предприятия, но и совершенно частные производства, которые демонстрировали активный интерес к покупкам патентов, ещё более усиливая стремление изобретать и улучшать. Если прежде мы могли говорить об успешной работе всего-навсего двух или трёх русских заводчиков, подобных братьям Баташовым, способных вести дела без государственной поддержки, то сейчас речь шла уже о нескольких сотнях подобного рода людей, самостоятельно закрывающих многие важные направления промышленности и сельского хозяйства.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Степан Еремеич! Что ты снова от меня хочешь? – шутливо взмолился Потёмкин, встречая Смолянина при входе в свой кабинет.

- Батюшка, Григорий Александрович! Молю тебя о вспоможествлении делу моему! – Смолянин попытался бухнуться на колени перед наместником с таким просящим видом, что можно было и поверить в сознательное самоунижение одного из влиятельнейших промышленников России, но только его хитрый взор исподлобья говорил о совершенно противоположном.

- Встань, встань, Степан Еремеич! Не прибедняйся! – приобнял его глава наместничества, — Совсем одичал, борода! Вон и одеваешься словно простой горожанин, и не подумаешь, что у тебя состояние уже почти миллион.

- Дык, батюшка-наместник, из простых солдат вышел, чего мне на себя меха-то одевать? Чай, не зима! А состояние, что состояние? Всё в деле!

- Еремеич, вот ты хитрован! – ласково улыбнулся одному из своих любимцев Потёмкин, — Знаю нрав твой! Владыка Климент столько раз о тебе говорил, даже в проповеди упоминал, как о главном жертвователе на дела богоугодные. Всё отдаёшь?

- Совру, коли скажу, что всё, Григорий Александрович. — очень серьёзно проговорил Смолянин, глядя прямо в глаза собеседнику, — Жить на что-то нужно, да и дела требуют. Но вот стерпеть, что у меня на столе каждый день стерлядка да тонкие ви́на, а вон у ирландцев, почитай, каждая вторая семья без мужика, и дети от голода плачут – не могу. Да и ты, знаю, не можешь, да и матушка-императрица…

- В краску вогнал, борода! – засмущался наместник, — Правду говоришь, как гляну в глаза какому дитяти, а у него такая скорбь, что только у редкого старика есть… Эх, ладно. Спасибо тебе, Степан Еремеич, за дела твои. На тебя глядючи, народ почти пятьсот тысяч собрал. Владыка Климент говорит, что всех накормит да пригреет. Не забуду такого, да и император тебя приметил.

- Спасибо, батюшка, на добром слове!

- Так зачем пришёл-то Еремеич? Денег попросить на новое дело хочешь? Так сейчас никак не могу – всё уже потрачено! Сам же знаешь, что следующим летом к нам цесарский император прибудет.

- Так я не денег просить пришёл, Григорий Александрович! – усмехнулся промышленник, — Знаю, что сейчас и копейки лишней не дашь – всё же на беженцев ушло, сама императрица от многого отказалась, лишь бы детишек накормить. Так что деньги я найду!

- Так чего же тебя надобно? Земли?

- И это есть, батюшка! Вот смотри! – Смолянин взмахнул руками, — Уголь наш всё больше и больше берут. Уже жалуются, что мало, не хватает всем.

- Так добывай больше, Еремеич, что ты от меня-то хочешь?

- Добыть – дело нехитрое, а вот вывезти… Расстояния до пристаней большие, у нас возчиков не хватает! Я подумал, что чугунная дорога нам сильно поможет.

- Так! – с интересом подбодрил его Потёмкин.

- Я поехал в Царицын. С инженером Саранским поговорил, он там старший теперь, просил подумать-подсказать, как бы нам такое устроить. Тот даже обрадовался, скучно ему уже. Но вот новые дороги только через царя-батюшку можно затевать. Саранский-то даже молодых инженеров прислал, они продумывают, как путь проложить, да сколько денег на это понадобится. Пока – всё нам по силам, я общество решил собрать, люди-то наши меня хорошо знают. Выгода точно будет, да и сколь пользы выйдет!

- Ну, ты хват, Степан Еремеич! – засмеялся наместник, — Всё продумал! Так ты хочешь…

- Вот, походатайствуй, батюшка перед государем, чтобы нам разрешение дали на чугунную дорогу!

- Железную дорогу, борода, железную! Сейчас так уже говорят. – Потёмкин устало потянулся, — Прошение где?

- Вот, батюшка! – купец протянул ему красивый кожаный бумажник с шелковыми завязками.

- Не сомневался, что ты, Еремеич, дело знаешь. – усмехнулся Потёмкин, внимательно изучая документы, — Я тотчас напишу государю. А пока я сам попрошу Саранского, пусть проектирует!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Никольский был в крайне расстроенных чувствах. Откровенно говоря, ему совсем плохо было – перед глазами всё плыло, хотелось умереть, заснуть, забыться… Машенька Злобина, в которую молодой человек был влюблён, за которой он ухаживал почти полгода, отказала ему!

Да ещё и не сама, а через своего отца, Ивана Фёдоровича! Пусть он человек был хороший, добрый, и долго уговаривал Аникиту, убеждая, что «Эта вертихвостка, тебе, душа моя, совсем не нужна! Всё книжки романтические читает, да моряка себе ищет. А ты, господин инженер, человек самим государем ценимый, в небесах пари́шь – найдёшь себе ещё невесту! Не обижайся только — сам молодым был, знаю, как тяжко. Хочешь вина́ испить?».

Вот, вроде и человек неплохой, и помочь желал искренне, но на душе всё одно так тяжко, что мочи нет. Аникита никак не мог успокоиться. Горе и обида жгли его нестерпимо. Молодой человек не нашёл ничего лучшего, чем отдаться любимому делу – подняться над Петербургом на своём воздушном шаре, может быть в Кронштадт слетать или Стрельну.

Никольский пришёл на площадку, где всегда стояли несколько привязанных никосфер, на которых проводили обучение новиков и развлекали любопытствующих. Увидев молодого мастерового, Ваську Букреева, инженер распорядился немедленно начать подготовку к подъёму.

Тот заметил ему, что ветер очень сильный и сегодня не стоило бы подниматься – опасно, а уж лететь без привязи так точно нельзя. Однако Аникита совсем не был готов сейчас слушать и просто прикрикнул на слишком самостоятельного служку. Васька обиженно замолчал и указал на крайний шар ярко-синего цвета, который уже был полностью снаряжён для полёта.

Свежий воздух пьянил и успокаивал, опустившаяся пелена облаков, которые сегодня стояли очень низко, наводила на мысли о вечном. Ему было хорошо – не зря он всё-таки поднялся сегодня в небо, настроение улучшалось. Но теперь воздухоплаватель понял, что, действительно, предупреждения Букреева имели под собой все основания. Сильные порывы ветра дёргали канат никосферы так, что даже зубы клацали. На каком дальнем полёте без привязи и речи не шло.

Никольский начал было спуск, однако у ветра уже были свои намерения в его отношении. Резкий порыв заставил воздухоплавателя упасть на дно корзины, раздался звонкий дзынь и начало мотать так, что Аникита едва не выпал в бездну – привязь оборвалась и его несло в неизвестность. Молодой человек просто молился – спасти его могло только чудо.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Государь! Никольский разбился! – Вейде нарушил все мои мысли, которые приходили мне на послеобеденной прогулке. День был пасмурный, дождь шёл мелкий, противный, ветер кидал его мне в лицо, но эта влага освежала мою усталую голову, и я обдумывал следующее совещание.

- Что? Миша, как разбился? Ты уверен? – молодой учёный мне нравился, человек он был очень неглупый и инициативный, у него было множество идей, и я делал на него определённую ставку.

- Точно! Он сегодня летал, его ветром сорвало с каната и ударило о стену Петропавловской крепости. Градоначальник Шувалов доложил, что Никольского унесло, а комендант укрепления — что шар с учёным разбился и упал в Неву.

- Он жив?

- Без сознания был…

- Так, давай-ка, братец, коня и конвой мне, в крепость поеду.

Комендант Петропавловской крепости встретил меня сообщением, что пострадавший пришёл в себя, однако плох – переломы, ушибы. Я направился к Никольскому, вид у него был ужасный – лицо синее, нос набок, один глаз совершенно закрыт огромным кровоподтёком. С ним были и крепостной врач и доктор Сычёв, один из лучших военных хирургов. Они крепко бинтовали его грудь, видимо, были сломаны рёбра, обе ноги и левая рука воздухоплавателя уже были заключены в гипсовые повязки, которые широко применялись в наше медицине.

- Как он, господа врачи? – моё появление вызвало скорее раздражение занятых людей, они даже не поняли, кто вошёл в комнату.

- Да всё хорошо! – отмахнулся Сычёв, — Будет он жить, лёгкие целы, кости вправили! Не мешайте!

Я тихо присел в уголке, ожидая, когда и увлечённые помощью больному врачи и опоенный маковым составом пострадавший молодой человек станут доступны для общения. Уже вскоре, закончив затягивать Никольского в тугие повязки, лекари оттёрли пот и оглянулись.

- Ваше Величество! – крепостной врач даже покачнулся от удивления, я успел вскочить и подхватить готового упасть в обморок уставшего человека под руку.

- Спокойно! Вы спасли человека, к чему волноваться? И называйте меня Павлом Петровичем, вам можно.

Тому явно стало лучше, когда он понял, что наказания за непочтение не последует. Сычёв же пережил удивление значительно лучше, но он уже был знаком со мной:

- Государь, я прогнал Вас, но…

- Забудьте, Вы спасали жизнь человека. Что с ним?

- Больной сильно ударился, однако переломы вполне удачные, мы их вправили и закрепили. Больше всего опасений вызывает голова – удар бы сильный, состояние черепа неплохое, но что с мозгом… К тому же пришлось его опоить – несчастный испытывал сильную боль и проверить в себе ли он мы не в состоянии. Нужен ещё день-два, и возможно будет понять, всё ли у него нормально.

- Перевозить его, конечно, нельзя?

- Конечно, государь. Он будет лежать здесь. – твёрдо ответил мне врач.

- Хорошо, я приеду завтра. – я откланялся, сидеть у ложа больного дальше было глупо.

На следующий вечер я снова приехал к Никольскому. Тот уже пришёл в себя, и, к счастью, мог говорить и вполне здраво мыслить. Пусть ему всё ещё было больно, но от макового молочка он отказался и был готов к общению. В его комнате стояли цветы, которые привозили во всей столицы – первого воздухоплавателя у нас любили. Ароматы цветов перебивал тяжёлый запах лекарств и боли.

- Как Вы себя чувствуете, Аникита Васильевич? – я заглянул в единственный открытый газ Никольского.

- Спасибо, государь, уже лучше. – прохрипел тот.

- Я слышал, что Вы поднялись в воздух несмотря на плохую погоду и запреты?

- Моя глупость и самоуверенность, государь! Я плачу за это…

- В городе ходят слухи о госпоже Злобиной и её отказе…

- Я не мог бы и подумать, чтобы пытаться лишить себя жизни! – взвился Никольский и скривился от боли.

- Верю, Аникита Васильевич, верю! Однако Вы рисковали собой.

- Да, государь, я был очень расстроен и хотел развеяться. Не обратил внимание на погоду. Меня об этом же расспрашивал и крепостной священник. – криво улыбнулся пострадавший, — Уверяю Вас, что о подобной глупости я даже не помышлял. Мой батюшка – священник и такого мне бы точно не простил!

- Ну, если бы Вы погибли, то правды бы он не узнал… Слишком многие дамы уверенны, что Вы пытались наложить на себя руки…

- Боже! – Никольский начал судорожно креститься и шептать молитвы.

- Я Вам верю, Аникита Васильевич.

- Спасибо, государь!

- Я вижу, что Вам тяжело долго говорить. Ваш поклонницы, наверное, не дадут Вам заскучать, а я не хотел бы утомлять Вас. Поэтому примите мои пожелания скорейшего выздоровления и я жду Вас у себя, как только Ваши доктора решат, что Вы способны на такое. – я ласково улыбался молодому человеку.

Боже, мне всего чуть больше тридцати, а я расцениваю двадцатипятилетнего успешного учёного как юношу. Старею я, что ли?

Никольский пришёл ко мне через месяц, очень бледный, сильно хромающий, но пришёл сам. Меня удивили его глаза, они казались потухшими, измученными. Таким я его не помнил – он всегда был решительным, взор его мог затуманиваться мыслями, но вот отчаявшимся всемирно известный изобретатель никогда не был.

- Что с Вами, Аникита Васильевич? — я подошёл к нему сам и дружески приобнял его, — Вы себя плохо чувствуете?

- Да, государь. Я пришёл просить Вас разрешить мне принять постриг.

- Что? Молодой человек, что за ерунда? Зачем Вам уходить в монахи? Вы молоды, умны, да и красивы! Ваши ранения заживают, а небольшая хромота – сущая ерунда! В конце концов, Вы нужны России! Вон, посмотрите на Бухвостова, ему сильно хуже, он даже лицо своё вынужден скрывать, а каков молодец! Что с Вами?

- Все только и говорят, что я пытался умереть от отказа Машеньки Злобиной! Мне надо просить прощения у Бога! – с тоской проговорил Никольский, — Я виноват пред ним…

- Кто Вам такое сказал? Слова глупцов ранят Вас, но говорит за Вас Ваша болезнь, друг мой.

- Я не могу найти в себе силы. Я ищу отдыха и не могу его найти! Небо меня манит, но людская молва способна найти в этом повод к новым выдумкам. – молодой человек действительно был истощён и физически, и морально.

Мы говорили с ним более часа, к нам присоединился и мой духовник, который помог мне убедить талантливого учёного в том, что в монастырь прямо сейчас ему просто нельзя. Он не должен показать свою слабость столичному обществу, обожавшему перемыть кости кому-либо, и он нужен России.

Но и просто терпеть Никольский действительно уже не мог – силы у него закончились. Ему нужно было отдохнуть и подкрепить свою твёрдость. Я выяснил, что у Аникиты в Кривом Роге жил старик-отец, которого он искренне любил, стоило его отправить туда – юг, всё же, солнце… А в Кронштадте к выходу в Корсунь готовился фрегат «Пересвет», который долго отделывался для представительских целей – всё же целый Римский император в следующем году должен был прибыть с визитом и лицом в грязь упасть было нельзя.

Так что я предложил Никольскому отправиться в продолжительное морское путешествие на «Пересвете», а потом навестить отца. Он не нашёл причин отказаться, только криво усмехнулся:

- Никак не ожидал, что моряком стану…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Тимоти О’Брайен, который уже давно звался Тимофеем Обриным, в очередной раз приехал в Петропавловск. Нужно было продать шерсть и нескольких овец, забрать молодняк редких пород, который давно обещал ему сам Куракин, утварь да одёжку прикупить – всё-таки веде́ние хозяйства на отдалённом острове имели свои недостатки. Пусть и помогали ему монахи, да и торговцы иногда заезжали к ирландцу, но самому хотелось присмотреть товары, да и устал Тимофей от одиночества.

Он так и жил один, но боль от потери семьи понемногу утихала, она его уже не так грызла, и ему начало хотеться на людей посмотреть, в церковь опять же сходить, да и выпить со знакомыми не мешало бы. По приезде пришлось задержаться в порту – проследить за выгрузкой шерсти, которую перевезли на склад, получить расписку, и только после этого нанять телегу, в которую погрузили пятерых молодых барашков, и отправиться в сам город.

Подъехав к лучшему в Петропавловске трактиру «Розочка», он крикнул стоявшему служке:

- Привет, Герасим!

Тот, увидев его, молча опрометью бросился внутрь, и через несколько мгновений из дверей трактира выскочил улыбающийся до ушей хозяин заведения Иосиф Гордов.

- Смотри-ка, кто приехал! Рыжий, ты? — радостно закричал трактирщик, — Привёз мне баранинку!

- Всё, как ты заказывал! – усмехнулся ирландец.

- Устал поди, дружище?

- Ну, не без этого…

- Давай бросай свою телегу, Герасим сам всё разгрузит! Пойдём выпьем моего нового пива!

- Лучше угости уставшего ирландца стаканчиком доброго виски, типа того, что мы пили с тобой весной!

- Предложу, конечно, да ещё восемнадцать новых настоек к твоим услугам!

- Ого! Уже восемнадцать?

- Что ты думаешь? На месте не сидим! Ещё бы мне твою баранину получать почаще…

- Прямо сейчас об этом говорить станем?

- Никогда! Давай заходи скорее!

- Кто это? — удивлённо спросил Тимофей, увидев топчущуюся возле входа странно и пошло одетую молодую женщину, да что там – ещё совсем юную девчонку. Та в ответ злобно на него посмотрела и грубо выругалась.

- Что же язык у тебя, девочка, грязный такой? – удивился островитянин, — Негоже такие слова говорить и зрелому мужу, а уж девице так точно!

- Это баронесса Марта! – поморщился Иосиф, — Поверишь ли, откуда-то из Германии приехала, совсем чести не имеет, бродит у трактиров да кабаков, себя продаёт. Я уж Владыке жаловался, тот её стыдить принялся, а она ему в глаза ругается да говорит, что она веры католической и он власти над ней не имеет. Не в холодную же её сажать… Живёт она где-то в городе, люди её жалеют – кормят…

- А что баронесса-то?

- Я – баварская дворянка! – возмущённо заорала девица, подслушавшая их беседу, — Я требую относиться ко мне, как к дворянке!

- Вот ты скажи, Иосиф. Вот ты же вот тоже дворянин, офицер. Так тебе, что честь дворянская не позволяет нечего делать в этой жизни? – разговор продолжился уже в трактире.

- Мне сложно судить об этом, я же дворянин непотомственный, дворянство получил за заслуги, сам-то из простых буду. В общем, я скажу только, что жить надо честно. Я и ей это говорил, и Владыка увещевал, но вот не слушает. Поэтому и зовут её баронессой.

- Странно… Девочка-девочка… — покачал головой Тимоти.

Утром он вышел из трактира уже чистым, с подстриженной бородой и волосами, в аккуратной и совсем недешёвой одежде. Он намеревался направиться в кафедральный собор. День был воскресный, и сам Владыка собирался читать проповедь. Тимофей не мог пропустить такое, он соскучился по благодати, которая нисходит в церкви, да и епископ Иосиф всегда находил ключик к душам своих прихожан. К тому же после службы Обрин надеялся поговорить с Владыкой, старым знакомцем, который помог ему найти место в жизни.

На его удивление Марта снова стояла перед трактиром. Правда, вид у неё был заплаканным.

- Что ты тут, девочка? – Тимоти не смог пройти мимо, уж больно несчастной была баронесса.

- Хозяйка со двора прогнала! – всхлипнула та, — Сказала, что не может больше грех мой покрывать!

- И что, ты без крова? – искренне огорчился ирландец.

- Совсем! Никто меня не хочет приютить! Куда же я теперь?

- А здесь-то зачем?

- Просила приятеля Вашего, а он тоже – отказал!

- А в церковь-то заходила?

- Я католичка, меня там не примут.

- Что ты говоришь? Я тоже католиком был, а Владыка Иосиф меня спас, вы́ходил, выкормил, да помог своё дело завести! Чай он человек, а не скотина какая. Так, девочка, пошли-ка со мной. Я на литургию[21] иду, со мной постоишь, а потом я за тебя Владыку попрошу. Пошли, кому говорю! – он властно взял Марту за руку и повлёк её за собой.

- Меня не пустят на мессу! Я же другой веры! – пыталась отбиваться она.

Но Тимофей успокаивающе бурчал:

- Ничего! Где это видано, чтобы в божий храм человека не пустили! – и спокойно шёл дальше.

Марта вскоре перестала упираться и пошла за мужчиной, который был так силён и уверен в себе.

[1] Ставка – место, где в походе размещается полководец или правитель со своим окружением.

[2] Младший жуз – группа казахских племён, кочевавших на западе современного Казахстана

[3] Средний жуз – группа казахских племён, кочевавших на северо-востоке современного Казахстана

[4] Хивинское ханство (Хорезм) – узбекское государство со столицей в современном узбекском городе Хива, существовавшее с 1512 до 1920 на части территорий современного Узбекистана, Казахстана и Туркменистана

[5] Бухарское ханство (Бухарский эмират) – узбекское государство с центром в Бухаре (город в современном Узбекистане), с 1500 до 1785 год Бухарское ханство, затем с 1785 по 1920 год Бухарский эмират. Включал в себя часть территорий современных Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Туркменистана, Афганистана, Киргизии, Ирана и Китая

[6] Кокандское ханство – узбекское государство со столицей в современном узбекском городе Коканд, существовавшее с 1709 по 1876 год. Включало в себя часть территорий современных Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Казахстана и Китая

[7] Яик – Урал (совр)

[8] Илек – река, крупнейший левый приток Урала

[9] Иртыш – река, главный приток Оби. Исток находится в Китае, а место впадения в Обь возле Ханты-Мансийска

[10] Ишим – река, приток Иртыша

[11] Тобол – река, приток Иртыша

[12] Синьцзян – регион на северо-западе Китая, населённый преимущественно некитайскими народами

[13] Старший жуз – группа казахских племён, кочевавших на юго-востоке современного Казахстана

[14] Стратилатов – город Фокшани (Румыния) (авт.)

[15] Вобан Себастьен Ле Претр, маркиз де (1633–1707) – выдающий французский военный инженер

[16] Фридрихсгам – совр. город Хамина на берегу Финского залива в Южной Финляндии

[17] Нейшлот – совр. город Савонлинна в Восточной Финляндии

[18] Голенищев-Кутузов Илларион Матвеевич (1717–1784) – русский военный и гражданский деятель. Отец фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова светлейшего князя Смоленского

[19] Архимедов винт – механизм для передачи воды в форме полой трубы с винтом внутри, прообраз шнека – винтового конвейера

[20] Скребковый конвейер – транспортирующее устройство, в котором перемещение насыпных грузов производится по жёлобу с помощью специальных лопаток, закреплённых на цепи

[21] Литургия — важнейшее богослужение

Глава 4

Меньше, чем через месяц Тимофей снова собрался в Петропавловск. Надо было доставить, как условились, молодых баранов дорогому другу Иосифу, но это можно было бы доверить и хорошо знакомому шкиперу Полусонову. Однако же Обрину хотелось вернуться в столицу наместничества, он мог обманывать себя, говоря, что так и не смог нормально поговорить с Владыкой, что первую постоянную поставку овечек надо проконтролировать, но в душе ирландец понимал — на самом деле, он просто хочет узнать, как дела у Марты.

Запала ему в сердце эта непутёвая девчонка, такая же рыжая, как его покойные жена и дети. Он пока ещё не мог забыть свою супругу, и пытался убедить себя, что за совсем молоденькой непутёвой немкой надо проследить – никого у неё нет, пропадёт совсем, но глубоко в сердце постукивало уже чувство — ему просто необходимо защищать девочку от всех невзгод.

На сей раз он первым делом заглянул в дом Владыки и, о чудо, тот не был занят и с удовольствием поговорил со своим крестником. Тимофея он любил, да и собеседником тот был хорошим. Обрин научился читать, ещё пока жил в монастыре, и читал много, просто глотая книги, постоянно выпрашивая новые. Богородице-Симуширская обитель скупала все книги, выходившие в России, а их было множество – и религиозные сочинения, и учебники, и поэтические сборники, и даже романы, а ирландец, видимо, поставил себе целью – прочитать их все. Практически лишённый в своей жизни в Ирландии доступа к культуре, в России он быстро навёрстывал потерянное и даже начал писать стихи, пока просто переводя на русский те сказания, что слышал в детстве.

Тимофей даже прочитал несколько своих вирш[1] Владыке, а тому они понравились.

- Ты только, сын мой, не бросай это дело! Не бросай! Ты побольше с людьми говори да книги читай, вот и поймёшь, как лучше это делать. Тогда у нас на Камчатке свой пиит[2] появится! – даже проронил слезу Иосиф.

Стесняясь, ирландец всё же спросил про Марту.

- А, та непутёвая-то! – улыбнулся Владыка и ласково посмотрел на крестника, — Что сказать, хорошая девочка. Пусть пока и не открылась она мне, но вижу, что душа её не чёрная. Трудится[3] она в женской обители Святой Софии, здесь в городе.

Когда ирландец, окрылённый беседой с епископом, выходи́л из покоев, его окликнули.

- Тимофей Иосифович! Здравствуйте! Я услышала, что Вы у отца Иосифа и вот…

Он сразу узнал Марту, пусть она и выглядела теперь совсем иначе, одетая в скромное платье и строгий платок, не походила девушка на былую баронессу, да и в глазах у неё уже не кипел бунт и беспричинная злоба. Напротив, она очень робела, будто боялась, что её прогонят.

- Марта! Здравствуй! – обрадовался он, — Я к тебе в монастырь шёл! Как ты тут? Не обижают тебя монашки?

- Нет, Тимофей Иосифович! Никто и не думает о таком! – как-то испуганно и немного недоверчиво улыбнулась она ему, — Тружусь-то я наравне со всеми!

- Вот, зашёл к Владыке, хотел узнать, где ты… — глупо улыбался ей Тимоти, — И что, норов твой дворянский не мешает?

- Все в обители наравне, перед кем мне здесь кичиться? Со мной там графини да принцессы… Земля здесь такая, что дворян во множестве. – она грустно перебила свой платок.

- Не волнуйся, девочка. Всё пройдёт, люди-то вокруг добрые! Я ведь через многое прошёл, не дай бог тебе такое пережить! Когда у тебя на руках умирают все, для кого ты дальше жил. Ох! – слова вырывались у него как-то сами.

Всё, что он хранил в глубине своей души, сейчас изливалось на эту рыжую девчонку. Тимофей говорил и не мог остановиться. Рассказывал, как старший его сын сошёл с ума, хотел от голода грызть трупы умерших соседей, и он сам убил свою кровинушку, чтобы уберечь его от чудовищной участи гореть в аду.

Как тихо уснули и не проснулись две дочки, как утекла жизнь из его любимой жены, как младший сын захлебнулся на английском корабле, на котором их перевозили, в вонючей грязной воде на дне трюма, от голода лишившись сил. Как, наконец, последняя дочка, Анна, умерла у него на руках прямо на пристани Петропавловска. И как после этого погас перед его глазами свет… Наверное, он никогда бы не зажёгся для него снова, если бы не брат государя, Алексей Акулинин – он приметил сумасшедшего умирающего ирландца и рассказал про него Владыке Иосифу, а тот вы́ходил этого уже почти мёртвого человека и направил…

Марта плакала, слёзы лились у неё беспрестанно. В глазах её стоял ужас, она будто бы сама видела весь кошмар, о котором говорил Тимоти. Когда он закончил страшный рассказ, то она тоже поведала ему о своей жизни.

Беспечная девчонка, безумно любимая отцом, который, лишившись жены, все силы направил на единственную дочь, баловал её, выполнял все капризы своего Рыжего Солнышка, как он её называл. Отец погиб в войне за Баварское наследство, глупо погиб, неожиданно, но успел сговориться с влиятельным соседом, бароном фон Шмиттом, о браке дочери. Она вышла замуж за молодого и романтичного Михеля – младшего сына, который не рассчитывал на наследство.

Поверивший в возможность счастья на Востоке, он вместе с юной супругой сорвался в Россию. Затем, в Петербурге, муж, наслушавшись разговоров, решил, что больше всего земель он получит в наместничествах за Уралом, и снова бросился в дорогу. Совершенно не умея вести дела и имея тягу к карточным играм, Михель ещё в Сибири растратил все деньги, которые дал ему в дорогу его отец и всё наследство жены.

Более того, он проиграл свою супругу в карты барону фон Ригельштейну, а сам решил проматывать остаток денег в Енисейске. Став уже женой барона, она добралась до Иркутска, где новый муж решил, что рыжая – к несчастью, и продал её совершенному чудовищу – голландцу ван Тигелену, который нещадно бил её и заставлял торговать своим телом. Уже в Охотске, его осудили на каторгу, а она осталась совсем одна и не нашла ничего лучшего, чем отправится в Петропавловск.

Теперь уже настала очередь Тимофея ужасаться:

- Как же такое могло в России случиться? Почему же ты никому не пожаловалась?

- Я не знала, что так можно, и боялась. – просто ответила девушка, — Только вот тебе рассказала, Тимоша.

Тимофей, поражённый её историей, бросился к Владыке. Тот от услышанного впал в ярость и немедленно затеял и церковное, и светское расследование такого отвратительного преступления, пусть и случившееся в среде немецких переселенцев-иноверцев, но нарушающее все основы нравственности и законов империи. Ирландец остался в городе на целую неделю, чего раньше себе не позволял, помогая Марте пройти испытания пересказа кошмара её жизни следователям епархии и наместничества.

Уезжая, он погладил девушку по голове и протянул ей пять золотых десятирублёвиков.

- Не отказывайся, Марта! Не смей! Эти монеты мне дал брат государя, чтобы я жизнь мог начать заново. Я и начал! Теперь они тебе нужнее! Ты – девушка молодая, красивая, вокруг людей хороших много. Найдёшь себе нормального мужа, семью создашь.

- А ты меня осуждаешь? – закусив губу исподлобья взглянула она на ирландца.

- Осуждать? Маленькая, что ты говоришь? Такого, как тебе пришлось пережить, и представить невозможно! Верно Владыка говорит – чиста душа твоя, как хрусталь чиста! А тело, оно от грязи отмоется!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Это воистину ужасно! – я читал доклад Довбыша и не мог поверить, что такое случилось в моей стране, — Как Вы можете объяснить это, Фёдор Иванович?

Фабрициан скривился, словно от зубной боли, и начал говорить:

- Случайность, государь, с кем не бывает. Кто же мог знать, что баварский дворянин, с безупречным происхождением и воспитанием способен…

- Не устраивает! – я прервал его, встал и начал расхаживать по кабинету, — Положим, этот фон Шмитт, действительно, исключение из правил. Но бедная жена его в чём виновата? Разве она не моя подданная? Почему она не знала, что такие безобразия в государстве нашем не допускаются?

- Её супруг знал…

- Вот-вот… Супруг… Довбыш нашёл ещё семь подобных случаев. Всё исключения?

Фабрициан опустил голову.

- А Вы, Матвей Иванович? Как Вы определите ситуацию, в которой среди части переселенцев царит беззаконие, а ваша служба не ведает об этом? А ежели они завтра заговор затеют?

Глава первой экспедиции Императорского приказа Щерба, друг и преемник уже четыре года как покинувшего нас Метельского, грустно кивнул:

- Наша вина́, государь. Больше боялись, что простые люди взметнутся, а вот дворян-то немного по своей воле на Восток едет, ну и пропустили. Исправляемся! Больше такого не будет!

- Хорошо. Будем считать, что Вы меня поняли. Но доклад всё одно представьте.

- Да вот он…

- А Вы что скажете, отец Иона? Почему церковь-то такое проглядела? Мужья жёнами торгуют! Девки гулящие без присмотра и увещевания! Что дальше будет? Всякие обряды колдовские?

Архиепископ Санкт-Петербургский, бывший правой рукой патриарха, попытался сослаться на принадлежность всех участников преступления к другим конфессиям, но нарвался на моё неприятие подобного подхода:

- То есть, Вы считаете, что без отеческого присмотра они вольны творить всё, что пожелают? Пусть такие всю страну нашу во грех погружают, а Вы лишь глаза отводить будете? Далеко ли мы тогда от участия в подобном окажемся? Извиняет Вас только то, что в набат бить начал именно Владыка Камчатский.

Не вижу причин, почему ко всем иноверцам, что в подданство наше переходят, сразу не являются служители православной церкви, которые и должны защищать души людские от соблазнов и лжи. Пусть приезжающие сразу видят защиту Русской церкви, это и поможет многим из них легче принимать наши порядки и обычаи.

- Так именно так и происходит во многих местах! – пытался отбиваться архиепископ.

- Сие мне ведомо. Знаю, что и во вверенной Вам епархии так принято, но известно мне также, что такие порядки применяются по инициативе местных архиереев, а вот Патриархия своего слова по этому поводу не сказала. Почему во внутренних епархиях так не делают? И почему церковь обходит вниманием своим благородное сословие? Нечто они не люди? В каждом уголке государства нашего должна церковь наша людям любого вероисповедания, звания и подданства помогать. Жду от вас действий.

Я внимательно посмотрел на сидящих:

- Что ещё вам сказать? Плохо! Такие безобразия творятся на землях русских! Понимаю, что произошло это в провинциях восточных, где силы наши ещё слабы. Но, пусть и лежат земли эти вдалеке, но они часть царства нашего, где законы и обычаи не должны попираться! Везде, где русский порядок признан, обязаны вы блюсти его. Понятно вам?

Все робко закивали.

- Ладно. Теперь давайте-ка обратимся к тому, как же так вышло, что многие знали, о происходящем среди благородных переселенцев, но ничего для прекращения, а тем паче предотвращения подобного не предприняли? – тихо спросил я собравшихся, выделив слово благородный презрительным тоном, — Знаю, что все вы заботились о просвещении приезжающих. Так почему же? Где мы ошиблись?

- Возможно ли, государь, всё же, что это случайность? – подал голос Фабрициан, — Девочка, действительно, была напугана собственным мужем, да и жизнь новая, пространства большие…

- Вы меня невнимательно слушали, Фёдор Иванович. Довбыш нашёл ещё подобное. Среди части дворян, перешедших в наше подданство, такое стало обычаем. Хорошо, что часть эта небольшая, но тем не менее. Арестовано уже больше тридцати человек.

- А где это происходило-то? – тихо спросил Щерба и посмотрел на меня прищурившись. Да, человек он весьма неглупый, недаром его Метельский так нахваливал.

- Пока они ещё в местах обжитых, меру знают, а вот после Томска – начинается… Енисейск, Иркутск да Якутск. В Охотске уже этого не было.

- Сибирское наместничество, значит. – Владыка Иона тоже непрост.

- Суть в том, что уже в Камчатском наместничестве, да и на Нерчинских заводах – образованных людей сильно больше. Ссылаем мы их туда, вот и чиновников там хватает, да и население растёт быстрее! Вот и места для такого не находится! – Фабрициан показал, что способен быстро исправляться и брать себя в руки.

- И что с этим делать будем?

- Ссылать надо и туда, причём грамотных, государь. Пространства там огромные, да и для земледелия места найдутся. А то сейчас на безлюдье там тоска – кто пошустрее, тот либо золото ищет, либо на промыслах и торгует, либо уж в Нерчинск или Тобольск перескочил – там веселее… — мрачно сказал отец Иона.

- Вижу, что проблема не только в этом. – вмешался Щерба, — Яков Александрович Брюс, наместник Сибирский, совсем в семейных проблемах запутался. Супруга его Прасковья Александровна, урождённая Румянцева, дама слишком легкомысленная. Своим поведением во многом нравы и распустила! Владыка соврать не даст.

Иона мрачно кивнул:

- Воистину! Граф Брюс испросил развода с ней, для чего и находится в Москве, где патриарх и изучает его просьбу. Известна сестра нашего фельдмаршала своим негодным поведением. Знаю, что развод ему будет дан, а Прасковье Александровне будет предложено принять постриг. Вот только не примет она его!

- Не нрав графини Брюс мы с Вами обсуждаем. Что, только от её непристойного поведение проблемы эти проистекают? – я не собирался превращать совещание в перемывание косточек хитрой женщины.

- Во многом. – твёрдо отвечал Фабрициан, — уже почти два года, как она, претерпев от строгих порядков Москвы да Петербурга, покинула столицы и отправилась резвиться именно в Иркутск, к законному супругу. От её несносного нрава наместник вожжи из рук выпустил, в Тобольске часто гостил, стыдился у себя в наместничестве появляться. В расстроенных чувствах пребывал… Где же ему было дела исправлять? Вот и потеряли стыд людишки!

- Тьфу! – ведь докладывали мне, что эта дама честь свою не блюла, а Брюс дёргался. Нет, решил в дела его личные не лезть – Яков Александрович был прекрасным руководителем, да и человеком весьма положительным. Упустил…

- Мне кажется, что граф Брюс после развода сможет найти в себе силы вернуться к руководству. – робко проговорил Фабрициан, приятельствовавший с наместником.

- Знаю! Однако уверен, что захочет он встретиться с сыновьями, объясниться. Старший, помню, в Азове служит, а младший в Артиллерийском корпусе?

- Именно так.

- Так. Значит, Брюса с Сибири снимаем, точка. Не обижайтесь, Фёдор Иванович, честь Вашего товарища не пострадает. Так для дела надо. Он получит новый отпуск – пусть детей навестит, да и меня тоже, определим, куда он хочет отправиться. А в Иркутск нужен человек срочно. Причём решительный, способный. Кого порекомендуете?

Фабрициан встал, оправил мундир и твёрдо произнёс:

- Вижу в должности этой исключительно Алексея Кирилловича Разумовского! Он отлично себя проявил в польских делах, получил рекомендации и от главы польской экспедиции Штединга и от Суворова. Успел окончить Санкт-Петербургский университет, не прекращая службы. Правая рука Зауральского наместника Спиридова. Ему и ехать недалеко, дела он знает, да и люди к нему тянутся.

- А Спиридов-то без него как? Стар он уже, Разумовский все дела ведёт.

- У него, государь, Корсаков ещё есть.

- Молод он очень, тридцать восемь лет всего… — сомневался я.

- Так и Алексей Кириллович не стар! Всего же на год его старше! – доказывал свою правоту Фабрициан.

Отец Иона пытался сдержать улыбку.

- Что это он? – подумал я, — Ах ты ж! Я же на пять лет их младше! Тоже мне, старик нашёлся!

Пришлось признать правоту главы Земского приказа и утвердить предложенные им назначения. Новый наместник Алексей Разумовский смог быстро взять под контроль ситуацию в наместничестве. Мне очень нужно было, чтобы на Сибирском тракте царили порядок и законность, слишком уж лично для меня был важен Восточный проект, и допускать моральное разложение слабых по дороге к новым землям было никак нельзя.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Для чего меня Патриарх-то призывает? – игумен Агапий исподлобья глядел на Владыку Иосифа, — Дел-то невпроворот! А уеду надолго, отец Вавила совсем сна лишится!

- Ты за Вавилу не беспокойся, он калач тёртый, ещё и не то видел. — усмехнулся епископ Камчатский, — Потерпит, пока ты вернёшься. Что, совсем Шелихов заел?

- Да, как Аляскинское наместничество выделили, да его во главе поставили, Григорий Иванович совсем сон забыл, носится, во все дыры лезет, да и другим покоя не даёт. А у нас-то почти тридцать пять тысяч переселенцев, почитай сколько же окрещённых туземцев – пойди уследи за всеми, коли все они на четыре с половиной тысячи вёрст расселились. Это, почитай, как от Португалии до Вологды! Страсть!

- Так и в нашем наместничестве не сильно больше. Ты не причитай, всё одно не поверю, что не справляешься. За дело переживаешь?

- Ну, да. Вон, Рибас собрался через Снежные горы[4] перевалить, сколько там ещё не крещёных?

- Никак не уймёшься ты, Агапий. – с улыбкой прищурился епископ, — Всё норовишь туземцев к свету вести?

- А иначе может быть?

- И то верно, но и порядок надо наводить в делах! Ты же всё норовишь убрести куда.

- Ты, Владыка, сам знаешь – у меня хорошо с людьми получается договариваться…

- Много людей, брат Агапий, пришлось жизни лишить? – тихо спросил Иосиф.

- Одного. – твёрдо ответил одноглазый игумен, — Молюсь за него каждый день. Уж больно неугомонный был – всё копьём в меня тыкал. Так что от меня Святейший-то хочет?

- Прямо всё тебе расскажи! – снова усмехнулся его собеседник, — А вот не знаю! Скажу только, что моё мнение о тебе, об отце Вавиле, о Шелихове, о Ласточкине да о Рибасе твоём у меня спросили, а потом и приглашение твоё пришло. Так что, поезжай. Самому интересно, что готовится!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Что же ты, Еремей Иванович, всё от меня сбежать хочешь, а? – русский посол в Испании Левашёв сидел в глубоком кресле и задумчиво вертел в руке бокал с вином.

- Скучно мне здесь! Скучно! Павел Артемьевич, я привык, что я ищу, меня ищут – а здесь, сижу да вон вино пью! Я даже поправился! – Сидоров был уже слегка навеселе, ровно как и его собеседник, и откровенно грустен, — Вроде меня во Франции недруги подзабыли, Орлов меня знает, Степан Фёдорович болеет – зовёт, отпусти, а?

- Там, оно, конечно, забот много. Одних химиков уже под сотню вывезли, коли узнает Людовик – сильно обидится. Так и вывозят их почти всё время через нашу Испанию! Ты же всё и организовал! Ну чего тебе не хватает, Ерёма? Ещё ты этого мастера Эрнандеса вывез? Отличный корабел, говорят! – немолодой уже посол степенно уговаривал своего доверенного агента.

- Так французов возить совсем несложно, всё теперь по накатанной колее идёт! А Эрнандес этот — единственное сто́ящее дело за полтора года! Занятие мне нормальное мне дай! В таком сонном королевстве и делать-то нечего!

- А мне что, легко? Я тоже здесь от безделья толстею! Молчу же!

- Так ты-то хоть с придворными встречаешься, интриги плетёшь, а я-то? Только с татями местными, да сыскного дела мастерами!

- Для дела же! Ты подожди, Ерёма, не суетись. Ты мне что-то на Годоя[5] этого добудь!

- Ну, знаешь же, Павел Артемьевич, скользкий он дюже. Вот убить его – пожалуйста, а грехи хитрец этот свои серьёзно прячет. Ты лучше потихоньку его купи, ты же это умеешь. – усмехнулся Сидоров.

- Тогда давай так, Еремей Иванович, договоримся, — посол сделал маленький глоток вина́, погонял его во рту, — нам Годой этот очень сильно нужен. Мне государь задачу поставил. Ты про авантюру де Рибаса слышал?

- Ха, как этот ухарь пытался представить себя русским губернатором и выманить у испанцев земли в Новой Испании?

- Именно так. Так вот, Рибаса-то государь простил, он сейчас вице-наместник на Аляске. Очень Рибас этот хочет земли вокруг бухты Сан-Франциско. Говорит, что порт нам там шибко нужен. Государь не против, но желал бы вопрос этот решить полюбовно. Нам сейчас отношения с испанцами весьма интересны, да и им дружба с нами крайне важна – мы же им единственный союзник против Англии.

Британцы очень хотят в Новый Свет вернуться. Они на поддержку волнений в Америке много денег вливают, да и их союз с США явно против Испании и Франции. А уж если вспомнить, как английские контрабандисты нарушают испанскую коронную монополию на торговлю с колониями…

От родственников-Бурбонов[6] помощи сейчас не дождёшься – у них проблемы большие и они едва от американцев отбиваются. Только на Россию надеяться и остаётся… А нам тоже, без испанцев свои владения в Америке пока не удержать – набегут англичане, американцы, да и порвут. Говорят, в последнее время их там много видят – когда поймают, всё твердят, что, дескать, простые торговцы, и их ветром и течением сносит к нашим берегам…

Ну, да ладно, ты, небось, и сам многое знаешь. Но, так вот, хочет государь прощупать королевский двор на предмет возможной продажи форта Сан-Франциско со всеми прилегающими землями. Мы сейчас испанцам столько всего поставляем, а с деньгами у них не очень. Граф Флоридабланка[7] не против, территории-то дальние и дохода от них нет, но король стар и не хочет решать этот вопрос без наследника.

Дон Карлос же во многом полагается на мнение Годоя, а тот упирается. То ли не понимает выгоды, то ли уповает дружбу с Францией, то ли хочет чего-то дождаться. Всё никак не выходит с ним договориться. А мне бы очень хотелось, да и на будущее отличное приобретение…

- На орден, Павел Артемьевич, что ли, рассчитываешь? – хитро прищурился русский агент.

- А что? Не могу? – картинно изумился посол, — У тебя вон сколько орденов, а мне, значит, на старости лет не положено?

- Понятно, получается, меняешь Годоя на мой отъезд? – Сидоров изобразил опустевшим бокалом фехтовальную комбинацию.

Левашёв всё понял правильно и подлил приятелю вина́.

- Так что, Ерёма, уважишь меня, старика?

- Уважу, Павел Артемьевич, что же хорошему человеку не помочь. – задумчиво проговорил Сидоров, уже просчитывая в голове варианты решения проблемы.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Погожим летним днём состоялось совещание, собранное по просьбе главы приказа иностранных дел Обрескова. Сам Алексей Михайлович докладывал.

- Что сделал Фридрих-Вильгельм Прусский? – я не мог поверить собственным ушам.

- Он решил начать интервенцию в Нидерланды! – меланхолично повторил старый дипломат, пожимая плечами.

- С чего бы это? Тамошний штатгальтер Вильгельм Оранский, конечно, испытывает проблемы с «патриотами», но его положение вполне устойчиво. Утрехт[8] пусть и не подчиняется ему, но переговоры с мятежниками идут достаточно успешно и вскоре должны завершиться. – я лихорадочно обновлял в голове информацию о стране, весьма важной для нашей торговли, в которой послевоенное восстановление быстро переросло в новый этап противостояния.

Купцы, получившие прозвание «патриотов», схлестнулись со сторонниками правителя страны, иначе именуемых «оранжистами», за делёж доходов от торговли. Штатгальтеру принадлежала львиная доля всех прибылей государства и вся власть в Республике Соединённых Провинций, и он стремился сохранить это положение, не подпуская никого к управлению, а вот торговое сословие подобное совершенно не устраивало.

- Французы по проекту де Верженна много вкладывают в агитацию среди голландских торговцев против штатгальтера, да и на их вооружение тратят весьма немало. Такое усиление купцов будет вполне в интересах правительства Людовика, то есть любое ослабление власти Вильгельма Оранского приведёт к триумфу Франции и существенного усиления их влияния на столь важную европейскую державу. А именно такое развитие событий стоит на повестке дня. Англичанам это резко не нравится, они просто мечтают снова сделать Нидерланды своими союзниками. – разъяснил Обресков.

- Так, значит, Пруссия готова таскать каштаны из огня для британцев, но зачем это Вильгельму? Да, для него наверняка неприятно уменьшить свою долю в доходах Соединённых провинций, но торговля растёт, и мне казалось, что он готов поделиться номинальной частью будущей прибыли для достижения мира в государстве. – принялся вслух размышлять я, — В конце концов, даже усиления влияния Франции для него не так важно – он сохранит бо́льшую часть своей власти, да и доходы вырастут, если купцы перестанут отвлекаться от торговли. К тому же он не любит англичан – они его, по сути, предали, напав на него в прошлой войне. Да и становится собачкой при короле Георге опасно для его доходов.

- Его мнение в данном вопросе, похоже, не спросили. — усмехнулся в ответ Пономарёв.

- То есть, Пруссия решила просто-напросто напасть на Голландию? – я был искренне удивлён.

- Не всё так просто. – снова взял слово Обресков, — С просьбой к брату обратилась жена штатгальтера, принцесса Вильгельмина[9], которую обидели какие-то бродяги – в Голландии с порядком всё не очень. Но, возможно, это действительно были «патриоты». Кто сейчас может точно сказать?

- Так что же сам штатгальтер? Или мнения его жены теперь достаточно для вторжения? – я начал крутить в пальцах стальное перо, отделанное золотом и изумрудами.

- Он, похоже, пока не определился – жена давит на него, да и «патриотов» Оранский не любит. Но штатгальтер всё же совершено не испытывает энтузиазма от перспективы увидеть войска Пруссии на своей территории. Он справедливо опасается, что, даже если прусский король не пожелает остаться в Голландии навеки, то авторитет допустившего вторжение неприятеля правителя в государстве резко упадёт. Да и деньги он, очевидно, потеряет…

- Заглянем с другой стороны – Голландия сможет сопротивляться? – кончик пера принялся выписывать сложные фигуры.

- У неё почти нет армии, а флот так и не восстановился после схваток с британцами. Голландцам просто нечем противостоять Фридриху-Вильгельму. Они, как всегда, надеялись поиграть на противоречиях соседей, но сейчас сложилась сложная ситуация. - Вейсман показал, что тоже следит за положением в Европе.

- Так какие варианты есть у Вильгельма?

- Пруссия, конечно, захватит бо́льшую часть Голландии или даже всю, но подобное положение не может длиться сколь-нибудь долго. Скоро на ситуацию обратят внимание европейские державы, договорятся и вот тогда… - Обресков просто выпевал слова, плавая в отлично знакомых водах европейской политики, а Вейсман и Пономарёв согласно кивали в такт его слов, — Таким образом, у принца Оранского есть возможность либо встать во главе сопротивления и получить полную поддержку всех партий, укрепить свою власть и государственные устои, либо примкнуть к пруссакам и уничтожить всякую оппозицию.

И та и другая возможности вполне ему открыты. И в том, и в другом случае он сохранит власть и деньги.

- Мы не знаем, какую позицию он выберет? – повернулся я к начальнику моей разведки.

Пономарёв пожал плечами:

- Принц Оранский сложный персонаж. Стержень в нём ещё не проявлялся, всю дорогу на него влияли сильные люди, и он слушал их советы.

- А кого он слушает сейчас?

- Не вовремя умерла его сестра Каролина, которая пыталась доносить до брата позицию купцов, пусть, кое-кто из её сторонников ещё остался, но теперь рядом с Оранским в основном Вильгельмина Прусская и её друзья. Сможет ли он проявить характер или просто примет мнение супруги – вопрос. Я бы склонился к тому, что он послушается жену, однако всё же во время войны, да и после неё тоже он пытался иногда думать сам.

- Ну, что же, подождём, что решит штатгальтер. А что будет делать Франция? – я снова устреми свой взгляд и остриё пера на Обрескова.

- У неё нет сил, чтобы послать армию в поддержку своих конфидентов – слишком большое напряжение сейчас в колониях. Говорят, что король вынужден финансировать противостояние с США за свой счёт, настолько пуста казна и велики долги короны! Да ещё и эти волнения на Сан-Доминго[10], куда пришлось даже отправить эскадру Сюффрена. А ведь остров – одна из жемчужин короны, которая приносила Франции огромные доходы.

А ещё ирландцы! Мы их вывозим, но сейчас на континенте находятся не менее ста пятидесяти тысяч голодных и раздетых беглецов. В Париже в храмах вовсю собирают деньги на спасение единоверцев! Денег в стране просто нет. Откуда их взять ещё и на армию для вторжения в Голландию? А противостоять ещё и Пруссии? А если Империя решит, что это отличный шанс вернуть себе Нижние земли[11]? Нет, эта авантюра Верженна может дорого обойтись королевству.

- Англичане полезут?

- В Европе они пока точно не игроки. Сил нет, да и зачем? Пруссаки вполне справятся.

- А что Лига князей? Они поддержат Пруссию? – Вейсмана заинтересовала расстановка сил.

- Там серьёзный раскол – за Фридриха-Вильгельма только Ганновер, владение английского короля Георга. Похоже, мы видим начало распада этой коалиции. Империя не одобряла подобного, да и выгода от такой акции для северогерманских князей неочевидна.

- А что обо всём этом думают в Вене? – продолжил в раздумьях я свою игру с пером.

- Иосиф взбешён попыткой Пруссии без его согласия влезть в дела Нидерландов, но воевать сейчас без союзников он не готов. Император ждёт нашей реакции.

- Хорошо… Значит, пока Пруссия сам пилит сук, на котором сидит, лишает себя союзников в будущей войне. Для чего это вообще надо Пруссии?

- По большей части, тщеславие Фридриха-Вильгельма. Он желает показать свои силы и обкатать армию в настоящих сражениях. Да и победа увеличит его популярность в стране. – Обресков с усмешкой помахал пальцами.

- М-да, заварилась каша… — я встал и подошёл к окну, — Есть ли смысл нам лезть в неё?

- Укрепиться в Голландии? – неуверенно проговорил Захар.

- А зачем? У нас и так неплохие отношения и со штатгальтером, и с торговцами. Мы сейчас становимся главным клиентом банка Амстердама, они заказывают у нас корабли, мы держим уже почти треть торговли специями и стали фактически союзником Голландии в сохранении их колоний в Азии. Куда больше-то? Только поссоримся со всеми. – я уже решил для себя, что делать дальше, но хотел узнать мнение своих соратников.

- Можем попробовать разбить Пруссию, не дожидаясь их нападения! – с усмешкой предложил Вейсман.

- Боюсь, что нас в этом поддержит только Франция. Да и та попробует сразу нас вышибить оттуда, призвав в союзники Австрию купно со всей Священной Римской империей. Все европейские державы будут против нас! Особенно если сам штатгальтер согласится санкционировать вторжение Пруссии. – Обресков был категоричен.

- Да я и не собирался мешать Пруссии наживать себе врагов! – Отто развёл руками, — Это единственный аргумент, который я смог придумать.

- Тогда так, ничего делать не будем, пока принц Оранский не определится. Алексей Михайлович, подготовьте письма, увещевающие стороны о мире. Захар, следи за каждым шагом голландцев, пруссаков и французов. Отто, на всякий случай будь готов, что Вильгельм может попросить о помощи.

Однако, он не попросил. Штатгальтер выбрал для себя самый простой сценарий – согласиться с женой и принять плоды победы пруссаков над оппозицией. Что же, влияние его в стране формально выросло, но теперь его ненавидели даже былые сторонники. Фридрих-Вильгельм ощущал себя победителем, хотя битв не было – «патриоты» просто покинули страну. Основная масса уехала во Францию, которая была главным организатором попыток изменить порядки в соседней стране. Часть к нам – тропинка уж давно была протоптана.

Многие очень состоятельные люди простого происхождения, даже «оранжисты», решили уехать из ставшей негостеприимной Республики, где «пруссаки» наводили свой порядок, прикрываясь именем Вильгельма Оранского. Нам это было на пользу – лишние деньги, связи, таланты. Один переход в русское подданство нескольких чиновников и купцов на Цейлоне[12] дал нам отличные возможности общения с аристократами государства Канди[13], которые мы пока только искали. А сколько таких людей помогли нам в Индии, Малакке[14], Зондских островах[15], да и в Европе наши возможности выросли.

Союз северогерманских князей, столь пестуемый покойным Фридрихом Великим, распался – зато зависимость Пруссии от Англии только увеличилась. Авторитет Фридриха-Вильгельма, после славной победы, конечно, подрос, но не настолько, насколько он рассчитывал. К тому же столь лёгкая победа вселила в короля и его генералов уверенность в собственные силы, причём уверенность по-настоящему ничем не обоснованную…

Но самые серьёзные события произошли во Франции. Политика Верженна пришла к закономерному концу. В обществе им уже были недовольны – Франция ввязалась в целый ряд конфликтов на завоёванных с такими потерями землях. В Северной Америке теперь уже всю границу новых колоний терзали американцы, прикрывавшиеся сказками о диких индейцах и непослушных колонистах. В Индии приходилось держать войска для защиты от набравшихся наглости местных раджей. На Антильских островах[16] бунтовали рабы. За всем этим совершенно отчётливо виднелись уши Великобритании.

Но поражение в Голландии, на укрепление влияние в которой были потрачены очень существенные деньги, стали последней каплей для Верженна – глава правительства Людовика XVI скоропостижно скончался. Он истратил все свои силы на возвращение величия любимой Франции, достиг почти всего, о чём мечтал, но не смог справиться с проблемами относительно мирной жизни. Безусловно, великий дипломат и политик он ничего не смог поделать с финансовыми проблемами.

Король потерял не только своего первого министра, а ещё и самого близкого советника и даже почти друга, одного из немногих, кому он безоговорочно доверял, и который тащил на себе весь воз руководства экономикой и политикой в государстве, и это серьёзно выбило Людовика из колеи.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Месье Дени, я очень боюсь. – Бальзамо прижал к губам кружку с горячим вином и жадно вдохнул алкогольные пары, закашлялся, но снова вдохнул. Руки его тряслись, словно он страдал от тяжёлого похмелья.

- Чего боитесь? – толстяка было сложно узнать, он порядком исхудал, кожа висела на его лице и шее, а голос его из глубокого и рокочущего стал сиплым и прерывающимся.

- Я боюсь, что могу попасть в такое дело, которое не в силах буду пережить!

- Что именно Вы имеете в виду, Джузеппе? – Дени сам сделал глоток вина́ и выжидающе уставился на собеседника.

- Кардинал, как Вы помните, затеял целую кучу авантюр, как он сообщает, для очередного обогащения. Но мне видится, что настоящая его цель – компрометация королевы и самого́ короля! Я нахожу этому всё больше и больше подтверждений! Причём я точно знаю, что отнюдь не де Роган[17] всем этим руководит. Он слишком мелок, и у него не хватило бы фантазии для таких идей!

Вот обман придворных ювелиров он мог предложить, но изображать в Версале перед ними саму королеву, а потом подделывать её подписи – это даже для него чересчур. А эта история с хищением провианта для голодающих в Бретани – украсть это вполне в духе кардинала, но представить всё так, будто всё совершили люди Марии Антуанетты… Нет, я уверен, что здесь что-то нечисто!

- Кто же, по-Вашему, стоит за ним?

- Не знаю! Кто-то настолько могущественный, что кардинал даже намёком не упоминает их. Я думал, что это могут быть кто-то уровня Вашего хозяина.

- Хм. Да, это всё действительно странно. С чем же это может быть связано?

- Я думаю, что всё это затеяно в связи с готовящимся собранием нотаблей Франции[18], месье Дени. Король пытается усилить своё влияние, а без Верженна у него это плохо выходит, зато у друзей королевы получается вербовать сторонников.

- И кто-то решил сыграть против королевы…

- Да, и против короля! Я вижу, что слухи о его слабом уме и склонности к расточительности кто-то усиленно разносит! Его траты на полк Лафайета представляют как расходы на любовницу. Да и памфлеты про безумие и чревоугодие адмирала Сюффрена кто-то выдумывает и публикует. Разве это не преступления против короны?

- Вы боитесь, что Вас обвинят в измене, Джузеппе? Это предмет Ваших волнений? Не сомневайтесь, я вытащу Вас даже из Бастилии! Мой хозяин способен решить любые проблемы. – толстяк булькающе рассмеялся.

- Отнюдь не тюрьма меня пугает! – итальянец снова сделал большой глоток, — Я боюсь другого. Мне все эти игры аристократов напоминают шалости детей с огнём на пороховом складе.

- Что Вы хотите сказать, друг мой? – Дени поставил стакан на стол и внимательно наклонился в сторону собеседника.

- Вы видели паровую машину?

- Естественно!

- Представляете себе, что может случиться, если пар перегреется, а клапан не откроется? Страшный взрыв! Вот у меня такое ощущение, что я сижу на крышке такого котла! Мы все сидим! Знаете ли Вы, насколько разозлён народ? Насколько обеднели крестьяне, промышленники, купцы? В Париже всё видится в лучшем свете, чем есть на самом деле, но и здесь всё очень плохо, а уж в провинции…

Какие-то аристократы решили, что они могут ослабить власть короля, а может, и сами стремятся стать монархами… На свете всякое бывает! Но они способны в азарте настолько нагреть этот котёл, что он взорвётся, и уж здесь мне, маленькому итальянцу, не уцелеть! Да и Вам, месье Дени… Я это нутром чую! Как почуял, когда меня в Палермо хотели повесить, а в Риме зарезать. Мне уж точно нет повода не верить своему чутью! – авантюрист выхлебал всю очень немаленькую кружку до дна и, несмотря на тёплый вечер и горящий камин, затрясся, словно в ознобе.

- Вы думаете надо бежать, Джузеппе?

- Да, месье Дени! Я хочу выскочить из-под лезвия, которое может разрубить и мою шею, до того как оно даже поднимется! Помогите мне, месье Дени! Я знаю слишком много, я очень устал, и я боюсь. Мне нужно исчезнуть, чтобы ни кардинал, ни его новые друзья меня бы не нашли! Вы же можете мне помочь, я знаю! Я был Вам верен! Помогите мне, молю!

Толстяк встал из-за стола, подошёл к рыдающему итальянцу, похлопал его по спине и сказал:

- Успокойтесь, Джузеппе! Я помогу Вам. Не прямо сейчас! – остановил он готовящегося пасть на колени того, кто больше был известен как граф Калиостро, — Нельзя бросать всё, пока не доведём до конца. Не сто́ит огорчать моего хозяина, да и его связи и средства нам для такого дела пригодятся. Но уже скоро! Скоро! Мы с Вами определим, куда Вы бы предпочли переехать и как сохранить Ваши деньги. Успокойтесь, Джузеппе. Пейте вино, я сейчас вернусь.

Месье Дени вышел из кабинета в длинный коридор, прошёл несколько десятков шагов, прижался лбом к прохладному оконному стеклу, и попытался собраться с мыслями. Потом зашептал себе тихо-тихо, под нос:

- Уж этот-то лис точно чует проблемы! И он тоже! Значит, и правда скоро совсем скверные дела начнутся. А лиходей этот много разглядел. Надо и Орлову доложить, да и в Россию срочно написать.

Ох, дела какие впереди, а я-то слабею… Помру скоро точно… Орлов один никак не справится. Скорее бы Еремей с испанскими делами закончил. Ох, боюсь, не справимся! Как же не вовремя это сердце начало болеть. Эх, дела мои грешные! Ничё! Мы пскопские!

[1] Вирши (уст.) – стихи

[2] Пиит (уст.) – поэт

[3] Трудничество (цсл.) – подвижничество, работа при православном монастыре или храме на добровольной и бескорыстной основе

[4] Скалистые горы (авт.)

[5] Годой Мануэль, маркиз Альварес де Фариа, герцог Алькудия (1767–1851) – испанский государственный деятель, фаворит короля Карла IV, любовник его жены королевы Марии Луизы. Генералиссимус сухопутных и морских сил, первый министр.

[6] Испанией и Францией в то время правили разные ветви династии Бурбонов

[7] Флоридабланка Хосе Моньино-и-Редондо (1728–1808) – испанский государственный деятель, граф.

[8] Утрехт – город в Центральных Нидерландах

[9] Фредерика София Вильгельмина Прусская (1751–1820) – принцесса Пруссии, родная сестра короля Пруссии Фридриха-Вильгельма II, супруга штатгальтера Нидерландов Вильгельма V Оранского

[10] Сан-Доминго – французское название современного острова Гаити. В конце XVIII века один из крупнейших центров производства сахара и колониальных товаров в мире, чья продукция давала до трети всего французского экспорта.

[11] Нижние земли (Нидерланды) – историческое название земель в нижнем течении рек Рейн, Шельда и Маас. Длительное время принадлежали Священной Римской империи.

[12] Цейлон (уст.) – Шри-Ланка, крупный остров в Индийском океане на юг от Индии.

[13] Канди – государство сингалов на острове Шри-Ланка с XV по XIX век.

[14] Малакка – полуостров в Юго-Восточной Азии.

[15] Зондские острова – архипелаг в Юго-Восточной Азии между полуостровом Малакка и Новой Гвинеей.

[16] Антильские острова – архипелаг в Карибском море и Мексиканском заливе

[17] Луи Рене Эдуард принц де Роган-Гемене (1734–1803) – французский кардинал, учёный, дипломат и авантюрист.

[18] Собрание нотаблей – собрания группы высокопоставленных дворян, духовных лиц и государственных чиновников (нотаблей), созываемые королём Франции в чрезвычайных случаях для консультаций по государственным вопросам.

Глава 5

Агапий сидел в уголке возка и молча пытался осознать всё происходящее. С того момента, как он робко вошёл в приёмную Сретенского монастыря, до этой минуты прошло чуть более часа, а изменилось уже очень многое. Патриарх лично принял его, побеседовал, а потом предложил возглавить учреждаемую Павловскую епархию, которая должна была заняться распространением христианства и окормлением православных в южной части Аляскинского наместничества.

В северных же краях создавалась Новохолмогорская епархия, да и на территории Камчатки теперь должно́ было появиться две новых епископских кафедры. Владыке Иосифу и дальше поручалось окормлять все дальневосточные земли империи в титуле архиепископа. Агапий был единственным из предполагаемых новых старших священнослужителей, который знал местную обстановку, его собирались рукоположить уже в ближайшее время и познакомить с будущими соратниками-архиереями.

Планировалось значительно увеличить количество священников на восточных землях, открыть ещё пять монастырей и серьёзнее заняться просвещением туземных жителей. Патриарх видел необходимость в распространении православных традиций среди коренных обитателей Северной Америки, в том числе и тех, что населяли пока не русские территории. Агапий, принёсший свет веры пяти местным племенам, виделся наилучшим учителем для священнослужителей, готовившихся к отправке в эти земли.

От таких новостей впору было впасть в беспамятство, а если принять во внимание, что всё это произошло за этот самый час, то ошарашенное состояние Агапия было вполне естественным. Разговор у патриарха был прерван секретарём Святейшего, сообщившего, что император уже ждёт его в Даниловом монастыре у схимника[1] Трифона. Слухи о московском старце, к которому частенько захаживал даже сам император, широко расходились по России. Следуя с восточной окраины империи Агапий неоднократно слышал это имя, у него спрашивали, знаком ли он со святым человеком, верно ли говорят, что тот всё обо всём знает. Тогда Платон предложил почти епископу сопроводить его в поездке, где и продолжил излагать свои планы.

Приехав в монастырь, патриарх быстро пошёл на встречу с императором. Агапию требовалось хотя бы немного времени, чтобы переварить все новости, и он просто молчаливой тенью следовал за Святейшим. Государь бросился обнимать Платона, понятно было, что отношения между ними были скорее дружеские, и они давно не виделись, затем Павел увлёк предстоятеля православной церкви за собой.

Казалось, что про игумена все забыли, но он послушно шагал позади оживлённо разговаривающих собеседников. Они спустились в келью, где их уже поджидал старец. Агапий был погружён в себя и мало обращал внимания на происходившее вокруг, из глубокой задумчивости его вывел голос, что-то смутно напомнивший, вызвавший совершенно неестественную дрожь во всём теле.

- О, пожаловали, наконец! Вот, государь-батюшка, повернись-ка к свету! Огляжу тебя. О! смори-ка – седина уже в бороде наметилась! Да ты-то куда лезешь, Святейший! Чай тебя-то постоянно вижу, дай на государя посмотреть!

Агапий медленно, словно во сне, высунулся из-за спин первых лиц государства. Он разглядел тощего, белобородого монаха, в куколе[2] схимника. Тот тоже на мгновение отвлёкся на нового человека, и вдруг остановил свои речи, как-то смешно, по-собачьи, наклонил голову влево и тихо спросил:

- Ты кто такой?

Огромный игумен, забыв обо всех правилах, плечом раздвинул стоя́щих перед ним императора и патриарха и навис над схимонахом. Протянул к нему руки и повернул того к свету:

- Ваня? – голос Агапия стал каким-то детским и неловким.

Отец Трифон обвис на руках бывшего татя, глаза старца словно подёрнулись мутной плёнкой, он затрясся и выдавил хриплым стоном:

- Господи, твоя воля! За что мне на старости лет виде́ния столь страшные шлёшь?

- Ваня, ты? – из единственного глаза Агапия покатились слёзы, одна за одной, он будто умолял Трифона о чём-то.

- Петруша! Братец! – старец выскользнул из ослабевших рук великана, упал на колени и обнял того за ноги.

Император, глядя на двух рыдающих, словно дети, черноризцев, тихо спросил у патриарха:

- Это что такое? А, отче?

Тот также недоумённо ответил:

- Сам не пойму. Пойдём лучше, выйдем, государь. Мешать им в таком деле не стоит – давай-ка разберёмся, чему мы сейчас свидетелями стали.

Выйдя на морозный воздух, оба задумались, почти не разговаривали. Через несколько минут из кельи, словно ошпаренные, выскочили оставшиеся там игумен и старец. Явление последнего вызвало переполох – схимник уже много лет не покидал свою каморку. Патриарх руками затолкал их обратно и принялся корить обоих за неподобающее поведение.

Император же прервал его словоизлияния громким хохотом:

- Ой, не могу! Прям как в дамском романе! Давно потерянные братья нашли друг друга! Ох, Головкины[3], какие же вы живучие да приставучие! Дай присяду, а то упаду от смеха!

Патриарх взглянул, вопросительно подняв бровь.

- Точно, Ваше Святейшество, брат он мой младший, Пётр. – вжав голову в плечи, ответил старец.

- Что, не догадался, Святейший? Михаила Гавриловича Головкина[4] помнишь? То дети его.

- Так они же померли все?

- Живы, как видишь! Ну, про старшего я давно знал, а вот про младшего сейчас догадался.

- Как же ты, государь, про такое о брате Трифоне-то проведал?

- Я и сказал! – бесхитростно признался старец.

- Почто мне не открылся? – нахмурил брови патриарх.

- Так, моё родство разве к спасению души отношение имеет? – развёл руками схимник.

- И государю, стало быть, поведал тайну свою?

- Ну, так оно для доверия важно было…

- Ты, Святейший, пожурил старца Трифона, да и будет. Я и вправду единственный, кто знал о его происхождении. Вот и догадался про брата. Понимаешь ли, отец Трифон, на слово тебе поверить я всё же не мог. Изучили люди мои то, что ты мне поведал. Сомнений в честности твоей не было, тела возле Кимр действительно нашли. Пусть вот твой Петруша и расскажет, что было.

Огромный Агапий не мог осознать всю суть происходящего. Его брат, болезненный Иванушка, стоял перед ним живой через столько лет.

- Меня дядька Иона вёл с обозом. Тати налетели, обозные за топоры сдуру схватились, Иона меня под сани засунул. Потом меня атаман Кулиш к себе взял. Я дядьку больше и видел. Никого из обоза тоже не видел. – просто сказал он и развёл руками.

- Тела тогда только по весне нашли, как снег сошёл. Иону признали по левой руке, у него двух пальцев недоставало, а мальчонка рядом с ним был. Кто же мог подумать, что не Пётр это? Я больше и не искал. – виновато произнёс старец.

Перед глазами уже немолодого игумена, как наяву, всплыли воспоминания. Те, о которых он давно и думать забыл, что вроде бы стёрлись из детской тогда ещё памяти, защищая разум.

Как кровь затекала медленной алой струйкой к нему под сани, словно тянясь к живому, кривой ручеёк, всё приближаясь и приближаясь к его лицу. Запах железа, сырость на веках — ужас перехватил дыхание. Потом стихли крики, он выскочил задом наружу и по снегу бегом к недалёкому леску. От разрубленной головы попутчика торговавшего вроде бы ситцем, от выпущенных кишок лошадки, ещё пусть и сла́бо, но ещё бившей ногами, от лежащих в лужах крови недавних знакомцев…

А потом, его хватают за шиворот, мир вертится вокруг, безумным водоворотом. И голос Кулиша:

- Экий колобок, пытался от лисы убежать! Ха-ха-ха!

Агапий осел, словно сугроб весной, прижал ледяными руками пульсирующие виски и прохрипел:

- Там ещё мальчонка был, племянник чей-то, его зарубили…

- Успокойся, брат Агапий! Всё давно миновало, прошло и больше не вернётся! – голос патриарха успокаивал, ему становилось легче, призраки прошлого уже не прорывались в сознание.

- Так, вот думал, сюрприз сделать, а теперь он двойной выходит… — император легко вскочил и, приоткрыв дверь, спросил, — Приглашённые-то уже приехали? Отлично! Пусть зайдут!

В келью вошли два молодых офицера-артиллериста.

- Позвольте представить вам братьев графов Петра и Фёдора Гавриловичей Головкиных[5]! – император произнёс их имена с широкой улыбкой.

Молодые люди, родившиеся в Голландии, уже много лет проживали в России, вполне успешно завершили обучение в Артиллерийском корпусе и теперь служили положенный дворянам срок в армии. Их знакомство с патриархом и родственниками должно́ было послужить дипломатическим комбинациям в Европе, в которой члены этой фамилии имели обширные связи. А здесь выяснилось, что родственник у них уже не один, а целых двое, причём оба занимали достаточно высокое положение в церковной иерархии России.

Знакомство с дядюшками положительно пошло на пользу молодым людям. Они попросили разрешения отправиться на Аляску вместе с Агапием и многочисленными служителями православного культа, Головкины рвались к приключениям, с восхищением глядя на полумистического дядюшку, который прежде был страшным преступником, но стал почти святым человеком, ведущим к свету тысячи опасных жителей загадочного американского континента.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Господин лейтенант! Господин лейтенант! – капрал Барро вбежал в дом с настолько перепуганным видом, будто ему явился как минимум сам сатана.

Лейтенант Бонапарт, мирно задремавший в удобном кресле, спросонья вскочил, но тут же со стоном рухнул обратно – заживающая нога ещё не позволяла ему совершать такие прыжки. Именно ранение, полученное в очередной схватке с бостонцами, вызвало его, пусть и вре́менное – до излечения, назначение комендантом совершенно курортного, тылового форта Бурбон на берегах реки Па[6]. Здесь не было никаких проблем, кроме ссор между индейцами и мехоторговцами, которые пока ещё очень медленно начали возвращаться в Новую Францию.

- Что случилось, Сильвен? На нас напали? Индейцы?

- Хуже, господин лейтенант! Ригаль видел возле форта белых!

- Сколько их? Как вооружены?

- Ригаль перепугался и не выяснил! Он рыбачил и…

- Неужели американцы прорвались! Готовимся к бою!

Забил колокол и все восемь человек гарнизонных солдат и пятеро горожан всего-то через полчаса собрались на площади возле дома коменданта. Злой и подтянутый Бонапарт расставил их за частоколом — если прокля́тые бостонцы, как стали называть все иррегулярные части американцев, которые постоянно атаковали французские поселения вдоль границ, действительно прорвались к форту, их ждал серьёзный бой.

Боль в ноге отступила перед решимостью сражаться с ненавистным врагом. Его люди тоже не тешили себя надеждой сдаться – все слышали историю форта Нант, располагавшегося в глубине Новой Франции, на берегах реки Огайо[7], всё население которого было перебито подобным отрядом. Бостонцы не брали пленных и не оставляли свидетелей, всё сваливая на нападение дикарей-индейцев. Слишком уж выросла взаимная ненависть в этой казавшейся уже бесконечной войне. Стратегия американцев заключалась в запугивании французских поселенцев и принуждению их к оставлению территории, чтобы потом захватить её как ничейную.

Форт Бурбон же был центром торговли мехом и вполне мог оказаться желанной добычей для этих людей. И только стойкость защитников способна была заставить нападавших оставить мысли об уничтожении маленькой крепости. Напряжение нарастало, а противника всё не было видно. Наконец, на реке показались плоты. Один, второй, третий – слишком мало для нападения, да и шли они совершенно спокойно, совершенно не готовясь к схватке.

Причалили непонятные гости прямо возле форта. С плотов спустилось восемнадцать человек, причём только восемь из них были белыми, остальные – индейцы. Все вооружены, пятеро туземцев старыми ещё французскими фузеями[8], а прочие явно новыми, похоже, русскими, ружьями. Один из прибывших, ещё совсем молодо выглядевший, демонстративно положил оружие на землю и спокойно пошёл к воротам Бурбона. Остановившись шагах в пятнадцати, он снял треуголку, обнажив светло-русые волосы, и помахал ею.

- Эй, примите гостей, господа? – на отличном французском прокричал молодой человек.

Барро сначала нервно оглянулся на лейтенанта, тот кивнул, и капрал ответил неизвестному:

- А ты кто?

- Я лейтенант Ворона! Русский путешественник!

- А остальные?

- Тоже русские! Мы торговая экспедиция Аляскинского наместничества.

- Врёт, Аляска чёрт знает где! – убеждённо завил капрал и принялся целиться в гостя.

- Подожди, Сильвен. – Бонапарт, морщась, у него снова заболела нога, положил руку на плечо сивому помощнику, — Я знаком с русскими, он и вправду на них похож. Не стрелять без приказа!

- Не верю я ему… — ворчал Барро, но ружьё опустил.

- Эй, Вы, действительно, русский? – начал разговор французский лейтенант, пристально глядя через высокий частокол на подозрительного человека.

- Конечно!

- Представьтесь по-русски.

- Подпоручик Полтавского пехотного полка Борис Ворона! – вытянулся незваный гость, широко улыбаясь.

- Он русский! – выдохнул Бонапарт и жестом приказал открыть ворота. Сам вышел навстречу молодому офицеру и произнёс на языке собеседника, — Здравствуйте! Я командир форта Бурбон, поручик Наполеон Бонапарт!

- Вы говорите по-русски! — обрадовался посланец далёкой Аляски.

- Совсем нет! Просто я прослужил больше полугода с русским волонтёром, несколько слов выучил, Матвей Соломин, не знаете такого?

- Слышал, герой войны с нихонцами. Не знал, что он у вас волонтёром.

- Да, Матьё отличный офицер. Но вы-то какими судьбами в наших краях? Аляска же очень далеко?

- Не то чтобы очень! Мы спускались по реке со Снежных гор пару месяцев. Правда, мы не ожидали встретить здесь французов, видимо, не совсем правильно определили своё местонахождение. Не подскажете, где мы?

- Это форт Бурбон, при англичанах он назывался Кумберлендхаус[9].

- Боже мой! Кумберлендхаус! Мы были уверены, что находимся верстах в трёхстах севернее и примерно на столько же восточнее. Очень неудачно, что наш учёный сразу же утопил свой секстан.

- У вас есть учёный?

- Конечно, вот тот коротышка в очках – географ Степан Бергер. Можно нам войти в форт? Столько времени вдали от цивилизации…

- Кончено, заходите! Братцы, это русские, боя не будет!

Экспедиция пробыла в форте недолго, пообещав, что уже в следующем году сюда прибудут русские купцы. Бонапарт сразу же отправил в Монреаль, который был столицей Квебека и Верхних земель доклад, указывая, что необходимо срочно прислать людей для возвращения новой Франции территорий выше Бурбона по реке Па. Иначе русские непременно заберут их себе, а меховые богатства этого региона очень велики.

Подпоручик Ворона же сразу как французский форт скрылся из глаз, отозвал в сторону десятника Аляскинских егерей Ахметова:

- Федька, задание тебе будет.

- Что надо то, Борис Зиновьевич? – молодой десятник был первым помощником столь же молодого подпоручика в этой экспедиции, и Ворона вполне мог на него положиться.

- Надо-то… Смотри вот, французов в Бурбоне совсем мало, окрестности не осваивают, так чуть-чуть с индейцами торгуют. А земли-то здесь давно разведанные, мехом богатые. В общем, надо острожек ставить поблизости – место столбить, пока они не проснулись. Тебе это поручаю, Фёдор!

- Ох! – у молодого десятника похолодело в груди, он никогда ещё не участвовал в настоящем бою, так, пару раз перестреливались с туземцами. Он глубоко вдохнул тёплый речной воздух и взял себя в руки, — Кого дадите на такое дело, Борис Зиновьевич?

- Так всех отдам! – радостно отозвался подпоручик, — Только вот Бобоцкого с собой возьму, да Кузьму! Чтобы не одному возвращаться, да и Кузьма нездешний…

Игнатий Бобоцкий был ещё совсем молодым парнем, перед самой экспедицией решившим стать егерем, а Кузьма Потапов был крещёным индейцем-проводником.

- Что и Неубийбатько оставите? – старый солдат из запорожцев прошёл много битв и участвовал даже в войне с нихонцами, но отличался совершенной неспособностью контролировать себя в нетрезвом виде. За что он уже три раза был осуждён, и на Аляску приехал в надежде оказаться подальше от соблазнов.

- Оставлю, он единственный, кто у нас в настоящем бою был. Смотрю, этот лейтенант Бонапарт парень боевой да неглупый. Глядишь, поговорит туземцев, да и сожжёт наш острожек. Я бы точно так сделал! Так что, Фёдор, дело это опасное… Да и туземцы служивые тебе понадобятся – без них быстро частокол не построить и с местными не договорится. Мы втроём до наших дойдём, дорога-то уже знакомая.

Тебе надо будет до следующего лета продержаться. Там обязательно пришлю подкрепление. Ты, Федька, не бойся. Точно знаю, что с этой стороны перед перевалом решено острожек-то расширять, крепость там строить будут, целую инженерную роту туда собирались отправить, небось, уже отправили! А инженеры-то обязательно дорогу через перевалы оборудуют, куда без неё! А я их уж уговорю и путь к реке расчистить нормальный. Так что точно люди легко пройдут, много людей! Ты только жди, Федька!

- Это как же выходит, господин подпоручик, и недотёпа наш со мной останется? – так прозвали среди членов экспедиции недотёпу-географа, который, мало того, что на второй день утопил приборы, и без них никак не мог определить местонахождение отряда, так ещё за время путешествия два раза чуть не утонул сам, и один раз едва не заблудился в лесу.

- Останется. Мне он зачем, коли даже карту нормально составить не может без секстана? Следить за им – людей у меня не будет, а у тебя он хоть вволю своих растений да животных изучает. Потом его вывезут.

Долго и деловито молодые люди обсуждали место, где поставят острожек, как его защищать в случае нападения, как запасти продовольствие… Многое из этого не пригодилось – лейтенант Бонапарт уже через полтора месяца был отозван обратно в Сен-Пьер. Нога у него зажила, а боевых офицеров в зоне непрерывных стычек остро не хватало.

Капрал Барро, который остался на хозяйстве ничего предпринимать в отношении русского острожка, обнаружившегося всего в пятидесяти верстах от форта, не стал, так что Ахметовский отряд вполне спокойно дождался прихода подкрепления. Почти вся река Быстрая оказалась во владениях Российской империи, да и Па её вскоре называть перестали.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Василий Самойлов с бешено колотящимся сердцем вошёл в дом главы миссии в Пекине. Он так долго добивался этого перевода, так стремился наконец попасть в таинственный и манящий Китай, что теперь не получить одобрения самого́ Строганова было бы подлинной катастрофой. Молодой человек понимал, что теперь-то его уже никто обратно не отправит – слишком уж это было бы сложно. Но всё одно – не прийтись по душе начальнику было бы весьма неприятно и могло полностью разрушить будущую карьеру.

В убранстве покоев Строганова почти не было европейских ноток – только китайские, и совсем немного русских. Сам глава миссии, человек уже не юный, ещё подтянутый и уверенный в движениях, был в цинском халате с разрезами и пил чай, к которому приобрёл устойчивое пристрастие. Увидев нового члена миссии, тот поставил чашку на столик и приветливо улыбнулся.

- Вы Василий Соломонович Самойлов из Петербурга?

- Никак нет! Родом я из Кишинёва, а прислан к Вам из Никитска!

- С Хонского острова, значит? Воевали?

- Немного успел только…

- Не скромничайте, Василий Соломонович, Святого Иоанна так просто не дают!

- Так не Георгия же!

- Но всё же?

- За успешные переговоры с местным князьком получил. Он согласился перейти под наше покровительство…

- Один с ним говорили?

- Так получилось…

- То есть, кроме отражённых в Вашей характеристике способностей к восточным языкам, быстрому приобщению к культуре и обычаям других стран, Вы ещё обладаете и дипломатическими навыками? Почему же Вас по линии приказа дел иностранных не направили, а ко мне послали?

- Сам просил! Меня очень привлекает империя Цин. Я много слышал в Нихоне о величии Поднебесного царства, о древней её культуре, традициях, на которые с восхищением смотрит вся Азия!

- И что, чего же Вы добились на поприще тяготения к китайской культуре, молодой человек?

- В общении с цинцами, которые оказались вдали от родины, я изучил немного китайскую речь и…

- Сколько же потратили на это времени?

- Четыре месяца, Александр Сергеевич!

- И что, по-Вашему, Вы достигли успехов за такое короткое время?

- Надеюсь!

- Вы весьма самоуверенны! Переведите-ка! – и Строганов проговорил некую китайскую фразу.

- Э-э-э… Что-то вроде страх обманывает душу…

- «Честолюбие и гордыня – обманчивое возбуждение духа. Стоит это возбуждение унять, как проступают истинные свойства натуры!» Так сказал великий Хун Цзычэн[10] в своей книге «Вкус корней». Отриньте свою гордыню, Василий Соломонович, Вы всё же в духовной миссии. – усмехнулся Строганов, — Хотя, замечу, что Вы, безусловно, самый талантливый молодой человек, которого я видел, но Вы только стоите на пороге познания одной из самых интересных стран мира. Учтите, языков в империи Цин множество, а с Вашим талантом Вы вполне способны с ними разобраться.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Карпухины въезжали в Стратилатов. Город был большой, торговый, широкие дороги были заполнены представителями всех сословий, которые направлялись по своим делам, создавая впечатление непрерывного движения. Такая суета напомнила полковничихе Петербург, её деток, оставшихся там, и она попробовала было пустить слезу.

- Машенька, прекрати разводить хляби[11]! – ласково пробурчал её муж, — Неприлично новому заместителю коменданта крепости прибывать с заплаканной женой!

- Деток вспомнила! Как они там без нас-то?

- В крепости и узнаём. Письма туда должны уже приходить! – успокаивал супругу полковник.

- Ох, а город-то какой чудно́й! – удивлялась Мария Кондратьевна, — Вроде и большой, да всё будто твои деревянные макеты!

- Это да, город-то важный торговый, но, коли война придёт, то ему не быть – крепость совсем рядом, сгорит весь! Вот и не строят ничего постоянного да каменного, только из дерева.

- Как же мы тут жить будем, Платоша?

- Да, нормально будем, небось не хуже, чем столько лет в Новгородке!

- Ну, сравнил! Там-то городишко всего ничего. А вот в Петербурге…

- Так там климат тебе не по нраву был! – усмехался полковник.

- А то! Дождь да холод, холод да дождь!

- Вот, а здесь – места южные, хоть тепло будет!

Так слово за слово они и доехали до крепости. А вот она-то по-настоящему впечатляла – главная русская твердыня на юге, которая возглавляла четвёрку оборонительных сооружений на южном направлении. Крепости святых Фёдора Стратилата, Ильи Муромца, Дмитрия Солунского и Никиты Воина прикрывали Россию от турецкого нападения. Именно им предстояло в случае войны принять первые удары врага, задержать его до подхода русской армии. Гарнизон крепости Фёдора Стратилата составлял девятнадцать тысяч человек, он должен был надёжно связать значительно превосходящие силы противника.

Для этого требовалось срочно достраивать бастионы, равелины, гласисы[12] и прочее, устанавливать орудия, тренировать гарнизон, прорабатывать возможности вылазок. Работы было непочатый край, и Карпухин даже немного опасался задач, которые могли возникнуть перед ним. Крепость нависала над ними, давила своей пусть и незавершённой мощью.

Пройдя через несколько караулов, строго проверяющих документы, Карпухины въехали внутрь цитадели[13], где их встречал сам командующий крепостью генерал-майор Игельстрём[14]. Ещё не старый генерал встретил их как-то неласково.

- Явились, наконец!

- Господин генерал-майор, полковник Карпухин прибыл для исполнения обязанностей заместителя коменданта крепости Святого Фёдора Стратилата, готов немедленно приступить к работе!

- Что так долго? Я ждал Вас месяц назад, полковник!

- Так месяц назад я только назначение получил, господин генерал! Как же я…

- Месяц назад! – упрямо гнусавил Игельстрём, раскачиваясь с пятки на носок, — Работы непочатый край! Извольте немедленно приступить! Я Вами недоволен!

Полковник непонимающе вытянулся, а комендант резко повернулся и пошагал прочь.

Мария Кондратьевна так и стояла подле мужа, разевая рот, словно рыба, не понимая, что же произошло. Карпухин, тоже находившийся в некой прострации, прихватив супругу, направился к ещё не успевшей отъехать карете. Каких-либо указаний о проживании он не получил, так что предпочёл немедленно заняться размещением на ночлег.

Остановиться пришлось в гостинице. Карпухин не находил себе места, не понимая, что же ему делать дальше, поэтому, уложив жену спасть, он спустился в трактир. К нему без разрешения подсел какой-то майор.

- Платон Абрамович, выпить не желаете?

- А если желаю?

- Тогда вот! – нежданный гость махнул рукой, и на столе тут же появились полуштоф весьма недешёвой настойки на ста травках и корзина с пирожками.

- Вы из тайной экспедиции?

- Ну, Вашей проницательности я не удивлён, но всё же Вы, Платон Абрамович, немного ошиблись. Майор Алексей Стацкевич, окольничий, за поставку материалов отвечаю для строительства, ну и в особом столе Генерального штаба работаю. Выпьем?

- Не откажусь!

- Так вот, — продолжил свой рассказ майор, выпив с собеседником, — я решил объяснить, что произошло сегодня у Вас с генералом. Он, вообще-то, человек неплохой, известный храбрец, только здоровье его подводить начало, да и расслабился дюже…

- Однако, его поведение несколько противоречит принятым обычаям…

- Согласен, позвольте, продолжу? Ещё по одной? Будем! Так вот, гнев его был вызван не Вашим опозданием, а, напротив, Вашим слишком ранним прибытием. Осип Андреевич, видите ли, весьма слаб в отношении женщин. Откровенно говоря, удержу в этом не знает! Сейчас у него три любовницы! Три! И он их держит в цитадели. Не стесняется, знаете ли… Генерал-поручик Текели[15], командир нашей дивизии, доверяет Игельстрёму полностью, они с турецкой войны в хорошем знакомстве. Уже полгода как в крепости не бывал…

В общем, в Вашей квартире в цитадели, ну, которая для Вашей семьи предназначена, новая пассия нашего коменданта проживает, валашка… А он сам Вас совсем не ждал и вчера перегулял. М-да…

- Ну, положим, Вы мне объяснили, я Вас понял, но что мне-то делать?

- Приступайте к выполнению обязанностей, Платон Абрамович. Завтра с утра приезжайте снова в цитадель. Начальник штаба крепости будет Вас встречать. Пока беспокоить коменданта не будем – придёт в чувства, сам придёт к Вам извиняться.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Где нам можно увидеть Ивана Васильевича Попова? – толмач[16] передал слова богато одетого иностранца усталому мастеровому со стружками в кудрявых волосах.

- Что, Попова? Так вон, на третьем стапеле шхуну закладывают. Там он, точно.

- Спасибо, любезный! – переводчик не успел даже перевести слова своему нанимателю, как тот бросился в указанном мастеровым направлении, и бедному переводчику пришлось догонять его бегом.

Ивайло, азартно жестикулируя, ругался с корабельным мастером, тыкая в чертёж. Его собеседник вяло отбивался от напора хозяина, но чувствовалось, что Попов скоро окончательно сломит сопротивление своего специалиста. Однако, сегодня этому не суждено было случиться, иностранец прервал эту беседу.

- Русский! Ивайло! Брат! – толстый гость, подпрыгивая, словно мячик, нёсся прямо на Попова.

Тот, не веря своим ушам, медленно повернулся на голос и успел распахнуть объятья другу.

- Вардан! Сукин ты сын! Где же ты был? Я тебя столько лет не видел! Думал уж, что ты потонул!

- Э, нет, брат! Вардан Бардакчиан не тонет! Нет такой пучины, что могла бы меня сожрать!

- Что, бербер, стал капитаном, как хотел, а?

- Даже больше, брат! Я хозяин Ориоля! Старина Картрайт пережил столько битв и штормов, а умер в борделе в Нью-Йорке, когда чокнутая французская шлюха перерезала его горло… — погрустнел Вардан.

- Вот он как… Не скрою, не очень я любил его, но жаль капитана… Ладно, а брат твой как? Наверняка же ты был в Стамбуле и навестил семью? Мехмет как, а? – усмехнулся владелец верфи.

- Брат, что брат… Ещё богаче и толще стал… Мехмета, кстати, он пережил – тот неловко поскользнулся и утонул в заливе, Теван мой устроил ему маленькую неприятность. Хе-хе!

- Что же ты не остался у брата?

- Да, продал он меня, Ивайло. Хоть и брат, и простил я его, но как можно доверять ему, если он меня уже продал, а? Да и интереснее сейчас с Вами, русскими, иметь дело. Вот я и решил попробовать тебя найти. И нашёл! Тебя, оказывается, каждая собака на побережье знает. Ты теперь большой человек, гляжу!

- Вот, верфь у меня, братец!

- Ты не прибедняйся! Все говорят, что после императорских – твоя уже самая большая будет!

- Неправда. – усмехнулся Ивайло, — у Спанидиса всяко больше, да и Кодрат Пушаков больше кораблей спускает.

- Ну так будешь, брат! Как твоя семья? Как жена, дети?

- Жена, дети в порядке. Брата и его жену не увидел – чума здесь была…

- Горе какое, брат Ивайло! Горе… Давай выпьем с тобой за упокой твоих родных.

- Конечно, Вардан. Поехали ко мне домой. Райна будет рада – очень много о тебе слышала, да и детей моих увидишь!

- Я с огромным удовольствием, брат!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Я весьма рад Вашим успехам, Аарон! Вы отлично себя показали в Новой Гранаде[17] и на Антильских островах[18]. Мало того что смогли провести столько оружия, так ещё ваши корсары отлично порезвились! Я очень доволен средствами, которые Вы передали на наше дело. Вы – верный человек, Аарон.

- Спасибо Вам, мой Светоч! Я рад, что моя скромная работа помогла нашему делу! Я могу поздравить Вас с вхождением в Правительство?

- О да, мой друг! Вы будете первым, кто узнает, что я теперь официальный глава Совета по сельскому хозяйству в правительстве герцога Портлендского[19]! Мои слова были услышаны Тайным советом, и отныне традиционные библейские занятия будут под особым контролем. Возможно, что вскоре мы сможем и запретить богопротивные машины законом! И вернуть себе благодать Божью!

Причём именно Вы станете одним из проводников чистых духом! Ваша работа привела к тому, что восстания во французских и испанских колониях в Вест-Индии пылают, словно костёр! Я заработал на этом достаточно влияния на короля и общество, что теперь моё слово значит больше, чем даже мнение самого́ герцога Портлендского! Я могу надеяться, что стану следующем премьер-министром, Аарон!

- Смею ли я заметить, что, возможно, и не стоит так уж возвышаться в глазах толпы, мой Светоч? Это может привлечь уж слишком много внимания и раскрыть нашу тайну! Вы же способны управлять политикой королевства, как бы из-за ширмы, не показываясь!

- Ну, возможно… Вы очень разумны, Аарон. Поэтому Вы до сих пор живы. Вы знаете, что Вы самый старый из моих верных?

- О, мой Светоч, я в всегда буду предан Вам!

- Немного жаль, что Испании удалось почти подавить волнения в Новой Гренаде. Что же, было сложно предположить, что безбожные русские за ничтожную часть испанских владений на Тихом океане, за земли в каких-то Калифорниях[20], предоставят им такой креди́т на покупку оружия и товаров! Что за глупые названия – Сан-Франциско, Сан-Диего! Положительно, испанский язык, суть язык варваров!

- Говорят, что территории в генерал-капитанстве Внутренних Провинций императору Павлу достались немаленькие…

- Бросьте, Аарон, сто пятьдесят тысяч квадратных миль пустыни, где нет населения и каких-либо богатств! За эти земли, которые отделены от центра континента горами, русские заплатили десять миллионов своих полновесных золотых рублей! Если бы кто-то попробовал провести такое предложение через наш парламент, то его побили бы, и на этом его политическая карьера была бы похоронена!

- Ну, сэр Чарльз, эти земли, говорят, вполне пригодны для земледелия, к тому же Испания получила деньги не навсегда…

- Что Вы понимаете, Аарон! У русского царя кошмарное множество земель! Он никогда не сможет освоить даже десятой их части! А обещать вернуть деньги через двадцать лет, значит, не вернуть их никогда! Это бессмысленная жадность восточного чудовища, как назвал его в своём последнем памфлете лорд Сидней[21], ещё прославится в веках как невероятная глупость!

- Лорд Сидней считает, что Россия скоро станет нашим главным соперником…

- Ерунда! Совсем уже в ближайшем будущем царство восточных дикарей падёт под ударами турок, пруссаков, шведов, да и персы не останутся в стороне! Нам же следует сосредоточиться на возвращении в обе Индии.

- А как же Ирландия, мой господин?

- Что? Этот остров должен быть очищен от диких еретиков-папистов! Парламент Ирландии утвердил это решение, и мы уже освободили от католического гноя весь Ольстер[22], теперь настала очередь Коннахта[23]! Если бы не прокля́тые французы, мы бы уже выжгли эту язву на теле нашего государства. Ну, ничего, в ближайшем будущем падёт Новая Франция, да и Старой осталось недолго жить. Это лягушатники поверили, что Англия пала и слишком увлеклись дележом нашего наследства…

Мы им сейчас покажем! Мы получим от американцев свои острова! Готовьтесь, друг мой – Ньюфаундленд и Новая Шотландия обеспечат нас рыбой, а Ямайка и Барбадос дадут нам сахар! Мы сможем разгромить всех наши врагов и вернуться к праведной жизни.

Война в Индии идёт превосходно, мы уже получили назад Бомбей и скоро к нам возвратиться всё, что Англия временно отдала этим глупцам! Возвращение торговли с Америкой принесло нам неплохие прибыли, и мы скоро уже восстановим наш флот! Чистая Британия снова станет, безусловно, первой державой мира!

- Конечно, мой Светоч, конечно… — поддакивал Аарон своему лидеру, а про себя думал:

- Вот гусь, совсем надулся величием короны, почти позабыл про очистку от машин и пасторальные идиллии. Надо будет менять тактику наших с ним отношений.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Какое счастье, что ты снова с нами, Ерёма! – радостно приветствовал друга тот, кого чаще всего называли месье Дени, привстав с кресла, стоя́щего в уже по-осеннему прохладном саду.

- Да что ты, Стёпа! Я и сам рад до чёртиков! Скучно в этой Испании, интриги, словно в варенье, проходят – медленно, лениво. Не то что здесь, во Франции! – Сидоров был весел и разгорячён от встречи с товарищами.

- Да, это ты прав, весело. Так весело…

- Стёпа, а что это так плохо выглядишь? Похудел, мешки под глазами? Болеешь или дела замучили? – наконец присмотрелся к сидящему в кресле Еремей.

- Да и то и другое… Дел столько, что есть не успеваю, но и сердце начало сдавать. Помру я скоро, братец.

- Ты что, Стёпа? С ума, что ли, сошёл? Ты не стар, крепок…

- Не сошёл. Жаба грудная[24] задавила… Орлов мне доктора Рыжова даже присылал, тот меня смотрел-смотрел, говорит, что сердце совсем износилось. Велел не пить больше стакана вина́ в день, да и на воздухе часто бывать – вот, видишь, сижу. Просил тебя прислать, чтобы хоть часть забот перекинуть. Мне нужно Мишу Серова в дела потихоньку вводить. Помнишь его?

- Это пучеглазый такой, что ли? Умный парень, вроде.

- Ну да, он во Франции уже больше десяти лет. Скоро советником станет в Парламенте[25] Метца, а там, глядишь, и в Париж переберётся. Он точно сможет весь воз тащить, ежели, конечно, ты ему подсобишь.

- Помогу, конечно. – Сидоров почесал нос, — Рассказывай, Стёпа, как дела идут.

- Да, что тебе сказать… С деньгами всё хорошо, на бирже у нас уже пятнадцать агентов – в месяц миллион постоянно имеем, Петербург нас хвалит. А ещё мы пролезли в Генеральный откуп[26], контрабанда, каперские товары – в общем, миллионов сорок в год даём.

- Восхитительно, Стёпа!

- А то! У меня уже и Иоанн второй степени есть и Владимир – третей! Жаль, только детей не нажил. Оставить такое некому…

- Стёпа, ты это прекрати! Глядишь и успеешь ещё! Ты же не сильно меня старше! – успокаивал приятеля Сидоров.

- Не гунди, Ерёма! Дальше что… С химиками, механиками, какие дела, ты сам знаешь. Уже вон Лавуазье[27] что-то почуял, но мы его через откуп отвлекли начисто – теперь молчит, деньги терять не любит, да… Сейчас людей да секреты вывозить достаточно легко, все политикой заняты. Мы и развернулись.

А вот с политикой, братец, сложно. Сейчас здесь все в неё играют. Всё бы было хорошо, но вот Алексей Григорьевич сильно с королём сдружился. Нам бы поиграть против – дела-то во Франции не очень идут, на Антильских островах рабы бунтуют, вот самого Сюффрена туда собрались послать, а он, бедняга, помер. Слишком уж много на него легло, а уж интриговали против адмирала все и вся.

А, может, и отравили его – короля-то он поддерживал от всего сердца. Кто его знает? Наших докторов к телу не допустили, а Орлов хотел… В Индии англичане снова принялись осваиваться. В Новой Франции американцы совсем обнаглели, уже дня без боя не проходит. Там Лафайетт пока держится, но сил у него не хватает. Да и не хочет уже никто туда ехать – бои да гибель стольких жителей сильно всех пугают, откуда там людям взяться? Франции войну надо бы Соединённым штатам объявлять, армию туда слать, но и так всё плохо.

Попытался король Людовик было собрать Ассамблею нотаблей, чтобы убедить аристократов в необходимости изменить систему сбора налогов для погашения государственных долгов. А те давай у его Калонна спрашивать, каких таких долгов? Тот было попытался отвертеться, но нотабли ни в какую. Так что он выдал, что долги превышают пятьсот миллионов ливров, а доходы уже меньше расходов почти на сто миллионов в год.

Что тут началось! Калонна выгнали сразу, вернули Неккера, но тот тоже недолго подержался. Дворяне орут, что налогов платить не желают, священники туда же. Скандал за скандалом. Королю кости перемывают. Людовик тоже орёт, кулаком по столу стучит, а Ассамблея нотаблей – нет, и всё! Дескать, только Генеральные штаты[28] такие проблемы решать по закону могут.

Волынка эта надоела всем, так что новый министр де Ломени де Бриенн[29] просто распустил этот совет и давай давить на парламенты, чтобы хоть они утвердили новые налоги и займы. Дела-то, действительно, плохи… Голод то тут, то там, погода не радует, бродяги в банды сбиваются – король и министры пытаются что-то поменять, а все судачат только о безудержных тратах королевской семьи.

Вот смешно же – король содержит за свой счёт войска в Новой Франции, а королева продавала драгоценности для помощи голодающим в Бретани, но говорят все об их невероятном транжирстве. Брат короля граф Артуа[30] даже в карты проигрывает в несколько раз больше, но его расходы старательно не замечаются обществом.

Дворяне отнимают у крестьян последнее, торговцы метят в дворяне, дворяне грызутся между собой, крестьяне сбиваются в банды. Все пытаются короля ослабить, все… Замечательно играть в такой обстановке, деньги, люди, всё отлично получается. Только вот Орлов всё пытается королю помочь. Дескать, добрый он человек. Постарел наш орёл, Ерёма… Чувствам поддаётся. Пусть и понимает умом, а сердцем со своим Луи… Да и все знают, что он в первых друзьях короля ходит, внимания теперь к нему много.

Так что, Еремей Иванович, испросил мне наш посол в Петербурге полной самостоятельности, и мне её дали. Вот.

- Что же, выходит, мы против своего же теперь работаем? – Сидоров непонимающе замотал головой.

- Ещё чего! Но вот только не обо всём, что мы делаем, Орлов знает. Не надо беспокоить его лишними подробностями, понял.

- Да понял, Стёпа, понял…

[1] Схимник (иначе схимонах) – православный монах, принявший великую схиму, самую строгую степень монашеского посвящения.

[2] Куколь – монашеский головной убор.

[3] Головкины – древний русский дворянский род, из которого происходил первый государственный канцлер Гаврила Иванович Головкин (1660–1734), близкий помощник Петра I, Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны, один из богатейших и влиятельнейших российских вельмож. Члены семьи Головкиных оказались вовлечены в большинство заговоров середины XVIII века. В результате при Елизавете Петровне все Головкины были репрессированы, прощены при правлении Екатерины II.

[4] Головкин Михаил Гаврилович (1699–1754) – сын Гаврилы Ивановича Головкина, известный дипломат и политический деятель. Фаворит правительницы Анны Леопольдовны. После переворота Елизаветы Петровны лишился всего имущества и был сослан в Сибирь, где и умер.

[5] Головкины Пётр и Фёдор Гавриловичи. Внуки Александра Гавриловича Головкина – известного русского дипломата, который после отставки своего покровителя канцлера Бестужева-Рюмина отказался вернуться в Россию из Голландии и принял там протестантство.

[6] Па – французское название реки Саскачеван, крупной водной артерии на юге современной Канады.

[7] Огайо – левый, самый полноводный приток Миссисипи.

[8] Фузея (уст.) – ружьё.

[9] Кумберлендхаус – существующий до сих пор посёлок в канадской провинции Саскачеван, в XVIII–XIX веке один из крупнейших центров меховой торговли британской Компании Гудзонов залива.

[10] Хун Цзычэн – китайский писатель, философ и поэт XVII века, автор сборника афоризмов «Вкус корней», одной из классических книг китайской литературы.

[11] Хлябь – слякоть (уст.)

[12] Бастионы, равелины, гласисы – оборонительные сооружения в структуре обороны крепости.

[13] Цитадель – центральное укрепление крепости.

[14] Игельстрём Осип Андреевич (1737–1823) – русский государственный деятель и военачальник, генерал от инфантерии, граф.

[15] Текели (Текели-Попович) Пётр Абрамович (1720–1793) – русский военный и политический деятель, серб по происхождению, генерал-аншеф.

[16] Толмач (уст.) – переводчик.

[17] Вице-королевство Новая Гранада – административная единица испанской колониальной империи, включавшая в себя территории современных Колумбии, Венесуэлы, Панамы и Эквадора.

[18] Антильские острова – острова в Мексиканском заливе и Карибском море между Северной и Южной Америками.

[19] Уильям Генри Кавендиш Кавендиш-Бентинк, третий Герцог Портлендский (1738–1809) – британский политический деятель, двухкратный премьер-министр Великобритании.

[20] Калифорнии – часть территории вице-королевства Новая Испания, включавшая в себя полуостров Калифорния и прилегающие земли.

[21] Томас Таунсенд, первый виконт Сидней (1733–1800) – британский политик и администратор.

[22] Ольстер – одна из четырёх исторических провинций острова Ирландия, бо́льшая часть которой составляет нынешнюю Северную Ирландию.

[23] Коннахт – западная провинция острова Ирландия.

[24] Грудная жаба (уст.) – стенокардия, дискомфорт за грудиной.

[25] Парламент – высший судебный о́рган во Франции до Революции.

[26] Генеральный откуп – компания, получившая во Франции в 1726 в аренду право сбора налогов. Договор продлевался каждые шесть лет.

[27] Лавуазье Антуан Лоран (1743–1794) – великий французский естествоиспытатель, основатель химии. Был членом Генерального откупа, за что и казнён после Революции.

[28] Генеральные штаты – высший совещательный о́рган сословного представительства во Франции до Революции.

[29] Этьен Шарль де Ломени де Бриенн (1727–1794) – французский государственный и церковный деятель, кардинал.

[30] Карл X (1757–1836) – брат Людовика XVI, король Франции с 1824 по 1830 год.

Глава 6

Высокий чернокожий мужчина в недешёвой одежде вошёл в небольшой магазинчик сладостей недалеко от Консьержери[1].

- Месье Велюр! Как приятно Вас видеть! Вам, как обычно, русский шоколад?

- Конечно, месье Грива, Вы помните мои вкусы!

Хозяин вышел в подсобное помещение, и тотчас раздался тихий голос, говоривший по-русски:

- Здравствуй, Илюша!

Негр раскрыл рот в широкой улыбке и шагнул за стойку. В углу на небольшом стульчике сидел мужчина в тёмной одежде. Он резко встал и обнял Велюра.

- Еремей Иванович! Вернулись!

- Вернулся, Илья, вернулся! Как сам-то?

- Нормально, без Вас только скучно!

- А что медведюшка наш, не развлекал?

- Да болеет он, сильно болеет…

- Знаю, Илья… Ладно, скажи-ка мне лучше, что это твой барон запросил срочной подмоги? Ты на прошлой неделе ничего не передавал.

- А, да… — чернокожий, по-хозяйски взял несколько конфет из банки, стоявшей на столе и сосредоточенно захрустел ими, его собеседник спокойно ждал, — Действительно, подмога нужна. Его на неделе его телохранитель, Густав, зарезать пытался.

- Что?

- Барон, он же знаете, страсть какой недоверчивый. Всё ему кажется, что государь его хочет за горло держать, никого из наши не принимает, сам всех ищет. Густава нашёл этого, из гессенцев[2], большинство слуг тоже он лично подбирал. Хорошо, что Вы ему меня смогли подсунуть, да я потом Ефимку ещё пристроил. Вот мы вдвоём и задавили этого Густава…

Здоровый чёрт был, пришлось зарезать, ничего не выяснили. Чтобы себя не открыть, мы тело спрятали, Густав просто пропал. А вот один он был, или, там, несколько — я не знаю.

- Что, барона одного оставил?

- Ефимка вокруг вьётся, да только хозяин наш так разволновался, что нанял ещё пятерых ухорезов, нам никак с ними вдвоём не справится.

- Опасность есть?

- Точно есть. За ним следят. Да и за слугами тоже следят. Я часа два от преследователя избавлялся.

- Понятно, братец…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Барон, позвольте мне отвлечь Вас от Ваших раздумий!

Голос сзади заставил совсем немолодого барона фон Штейнбурга выпрыгнуть из удобного кресла, в котором он задремал, работая с бумагами. Подобно заправскому рубаке хозяин кабинета одним плавным движением выхватил из пасти резного кабана, висевшего на стене, блестящий револьвер и, крепко сжав его двумя руками, начал искать, подслеповато щурясь, заговорившего с ним.

- Браво, барон! Я восхищён!

Теперь фон Штейнбург разглядел стоя́щего в тени возле драгоценного гобелена с изображением Давида и Голиафа человека в строгих тёмных одеждах. Однако руки гостя были скрещены на груди и какой-либо агрессии он её выказывал.

- Кто Вы такой? – голос хозяина дома был хриплым со сна.

- Дорого́й Симон, позвольте передать привет от Вашего дядюшки Карла! – насмешливо проговорил незнакомец.

- Фу! – успокоенно выдохнул старик, который когда-то носил фамилию Лейбович, — Что же Вы так неожиданно явились?

- Вы сами просили, уважаемый Симон, чтобы Вам помогли с решением вопросов безопасности. Я изучил Вашу охрану и, как видите, пришёл к выводу, что она далека от совершенства! – голос человека в тёмном был очевидно насмешливым, и это раздосадовало барона.

- Не называйте меня Симоном! Это имя незнакомо ни моим слугам, ни тем более моим агентам и деловым партнёрам. Я Фридрих Бернард.

- Конечно, я знаю Ваше нынешнее имя. Прошу извинить, если я нечаянно огорчил Вас…

- Хорошо, — смягчился фон Штейнбург, — садитесь, будьте любезны. Как я могу к Вам обращаться?

- Зовите меня Отто, Отто фон Милет. – человек подошёл к столу и присел во кресло для гостей, свет, наконец выхватил их полумрака его лицо.

- Простите, Отто, я же Вас знаю?

- Конечно, знаете, даже ещё с тех пор, как Вы не были Фридрихом Бернардом. – усмехнулся фон Милет.

- А…

- Я специально прибыл к Вам сам, чтобы наше знакомство могло снять недопонимание, господин барон. Но, прошу прощения, не люблю тратить время зря. Ваш вопрос был крайне важным или Вы бы не стали просить о срочной помощи. Что случилось?

- Мне кажется, что меня хотят убить. Боже, да я никому уже не могу довериться! Мои дети – Аарон и Исаак давно выбрали для себя путь отъезда в Россию, где они занялись науками! Слуги же легко продаются, всегда только вопрос цены, уж я-то знаю!

- Тогда почему Вы много раз отказывались от охраны, которую предлагал Вам государь?

- Я не хочу, чтобы император слишком меня контролировал, точнее, не хотел. Теперь у меня чёткое ощущение, что что-то грядёт. Я стал слишком заметен, богат и влиятелен. Мне всё-таки нужна помощь.

- Кто может желать Вам смерти?

- Возможно, что Вегенер, он мой главный соперник в издательском деле в Европе, или де Соссюр, я ему перебежал дорогу в контрабанде мыла во Францию.

- Как сказать старому мошеннику, что эти люди не могли желать ему зла, так как они тоже наши агенты? – подумал Еремей, который и прибыл к Симону на помощь. Ему не удалось сдержать слабую усмешку, которая всё-таки отразилась в его глазах.

Опытный делец, барон фон Штейнбург, увидел это и напрягся:

- Вы мне не верите?

- Почему же, верю… Только вспомнил, что есть очень интересный человек, который может помочь нам найти Вашего неприятеля. Да, Ваших слуг я проверю, а охрана у Вас будет новая.

- И ещё вопрос, господин Отто. Я тревожусь за своего младшего, Исаака, он давно не пишет…

- Я наведу справки, барон.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Джузеппе, не волнуйтесь Вы так. Именно я помогу Вам уехать. Паспорта Ваши готовы, Вас с удовольствием примут в Берлине или Вене… - Еремей говорил спокойно, пытаясь придать уверенности своему собеседнику.

- Месье Молин, Вы не понимаете, я вовсе не хочу, чтобы кто-то знал, кто я такой! Я не желаю продолжать свою карьеру! – Бальзамо яростно жестикулировал и демонстрировал все признаки серьёзного нервного расстройства.

- Чего же Вы желаете, Джузеппе?

- Подальше, туда, где никто не знает ни Джузеппе Бальзамо, ни графа Калиостро, ни графа Феникса! Никого рядом, кто бы хотел мне отомстить за какую-либо мою невинную шалость! Я желаю исчезнуть и просто жить, не вызывая подозрений! Иоганн, Вы сможете помочь мне?

- Спокойно, Джузеппе. Возможно, и смогу… Что Вы думаете о России?

- У меня слишком много знакомых там!

- А как насчёт восточных провинций? Мой друг, к примеру, уехал в Камчатское наместничество…

- И я сохраню свою состояние и положение?

- Да, Вы можете даже получить там поместье.

Вот здесь Бальзамо хитро прищурил левый глаз и выдал:

- Вы же русские? Никогда бы не поверил, что вы способны морочить голову половине Европы, но вы точно это делаете! Что? Я вас разгадал! Теперь Вы меня убьёте?

- Ну, положим, Вы бы никогда не сказали о своих подозрениях, не обезопасив себя от подобного рода последствий, Джузеппе. – спокойно ответил Молин, — Да и за столько лет Вы-то должны были догадаться, с кем работаете. Неужели Вы сомневаетесь, что месье Дени до сих пор не понял, что Вы всё знаете? Вас что-то не устраивает?

- Где гарантии, что Вы исполните своё обещание и обеспечите мне достойную жизнь вдали от Европы? – итальянец, прищурив глаза, внимательно смотрел на собеседника.

- Вы, хоть раз, замечали, что месье Дени не исполнил своих обещаний? – Иоганн резко наклонился к собеседнику.

- Никогда. Даже если он обещал убить…

- Вам этого мало?

- Хорошо… Я поверю Вам. Когда я могу уехать?

- Мне надо будет кое-что предпринять. Положим, через два месяца. Устроит?

- Вы же обещаете мне это? – руки Бальзамо беспокойно шарили по столу.

- Да, но я попрошу Вас до отъезда помочь мне в одном деле.

- Вы ставите мне новые условия, месье Молин? – у Бальзамо дёрнулась верхняя губа.

- Отнюдь, Джузеппе. Я прошу Вас о помощи. – последние слова русский произнёс по буквам, — Вы здорово помогали нам и заслужили нашу благодарность. Поэтому я просто прошу.

- Хорошо, что Вы хотите?

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Что? Герцог Орлеанский? – барон фон Штейнбург в ужасе начал дёргать себя за седые патлы волос на висках, — Как же так?

- Да, вот так, любезный Фридрих Бернард… - Сидоров был до крайности задумчив.

- Я никогда не связывался с членами королевских фамилий без прямого согласия императора! Никогда не мешал ему ни в чём! – паника не оставляла немолодого уже барона.

- Фамилии Дюкре и Киффер Вам о чём-то говорят?

- Это ребята, которые хотели влезть на рынок мехов. Но они случайные люди безо всякого покровительства! – с некоторым трудом вспомнил бывший Лейбович.

- Они – люди Орлеанского. Через первого тот играл на бирже, а через второго торговал нашим контрабандным шёлком. Потом решил заняться мехами…

- Но, почему же они не намекнули даже!

- Луи Филипп очень много хочет, барон. Вы видите, что он устроил в Парижском парламенте? Герцог полностью сорвал все планы короля по принуждению парижских советников принять новые налоги и разрешить ему займы. Вся затея короля протащить свои идеи рухнула. Что теперь он будет делать, бедняга? — грустно усмехнулся Еремей, — Орлеанский явно роет яму своему родственнику, метя на трон. Огласка его игр с контрабандой могла помешать весьма далекоидущим планам. Так что, герцог решил, что проще Вас совсем убрать с доски, совсем... Бежать Вам надо, Симон, уж простите, что так Вас называю…

- Ваши люди не помогут мне?

- Они Вас не бросят. Но что они смогут, если против Вас пошлют, к примеру, несколько десятков бывалых солдат? Герцог собирает маленькую армию.

- Срочно? – барон спросил деловито, от былого волнения не осталось и следа.

- Да, завтра Вас уже не должно быть в Париже. И ещё, Вы спрашивали про Исаака.

- Да! Что с ним? – барон схватил гостя за руку, — Он умер?

- Спокойствие, друг мой! Не волнуйтесь! Он жив, просто находится весьма далеко, где с письмами проблема. – мягко улыбнулся Еремей, — Однако, я принёс Вам от него маленький привет.

Сидоров вытащил из своей сумки толстый том очередного Палласова а́тласа, посвящённого природе на сей раз Северной Америки. Раскрыв книгу на заложенной закладке, русский агент показал фон Штейнбургу красочную картинку с изображением птицы, под которой была подпись: Larus Occidentalis SimonLeybovich[3], открыт, изучен и описан Степаном Семёновичем Бергером, географом Российской академии наук.

По щеке старого барона медленно сползла слеза.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Ночь была тёмная, дождь шёл как из ведра, сер Чарльз слегка простудился, поэтому вечером перед камином выпил три стакана горячего грога и отправился спать. Спал он крепко, не просыпаясь, откуда ему, бедняге, было знать, что в его напиток была добавлена весьма солидная доза опиума, и это, кстати, должно́ было помочь ему справиться с простудой. Пользуясь его беспомощностью, слуги молча вынесли его из спальни, погрузили в неприметную карету и отвезли бесчувственное тело в заброшенный дом.

Сэр Чарльз пришёл в себя от ощущения дикого холода, а это чувство для него, вообще, было не знакомо. Он открыл глаза и увидел, что вокруг только полная тьма, тьма и холод. Он был совершено наг и лежал на огромном камне. Баронет привстал, не понимая, где он находится и что творится вокруг.

Страшный красный свет, будто идущий из глубин самого́ ада, возник справа от него, словно и не зажёгся, а дверь открылась в багрянец. Оттуда же шёл и звук, скорее рокот рычащего моря. А почти сразу слева яркий, нестерпимый белый, даже серебряный свет ударил в глаза, заставляя болезненно прищуриться. Слабая нежная, будто шелест тонких металлических листьев, музыка сопровождала слепящую белизну.

Голова нестерпимо заболела, в глазах плясали разноцветные круги, никак не получалось сосредоточиться. Сэр Чарльз даже не сразу заметил, что из красного угла выступила фигура, а потом, почти мгновенно серебристый свет прикрыла ещё одна. Затем он, в мгновение понял, что перед ним стоял ангел и бес. Огромные белоснежные крылья посланца небес словно ширма прикрыли ярчайшие белые лучи, идущие из рая, теперь стало понятно, что голову существа, вышедшего из другого угла, увенчали страшные витые рога.

Дыхание перехватило от нестерпимого ужаса. Фигуры стояли молча, поражаю своим величием и мощью. Наконец между ними, озарённый слабым золотистым ореолом показался третий гость. Он приближался, свет усиливался.

- Отец? – из горла сэра Чарльза вырвался ужасный крик.

Перед ним стоял его давно умерший родитель, именно такой, каким его запечатлел художник для фамильного портрета в их доме. Крючконосый с горящим взором совершено седой, но с непокорным вихром на голове, который не могло удержать в причёске даже огромное количество масла. На нём был только похоронный саван, но он и этом одеянии выглядел, словно прямо сейчас должен был принять участие в заседании палаты лордов. А сияющий волшебным светом нимб над его головой уверенно сообщал, что старый адвокат принадлежит уже к сонму святых, стоя́щих вокруг небесного престола.

- Сын мой! – он каркал точно, как помнил обнажённый баронет, не могущий найти в себе силы, чтобы покинуть ледяной камень и бежать от этих страшных фигур, — Ты посмел забыть о моём завете? Посмел отринуть истинную веру?

- Нет! Я никогда бы не посмел…— пищал умирающий от ужаса политик.

- Ложь! – слова отца прозвучали как приговор. Адский посланец принялся медленно приближаться, уже можно было разглядеть на его жуткой морде шрамы и ожоги, а глаза горели осознанием собственной власти. Он разомкнул чёрные уста, показав острые клыки, словно у дикого зверя и проревел: «Мой!». Руки его с кривыми когтями тянулись к сэру Чарльзу. Тот заверещал в неизбывном ужасе.

- Стой! – крылья ангела и так казались огромными, а теперь, когда он распахнул их, закрыли почти весь нестерпимый свет рая, и стало возможно разглядеть его невыразимо прекрасное лицо, — Стой, нечистый! Сей человек ещё не перешёл ту грань, после которой он станет твоей добычей и будет вечно испытывать муки ада! Пусть святой муж скажет своё слово!

Чёрт, злобно ворча, вернулся на место, а отец сэра Чарльза снова принялся говорить:

- Сын мой! Вижу я, что в сердце твоём цветёт тщеславие, и забыл ты о праведной жизни! В этом царстве Сатаны, куда ты попал в надежде изменить мир к лучшему, тебе начал засасывать грех! Ты предаёшь свою веру и лжёшь перед лицом вечности!

- Нет! Нет! – жалобно стонал тот, кого многие называли Светоч.

- Ты позабыл наши истины, стал мечтать о собственной славе и богатстве, отринул заботу о меньших братьях, которых ты должен был вести в царство Божие!

- Нет!

- Политика! – это слово покойный произнёс с таким отвращением, словно язык его покрывался грязью от одного упоминания подобной мерзости, — Ради неё ты стал оплотом этого царства греха, кое именуется властью богопротивного короля! Ты не заботишься об очищении душ, а стремишься лишь усилить Сатану!

- Нет! – голос уже совсем покидал сэра Чарльза, а адский посланец снова с торжественным хохотом приближался к нему.

- Но! В сердце твоём ещё растут цветы истины! Пусть и глубоко, но они в тебе ещё есть, сын мой! – голос отца возвысился, и демон уже с тоскливым стоном начал снова отходить, — Сын мой, ты должен принять решение, с кем ты! Идёшь ли ты со мной в рай! – святой человек махнул рукой в сторону ангела, и тот снова распахнул белоснежные крылья, — Или же отправляешься гореть в ад!

Сэр Чарльз закричал:

-Конечно, я помню твои заветы, отец мой! Я истинный слуга Всевышнего, пусть Сатана и смог смутить меня, но я верен заветам Божиим и твоему учению! Верен! – холодный пот заливал его тело лицо, казалось, даже стекал в его рот, распахнутый в безумном крике.

- Хорошо! – его отец полуприкрыл глаза и воздел руки к небу, — Сам Господь — свидетель тому, что я верю своему сыну! Чарльз! Помни, что Бог любит тебя, и он сам предназначил тебе путь своего нового пророка!

Ангел и бес оба торжественно поклонились и удалились в гаснущий свет. Отец же дождался, пока они уйдут, потом нагнулся к самому лицу обезумившего от страха баронета и проговорил, медленно, как он любил делать при жизни:

- Помни, о недостойный, что я святостью своей сейчас искупил все грехи твои! Но в следующий раз, меня рядом с тобой уже не будет! И тебя сожрут черви заживо! И гореть тебе в аду! – его лицо прямо на глазах у его сына начало стремительно разлагаться, черви высовывали свои головки из гниющей плоти, а в глазницах мертвеца вспыхнуло с новой силой адское пламя. Уже костлявой рукой скелета схватился он за грудь сэра Чарльза, тот почувствовал нестерпимую боль и потерял сознание.

Сразу после этого, в зале зажглись свечи, несколько человек подхватили бесчувственное тело и унесли его. По комнате засновали люди, убирая следы происшествия. Двое, в глухих чёрных плащах с капюшонами, молча наблюдали за этим. Наконец один из них обнажил голову, немолодое круглое упитанное лицо его с глазами навыкате было покрыто крупными каплями пота:

- Жарко мне под капюшоном, Николаша! – проговорил он по-русски, утирая лицо рукавом.

- Ну, так, небось волновались, Василий Петрович! – второй собеседник капюшона не снял и о его возрасте свидетельствовал лишь довольно молодой голос.

- Конечно, волновался! Я вокруг этого баронета уже столько лет хожу, обогатил его, убеждал, помогал людей подбирать да организовывать, в Парламент провёл! А, ежели бы он тут помер, что бы я делал, а?

- Ну, так, коли бы мы это не устроили, то через пару месяцев сказал бы он Вам: «Дорого́й Аарон, а пойди-ка ты на тот свет! Мешаешь ты мне!» Да и давай свою Британию усиливать. Сами же велели представление для него устроить, Василий Петрович!

- Ну, велел! А коли бы сорвалось чего?

- Ну так мы же, почитай, месяц каждый день раза по три всё повторяли! Одних химиков пятеро на идею сию работало. А актёры, сколько мы их муштровали, а? Никак не могло сорваться! – убеждённо бубнил молодой.

- Так, а сердце-то у этого святоши выдержало?

- Не могло не выдержать! Доктор Калмыков лучший на всём свете специалист по ядам и лекарствам! Он сам ему снадобья мешал, сердце ему специально укреплял!

- Ладно, будем надеяться, что всё получилось. Исполнители-то не проболтаются?

- Никак не возможно! Химики уже на корабле, актёров вместе с этим Уоттом, что всё придумал да устроил, я сейчас сам к капитану Гулину отвезу. Мечтают они о сладкой жизни в России, так что же их такой радости лишать.

- А Уотт этот, никому не проговорился? Жене?

- Да как его жёнушка бросила, он её и не встречал! А увидел бы, небось, убил бы. Такую интригу против него завертеть. Он же уже готовился ставить свои пьесы в Друри-лейн[4], а его благоверная нашла себе полюбовника, да сделала мужа банкротом, опозорила, поссорила его со всеми друзьями, и теперь ждало его только самое дно Лондона! Так что Уотт верен нам и мечтает начать новую жизнь!

- Ладно, Николаша. Головой отвечаешь!

- Сам знаю! – солидно сказал тот и натянул капюшон пониже.

Утром сэр Чарльз проснулся в собственной кровати. Никаких следов ночного происшествия не было, слуги лишь удивлённо выпучивали глаза, отвечал на странные расспросы хозяина. Весь измученный страшным сном, он пытался понять, было ли правдой ночное виде́ние, или всего лишь некие муки совести смущают его утомлённый политическими интригами ум.

Однако, кое-что всё осталось. Одеваясь, баронет почувствовал боль с правой стороны груди. Лихорадочно соврав нижнюю рубаху, он нашёл причину непонятного неудобства – страшный воспалённый ожог в форме пятипалой ладони.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Базилио! Базилио! Где ты, мальчик мой! – Козимо Морелли[5] шёл между лесов собора Успения Пресвятой Девы Марии и громко радостно кричал.

- Я здесь, мастер! – голос раздался откуда-то сверху.

- Слезай, Базилио, слезай!

Ловкий, как белка, молодой человек быстро спустился к архитектору.

- Здравствуйте, мастер! Какими судьбами у нас в Фермо[6]?

- Смеёшься над старым художником, мерзавец! – захохотал Морелли, — Это всё-таки мой проект! Мне положено проверять ход работ.

- Вам всего-то пятьдесят э-э-э шесть лет, мастер. Вы совсем нестарый! – тепло улыбнулся учителю молодой человек, — Да и были Вы здесь всего-то три недели назад!

- Не придирайся к старику! Лучше скажи, как у нас дела?

- Отлично, почти всё готово! Ещё месяц-другой и работа будет завершена.

- Прекрасно, мы серьёзно опережаем сроки! Архиепископ будет очень доволен.

- Так всё же, мастер, зачем Вы приехали? Вы не осматриваете работы, Вы даже по сторонам толком не глядели. В чём дело?

- Мальчик мой, ты очень проницателен. Я приехал не просто так… При престоле недовольны, что работы в храме истинной веры ведёт схизматик. Извини меня, Базилио…

- Это отец Мауро наябедничал на меня, мастер?

- Важно ли это? Мне пытались запретить работать в Папской области[7]. Лишить меня всего, малыш… Но у меня есть друзья в курии. Сам кардинал Браски[8] говорил со мной, Базилио. Оказывается, что работы Базилио Верни известны даже самому Папе – он, кстати, считает тебя одним из лучших художников среди живых. – с кривой усмешкой архитектор присел на доски, — Оказывается, то, что ты сделал в Равенне[9], даже сам Папа считает истинным чудом…

- Меня знает сам Папа? – и ученик присел на доски рядом с учителем.

- Да, и очень страдает, что ты не желаешь принять истинную веру!

- Учитель…

- Забудь, снова не получилось! В общем, я даже сказал, что ты, возможно, и архитектор лучше, чем я. Только тебе ещё расти и расти, мальчик мой. Кардинал не смог решить вопрос полностью – даже Папа не в силах заткнуть все рты, которые твердят, что еретик украшает храмы…

- Вы меня прогоняете?

- Мне очень-очень жаль, извини. Мальчик мой, я не могу поступить иначе! Но! Я смог найти тебе нового учителя! Кардинал написал несколько писем, и тебя готов принять сам Карло Ванвителли[10]! Поверь мне, он отличный учитель, и у него очень много работы.

- То есть, в Неаполе не будут обращать внимания на мою веру? – грустно прищурился молодой человек.

- Кардинал Сурло готов закрыть на это глаза – семье Браски сложно отказать.

- Мы прощаемся с Вами, учитель?

- Святая Мария! Малыш Базилио! Я не желаю этого и предлагаю такой вариант – давай, мы просто не будем афишировать твоё участие в моих проектах?

- Вы самый хитрый ловкач среди всех архитекторов, мастер! – весело произнёс молодой художник.

- Точно, так и напиши своему русскому императору! У него строится много зданий, и, возможно, он когда-нибудь всё же пригласит меня на работу к себе, а?

Они смеялись, сидя на досках в ремонтируемом соборе – учитель и ученик, Козимо Морелли и Василий Верный, архитекторы.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Весна очень красивое время года, наверное, самое красивое. Природа просыпается, вместе ней просыпаются силы и чувства… Запахи бьют в нос, затуманивают мысли, солнце навещает землю всё чаще, тёплый ветер иногда задувает в лицо. Всё прекрасно, вот только путешествовать в это время просто невозможно – реки ещё не очистились ото льда и грязи, а земля настолько топкая, что повозки могут просто утонуть в ней.

У меня было преимущество в этом вопросе перед большей частью моих подданных – дороги. Точнее, в данном случае, две таких дороги – из Петербурга в Москву, и из Москвы в Киев. Ехать было очень удобно, хотя, конечно, только в сравнении с попыткой двигаться вне этих магистралей. Для меня это всё равно было очень медленно – тратить столько времени на дорогу мне откровенно претило, но других вариантов сейчас просто не было.

Меня ждала очень важная встреча – с Иосифом Габсбургом, императором Священной Римской империи, эрцгерцогом Австрии, королём Богемии и Венгрии. Я двигался в сопровождении моей Като, Вейсмана, Грейга, Обрескова-младшего, да, в общем-то, почти все главы приказов были со мной – требовалось произвести просто всеобъемлющее впечатление на императора и его окружение. Нам сейчас нужен был союз с Австрией.

Я всё прокручивал и прокручивал в голове варианты поведения, нюансы общения. Мне постоянно вспоминалась Маша, которая могла мне помочь в этом. Катя, при всех своих достоинствах никак не способна была заменить мою покойную жену, и что самое неприятное, понимала это. Она вообще как-то погасла в последнее время, словно опустила руки. Я надеялся, что путешествие вернёт ей жизнерадостность, ну и мама – её влияние всегда помогало Кате.

Но сейчас, мне всё-таки нужно было подготовиться к встрече с Иосифом. Чем больше я думал об этом, тем больше приходил к выводу, что Иосиф – почти мой двойник. Столько совпадений в наших судьбах, что даже странно – он пытался изменить свою страну, двинуть её вперёд, его любимая жена умерла, второй брак был неудачен… Он во многом стремился повторить мои реформы, но противодействие ему было сильнее, а военных успехов не было. Его можно и нужно было убедить в некоем нашем родстве, в том, что мы с ним друзья и только вместе мы можем достичь нашей высшей цели – счастья для своих государств.

Почти месяц мы ехали до Киева, эта скорость была продуктом не только несовершенного способа передвижения, но и тем приёмам и инспекциям, что я вынужден был проводить по дороге. Если маршрут до Москвы был мной многократно изъезжен, то в Киеве я последний раз был много лет назад, а уж новую дорогу я точно не видел, более того, я и должен был её официально открыть.

Торжества, приёмы, инспекции – те, кто думают, что жизнь правителя проходит в сплошных развлечениях, ничего не понимают. Не скажу, что были какие-то проблемы, наоборот, всё меня радовало: отличная дорога, пашни, растущие города, заводы, а главное – люди, с горящими глазами, на своём месте, желающие изменять жизнь к лучшему. Только это позволило мне сохранить силы и задор для главного.

Мне удалось на пару дней опередить Иосифа, который путешествовал под именем графа Фанкельштейна и следовал через земли Речи Посполитой и наше Волынское генерал-губернаторство. Уже в Польше к его свите присоединились король Станислав Понятовский, коронный гетман Ксаверий Браницкий, генерал-поручик Штединг, отвечавший за управление Польшей и фельдмаршал Румянцев-Задунайский, который командовал нашей армией и был генерал-губернатором Волыни.

Киев был неплох – город активно строился. Важный религиозный и административный центр, с завершением дороги из Москвы быстро становился ещё и торговым и транспортным узлом. А перспективы строительства дорог на Яссы и польский Львов ещё более усиливали притягательность бывшей столицы древнерусского государства.

Царский дворец, в котором я остановился, был построен ещё для Елизаветы Петровны, а теперь перестроен для целей приёма высших гостей. Вид из окон дворца на Днепр открывался волшебный. Я вполне мог бы просто отдохнуть эту пару дней, ожидая Иосифа, но предпочёл как следует осмотреть город и окрестности. Киевский губернатор Беклешев[11] сопровождал меня, демонстрируя мне восстановленные древние церкви и соборы, новые улицы и парки, великолепный Гостиный двор, спроектированный славным Анжело Вентуроли[12], его же работы Городское собрание.

За городом было два сахарных и три макаронных завода, строился целый промышленный куст, подобный Медновскому, в составе крупной бойни, консервного, салотопного, мыловаренного и кожевенного производств. Строились порцелиновый и шёлкопрядильный заводы, а также механическая мастерская для обслуживания паровых машин. Мы посещали растущие пасеки, разбиваемые фруктовые сады и виноградники – ясно было, что в ближайшие годы губерния станет одним из центров промышленности и сельского хозяйства империи.

Я был очень доволен работой и Беклешева и предшествовавшего ему Румянцева, пари́л, как на крыльях, и именно в таком возвышенном настроении встретил императора Иосифа и его сопровождающих. Властелин Священной Римской империи устал от долгого пути и рассчитывал на продолжительный отдых перед путешествием по новым землям России, так что в Киеве мы пробыли ещё неделю.

Мне удалось установить неплохой контакт с монархом соседнего государства. Решение о проживании в одном дворце было хорошим методом наладить личное общение – мы много говорили, совместно ели и пили, и просто любовались природой. Эта первая неделя настолько нас сблизила, что и дальнейший путь мы решили провести вместе – на одной галере.

Путешествие по Днепру с гигантским караваном было весьма забавным, развлекать наши монаршие особы было очень много желающих. Каждый вечер мы останавливались в заранее определённом месте, где уже был разбит лагерь, стояли накрытые столы, играли оркестры. Катя была прекрасна, исполняя роль хозяйки торжества, с ней пыталась конкурировать метресса короля Станислава Эльжбета Грабовская, но всё же моя Като была подлинной королевой общества.

Светские красавицы блистали, мужчины, словно петухи, распускали перья перед ними, ви́на лились рекой, повара работали почти без сна и отдыха, каждый вечер в небесах расцветали невероятные цветы фейерверков, Гайдн творил чудеса, обеспечивая круговорот множества оркестров и музыкантов. Такое непрерывное представление раньше было только в Версале, а вот в наших пенатах подобного ранее не наблюдалось, хотя бывавшие при дворе короля Людовика твердили, что красоты и организации, как у нас, там никогда не бывало. Что было приятно, они говорили это и в личных разговорах между собой.

Но для меня вся эта ерунда была лишь масштабной декорацией для наших бесед с Иосифом, как, впрочем, и для него. Император изменился, стал как-то взрослее, хотя его порывистость и рыцарственность никуда не пропали. Ему тоже нужно понять, насколько он может доверять мне, и, что не менее важно, Иосиф хотел оценить наши силы перед большой европейской схваткой. Именно Австрия и Россия могли, объединившись, полностью изменить расстановку сил в восточной части Европы.

Однако если для нас пути назад уже не было – слишком уж много накопилось против нас ненависти у соседей, то империя Габсбургов ещё вполне могла поменять сторону и присоединиться к нашим соперникам. Симпатии аристократов и сановников Вены были в основном на стороне моей империи, но и противников курса на сближение с Россией было достаточно, и именно кесарь должен был сделать выбор, который определит дальнейшую судьбу его страны, а её-то Иосиф очень любил.

Император, уже давно был в числе австрийцев, желающих дружеских отношений с Россией, но ему нужна была уверенность в правильном выборе и наше путешествие должно́ было его в этом укрепить. Детали маршрута были тщательно спланированы для демонстрации наших сил и возможностей, а возможные слабые места аккуратно обходились. Однако строить «потёмкинские деревни» я категорически запретил – в окружении Иосифа и среди иностранных дипломатов было множество наших ненавистников, да и просто очень внимательных людей, которые могли бы заметить подделки и раздуть из этого целую компанию.

Сказать, что ничего специально для путешествия не делали, я не мог – конечно, делали! Найдётся ли на свете человек, кто не посчитает визит столь высоких персон отличной возможностью для собственной карьеры? Все землю рыли, чтобы пода́ть товар лицом, но при этом старались не допустить откровенного обмана – слишком хорошо была известна моя нетерпимость к подобному, да и Потёмкин постоянно напоминал о неприемлемости излишней прыти.

Да, все запланированные строительные работы не удалось завершить вовремя, но никто и не собирался останавливать возведение городов и поселений, пока проходит наш визит, напротив, масштабные работы ещё более подчёркивали серьёзные намерения России по освоению новых земель. Кременчуг и Новороссийск, деревни и пристани, пашни и виноградники, люди и корабли, ожидающие нашего прохода, чтобы продолжить свою обычную жизнь – всё показывало нашу экономическую мощь.

Военную мощь России вполне продемонстрировали манёвры армии, в которых участвовало более тридцати тысяч человек. Пехота, артиллерия, кавалерия – солдаты двигались столь слаженно и чётко, что, казалось, они механические фигурки в затейливой шарманке. Вейсман и Суворов продемонстрировали, как надо быстро строить земляные укрепления, а потом атаковать и обороняться. Конница осуществляла глубокие обходы, инженеры наводили мосты, пушки вдребезги разносили заявленные цели.

Всё шло по плану, только Иосифу чего-то не хватало, наши информаторы в один голос твердили, что он всё же сомневается в предлагаемой картине. Поэтому меня нисколько не удивило, что император во время отдыха в Никополе, небольшом городке, с населением пять тысяч человек, в котором стоял совершенно очаровательная церковь Спаса Нерукотворного, очень похожая на храм в Андреево-Боголюбском монастыре на Нерли, выразил желание отклониться от основного маршрута по Днепру и налегке проделать путь до небольшой деревеньки Чекашинки.

По выращенным глазам Потёмкина можно было понять, что про это поселение он ничего не знает, но отступать было прямым путём потерять лицо в глазах нашего союзника. Так что мы поскакали – два императора, наместник, Отто и почти полный эскадрон охраны. Прочие сопровождающие должны были ждать нас в Никополе, пока мы не вернёмся.

Два дня наш небольшой конвой добирался до этой Чекашинки, отдыхая в деревеньках, часами не покидая сёдел, меняя лошадей, гоня, чтобы дать Иосифу увидеть, как выглядят наша земля за пределами больших дорог и речных путей. Мне самому было очень интересно, что же твориться вдали от взоров высокого начальства, как работает выстроенная мной система управления и контроля.

Что же, всё было очень прилично, бедности не было, народ был вполне доволен. Люди мечтали о новых дорогах, хлебохранилищах, макаронных заводиках, маслодавках и маслобойках, чтобы увеличивать свои доходы. Население было молодым и задорным, мужчины почти все были в полях, а немногочисленные оставшиеся днём в деревнях женщины – приветливы и добры к незваным гостям.

Иосиф был очень задумчив, когда я предложил ему посетить Кривой Рог, который был уже неподалёку. У меня не было уверенности в необходимости показывать эти заводы всем, но теперь, когда мы были с австрийским монархом практически вдвоём, я решил, что ему сто́ит увидеть и это место. В Лобове я был практически уверен, так что, делая такое предложение, я не сомневался.

А результат оказался даже лучше, чем я мог себе возомнить. Уж не знаю, что больше поразило Иосифа – гигантские ли заводы, где уже плавили железо, делали сталь, изготавливали разные инструменты, части ружей, штуцеров и артиллерийских орудий? Возводимые ли здания механических мастерских, на которых смогут выпускать до сотни паровых двигателей в год? Сам ли город, в котором проживало уже более тридцати тысяч человек? А может, пятнадцать школ, в том числе пять женских, для всех категорий населения, заведённых по настоянию Софии Маврикиевны Лобовой, которая с увлечением там преподавала? А, возможно, сама супруга управляющего Криворожскими заводами, которая была действительно невероятно красива?

Мы провели там две недели, в которые я вместе с Иосифом просто наслаждался столь малодоступным в наше время удовольствием дышать грязным воздухом металлургического производства, об экологии пока ещё никто не заботился, а столь большие, коптящие дымом, заводы ещё были только в России. Восторг от мощи огромных домн, чудовищный паровых машин, казавшихся бесконечными, цехов по изготовлению частей для механизмов и инструментов просто захватывал.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Что, Зоюшка, довольна душа твоя? – улыбался любимой жене Алексей Лобов, — Государь посчитал твои школы истинным чудом, орден Святой Екатерины тебе даровал. Не зря ты всё своё приданное на образование заводских деток потратила. Теперь ты кавалер!

- Ох, любый мой, детей учить – святой долг каждого грамотного человека! Однако же, император просил меня доложить свои соображения об образовании Ивану Ивановичу Бецкому! Страх-то какой! Он же столько всего знает, высмеет меня…

- Что ты, Зоюшка! Разве же возможно, чтобы генеральская жена, которая затеяла обучать более двух тысяч детей всем наукам, затащившая к нам в деревню целых трёх академиков, и в себе сомневалась? – ласково гладил по голове супругу Лобов, — Я тебе помогу, только не волнуйся! Тревоги твои на пользу нашему будущему дитяте не пойдут. – и он прижался к уже заметному животу Софьи.

- Хорошо, дорого́й мой… И вправду, чего я переживаю раньше времени, тем более что сам государь мне велел такое… Ладно, Алёшенька, но ведь с тобой-то он очень долго общался, чего хотел-то? Опять корил, что ты всё отвлекаешься? Говорила тебе, что очень ты далеко от дел железных ушёл, всё на своих мастеров полагаешься.

- Напротив, Зоюшка, хвалил он меня за это. – усмехнулся Лобов-младший, — Сказал, что я, наконец, делом занялся, что научился людей правильно использовать, а не сам за всё хвататься. Кузовковых, Бирулина и Самсоньева наградил.

- Почитай два дня хвалил вас? – супруга взяла директора Южных заводов за уши и пристально заглянула ему в глаза.

- Не только. Горный корпус у нас откроют! Твоими трудами такая школа мастеровых у нас – даже сам Чернов восхищался.

- Корпус? – в голосе Софии смешались восторг и недоверие.

- Именно так, Зоюшка! Корпус. Криворожский горный корпус! Каково, а?

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

После Кривого Рога мы вернулись к нашему каравану и продолжили движение. Выйдя в Днепро-Бугский лиман, сначала посетили Николаев, где увидели огромные военные верфи, а также судостроительные заводы Аврамия Спанидиса и Матвея Пушакова, спускавшие в год на воду более тридцати кораблей различных классов, а затем Олицин, который рос, будто на дрожжах. Главный русский торговый порт на Чёрном море уже расширился более чем в три раза, а его верфи хоть и были меньше Николаевских, но тоже внушали уважение.

Фурор произвёл смотр Черноморского флота в Корсуни, где наши гости увидели, что и на море мы вполне способны конкурировать с турками, а порт Корчева оказался весьма немаленьким и очень оживлённым. После этого мы проследовали уже прямо в Екатеринодар, где мама устроила нам новый цикл непрерывного торжества.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Брат мой! – Иосиф сегодня был даже более задумчив, чем прежде. Мы сидели в прохладе беседки на берегу моря и просто пили лёгкое вино, отдыхая от торжеств, захвативших большинство наших сопровождающих, — За эти дни я видел столько немцев, французов, греков, болгар, сербов, но русских было очень мало. Где же русские?

Я искренне удивился – вокруг нас всё равно большинство людей было природными русскими. Странно, но император замечал только иностранцев, они, возможно, были более яркими и заметными благодаря своей неуверенности, но всё же…

- Брат мой, Иосиф, — медленно начал я, — ты не замечаешь вокруг русских просто потому, что не готов их увидеть. Почти все, кого ты встречал в пути, никогда не назвали себя никаким другим прозвищем, но даже те, кто прежде считался подданным других корон, сейчас мои люди. Они говорят по-русски, молятся в православных церквях, служат России – кто они, по-твоему? Я сам, природный немец, с меленькой капелькой крови русского царя Петра, кто я?

- Но они же только стали твоими подданными! Не предадут ли они тебя, не вспомнят, что они немцы, сербы или ирландцы?

- На свете возможно всё, брат мой! – усмехнулся я, — Меня предавали природные русские. Я боролся с ними, казнил их. Почему я должен не доверять тем, кто сам, не по рождению, решил присоединиться ко мне?

Иосиф снова погрузился в размышления. Можно было подумать, что мои слова убедили его, но уже через день, когда мы ехали осматривать очередную деревеньку в окрестностях Екатеринодара, он внезапно подъехал к стоя́щему возле дороги солдату с огненно-рыжей шевелюрой, упрямо выбивающейся из-под каски.

- Откуда ты родом, парень? – громко спросил Иосиф по-английски.

- Из Гландора[13], Ваше Величество! – чётко ответил тот.

- Как тебя зовут?

- Иван Кирнов, Ваше Величество, гренадер Псковского пехотного полка!

- А как тебя звали в Ирландии?

- Джон Кирнан. – спокойно отвечал тот.

- Почему ты стал солдатом?

- Я не хочу быть крестьянином, а делать ничего более не умею.

- Тогда почему ты здесь, в России? Почему не нашёл себе занятие во Франции или Империи, где тоже живут католики?

- Русские приняли мою семью, именно здесь мои племянники впервые наелись досыта! Мои братья спокойно пашут землю, а старуха-мать счастлива. Я могу стать офицером, если мне повезёт, и я захочу этого. Зачем мне искать себе другую дорогу?

- Так что же ты сейчас, Джон Кирнан?

- Я? Я Иван Кирнов, русский солдат, Ваше Величество. – с небольшим удивлением ответил Иосифу ирландец.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Скажите мне, Себастьян, вот Вы уважаемый итальянский купец, родившийся и процветавший в Пизе. Что вы делаете здесь, в Азове?

- Видите ли, граф, Ваши све́дения о моём процветании в Пизе не совсем соответствуют действительности. – дородный и бородатый купец задумчиво почесал нос, — Скорее, я там прозябал. Моё состояние уменьшалось, а после того как моя Санта-Катарина пропала в Атлантике, мне грозило полное разорение.

- И именно поэтому Вы сейчас Севастьян Андреевич Фрязин, серебряный пояс Новороссийского наместничества Российской империи? – его собеседник засмеялся, — Вы решили бросить своё семейное дело, дом и славное имя и уехали сюда?

- Граф, мне не очень приятно вспоминать о своём позоре, клянусь, если бы мой дорого́й брат Чезаре не попросил меня поговорить с Вами, то я не стал бы этого делать! – мрачно прошипел уже немолодой итальянец, резко поднялся и подошёл к окну, — Мой отъезд, точнее сказать, бегство из Пизы позволило моему брату сохранить доброе имя и состояние. Я сделал это только ради Чезаре!

Я бросился в Турцию, в надежде хоть там восстановить свой достаток, используя оставшиеся деньги и связи. Но там чиновники султана решили меня ограбить, только чудо позволило мне бежать в Россию. Сложно объяснить, но здесь меня словно подхватило ветром… Я просто понял для себя, что это молодая и яростная империя может всё. Совсем всё!

- Вы решили торговать здесь?

- Решил. И стал всего-навсего медным поясом! Что у меня было? Немного денег, почти исчезнувшие связи! Но за меня поручилось местное общество. Люди, которые совсем недавно меня узнали! Мне всего-навсего пришлось сменить религию и дать клятву на кресте. Теперь я успешный торговец тканями и моё прошение о вступление в золотое общество скоро будет принято. Меня знает сам наместник…

- И это всё? Просто деньги…

- Что Вы понимаете, граф! – нервно теребил бороду купец, — Вы слышали, как в Баку, на Каспийском море, местный хан решил, что может ещё немного подоить русских купцов и бросил их в тюрьму, желая получить выкуп. Что могло быть проще, у них были деньги и они были вполне способны за себя заплатить, да?

Но Астраханский губернатор немедленно прибыл к Баку и потребовал освободить заключённых под угрозой штурма города. Это шло в противовес всей русской торговой политики, но речь шла о подданных империи, и доходы отошли на второй план.

- Что, теперь торговля в этом городе идёт плохо?

- Нет, теперь Бакинский хан в рот смотрит русским, он понял, что империя здесь главная сила. Он заплатил за ущерб, нанесённый русским купцам, но его не убили и не разорили.

- Видите, Себастьян, здесь всего-то тонкий расчёт! Да и почему Вы решили, что он пошёл бы на такое ради католика?

- Нет, граф, Вы не поняли… Россия готова защищать всех своих подданных, всех… Вы слышали о недавнем случае в Петербурге? Там в католическом соборе сменился настоятель. Он всего лишь в своей проповеди произнёс слова подобные Вашим, о том, что русский царь, будучи православным, не поможет католикам.

Его прихожане едва не побили своего священника прямо в храме! Государь не разделяет подданных по вере и происхождению! Даже Папа это признал и посчитал, что итальянец будет рациональнее поляка…

- Так Вы же православный, Себастьян!

- Католики не готовы поручаться по ссудам без залогов и прибыли, граф, всё просто… А Вы читали последнюю книгу великого Гёте, «Гермоген»?

- Что Вы, любезный, я не читаю подобной ерунды! Это же роман!

- Зря, граф. Он очень неплохо описал характер и порядки русских. Это их природное упрямство, невероятно желание биться до конца и веру в людей. Я, кстати, неплохо знаком с автором. Он гостил в моём доме, когда путешествовал. Очень приятный молодой человек, ещё многое может написать…

Слышали, он так проникся историей этого святого патриарха, что едва не ушёл в монахи. Говорят, сам государь отговаривал его от подобного. Однако, он сейчас послушник в одном монастыре под Москвой.

- Какая ерунда, какой-то русский патриарх…

- Ну, граф, напрасно Вы так, роман очень популярен. Только в Италии уже продано более двухсот тысяч этих книг.

- Какие-то невероятные цифры!

- Да-да, более двухсот тысяч! Я точно знаю! Я надеюсь, что Гёте, всё же не уйдёт в монахи и продолжит писать свои книги.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ваше Величество, я всё же просил бы Вас подумать…

- Молчите, граф, молчите. Всё, что Вы уже выяснили, вполне ложится на мои мысли. Я решил – империя будет союзником России!

- Но всё же, они слишком могущественны! Это опасно! Даже наши подданные смотрят на восточного соседа как на землю обетованную! Они слишком легко делают из них русских! Они могут сожрать нашу благословенную империю и даже не заметить этого! Если так пойдёт и дальше, что Вена скоро станет славянским городом!

- Странно, граф, Вы сами ведёте свою родословную от славян и так боитесь их влияния! — оскалил зубы в усмешке император, — Но не думайте, что я глупец! Я понимаю опасность растаять, словно свечка, в жаре ярости русского царства. Но я этого не допущу. Я вижу другую возможность – подняться вместе с ними. Мы получим те земли, что позволят нам преобразиться! Мы пройдём тем же путём, что и Россия, но наш немецкий ум и характер дадут нам преимущество.

Мы создадим германское государство, объединим империю, станем воистину непобедимыми, но сначала нам нужны богатые и плодородные земли османов, чтобы перемешать на них наших подданных, сделать их немцами. Нам нужно убрать из имперской политики Пруссию и стать безусловными вождями всех этих мелких осколков. Для всего этого нам нужна дружба с Россией.

[1] Консьержери – бывший королевский замок, тюрьма, Дворец Правосудия в Париже на острове Сите, недалеко от собора Парижской Богоматери.

[2] Гессенцы – жители германского исторического региона Гессен.

[3] Larus Occidentalis SimonLeybovich (лат) – западная чайка Симон Лейбович.

[4] Друри-Лейн – знаменитый театр в Лондоне.

[5] Морелли Козимо (1732–1812) – итальянский архитектор, работавший в Папской области.

[6] Фермо – город в итальянской области Марке.

[7] Папская область – теократическое государство в центральной Италии, возглавлявшееся Папой Римским.

[8] Ромуальдо Браски-Онести (1753–1817) – католический кардинал, племянник Папы Римского Пия VI.

[9] Равенна – город в итальянской области Эмилия-Романья.

[10] Ванвителли Карло (1732–1821) – итальянский архитектор, придворный архитектор неаполитанских Бурбонов.

[11] Беклешев Александр Андреевич (1743–1808) – русский государственный и военный деятель, генерал от инфантерии.

[12] Анжело Вентуроли (1749–1821) – итальянский архитектор, работавший в Болонье и Венето.

[13] Гландор – город в Ирландии.

Глава 7

Мы попрощались с Иосифом в Киеве. Почти три недели дороги провели в обсуждении будущих границ, сфер влияния, взаимных обязательств, торговых соглашений – всё нужно было обсудить и подготовить большой союзный договор. Наши министры лишились сна и отдыха, но результат был достигнут. Были определены взаимоприемлемые цели в войнах с Турцией и Пруссией.

Мы договорились, что в землях Османов Россия претендует на территории Добруджи[1], Нижней Мёзии[2], Фракии[3], Восточной Македонии[4] и Западной Анатолии[5], и не возражает против притязаний Австрии на Валахию, Боснию, Сербию, Рагузу[6], Западную Македонию, Грецию и Морею[7]. А в Пруссии Великая Римская империя желает получить Силезию и мелкие владения Гогенцоллернов и не будет сопротивляться переходу под власть польской короны Восточной Пруссии в обмен на воссоединение с Россией всех оставшихся земель Рюриковичей и передачу нам Курляндии.

Инициатором обмена выступил сам Понятовский, пусть даже он явно таил за пазухой большущий камень, но подобное предложение короля шло вполне в духе наших замыслов, точнее, идей Штединга. Генерал-поручик заметил мне, что Пруссию надлежит ослабить по мере возможности, поэтому Восточную Пруссию у них следует отнять. Однако нам сейчас точно не пригодится целое немецкое княжество, отделённое от наших земель польскими территориями.

Даже после отсечения от Речи Посполитой последних исторических русских территорий мы можем рассчитывать на значительное количество сторонников в Сейме как православных, так и протестантов. Управляемость нашим полувассальным государством нисколько не снизится, мы получим вполне готовые к освоению территории, а польские аристократы новые земли для дележа.

Наш союз, казалось, давал очевидные преимущества Австрии – она получала существенно более многочисленные и богатые новые земли, миллионы подданных. Их это вполне устраивало, а я не собирался пытаться проглотить слишком много и получить несварение желудка. Меня очень интересовало, как долго протянет Священная Римская империя, захватив огромные земли, плотно заселённые столь разными по языку, вере и привычкам жителями. Нам такой радости точно не хотелось – по прикидкам Баура в одном только Стамбуле проживало не менее миллиона человек, а мы даже небольшую семисоттысячную Молдавию переваривали долго, да и мятеж там был вполне настоящий, заставивший нас серьёзно напрячься.

Заселённые земли – это вам не пустая степь Новороссии и Нижнего Подунавья, так что кушать надо понемножку. К тому же именно в таком виде мы получали удобные границы – по горам и крупным рекам, а расширение территории было нам уже ни к чему. Зачем нам новые земли, если и имеющиеся мы будем осваивать долгие-долгие годы?

Мы уже установили предельную цифру ежегодного переселения из центральных губерний – сто тридцать тысяч человек на все огромные необрабатываемые до сей поры земли. Больше не получалось по финансовым и политическим причинам – дворяне жаловались, что сложно найти крестьян для всех наделов, а промышленники испытывали нехватку рабочих рук на заводах и рудниках. Поэтому пришлось ограничить переезд, хотя улучшение дорог позволяло его нарастить более чем в два раза.

Скоро начнёт входить в возраст молодёжь, в русских семьях сейчас редко где было меньше шести детей, так что через несколько лет мы сможем решить проблему и увеличением перетока населения в наместничества и с новыми подданными. Я надеялся, что у нас есть ещё несколько лет до большой войны и мы спокойно реализуем свои планы.

Договорились, что официальный союз будет предан огласке, но вот наши взаимные аппетиты останутся втайне – не стоило злить Англию до такой степени, чтобы они позабыли о своих текущих планах и кинулись на нас, предотвращая резкое усиление как Австрии, так и России, решивших поделить между собой территории и денежные потоки, на которые остров давно плотоядно поглядывал и считал своими. Да и Франция могла перевозбудиться, поняв, что теряет Турцию, на усиление которой уже несколько веков тратило свои ресурсы, и пускает в Средиземное море двух новых и весьма опасных игроков.

Был проделан огромный объём работы, я был выжат как лимон, примерно так же себя чувствовал и Иосиф. Мы расстались в Киеве очень довольные друг другом, я рассчитывал наконец немного отдохнуть, но получил неожиданный и весьма неприятный сюрприз.

- Павел, нам надо поговорить! – такие слова Кати вызвали у меня прилив желчи, никогда женщины таких речей не ведут просто так, без крайне неприятного повода.

- Что случилось, Като? – я чувствовал, что происходит нечто неправильное, моё хорошее настроение утекало будто вода сквозь пальцы.

- Я прошу Вас разрешить мне принять постриг, государь! – моя почти жена, женщина, которая делила со мной постель, которая была хранительницей моего домашнего очага, встала на колени передо мной и низко склонила голову.

- Что? – меня словно пыльным мешком по голове огрели, я не понимал сути происходящего, — О чём ты, Катя?

- Я думаю, что я уже сделал всё, то могла для Вас. Меня давно тяготят мои грехи и то, что и Вас, государь, ввергаю в грех. Вам нужна настоящая жена, а не полюбовница, которая не может даже подумать о том, чтобы родить Вам наследника. Вам нужен сын, который сможет наследовать Вам безо всяких сомнений с чьей-либо стороны. Вы уже немолоды, и тянуть дальше с этим у Вас просто нет никакой возможности.

Пока я рядом, Вы не найдёте в себе сил прогнать меня – я успела узнать Вас! Не ищите в моих словах ничего, кроме желания помочь Вам. Я уже давно решилась на этот шаг! Я хочу связать свою жизнь со служением Богу!

Она говорила и говорила, всё пытаясь объяснить своё решение, а я стоял и думал над её словами. Я действительно привык к Като, как прирастают к мебели или предметам обстановки, пусть и без любви, но… И уже не раз думал, что же нам делать дальше, но всегда откладывал решение – потом, потом… А время-то на самом деле уходило…

- Что же, Екатерина Алексеевна, знает о твоём решении? Она не пыталась тебя отговорить?

- Знает! Императрица старалась меня убедить, в том, что не дело молодой женщине себя в монастырские стены заточать, но потом согласилась, что так всем будет лучше. Только попросила дождаться отъезда императора Иосифа!

- Почему же она сама мне ничего не сообщила?

- Императрица сказала, что такие слова могут быть произнесены только между мужчиной и женщиной, и даже её вмешательство здесь недопустимо.

Моя мудрая маменька была совершенно права. Это действительно только наше дело. И мне следовало вести себя достойно и разумно.

- Хорошо, Като. Я принимаю твой выбор. – коротко ответил я и мягко положил ладонь на её низко склонённую голову. Это словно послужило для неё толчком – Катя зарыдала, по-прежнему не поднимая на меня глаз. Мне тоже очень захотелось заплакать – уходила целая эпоха моей жизни, но я сдержался…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Потёмкин снова был тем, кто первым узнал об изменениях в моей жизни и поспешил прийти ко мне для утешения и разговора. Он сопровождал меня в качестве доверенного лица, в то время как мама с дочерями оставалась в Екатеринодаре. Именно Григорию принадлежала огромная часть заслуг по достижению этого союза – он руководил освоением новых земель в Причерноморье и смог совершить почти невозможное. Его заслуги были признаны даже злопыхателями в Европе, то, что мы увидели в Новороссии – города, деревни, пашни, дороги, корабли – было построены в том числе благодаря его энергии и талантам.

Мы опять с ним просидели до утра в дружеской беседе с умеренным приёмом лёгких вин, в которых он отлично разбирался. Мне требовалось переварить действительность, которая с новой силой ворвалась в моё сознание после разговора с Катей – я не молодею, а наследника у меня нет. И это беспокоит моих подданных и моих соратников, которые справедливо боятся, что моя смерть может повлечь за собой новую смуту, способную повергнуть государство и их личное благополучие в хаос.

Жертва Кати была мне понятна, но всё хорошенько обдумать, привести свои чувства в подчинение разума мне было нужно, да и просто снять напряжение, которое владело мной многие месяцы при подготовке и осуществлении визита императора Иосифа, тоже было нелишним. Гришка был всё-таки моим другом, с которым я мог обсуждать практически любые темы и доверить ему все свои мысли и сомнения.

Мне было легко с ним и отказать себе в такой редкой возможности – поговорить с ним по душам я не мог. Утром я был уверен в себе и спокоен, пусть и слегка несвеж. Ещё сутки я провёл в Киеве, просто отдыхая, купаясь в Днепре и отсыпаясь. Все участники приговоров обрели причитающиеся им награды, Катя получила официальное разрешение принять постриг и отбыла в Свято-Афанасиев монастырь в Екатеринодар.

Григорий Александрович Потёмкин стал Князем Новороссийским и кавалером ордена Андрея Первозванного, а по его ходатайству из наместничества, как достаточно освоенные, выделялись две губернии – Азовская и Харьковская. Это был зримый итог моего вояжа на юг России, и он был замечен обществом как нашей страны, так и Европы. Мои дипломаты получили указание искать мне супругу, а я сам направился туда, куда непременно должен был попасть в этом году – в свою новую Столицу.

Столица – такое имя получил город подле впадения Камы в Волгу, который должен был стать новым центром Империи. Основные работы по возведению зданий центральной части города должны были завершиться к моему приезду, что послужит началу постепенного перемещения структур управления России из стылого Петербурга на Восток царства. Я твёрдо решил не пытаться объять необъятное и не посещать генерал-губернаторства на границе с Польшей, не заезжать на Дунай и Кавказ – всё в другой раз. я уверен, что он у меня будет.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Платон Абрамович! Вас просит генерал Текели! – молодой секретарь командира дивизии был чрезвычайно румян и радостен, чего совершенно точно нельзя было сказать о генерал-майоре Игельстрёме, который почти по стене выполз от начальства, поражая своей бледностью и ошалевшим видом.

Карпухин встал, оправил мундир, и твёрдым шагом направился к дверям кабинета, где принимал прибывший в крепость генерал. Текели прискакал в цитадель свершено без предупреждения, в сопровождении всего-то вот этого секретаря и эскадрона охраны. Генерал сиял, словно медный пятак и всячески демонстрировал орден Александра Невского, который он получил за участие в Большом путешествии, как называли завершившийся визит в Новороссию целых трёх монархов с многочисленными сопровождающими.

Текели отлично проявил себя в армейских манёврах и был отличён государем. После этого, генерал с новыми силами ринулся навещать вверенные ему части, чему он давно не посвящал требуемого времени, погрязнув в делах подготовки к важнейшему для государства мероприятию. Все надеялись, что он будет благорасположен к командованию крепости, все работы в которой шли с опережением графика и должны были быть завершены уже этой осенью.

Игельстрём даже сказал Карпухину по прибытии в крепость своего старого приятеля:

- Ух, Платон Абрамыч, вижу, как на наших мундирах засверкают новые ордена!

Командующий крепостью оказался человеком действительно неплохим, всего через две недели после довольно скандального прибытия полковника в Стратилатов, он пригласил к себе Карпухина и, что немаловажно, его супругу и церемонно извинился перед ними за своё недостойное поведение. На него произвела весьма немалое впечатление активность, проявленная его новым заместителем.

Карпухин, засучив рукава, принялся за руководство строительными работами, да и порядок управления в крепости, весьма ослабевший за время разгульной жизни генерала, навёл, при этом он демонстративно отказался осуждать и даже обсуждать поведение Игельстрёма, сказав:

- Командиру кости мыть – суть бабское дело, а мы – офицеры! Наше дело – долг свой выполнять!

Эти слова ли повлияли на Игельстрёма, или всё-таки он пришёл в себя самостоятельно, но за ум генерал взялся. И установился у него с заместителем, сначала мир, а потом и полное взаимопонимание и уважение. Вмешиваться в порядки, заведённые своим заместителем, командующий крепостью не стал, а признание у гарнизона принялся зарабатывать ежедневной службой. И вот сейчас выговор от начальства, который, судя по всему, он получил, был неожиданным.

- Что? Покрываешь ты, полковник, своего Игельстрёма? – грозно зарычал на Карпухина Текели.

- Не понимаю вопроса, господин генерал-поручик! – чётко ответил тот, — Генерал-майор Игельстрём выполняет все возложенные на него обязанности…

- Ага! И водку пить и баб тискать! Да ещё прямо в крепости! – хмурился серб.

- Осип Андреевич, храбрый и честный генерал! Он днями и ночами с войсками, гонят их в хвост и в гриву так, что солдаты жалуются. Но ничего – пусть лучше, как следует сейчас потрудятся, чем потом под пулями учиться!

- А ты, полковник, с генерал-аншефом Суворовым не знаком, часом? Он постоянно подобные вещи твердит. – на сей раз хитро прищурился, резко сменив тон, командир дивизии.

- Не имею чести! Но полностью согласен как генерал-аншефом, так и с генерал-майором Игельстрёмом.

- Экий ты, служака…— усмехнулся Текели, — Вот, ответь мне, полковник, почему все офицеры в крепости писали жалобы на Игельстрёма, а ты не одной? Причём достоверно знаю, что он тебя обидел, а?

- Обиду в узде держать надо, господин генерал-поручик! А служака Осип Андреевич знатный, в бою не подведёт.

- Так почему же, с твоим прибытием в Стратилатов жалобы на командующего крепостью прекратились? Молчишь, полковник? Ладно… – Текели встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, затем повернувшись спиной к стоявшему по струнке Карпухину, бросил, — А, знаешь ли, что, когда я Осипа чихвостил, он просил тебя на командовании оставить, коли его под суд отправят, а?

- Я никоим образом… — забормотал ошарашенный полковник.

- Ещё и хитрости ни на грош! – замотал головой еле сдерживающий смех генерал, — Говорили мне, что ты, Платон Абрамович, талант каких ещё поискать, но не поверил. Отвечай-ка, как ты в крепости порядок навёл?

- Я, господин генерал-поручик!

- Пётр Абрамовичем меня называй! И тыкай, коли хочешь! – очень по-доброму прервал его Текели.

- Благодарю, Пётр Абрамович! – Карпухину сразу стало легче говорить, — Я решил, что не может боевой генерал негодным начальником быть, а расслабился, так то случается. Главное, что не в бою! А людишки без командира дурить начали – значит, их к делу приставить надобно. Чай не первый год в армии!

- Ну-ну… Что сказать, молодец… Ты водку пьёшь?

- Пью. – удивлённо протянул Карпухин.

- Тогда выпей со мной, Платон Абрамыч! Камень с души ты у меня снял – думал, что крепость Фёдора Стратилата совсем в негодном состоянии. А ты вот какой – и гарнизон вымуштровал и самого́ Осипа не обидел. Пей давай, полковник! – смеялся генерал, разливая по маленьким серебряным рюмкам душистый напиток, который оказался весьма крепок и приятен.

Карпухин вышел от Текели, ощущая, как опьянение начинает мягко обволакивать его ноги. Игельстрём ждал его на улице, нервно бегая по плацу.

- Осип Андреич, ты почто у генерал-поручика перед глазами мельтешишь? – удивился полковник.

- Тьфу ты, про́пасть! Забыл, дурак, что окна прямо на плац выходят! – огорчился Игельстрём, — Пошли скорее отсюда! Что генерал?

- Всё нормально, он успокоился.

- Чую! – жадно втянул носом командующий, — Своей фирменной сливовицей угощал?

- Было дело…

- Значит, и вправду успокоился! Пойдём Платон Абрамович, ещё немного примем? Тоже успокоиться надо.

- Вот, не стоит сейчас, Осип Андреевич! – мягко остановил командира Карпухин, — Генерал завтра будет бастионы осматривать, выучку проверять. Дело ли будет, коли мы на него перегаром дышать станем? А, вот как уедет – тут сам Бог велел!

Через месяц в Стратилатов пришёл приказ о присвоении Карпухину бригадирского чина, что совершенно не удивило Игельстрёма, ибо оказалось, это именно он официально ходатайствовал о повышении своего заместителя.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Иван Васильевич! Вечер добрый! – в дверь дома Поповых заглянул высокий, словно каланча, тощий чиновник с вислым носом и глазами навыкате.

- О! Мефодий Илларионович! Каким ветром занесло к скромному кораблестроителю такую важную персону, как секретарь самого́ наместника? – вскочил из-за стола Ивайло.

- Ну, положим, всего лишь один из секретарей, причём не самый главный. – усмехнулся гость, — Райна Тодоровна, разрешите выразить Вам своё восхищение – Вы воистину обворожительны! Мне, собственно, Иван Васильевич, надо парой слов с Вами перекинуться…

- Конечно! – Ивайло вышел с хорошо известным ему чиновником во двор.

- Познакомьте меня, Иван Васильевич, с Вашим гостем, будьте любезны. Я хотел бы, чтобы именно Вы меня ему представили.

- Конечно, Мефодий Илларионович, я готов! – Ивайло вызвал Вардана во двор.

Армянин с кряхтением снял детей друга со своих колен и вышел на воздух.

- Вардан, позволь тебе представить Мефодия Илларионович Колпакова, секретаря по особым поручениям при наместнике нашем. Он мне хорошо известен, как человек честный, умны и весьма влиятельный!

Чиновник церемонно отсалютовал треуголкой и обратился, внезапно по-армянски, к ничего не понимающему судовладельцу:

- Вардан Бардакчиан, я полагаю?

- Да, это я!

- Иван Васильевич, не могли бы Вы нас оставить с Вашим товарищем наедине? – Колпаков словно произнёс приказ, и Ивайло не посмел ослушаться.

- Известно мне, Вардан Геворгович, что Вы брат очень влиятельного в Стамбуле купца Тевана Бардакчиана. Так ли это?

- Это спесивая собака, которая продала меня в рабство – мне не брат! – воздев руки вверх начал армянин.

- Да, неужели? – усмехнулся чиновник с таким видом, что Вардан понял – врать бесполезно, он знает всё.

- Брат мой… — сразу поникнув, ответил судовладелец.

- Вы поддерживаете с ним отношения?

- Я не имею с ним дел! – попытался ещё раз уклониться от истины армянин.

- Да-да-да, и Вы уже два раза возили для него грузы. Давайте не будем обсуждать законность провоза в Стамбул этого товара? При этом Вы утверждаете, что с ним в ссоре. Зачем, если не секрет?

- Торговые дела! Ну, пока мы ругаемся, никто не заподозрит, что я вожу для него разный товар…

- Он один из богатейших людей Стамбула и большой авторитет среди армян Османской империи. И у моего ведомства есть к нему предложение.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ну что, значит, уезжаешь, Саша? – Разумовский грустно посмотрел на Кривоноса.

- Уезжаю, пора. – усмехнулся его друг и бессменный соратник, — Что тебя гложет, наместник Кубанский? Люди у тебя есть, помощников множество, император тебе благоволит!

- Ты же мой друг! И человек, на которого я всегда мог положиться. Мне будет тебя очень не хватать!

- Мне тоже. Я сроднился с тобой, Андрюша… Даже Нана не представляет как мы без тебя, твоей Даши, дети тоже никак с твоими расстаться не могут. – тоже пригорюнился Кривонос, но сразу же взял чувства в кулак и бодро продолжил, — Однако, господин наместник, долг меня зовёт! Государь не любит тех, кто опаздывает без серьёзных оснований, а слёзы уж точно таковыми не являются!

- Значит, в Харьков?

- Да, пора уже… Небось, заждались нового губернатора-то, и вправду не дело…

- Всё же лучше было бы тебя на Теречное наместничество посадить – всё бы рядом были, да и места ты знаешь…

- Ну, тебе же ясно государь написал – «Пока не время, тяни воз сам!». – хлопнул по плечу товарища Кривонос, — Позже, возможно, и разделят наше Кубанское наместничество… Наше… Пора отвыкать, однако.

- Не смейся, Саша! Я всё же считаю, что разделять наместничество самое время – слишком уж разные земли у нас. Но, ничего, вот присоединим шапсугов[8], абадзихов[9] да Абхазию, так точно разделять придётся.

- Всё ты, аки волк алчущий, по сторонам носом водишь, Андрюша. Вот что тебе неймётся? Дел-то столько, что спать иной раз некогда! – по-прежнему смеялся Александр.

- Да что там народу-то? Всего-то тысяч шестьдесят, а шапсуги готовы под нашу руку перейти, да и Келешбей[10] хочет в русское подданство перейти! Сильно проще, чем с Кабардой-то выйдет!

- Так ведь болота там сплошные, Андрюша! Комары там размером с воробья!

- Ничего, и орошать, и осушать земли мы уже умеем, а коли их присоединить, то сильно проще с грузинами станет. – убеждённо твердил Разумовский, — Они люди православные, всяко проще их крестьянам у нас лучшей доли искать будет, коли дорога простая ляжет. Сколько нам не крестьян в год присылают? Всего-то пятнадцать тысяч! А с грузинами всё легче будет.

- Ну, положим, в прошлом году ещё десять тысяч ирландцев к нам приехали, но ты прав-прав! – успокаивающе замахал руками Кривонос.

- У тебя вон, в губернии народу почти столько, сколько у нас в наместничестве, а земель-то не в пример меньше! Перестанешь о переселенцах голову ломать.

- Ещё чего! Земель-то незаселённых там ещё много. Пашни готовить, дороги торить, каналы рыть. А торговля, а заводы? На всё люди нужны. Так что, друг дорого́й, не волнуйся – без забот не останусь.

- Да, Саша, вот дела-то. Ты теперь целый губернатор…

- Э-эх! Андрюша, как же без тебя-то? – и Александр порывисто обнял друга, а тот также прижал его к груди.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Добираться до Столицы пока было долго. Сначала до Ярославля, пусть постоянные мосты на тракте ещё не были готовы, но дорожное полотно уже почти везде лежало, что существенно облегчало передвижение, потом вниз по Волге, на галерах – снова целая эпопея. Конечно, когда постоят прямую дорогу от Москвы, всё станет сильно проще, но пока там только где-то рубили лес, а где-то только размечали трассы.

Можно было весь путь проделать по реке, что было, конечно, спокойнее, но пока проплывёшь по Москве-реке до Коломны, потом по Оке до Нижнего, перекрывая всю навигацию по этим нешироким рекам… Да, настали времена, когда даже в карете можно добираться быстро и спокойно, правда, не везде – таких дорог пока мало, но вскоре всё изменится. Да и каналы быстро строились – Волго-Балтийский должен был быть завершён уже в следующем году, через три года по плану собирались открыть Северо-Двинский канал и вот тогда перевозки грузов в центральной России получат ещё один толчок.

Но думал я сейчас совсем не об этом. Когда я только прибыл в Киев, там меня ожидал толстенный пакет из Кривого Рога. К нему было приложено небольшое сопроводительное письмо от Алексея Лобова, в котором указывалось, что сии бумаги есть труды знаменитого воздухоплавателя Аникиты Никольского.

Учёный долгое время отдыхал в Кривом Роге в доме у батюшки, местного священника, и посвящал именно этим запискам почти всё свободное время, но всё же немного их стыдился, и делится плодами своего труда никоим образом не спешил. К науке эти бумаги отношения не имели, скорее были плодом фантазии скучающего ума, и Лобов просил именно меня вынести решение о судьбе этих трудов, так как считал, что только я могу убедить автора в их перспективности.

Это письмо меня действительно заинтриговало, но времени у меня было явно недостаточно – в трясущейся карете читать довольно сложно, и я всё-таки тратил всё возможное время на дела, да и отвлекали меня постоянно. Но вот когда мы достигли Ярославля и началось путешествие на галере, вот тут уж я вспомнил про записки Никольского, наступило их время.

Аникита Васильевич оказался не только великим учёным, но и великолепным писателем. У меня даже складывалось впечатление, что настоящие таланты его лежали совсем не в сфере исследования воздушного океана и прикладных наук. Я читал и читал, не в силах остановиться.

Первая часть записок предоставляла собой бытописание Кривого Рога и окрестностей. С их страниц, как живые, на меня смотрели: старенький, седой как лунь, мудрец-священник, большой и толстый заводской голова – ближайший царёв стольник, два заводских мастера – один хитрый, второй попроще, и ещё десятки людей – мужчин, женщин, детей.

Все людские взаимоотношения подавались так ярко и с таким юмором, что я хохотал во весь голос. По стилю и слогу повесть отличалась от известных мне произведений. Да, комедии писались многими, но почти все они изучали особенности взаимоотношений высшего общества, а сейчас я увидел живой мир простых людей, что было неимоверно важно. Прочитав такое, нормальный человек уже никак не мог рассматривать простолюдинов как некой простой рабочей скотины – слишком уж живыми они были, слишком много души было в них.

Появление такого произведения было по эффекту близко к трудам Гёте, который своим Гермогеном начал резко менять отношение в Европе к православию, показав размышления святого человека, его спор с дьяволом, представляющимся Александром Гонсевским[11], и его победы на нечистым, пусть и ценой собственной жизни. Но читали Гёте всё же только высокообразованные и размышляющие люди, а вот Никольский умудрялся ещё и развлекать, что могло бы сделать его повести очень популярными, пусть и только в России.

С удовольствием закончил я «Записки криворожского обывателя» и принялся читать то, что вначале посчитал его продолжением. Однако оказалось, что передо мной нечто совершенное, иное. Это был настоящий роман о похождениях капитана императорского флота Ивана Шубина. Похоже, в основе задумки лежали книги Свифта, Дефо и им подобных, но всё это было не похоже на них.

Приключения Шубина захватывали – он переживал шторма, сражался с пиратами, выбрасывался на необитаемый остров, его брали в плен, он находил свою любовь. При этом перед нами были совсем не только приключения, а ещё и много научных деталей и идей. Мне очень понравилось, как Шубин для побега от берберийских пиратов изготовил воздушный шар, для чего ему понадобилась масса деталей из различных материалов. Аникита Васильевич увлекательно рассказывал о географических открытиях, течениях, кораблях. Это был совершенно незнакомый для этого времени научный роман.

Никольский предвосхищал великого Жюля Верна, которым в детстве, проведённом в том, уже полузабытом мире, я зачитывался до такой степени, что не замечал смены дня и ночи. Передо мной был пусть ещё и сыроватая, но написанная очень талантливо, книга. Я проглотил её на одном дыхании, вспомнив забытую детскую привычку читать по ночам, отказавшись от своего жёсткого режима.

История капитана Шубина вызывала желание более глубоко изучать науку. Мне вспомнилось, как я и все мои друзья пытались изготовить по рецептам Жюля Верна нитроглицерин, как я искал на карте неизвестную мне Патагонию и исследовал тридцать седьмую параллель…

Я сидел поражённый. Попытался понять, что это было. То ли я действительно путешествовал с капитаном императорского флота Ивана Шубиным, отправившимся на бриге Нептун из Санкт-Петербурга в Олицин, или всё же это была книга известного воздухоплавателя. Роман и повесть было просто необходимо издать, и, более того, невозможно было себе представить, чтобы эти две книги стали последними написанными Никольским, который считал, что такие произведения могут вызвать осуждение общества.

В Петербург полетела депешу, требуя, незамедлительно по его прибытии в порт направить Никольского ко мне на аудиенцию.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Я в одиночестве, развалившись, сидел на корме галеры и смотрел на воду, лениво размышляя об удивительном мире вокруг нас, а скоро уже Нижний Новгород, где меня ждёт торжественная церемония закладки моста через Оку. Тоже важное дело – мостостроение переживало у нас настоящий бум. Необходимость уверенно круглый год перебираться через реки и овраги, возникающая уже не только у торговцев и гонцов, сошлась, наконец, с техническими возможностями и наличием денег.

Два моста завершались через Большую Неву в Петербурге, в Москве достаивался уже третий, планировалось возвести большие переправы в Киеве, Смоленске, Ярославле, а уж количество таких конструкций, сооружённых через речки поменьше исчислялось уже многими десятками. Переправа в Нижнем была очень нужна растущему городу, и я с удовольствием объявлю о новом строительстве.

Нижний Новгород мне нравился, это был город уже не исключительно торговый, но и промышленный. Замосковские металлургические заводы стремительно расширялись, теперь благодаря не только энергии одной семьи Баташёвых, к ним присоединились ещё два заводчика – Булатов и Никишкин. Теперь по Оке производилось почти всё, что можно делать из железа – от витых подсвечников до знаменитых русских ружей.

Как грибы росли ткацкие и кожевенные производства, строились пороховой и химический заводы – для обработки тканей и кож нужны были кислоты. Распахивались поля, закладывалась деревни. В самом городе каждый год появлялись новые дома, школы, церкви. Нижегородскую клоаку уже ставили в пример, и сюда постоянно приезжали группы водопроводчиков для обучения.

После торжественной встречи, молебна и закладки моста местный губернатор, Павел Потёмкин, дальний родственник Григория Александровича, повёз меня показывать городские новинки. Здания присутственных мест и Гостиный двор постепенно перестраивались – они увеличивались в размерах, им предавалась большая помпезность, улучшались вентиляция и отопление, вносились изменения в систему пожарной безопасности. Вокруг метался с совершенно безумным видом архитектор Матвей Казаков, для которого это была первая полностью самостоятельная работа – Старов решил, что он уже готов для подобного.

Пришлось его похвалить, благо, действительно, его проекты были очень красивы, пусть и своеобразны. Казаков смог выработать собственный стиль, хотя и не уходя от классической архитектуры, и получалось у него очень интересно. Дальше Потёмкин потащил меня на стройку химического и пороховых заводов в сельцо Кстовское[12]. Большие пристани там уже имели постоянный характер, к ним причаливали баржи, везущие строительные материалы, а вскоре их уже должны были сменить суда с сырьём для производства.

Очень мне нравились промышленные пейзажи, а уж что творилось с людьми, для которых подобные картины были в диковинку – страшно представить. На пригорке, с которого открылся вид на огромную стройку, стояла большая группа крестьян, восхищённо наблюдавшая за процессом и ежеминутно осеняя себя крёстным знамением. Выглядели они до того забавно, что все мы разулыбались.

Я пребывал в благодушном настроении, а уж когда для меня была произведена демонстрация продукции Замосковских заводов, то я, вообще, растаял. Столько замочков на все случаи жизни я не видел даже в Туле, а уж невероятное разнообразие гвоздей, винтов с гайками, саморезных винтов, что было для нынешней жизни просто чудом… Мы ходили среди рядов с продукцией, и я только восхищался искусством и технологиями заводских мастеров.

А вот дальше меня ждал сюрприз… Револьверы были очень большой диковинкой и драгоценностью, они производились только на Сестрорецком заводе, а отделывались исключительно в Туле, товар этот был редчайшим и штучным. Здесь же я увидел такое оружие лежащим на столе. Конечно, это были не Сестрорецкие револьверы, другого вида, но револьверы же.

- Что это? Откуда? – я не пытался скрыть своё удивление.

- Булатовские! Только делать начали! – вытянулся Потёмкин.

- Так, Кузьма Иванович, откуда у Вас такое?

Булатов вжал голову в плечи, совершенно сомлев передо мной:

- Дык вон, Фрол Грязин сделал… — он сла́бо ткнул пальцем в стоя́щего чуть в стороне довольно молодого парня.

Тот непонимающе слопал глазами и не знал, что делать. Волосы его были настолько светлыми и кучерявыми, что он походил на одуванчик.

- Иди сюда, Фрол. Ты откуда такой яркий? – помахал ему рукой я.

- В Туле я родился, государь! Горный корпус закончил, в Петербургском гренадерском отслужил. – ничуть не стушевался он.

- Грязин, из Тулы… Иван Фёдорович – родич твой? – нахмурился я. Имя Ивана Грязина мне было хорошо известно, он был одним из лучших мастеров.

- Отец он мне. – спокойно отвечал Фрол.

- А что же ты у него не работаешь?

- Так работал! Батюшка всё же просто по отделке всё больше, а я-то механик.

- И что же, ты сам придумал револьверы делать, механик?

- Так я в Сестрорецке почти три года работал…

- Так ведь непохожа твоя работа на Сестрорецкую.

- Ну, я предлагал тогда по-другому револьверы делать. Но моя идея не прошла. А потом Кузьма Иванович предложил к нему переехать, дескать, даст волю моей фантазии. Вот! – горделиво поднял голову Грязин.

- Кузьма Иванович! – обернулся я к промышленнику, — Поведай, как же ты так сманил у Бухвостова мастера?

- Дык я же… – начал мямлить по-прежнему испуганный Булатов.

- Да он и не сманивал! – вмешался молодой мастер, — Меня сам Пётр Матвеевич к нему отправил. Сказал, что у него нет возможности все идеи реализовывать, а я парень резвый да хваткий – у Булатова не пропаду. Очень хотел Кузьма Иванович оружием заняться, а я умею.

- Что, Бухвостов уже молодых мастеров раздаёт? – удивился я.

- Нас же в Сестрорецке тридцать четыре человека было! – развёл руками Фрол, — Почитай у каждого второго свои идеи заветные. Кто-то может наподхвате, а я вот никак…

- Понятно! – усмехнулся я, — Значит, решил револьверы делать? А что же они у тебя такие большие?

- Так они же для конного боя весьма удобны! – пустился в объяснения мастер. Он говорил увлечённо, уверенно, отчаянно жестикулируя, описывая мне детали конструкции, рассказывая о материалах и стоимости работ.

Я заслушался его, но через некоторое время внезапно понял, что повествование его переключилось совсем на другое оружие.

- Вот, мой винтовальный штуцер! – гордо показал он мне своё новое изделие, — Заряжается с казны[13], что в пять раз ускоряет зарядку, дальность и точность! Пока в обычный штуцер пороху отсыплешь, пока пулю в ствол вколотишь – минута точно пройдёт, да и длинный ствол никак не выйдет – не забить туда пулю. А у меня, вот в затвор пулю сунул, пороху насыпал, колпачок вложил, пробку завинтил – выстрел! И ствол длиннее можно сделать, и пуля ловчее по нарезам идёт!

- Интересно. Сравнительные стрельбы проводились?

- Нет ещё, государь! Всего-то две штуки пока изготовили.

- Так. Зимой жду тебя в Столице, привезёшь сорок штуцеров! Слышишь меня, Кузьма Иванович?

- Слышу-слышу, государь! – Булатов начала приходить с себя, в его глазах уже засверкали искры азарта.

- И револьверов своих полсотни привози. Коли они и в вправду настолько дешевле казне будут, как твой краснобай тульский говорит, обсудим поставки в армию. Сможешь, Кузьма Иванович?

- Да мы ему поможем! – Андрей Баташёв[14] покровительственно положил руку на плечо соседа-конкурента.

- А то смотри, Кузьма Иванович, Императорский приказ готов будет тебе ссуду обеспечить! – усмехнулся я, увидев кислое лицо промышленника.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Столица. Мой новый дом. Странно его так воспринимать, но так надо. Всё готово – построен дворец, здания приказов, жилые дома, гостиницы, трактиры, церкви, казармы. Пока в городе нет личных домов знати, кафедрального собора, гостиного двора – да много ещё чего нет, но переезду это уже не помешает. Всё будет, но чуть позже.

Пока всё строилось – особняк семьи Вейсманов будет готов всего через пару недель, например, а Гостиный двор следующим летом. Только вот закладку собора не проводили – я твёрдо решил, что это будет правильно совершить после победы в грядущей войне. Именно победы – я не сомневался, что мы сделали для этого всё. Численность русской армии достигла трёхсот тысяч человек, пусть часть её была разбросана по нашим азиатским владениям, но даже при учёте этого мы имели в Европе более двухсот тысяч солдат.

Цепь крепостей позволяла нам надеяться на то, что именно мы будем определять направления ударов. Наши Черноморский и Балтийский флоты достаточно сильны, чтобы противостоять врагам, а русская дипломатия способна удержать Великие державы от вмешательства в наши дела. Мы готовы!

Я ехал по улицам своей новой столицы, махал рукой подданным, улыбался, а сам-то думал про то, как же я оставлю родной Петергоф. Место, где каждый уголок был мне знаком, даже комнаты прислуги я знал наизусть. Фактически после ухода Като, мне не требовалось возвращаться – вещи и кота вполне прислали бы без меня. Но мне хотелось просто навестить места, где мне было хорошо. Плохо мне там тоже было, но всё же это был мой дом.

Пусть новый дворец, построенный Кваренги, был прекрасен и удобен, но именно Петергоф я всегда считал домом. Нет, надо всё же вернуться, проститься, да и подстегнуть переезд людей и ведомств. Пусть всё идёт по графику, сейчас инспекция, зимой – окончательное перемещение столицы. Рождество и Новый год должны пройти ещё в Петербурге – нечего ломать планы множества людей.

Пусть здесь нет моря, зато есть Волга, да и Кама отлично видна. Рядом надо срочно закладывать корпуса и университет – привык я постоянно ездить к новикам, наблюдать, как они впитывают знания и новую культуру. В следующем году в Кавалерийский корпус придёт первая партия учеников из Маратхов, а в ещё по всем корпусам будет распределено пятьдесят человек из Аляскинского наместничества, как же их не увидеть самому?

Да и учёные – они отличная компания, да и отказаться от бесед с умными людьми просто невозможно. Так что нужны ещё и комплексы лабораторий. У нас уже было достаточно специалистов, чтобы укомплектовать ещё один полный набор образовательных и научных учреждений. Да что там один – ещё новый куст корпусов строился в Екатеринодаре, завершить его планировалось уже через год, для чего люди готовились.

Эх, как же хорошо – ветер с реки дует, прохладно. Отдохну в новом дворце недельку, а потом можно и Петербург…

[1] Добруджа – историческая провинция на побережье Чёрного моря, сейчас разделённая между Румынией и Болгарией.

[2] Нижняя Мёзия – историческая провинция на Балканском полуострове на территории современной Болгарии, ограниченная с севера и востока Дунаем, а с юга и запада горами Стара Планина.

[3] Фракия – историческая провинция на Балканском полуострове на территории современных Болгарии и Турции между горами Стара Планина и Средиземным морем.

[4] Македония – историческая провинция на Балканском полуострове на территории современных Болгарии, Македонии, Албании и Греции.

[5] Анатолия – историческая провинция на полуострове Малая Азия на территории современной Турции.

[6] Республика Рагуза – аристократическая республика на побережье Адриатического моря, современный Дубровник в Хорватии.

[7] Морея – историческая провинция на полуострове Пелопоннес и прилегающий островах на территории современной Греции.

[8] Шапсуги – в прошлом одно из крупнейших адыгских племён, проживающее на побережье Чёрного моря, в районе Туапсе и Сочи.

[9] Абадзехи – в прошлом одно из крупных адыгских племён, проживающее в горной местности между шапсугами и Кавказским хребтом.

[10] Келеш-бей Шервашидзе (1747–1808) – владетельный князь Абхазии с 1780 года.

[11] Гонсевский Александр (1575–1639) – польско-литовский аристократ, военный и государственный деятель, один из руководителей польского похода на Москву в Смутное время.

[12] Кстовское – современный город Кстово.

[13] Казна (казённик) – задняя часть ствола огнестрельного оружия.

[14] Баташёв Андрей Родионович (1724–1799) – крупный русский промышленник, один из знаменитых братьев Баташёвых.

Глава 8

Турция возмутилась моим путешествием по югу России, посчитав это откровенной наглостью – дескать, не следовало мне демонстрировать свои успехи на бывших турецких землях. Стамбул кипел, дервиши призывали начать священную войну, а янычары целиком поддерживали такое намерение. Англия и Франция подливали масла в огонь, обещая всяческую помощь, а Пруссия и Швеция клялись непременно вступить в таком случае в войну.

У Абдул-Гамида не было шансов отказаться от нападения на нас, да и, откровенно говоря, и желания такого не наблюдалось. Он мечтал войти в пантеон Османов наравне с Баязидом Молниеносным[1], ну или Сулейманом Великолепным[2], но пока он потерпел унизительнейшее поражение от русских войск в прошлой войне и потерял огромные земли, империя едва не рухнула, но желание-то никуда не пропало.

Великим визирем был назначен Гази Хасан-паша[3], по прозвищу Алжирец, знаменитый адмирал, который железной рукой восстанавливал власть султана в Северной Африке. И новый визирь принялся очень быстро готовить войну. Английские и французские офицеры волками смотрели друг на друга, но обучали турецких солдат тактике. Пушек в Османскую империю ввезли просто невообразимое количество, а европейские инструкторы муштровали местных артиллеристов-топчи так, что те начали роптать.

Засилье гяуров[4] невероятно раздражало природных турок – долго это продолжаться не могли, иначе вскоре бы этих советников просто начали бы резать, причём при полном внутреннем согласии в обществе. Наш посланник Булгаков[5] указывал на неминуемость войны, которую он не в силах был предотвратить, так что оставалось только к ней готовиться.

Однако война всё равно началась достаточно неожиданно. Ещё Новый год я отмечал в компании шведского короля Густава, который прибыл в Петербург, демонстрируя дружеское отношение, чтобы поздравить меня с переездом в новую Столицу. Он был весел, предупредителен и обещал остановить компанию по обвинению России и Дании в подготовке нападения на Швецию, которая разгорелась в газетах Стокгольма.

Казалось, что в этом году войны можно было избежать, а у нас есть ещё год, а может и несколько, на подготовку, но это была лишь дымовая завеса. В марте Высокая Порта потребовала от России отказаться от всех территорий, полученных по Варненскому миру. Конечно же, последовало наше заявление о невозможности подобного, и война была официально объявлена – Булгаков по старому турецкому обычаю переехал жить в Семибашенный замок[6], а Швеция обвинила нас в подготовке нападения уже против неё и также открыла военные действия. Пруссия объявила, что её со Швецией связывает секретный союз, и также встала в стан наших противников.

Дела явно были готовы зайти очень далеко, и даже объявление о союзе России со Священной Римской империей не остановило желание наших врагов начать войну. Мне точно было известно, что власть предержащая и в Османской империи, и в Пруссии, и в Швеции понимала, насколько усложняется для неё ситуация со вступлением в конфликт такого крупного и могущественного государства, но чудовищный механизм уже было не остановить. Война…

Турки двинули две огромные армии – одну к нашим границам, а вторую к владениям Габсбургов, пруссаки ударили по Польше, а шведский флот нацелился на Петербург.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Маша, не спорь, пожалуйста! Собирайся. Война же. Город вывозится весь, его сожгут, мы не можем дать туркам столь удобный лагерь для осады. – устало убеждал Карпухин раскрасневшуюся жену.

- Я прекрасно могу остаться и в цитадели, в нашей квартире! – упиралась та.

- Не надо, Машенька! Захочешь остаться ты, останутся и прочие жёны и дети офицеров, солдаты будут бурчать о своих, а коли семьи наши будут в опасности, то какая тут война, да и места мало… Ну мы же столько раз это обсуждали, Маша! Ты же офицерская жена, тебе же не привыкать! Давай собирайся, хорошая моя. Агриппине и Силуану помощь нужна, к тому же.

- Ох, Платоша! Сердце у меня неспокойно! – Мария Кондратьевна, села на стул и начала утирать слёзы, — Вот как подумаю, что ты здесь погибнешь! Что мне без тебя делать-то?

- Любушка моя! – присел рядом с ней бригадир, — Сам знаешь, детки у нас есть! Они о тебе в случае чего позаботятся, да и государь тебя в скудости не оставит.

- А без тебя-то мне как? – уже рыдала женщина.

- Не волнуйся, хорошая моя, не плачь. Негоже жене целого бригадира в слезах ходить! Чай не первый раз уже война на нашем веку. Всегда ты меня Машенька дожидалась, всегда я живой оставался. И сейчас всё хорошо будет! – он гладил свою жену по голове и спине, бормотал что-то успокаивающее и нежно улыбался.

Провожая взглядом обоз, увозящий его супругу и других женщин гарнизона, Карпухин с удивлением увидел среди провожающих свояка, отца Силуана.

- Силуан! Ты что здесь делаешь? Ты же уехать должен с Машей и Грипой?

- А я не поехал. Чего мне с бабами делать? – маленький попик горделиво воздел тощую пегую бородёнку и упёр руки в бока.

- Силуан! – взревел бригадир, заставив всех на площади обернуться, — Ты сдурел? Как ты их бросил одних! Мы же решили!

- Это ты, Платоша, сдурел! Ты и решил! – упёрся священник.

- Ну-ка быстро беги к обозу! – рычал Карпухин.

- Не стану! Я крепостной священник! Значит, моё дело в крепости быть.

- Я тебе приказываю!

- Ты мне, Платоша, не командир! Я епископу подчиняюсь! – намертво упёрся отец Силуан.

- Я тебе как заместитель коменданта велю!

- Что же ты, господин бригадир, русскому священнику запрещаешь со своей паствой на смерть идти? – набычился попик. Глаза его грозно сверкали, борода воинственно торчала.

- Силуан! Так как же тебе за себя не страшно? – подошёл с другой стороны Карпухин.

- Платон Абрамыч! Не позорь меня! Пусть и страшно, да ведь вокруг чада мои! Нечто я могу их в беде оставить!

- А бабы наши?

- Они, Платоша, с молодости привыкли хозяйство вести, пока мы с тобой на службе. К тому же они там не одни. – твёрдо стоял на своём священник.

- Тьфу ты, зараза! – бессильно выругался бригадир, — Да уйди же ты отсюда! Ведь все же погибнуть можем.

- Тебя, Платоша, одного оставить? – заглянул в глаза старому товарищу отец Силуан, — Нет уж, столько лет вместе с тобой прошли бок о бок – и помирать вместе будем!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Степан Тимофеевич, как думаешь, война будет? – Богдан немного отрешённо обратился к старому десятнику.

- Дык, Богдаша! Обязательно будет! Чай не просто так этот поручик с целым конвоем к нам в крепость прибыл. Наверняка манифест о войне привёз. – улыбнулся ему тот, старчески щуря глаза.

- Что, осадит нас турок?

- Обязательно осадит! Ты, Богдаша, лучше смотри по сторонам, когда в разведку ходишь. Надо тебе первым турка заметить, чтобы он к нам не подкрался! Ты когда за стену-то пойдёшь?

- С утра, Степан Тимофеевич. Сегодня Микулин десяток дежурит.

- Ох, глуп Микулка. Кулаками машет, кричит громко, да чутья в ём нету. Вот тебе верю, ему – нет. – ворчал старик.

- Что ты, Степан Тимофеевич, он же по лесу ходит, былинка не шелохнётся.

-Зато под носом у себя быка не заметит!

Их спор прервал поручик Лущилин, зашедший в казарму.

- Богдан! Пойдём-ка со мной на пороховой склад, надо припас перемерить.

- Елизар Демидыч, мне же с утра в дозор!

- Никшни – я с тобой завтра пойду, сам посмотрю, что вокруг творится. Что не слышал ещё, война с турками объявлена? Комендант и велел проверить запасы.

- Господи – твоя сила! – перекрестился Богдан, — Надеялся, пронесёт.

- Куда там пронесёт… Поручик Чебышев приказ привёз. – Лущилин говорил уже выходя, и нынешнему Попову пришлось его догонять.

На пороге порохового склада их встретил прапорщик Чуб, который следил в крепости за огневыми припасами. Гарнизон Анапы был сравнительно небольшой, всего четыреста человек, она была скорее сторожевым аванпостом, да и не перестраивали её, не считая её положение особенно важным. Задача была простая – приучать жителей здешних мест к русскому присутствию, помогать торговле, следить за окрестностями, в случае беды пода́ть сигнал и продержаться несколько дней до подхода флота и сил из наместничеств.

Чуб был молодым артиллерийским офицером, и в основном занимался своими фальконетами, а пороховым складом заведовал совершенно формально, главным действующим лицом здесь был десятник Пузов, неудачно сломавший ногу и увезённый в госпиталь в Керчь. Именно из-за его отсутствия и потребовалось проверить остатки – война на носу, надо точно знать, сколько припаса в наличии.

Пороховые запасы они осматривали и переписывали не более получаса, Богдан вёл записи, а офицеры проверяли бочонки. А потом Чуб начал демонстрировать признаки беспокойства – его неумолимо тянул шум за стенами склада. Елизар замечал изменение поведения прапорщика, но лишь улыбался в усы. Наконец молодой офицер не выдержал:

- Разрешите, господин поручик, отлучиться к коменданту?

Лущилин понимающе улыбнулся и произнёс:

- Иди уж, Моисей Остапович. Вижу, что на обед к майору хочешь. Дело молодое! – с этими словами он по-дружески подтолкнул Чуба к выходу.

Поручик, приобняв молодого офицера за плечи, проводил его до двери, тот вышел и свернул за угол. Вдруг с диким криком он бросился назад. Лущилин было кинулся к нему навстречу, но увидел, как из груди прапорщика высунулось острое жало сабли, а сам он повис на ней, пуская кровь изо рта. Поручик остановился как вкопанный, из коридора выскочило несколько вооружённых людей. Тогда он прыгнул обратно в помещение порохового склада и с силой захлопнул дверь, задвинул засов.

В возникшую перед нападавшими преграду застучали, затем раздались выстрелы, но толстая дубовая створка, обитая железом, надёжно защищала склад, где хранились весь порох и заряды небольшой крепости. Через узкие бойницы окон доносились крики, которые раньше они считали звуками гуляний, а теперь стало очевидно, что происходило что-то неладное, раздалось несколько выстрелов.

- Заряжай ружья! — крикнул Лущилин, — В крепости враги!

Богдан выглянул в бойницу, со стоном отдёрнулся, схватил первое попавшее под руку ружьё и принялся судорожно его заряжать.

- Что там? – коротко спросил его поручик, занятый тем же, благо ружей на складе было несколько десятков.

- Тимофеича убили, под окнами лежит. – сквозь зубы прошипел болгарин.

- Тимофеича убили, это плохо. Старика из тепла вечером выйти не заставишь. Значит, они уже и казарму захватили… — поручик выглянул в бойницу и выстрелил, — Вот же чёрт! И майора нашего убили. Совсем дела плохи.

Богдан тоже выстрелил. В крепости действительно творилось что-то невообразимое. Какие-то люди, среди которых можно было узнать нескольких сопровождающих прибывшего в качестве гонца наместника поручика, сноровисто убивали солдат гарнизона, а через распахнутые настежь ворота крепости во внутренний двор врывались всё новые и новые враги.

- Господи, да что ж делается-то! – выругался Богдан и снова выстрелил.

- Что делается? Прозевали мы! Я лично прозевал! Мне показалось, что это поручик какой-то скользкий, да приказ не по форме! Вот что майора не убедил-то?

Вскоре стало понятно, что в крепости они остались последними защитниками. Стрельба и крики стихли, в дверь начали бить чем-то тяжёлым, а в бойницы больше не было видно передвижения противника.

- Что делать будем, Елизар Демидыч? – спросил Богдан, устало привалившись к прохладному камню.

- Что делать? Пороху и пуль у нас много, вода вон есть, стены толстые, да и дверь непростая. Взрывать нас не станут – здесь пороху столько, что от крепости только мокрое место останется. Микулка Лесник со своим десятком на обходе был, услышит, что в крепости стрельба, гонцов пошлёт. Будем ждать подкрепления. Не помрём. — сквозь зубы прошипел офицер.

- Елизар, ты чего? – приподнялся болгарин и увидел, как по плечу поручика бежит струйка крови.

- Зацепило, похоже. Сразу не заметил.

Десятник пружинисто встал, словно забыв от усталости, подошёл к офицеру и молча стал перевязывать тому рану. Лущилин благодарно кивнул и закрыл глаза.

Почти неделю дня они просидели на складе. Иногда стреляли, иногда спали по очереди. Есть хотелось неимоверно, и товарищи отвлекали себя разговорами.

- Вот я, брат, до сих пор сожалею, что не женился я на этой вдовушке. Вот чего мне не хватало? Служака чёртов. Помру, а обо мне даже никто слезинки не прольёт!

- Чего ты, поручик, скрипишь? Вот я-то своими руками своё счастье погубил! Это мне надо сожалеть.

- Ты и так столько лет сердце себе рвёшь, Богдан. Боль у тебя большая. Такого я и не видел, но ты же сейчас Россию-матушку защищаешь. Для Бога ты многое искупил.

- А для себя?

- Ну – ты сам себе самый страшный палач, всегда так у хороших людей есть и будет. А ты, брат – хороший человек!

- Эх… Попрошу я тебя, Елизар, коли ты выживешь, передай весточку брату моему названному – Ивайло Попову в Олицын. Дескать, Богдан Гешев умер, виновен был смерти его жены и детей. – отрывисто говорил болгарин.

- Так ты ещё и не Попов, выходит?

- Имя то проклято. Пусть лучше так.

- Ох, Богдан-Богдан… Сейчас ты кровь за живых проливаешь, да и за мёртвых тоже. Оставь прошлое в прошлом. У меня же там ох как много осталось, и коли всё вспоминать…

Внезапно дверь снова затряслась от ударов, причём звуки говорили, что она вот-вот может поддаться. Лущилин со стоном встал и подошёл к двери. Прислушался. И вдруг грянул выстрел. Дым и пламя извергла одна из бойниц. Болгарин вскочил, схватив лежащее рядом ружьё. Чад быстро рассеялся и в стрельнице появилось лицо врага, злобно скалившее зубы.

Богдан выстрелил, противник с криком выпал наружу. В другом окне тоже показалось лицо, прежде чем залезший на стену злодей успел просунуть в бойницу своё ружьё, солдат схватил саблю и ткнул в глаз мерзкую ряху. Больше врагов видно не было, и болгарин обернулся к Лущилину. Тот лежал возле двери, грудь его была в крови, и он не подавал признаков жизни.

- Елизар Демидыч, как же так? – неверяще шептал Богдан, таща тело командира подальше от двери.

Створка тряслась от могучих ударов, вражеская пуля с визгом высекла осколки возле головы солдата – враги снова лезли в бойницы. Было ещё три заряженных ружья, Богдан схватил их в охапку и кинулся под окно, где его не мог достать огонь противника. Два раза он выстрелил, попытался было перезарядить имеющееся оружие, но дверь треснула и в неё полезли новые турки.

- Вот и всё, Елизар Демидыч! – горько засмеялся десятник, — Настало время! Жди меня, Евфросинья!

Последнее ружьё он упёр в бочонок с порохом и спустил курок. Чудовищный взрыв потряс крепость, словно вулкан разверзся, сметая всё и вся.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Елизар открыл глаза и захрипел.

- Елизар Демидыч! Ожил! – раздался радостный голос рядом.

- Где я? – Лущилин покачивался, словно бы плыл на лодке, но вокруг были горы. Пошевелиться он не мог, тело болело просто неимоверно, глаза выворачивало так, что открыть их было подлинной мукой.

- На лошади! Я же Вас чудом нашёл! Чудом! Думал же, что в крепости одни трупы да басурмане прокля́тые! А тут, слышу, стонет кто-то под камнем. Я думаю, как же под камнем? Это же такой камень, он и быка раздавит, а он, оказалось, зараза, лежит удачно, а Вы, Елизар Демидыч, словно ребёнок в люльке под ним. Я же Вас из-под него, почитай, целый час выкапывал! Чудо истинное!

- Гаврила, ты, что ли?

- Узнал, батюшка! Точно жить будешь! А я-то, Елизар Демидыч, из всего десятка один остался! Всех-всех басурмане убили! – заскулил Гаврила Трошин, глуповатый малорослый солдатик, ушедший в дозор вместе с Микулой Лесником.

- Как же так?

- Вот, говорил Микуле, откуда здесь монахи могут взяться! А он всё – «Нет, надо в крепость их отвезти, они же святые люди!».

- Понятно… - Лущилин отвечал, воспринимая происходящее на уровне инстинктов. Пошевелиться он не мог, и только боль сообщала ему, что тело у него ещё есть. В голове стучали тысячи молотков, открыть глаза он не мог.

- Мне-то повезло, Елизар Демидыч, меня только ранили, а потом меня Дымук нашёл, помните го́рец, что к нам всё в крепость ходил. Его родичи меня приютили, тебя помогли увезти.

- Куда мы идём?

- Дымук ведёт нас в Свято-Николин монастырь, говорят, его турки не взяли.

- Который раз от верной смерти ушёл! Который раз меня Бог спасает! Куда он меня направляет? Что он от меня хочет? – думал поручик и под торопливый говорок Гаврилы провалился в сон.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Не нравится мне этот майор! Не прислал бы Текели для такого дела какого-то неизвестного офицера! Если бы не сам приехал, то хоть адъютанта прислал! И тот ведь прискакал с сотней конвоя, а никто из них ни мне, ни тебе, Осип Андреевич, не знаком! Да что нам, даже Стацкевич из них никого не знает, а он при штабе служил! Давай, я с ним встречусь!

- Что ты, Платон Абрамович! – отмахивался от него, как от надоедливой мухи Игельстрём, — Чай первый раз меня генерал-поручиком делают! Как не уважить человека!

- Так это же приказ всего лишь. – уговаривал командира Карпухин.

- Императорский приказ! – воздел указательный палец вверх генерал, — Неуважение к государю проявить? Да и что такого, что незнакомые люди – армия собирается, все при делах.- Но не до такой же степени...

- Да что ты начинаешь. Документы у него в порядке, всё честь по чести, да и что мне сделает? Ты же его проверял!

Карпухин пытался было ещё что-то возразить, но плюнул и просто пошёл следом за генералом. Игельстрём вошёл в свой кабинет и сел за стол. Бригадир встал с ним рядом. Через минуту к нему зашёл майор Щербинин щеголеватый, в парадной форме с сияющим знаком ордена Святого Георгия.

- Откуда у него форма такая чистая? — подумал, Карпухин, — Ведь, считай, неделю почти скакал по степи.

Дальше мысли его не продвинулись, потому что майор, сияя белозубой улыбкой, на вытянутых руках поднёс Игельстрёму деревянный ящичек изысканной работы, украшенный золотом и драгоценными камнями:

- Осип Андреевич, его Императорское Величество Павел Петрович жалует вам погоны, генерал-поручика, которые Вы заработали своей долгой и беспорочной службой.

Игельстрём вышел из-за стола, оправил мундир и строевым шагом подошёл к майору. Здесь произошло нечто совершенно неожиданное – прибывший из дивизии офицер чем-то щёлкнул на ящичке и в руке его оказался небольшой блестящий предмет. Щербинин совершил какое-то неуловимое движение, и Игельстрём, захрипев, рухнул на пол.

Карпухин дёрнулся, от ящичка отделился ещё предмет.

- Нож! – разглядел бригадир.

Майор замахнулся для броска, но его противник успел схватить со стола тяжеленное пресс-папье в форме пушки и швырнуть его в нападавшего. Сделал он это так удачно, что попал чётко между глаз майора, тот упал как подкошенный, сжимая в руке странной формы клинок.

Карпухин закричал: «Охрана!» и бросился к лежавшему на полу генералу. В дверь застучали – она оказалась заблокированной каким-то образом изнутри.

- Осип Андреевич! Осип! Да что же это! - Карпухин пытался расстегнуть мундир Игельстрёма, чтобы осмотреть рану.

Генерал открыл глаза, уже наполнявшиеся смертной мутью. Узнал своего заместителя, судорожно схватил его за руку и прошептал почти бескровными губами:

- Крепость! Крепость удержи, Платоша!

Карпухин плакал, понимая, что сжимает в руках уже мёртвое тело своего командира и товарища, с которым успел сдружиться. Так его и застали выбившие дверь охранники. Первым в кабинет ворвался майор Стацкевич, демонстрируя порванный мундир и кровоточащую ссадину на лице.

- Игельстрём умер. — произнёс Карпухин, не поворачиваясь к вошедшим.

- Платон Абрамович, — заговорил Стацкевич, тон его был растерянный и даже где-то детский, — Казачки-то из эскорта некрасовцами оказались. Пытались второй бастион захватить и ворота цитадели. Хорошо, что мы догадались за ними приглядывать. Что же теперь будет?

- Что будет, что будет! – спокойно произнёс Карпухин, закрывая мёртвые глаза друга. - Воевать будем, что нам остаётся…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Из Петербургского карантинного двора вышел хорошо одетый человек, несущий в руке небольшую кожаную сумкой-калиткой[7], недавно начавшую производиться в России. Такие калитки пользовались популярностью у средней руки торговцев, ибо могли вместить в себя все вещи, необходимые для нескольких дней дороги. Очевидно было, что купил он её уже здесь, на карантинном дворе, ибо за рубеж их ещё не возили.

Сложно было понять, кто этот приехавший в Россию человек – обедневший, но держащий марку, дворянин или мелкий торговец, решивший заработать на быстрорастущем русском рынке. Однако для молодого человека, щеголявшего военной выправкой, пусть и одетого в статское платье, личность гостя не была секретом.

- Господин Пьетро Доро, добрый день! Прошу следовать со мной! – тихо произнёс он по-итальянски и указал на стоя́щую неподалёку открытую коляску.

- А Вы кто? – сузил глаза иностранец и крепче сжал ручку калитки.

- Я от месье Дени. Приношу свои извинения, что не сказал это сразу. Вас ждёт господин Бурцев.

- Он из Тайной экспедиции? – со страхом произнёс Доро.

- Что Вы! Он столоначальник в местном отделении Земского приказа, ведает порожными и прочими документами.

Ехали быстро, отделение было недалеко от порта, итальянец не смог даже увидеть город. Сам Бурцев оказался весьма представительным мужчиной. Он молча указал Доро на кресло в кабинете, дождался, когда закроется дверь и сказал неожиданно гулким басом:

- Я рад, что Вы смогли добраться до России до начала войны, господин Бальзамо, сейчас это бы заняло значительно больше времени, да…

Бальзамо, а это был именно он, испуганно вздрогнул:

- Вы знаете, кто я?

- Не волнуйтесь, я единственный, кому в Петербурге известно, кто Вы такой. – успокоил собеседника Бурцев, — Не передумали ещё уехать в Восточные наместничества?

- Наоборот, ещё больше хочу! Слишком уж жарко становится в Европе.

- А где Ваши сопровождающие? У меня были све́дения…

- Теперь я один, господин Бурцев.

- Что же… Хорошо. Тогда так. Вот Ваша подорожная – отныне Вас зовут Иван Донатович Яркий. Уроженец Триеста, пятнадцать лет служили при нашем посольстве в Вене, получили русское дворянство. Ямские грамоты до Петропавловска. Рекомендательные письма к наместникам Камчатскому и Аляскинскому. На Ваше имя открыт счёт в Императорском банке на сто двадцать тысяч рублей. – чиновник деловито передавал Бальзамо документ за документом, — Ну и, наконец, патент на майорский надел. По его предъявлении Вы получите права владения на земельный участок и заключения рядов с крестьянами.

- Спасибо! – Бальзамо вскочил, выронил бумаги, попытался их подхватить.

- Не волнуйтесь Вы так, Иван Донатович. Всё нормально? – участливо поинтересовался Бурцев.

- Да-да, извините, нервы…

- Выпейте. Вам, мне кажется, это необходимо. – с доброй улыбкой, столоначальник протянул гостю бокал с напитком, распространяющим невероятно приятный аромат трав.

- Благодарю! – итальянец сделал глоток и округлил глаза, — Что это?

- Китайка – на двух сотнях травок, корешках, плодах, семенах, ягодах, медах, в Царёвом городище в Свято-Арсеньевом монастыре делают. Мне доктора рекомендуют для успокоения нервов. – Бурцев снова присел на своё кресло, устало прикрыв глаза, — Как там, в Париже? говорят, что сожгли Люксембургский дворец[8]?

- Вы были в Париже?

- О да… Я служил в русском посольстве. Шесть лет, знаете ли. Молодые годы там провёл. Женился… — мечтательно проговорил чиновник, не открывая глаз.

- Да, Париж совсем не тот, что был раньше. – начал рассказывать Бальзамо, сжимая бокал, — После того, как король арестовал герцога Орлеанского, чернь совсем распоясалась. Дворяне мутят воду, клирики их поддерживают. Даже войска, того и гляди, к ним присоединятся. Если бы арестовали не одного герцога, но у короля мало для этого духа.

Во всех трактирах судачат о том, что Луи слаб и безволен. Всем рулит его жена, которая тратит в день чуть ли по миллиону ливров. Брат короля получил всю власть в Тулоне, говорят, что именно от такой вести и умер великий Сюффрен. Сам Луи попробовал было использовать гарнизон Парижа для подавления Парламента, а тот не собрался…

Армия превратилась в посмешище для народа, никто уже не боится солдат, жалование которых разворовывается их командирами… Что творится на улицах, страшно. Раньше казалось, что всё это временно, скоро вернётся порядок и счастье, которое было раньше. А сейчас и этого нет. При таких делах, хорошо, что сожгли только Люксембургский дворец, а не Лувр…

- А что же Вы не уехали в Лондон, Вену, Берлин, Петербург, в конце концов? Мало ли мест, где смог бы жить и неплохо жить великий граф Калиостро?

- Лондон? Не смешите меня! Там бродят «новые пуритане» этого новоявленного барона Колдфилда, фаворита почти окончательно спятившего короля Георга, срывая с прохожих кружева и позолоту, заставляя всех отказываться от роскоши… Вена, Берлин и Петербург в любой момент могут оказаться захвачены врагами, война стоит на пороге всей Европы. Самое время старой лисе спрятаться нору! Не слишком ли я стал откровенен под воздействием Ваших напитков, а?

- Отнюдь, мне это было весьма интересно. Слишком многие бегут сейчас из Европы… Я ищу причины, почему, а Ваши слова дают мне новые идеи… Порекомендовать Вам хорошую гостиницу в городе?

- Не надо, лучше я поскорее отправлюсь дальше на Восток. Война меня пугает, шведы могут в любой момент напасть на Петербург.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Война началась по нашему сценарию: более чем стодвадцатитысячная турецкая армия под командованием самого Великого визиря упёрлась в линию наших крепостей на Дунае, прусский король ожесточённо осаждал Данциг, а шведы встали под Новорадонежем. Балтийский флот под командованием адмирала Круза смог разбить врага возле острова Гогланд[9], заставив короля Густава забыть мечту о быстром захвате Петербурга. Черноморский флот во главе с самим Грейгом отгонял турок от наших берегов.

Мы спокойно сосредотачивали войска и готовили большое наступление. Румянцев собирался показать пруссакам, что они серьёзно ошиблись, решив усилить позиции в Польше и Прибалтике, а Суворов собирался продемонстрировать свои умения и храбрость османам.

Я был уверен, что Игельстрём, сколько потребуется, удержит турок под Стратилатовым, Штединг не допустит падения Данцига, а Цицианов-младший[10] не даст шанса шведам пройти в Санкт-Петербургскую губернию. Флоты наши пока не рвались в решительное сражение, но и допускать врага к русским берегам не собирались. Вейсман составлял планы и всей душой рвался к войскам, а я спокойно занимался обустройством новой столицы и управлением государством.

Громко сказано – спокойно. Я места себе не находил, плохо спал, но не показывал этого. В России всё прекрасно – и это должны были видеть все! Все — и иностранцы, и русские подданные не могли получить ни малейшего сомнения в прочности основ нашего государства. Так что, мой график не претерпели никаких изменений, я также давал аудиенции, проводил совещания и осуществлял поездки.

Теперь, когда я жил в Столице, мне стало сложнее путешествовать на юг, зато восток оказался значительно ближе. Поездка на открытие первой большой железной дороги, Уральской, заняла у меня всего-то пару дней. Я, наконец-то, встретил брата. Алёша едва дождался окончания официальной части встречи, чтобы уже наедине кинуться в мои братские объятья. Столько времени мы не виделись! Акулинин возмужал, обзавёлся замечательной бородой, да и вообще просил у меня разрешения жениться.

Мой маленький Алёша, и жениться! Причём на совсем неродовитой девице, дочери местного заводчика Турчанинова. Я не желал бы препятствовать счастью своего дорогого брата, но сейчас он был единственным моим родственником, которому я мог доверить престол империи. Акулинин и так был всего лишь незаконным сыном Екатерины Алексеевны, и отягощать его положение ещё и неравноценным браком пока было совершенно нежелательно.

Сказать, что он огорчился, значит, ничего не сказать, но брат мой был человеком умным и верным. Алёша согласился обождать со свадьбой ещё три года, хотя и взял с меня слово избавить его от тяжких уз, мешающих его личной жизни.

А потом было открытие железной дороги, поездка из Перми в Екатеринбург и обратно в настоящем поезде. Чудо современной инженерной мысли! При желании я мог бы проехать весь путь всего-то за тридцать часов! Промышленники были счастливы, а уж какие чувства можно было прочитать на лице Гаскойна, который клялся и божился, что вскоре завалит армию недорогими бронзовыми полевыми орудиями, а промышленность – листовым железом.

Я видел, как новое время железной пятой наступает на архаичное прошлое. Как заводы, словно грибы, росли по всей России, как на полях уже царствует железный плуг, а в небо поднимаются воздушные шары. Приятно было понимать, что я стал камешком, который толкнул обвал. Но главное, что эти изменения вели к улучшению жизни России. Население стремительно росло, а голод и эпидемии уже становились страшными преданиями.

Ещё одно вещью, что порадовала меня, оказалась новинка, которую я увидел в Перми. По Каме, деловито пуская дымок и шлёпая по воде деревянными колёсами, шёл небольшой пароход. Так я и сказал:

- Это что, пароход?

- Именно так, Павел Петрович! – радостно усмехнулся Акулинин, — Пароход! Делов-то, паровозную машину поставить на судно. Вот мастер-механик Кравченко, Семён Фёдорович, такое соорудил. Да вон он, рукой машет!

- Алексей Григорьевич, а не кажется ли тебе, что теперь, когда ты и на воду паровики поставил, то всё совсем быстро покатится. А?

Столько всего изменится просто потому, что такие кораблики смогут плыть против ветра и течения, а это резко увеличит количество доставляемых грузов. Я не ожидал, что дела пойдут так быстро и был приятно поражён.

Однако моё хорошее настроение вечером было нарушено – у нас начались непредвиденные сложности в военной сфере. Сперва пришли све́дения, что пала Анапа. Пусть Анапа была и небольшая крепость, но она прикрывала проход к нашим наместничествам со стороны северо-восточного берега Чёрного моря. Потом стало известно, что и Новгородка встала в осаду, а значит, враг мог ворваться в наши земли и через перевал. Наличие на Кавказе более двадцати тысяч турецких солдат было неожиданностью. Мы рассчитывали, что на противодействие противнику будет достаточно и местных сил под командованием Андрея Разумовского и Михаила Кутузова, но теперь положение усложнилось, и требовалось срочно их усилить, чтобы они смогли взять ситуацию под контроль.

Затем уже Ага-Мухаммед-хан Каджар напал на Астрабад. Совершенно неожиданно, демонстрируя желание атаковать Джафар-шаха Зенда[11], завязшего в Ираке, он взял в осаду наш торговый оплот на берегу Каспийского моря. Ни Джафар-шах, ни Шахрох-шах сейчас не могли вступиться за русский город. Оба увлечённо воевали и быстро перебросить войска нам на помощь были не в состоянии. Пришлось незамедлительно отправлять подкрепления для удержания важного пункта торговли, что, пусть и не очень серьёзно, но всё же нарушало наши планы.

Далее начались проблемы в Польше. Воспользовавшись отсутствием возле себя генерала Штединга, король Станислав убежал от наших агентов, которые должны были ограничивать его, и начал новую игру, на сей раз в пользу уже пруссаков. Делая вид, что он здесь совершенно ни при чём, Понятовский организовал сбор в Торуни конфедерации, пусть и слабенькой, но дающей существенно больше возможностей прусской армии.

Сам же король всячески скрывался, носясь по Польше, словно волк, появляясь то в одном, то в другом городе. Начать его ловить официально мы не могли, ибо это полностью разрушило бы иллюзию добрососедских отношений между нашими странами, так что положение там могло серьёзно ухудшиться. Пришлось срочно отправлять войска и туда.

Затем усложнились наши дела на севере. Наши датские союзники оказались слабым звеном. Шведский король Густав Ваза обманул всех, только обозначив, что он бросил основные силы армии и флота против России, а сам атаковал Копенгаген. Датчане не смогли ничего противопоставить шведам, и принялись требовать немедленной активизации наших действий, грозя выходом из войны. Пришлось срочно перебрасывать армию с юга для вторжения в Финляндию, а Круз принялся ожесточённо бомбардировать Стокгольм.

Но и это не было концом всех наших неприятностей – беда пришла откуда вот совсем не ждали. Австрия потерпела грандиозное поражение от османов. Сначала у императора Иосифа дела шли вполне хорошо – Хаддик вторгся в Силезию, а сам монарх лично возглавил армию, шедшую против турок, которых вёл Коджа Юсуф-паша[12]. Почти сто тысяч имперских войск должны были встретиться со ста двадцатью тысячами османов. У австрийцев была уверенность в победе, тем более что, фактически их возглавлял герой войны с Пруссией, фельдмаршал Лаудон.

Однако завершился этот поход настоящей катастрофой. Около деревеньки Кисомбор[13] при переправе имперской армии, идущие дозором впереди основных сил, гусары наткнулись на цыганский табор. День был жаркий, а у цыган оказались несколько бочек шнапса, который кавалеристы ничтоже сумняшеся купили и приступили к дегустации.

Застав боевых товарищей за столь увлекательным занятием, также переправившиеся через речку Марос[14] пехотинцы потребовали допустить их к распитию, но гусары были резко против. Началась драка, быстро перешедшая в поножовщину, к которой вскоре присоединились и товарищи бузотёров. Уже вовсю гремели выстрелы, когда самая разумная часть солдат из участвовавших в свалке решила позвать на помощь, чтобы остановить братоубийство.

Бегущих товарищей армейские дозоры опознали и, слыша звуки боя, разумно решили, что те отступают от превосходящих сил противника, о чём и сообщили командованию криками: «Турки! Турки!». Поняв, что коварный враг их атакует на переправе, кавалерия начала отступление, чем привела в совершенный испуг уже перешедшую на этот берег пехоту. На наведённых мостах началась жуткая давка. Офицеры попробовали было навести порядок, истошно крича по-немецки «Хальт! Хальт!», что всего-навсего означало «Стоять!», но солдаты - венгры и славяне, не знавшие немецкого языка, услышали в них «Аллах!».

Паника захватила уже всю армию. Император и Лаудон бросились останавливать бегущих солдат, но были ими затоптаны. Иосиф чудом уцелел, его телохранители смогли вытащить его из реки, в которую он был сброшен обезумевшей толпой, и откачать, а вот Лаудону так не повезло – фельдмаршал так и остался лежать там, под Кисомбором, тело его так и не нашли. В довершение всего нагрянули турки и радостно разнесли в пыль находившихся в полном беспорядке австрийцев.

Перед османами лежала совершенно беззащитная Венгрия, а Валахия теперь просто сама упала к ногам султана. Армии, способной оказать сопротивление противнику у Иосифа не было. Хаддик был отозван, но у него было лишь тридцать тысяч человек, что совсем не могло изменить ужасного положения Империи. Пришлось Румянцеву, как наиболее известному нашему генералу, прославленному именно победами над турками, срочно отправиться на помощь союзнику, а Суворов доложил, что у него в армии теперь всего лишь тридцать восемь тысяч человек, но он готов немедленно выступить для деблокады Стратилатова.

Посоветовавшись, мы решили не пороть горячку и не пытаться наносить удары заведомо недостаточными силами. За Игельстрёма были все его начальники, утверждая, что генерал удержит крепость при любых обстоятельствах. В Стратилатове были огромные запасы продовольствия и боеприпасов, предназначенных для обеспечения будущих наступлений наших войск, и просто блокадой взять эту твердыню было невозможно. Хотя связи с крепостью не было с начала войны, но мы были уверены – гарнизон обязательно дождётся подхода нашей армии.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Платон Абрамович! Арапчонок перебежал! – запыхавшийся начальник егерской команды, поручик Милинкович, нашёл коменданта на ремонтных работах в третьем бастионе, серьёзно пострадавшем при недавнем штурме.

- Какой арапчонок, Пётр Дмитриевич? – удивился Карпухин.

- Натуральный арапчонок! Чёрный как сажа! – развёл руками офицер.

- И что?

- С ним Стацкевич разговаривает, велел Вас позвать, срочно!

- Ну, коли срочно, значит, и вправду я там нужен. Пойдём, посмотрим, какой такой арапчонок. – вздохнул бригадир.

Перебежчик ждал его в кабинете Стацкевича, вовсю распивая горячий сбитень и радостно улыбаясь ярко-белыми зубами.

- Ну, что, майор? Что за мальчонка такой? Зачем меня звал? – Карпухин устало сел на стул в углу кабинета.

- Так интересный мальчонка, Пётр Абрамович! Он к нам от генерала Суворова прибежал, пакет принёс.

- Что от Суворова? Где пакет?

- Вот! Уж, извините, я его вскрыл и проверил. Мало ли…

- Ко всем чертям, Алексей Фёдорович, Ваши извинения! Пакет давай! – бригадир вытащил послание, быстро его прочитал и в задумчивости уставился в потолок, — Так… В общем, пока мы помощи не ждём. Велено держаться, покуда наши силы собирают. Ведь ещё Игельстрёму пишут…

- Значит, наши гонцы не дошли. – скривился, как от зубной боли, майор.

- Да, и голубей побереги. У тебя сколько их осталось?

- Всего два, Платон Абрамович.

- Вот и побереги божьих пташек. Говорил же, что сокольничие турецкие вокруг нас роятся.

- Ну, надежда была…

- Ладно. А что за арапчонок-то? – вспомнил о госте Карпухин.

- Так наш мальчишка! Русского совсем не знает, но твердит, что наш – Иваном его зовут.

Негритёнок, услышав знакомое имя, радостно затараторил по-турецки. В его речи чередовались слова «русский» и «Россия».

- Говорит, что никто не знал, откуда он родом. У него сменилось множество хозяев, он всегда был просто «чёрным», «рабом» или даже «Эй ты», и только после встречи с нашими агентами стал человеком, Иваном и русским. Хочет обратное письмо нести, спрашивает…

- Так, а он сможет?

- Говорит, что на таких, как он, никто внимания не обращает. Уверен в успехе.

- Ну, хорошо… Пусть отдохнёт твой Иван, а мы пока ответ писать будем.

[1] Баязид I Молниеносный (1389–1402) – султан Османской империи, знаменитый своими военными победами. Завоевал Болгарию и Малую Азию.

[2] Сулейман I Великолепный (Кануни) (1494–1566) – султан Османской империи, при котором Турция достигла максимальных границ и могущества.

[3] Гази Хасан-паша Джезаирли (Алжирец) (1713–1790) – османский военно-морской и политический деятель.

[4] Гяур – презрительное наименование немусульман у турок.

[5] Булгаков Яков Иванович (1743–1809) – выдающийся русский дипломат и государственный деятель.

[6] Семибашенный замок (Едикуле) – крепость в Стамбуле, в которой хранилась казна султана, а также там находилась тюрьма, где содержались послы враждебных государств.

[7] Калита – старинное русское название сумки, мешка, кошеля или пояса для денег.

[8] Люксембургский дворец – дворец в Париже, построенный в XVII веке для супруги Генриха IV Марии Медичи.

[9] Гогланд – остров в Финском заливе Балтийского моря.

[10] Цицианов Павел Дмитриевич (1754–1806) – русский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии.

[11] Джафар-шах (?–1789) – правитель Персии из династии Зендов.

[12] Коджа Юсуф-паша (1730–1800) – османский государственный деятель.

[13] Кисомбор – деревня на юге Венгрии.

[14] Марос – река, левый приток Тисы.

Глава 9

Турки прекрасно воспользовались победой при Кисомборе. Они очень быстро захватили Хорватию и почти всю Венгрию, успешно продвигались к Вене. Будапешт держался, но было очевидно, что его падение лишь вопрос времени и приложения сил. Иосиф метался, пытаясь хоть где-то найти войска, из нафталина был извлечён жестоко униженный покойным Фридрихом фельдмаршал Ласси, но и он не брался решить проблему.

В тылу османов вспыхнуло восстание славян. Пришлось запустить этот процесс значительно раньше, чем мы рассчитывали и готовились. Требовалось любой ценой спасти союзника – падение Австрии ставило бы нас в совершенно критическое положение. В таком случае мы были бы вынуждены вести боевые действия уже по всей нашей западной границе, и ни о какой возможности завершить войну с требуемым результатом и речи бы не шло.

Восстание оттянуло ресурсы турок и снизило давление на Вену. Но этого было явно недостаточно. Румянцев получил приказ немедленно двигаться со стодесятитысячной армией на помощь союзнику. Русские прошли по Империи ускоренным маршем, не допуская грабежей и мародёрства, словно ангелы, и не дожидаясь австрийцев, с ходу ударили по османам, расположившимся на отдых возле Лебени[1]. Битва длилась целый день.

Подошедшие утром сорок тысяч имперцев под командованием Хаддика и самого́ императора увидели русскую армию, деловито собирающую трофеи и вяжущую многочисленных пленных. Особенно поразили Иосифа множество земляных укреплений, которые успели построить русские. Один день боя, а всё поле было изрыто.

Коджа Юсуф-паша смог удержать свою армию от катастрофы, вовремя начав отступление, но поражение было грандиозным. Более сорока тысяч турок осталось на месте битвы, из них тысяч двенадцать навсегда.

Вторым фактом, поразившим австрийского фельдмаршала, стали огромные госпитали, которые развернули русские и лечили там не только свих раненных, но и вражеских, не делая особых различий.

- Зачем Вам это, фельдмаршал? – спросил Иосиф у Румянцева, — Помогать врагам, тратить на них свои ресурсы?

- Басурмане тоже люди, Ваше Величество! – усмехался старый, уже порядком раздобревший полководец, только что спасший Священную Римскую Империю от гибели, — Вон посмотрите, пленные могилы роют, да туда трупы своих сволакивают. А потом их наши казачки погонят в Россию, там тоже надо шахты рыть, каналы копать, мосты ладить. Дело для них всегда найдётся, а людей всегда не хватает. Что же нам от них отказываться?

- И это всё? Вы просто бережёте людей?

- А что их не беречь? У нас в России, почитай, половина дворян из басурман будет. Коли бы всех убивали, то как бы мы жили? Да и грех это…

Русские и австрийцы быстро пошли дальше, требовалось не дать туркам прийти в себя и собрать силы, разбросанные по Венгрии. Коджа Юсуф-паша двигался к Штульвейсенбургу[2], где надеялся объединиться с армией, пока занятой осадой Будапешта. Возле деревеньки с труднопроизносимым названием Веспремваршань Румянцев снова настиг турок и сей раз смог разгромить их.

Бегущих османов гнала лёгкая конница, сам Хаддик лично возглавил преследование и как в молодости сладострастно махал саблей. Теперь уже у армии, осаждавшей Будапешт, не было вариантов, турки уходили из Венгрии, выпустив на просторы пушты[3] башибузуков[4]. Ласси очищал от них земли Габсбургов, а Румянцев шёл вдоль Дуная, целя на Белград.

На Балтике ситуацию тоже удалось развернуть. В шведской армии начались волнения – офицеры из Финляндии и окрестностей Стокгольма требовали немедленного мира, не желая превращения своих земель в пустыню. Генерал Мекноб[5] разорял «страну озёр» тщательно и изобретательно, гоня в Россию тысячи пленных и огромные обозы с трофеями, а Круз разносил предместья столицы Швеции по брёвнышку.

Густав III захотел было сыграть ва-банк и вывести свой флот против нашего, но его брат, герцог Зюдерманландский[6], командующий военно-морскими силами королевства, убедил монарха не делать такой глупости. Ситуация была патовой – оставить осаду Копенгагена шведы не могли, но и продолжать её не было сил. В таком положении мой хищный дядюшка запросил переговоры о мире, в чём ему не было отказано.

С каждым днём войны рос риск выхода из союза с нами Дании, которая из последних сил обороняла свою столицу и с ужасом ожидала возможной атаки со стороны Пруссии. Выпадение же Дании из нашей колоды открывало бы Датские проливы[7] для свободного прохода кораблей европейских держав, что могло бы заинтересовать Англию существенно больше, чем мы планировали.

Эта война, вошедшая в анналы истории как «Короткая», закончилась Скорским миром, подписанным в деревушке Скоре, недалеко от старинного Фальстербу в августе 1790 года. Всё осталось на своих местах, пришлось разойтись миром без территориальных приобретений и материальных компенсаций. Однако мы освободили значительные ресурсы, которые были очень нужны на других театрах военных действий, да и полное открытие торговли на Балтике дорогого стоило.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Николай! Пёсий ты сын! Ты зачем полез в эту типографию сам, а? – русский посланник в Лондоне Трубецкой был просто вне себя от ярости.

- Дык, Николай Николаевич, что было делать-то? Этот Пуль упрямый, как осёл, отказывался задержать печать тиража своей дурацкой брошюрки. Вы же сами сказали, что надо любой ценой… — бубнил низко склонивший голову молодой светловолосый парень.

- Да, печать требовалось обязательно задержать. Мне было необходимо, чтобы наш памфлет вышел первым. Голосование в Парламенте требовалось развернуть в нашу пользу, а то, не дай бог, эти завитые бараны ещё бы и денег выделили на снаряжение эскадры на Балтику. Но ты зачем туда сам полез? Тебя приметить могли, дурья башка!

- По-другому никак было, Николай Николаевич, людей у меня мало, только на отведение внимания «новых пуритан» от Вашей особы десяток задействован. – развёл руками Николай и поспешил сменить тему, — А что и вправду могли эскадру снарядить?

- Могли. – устало сказал Трубецкой и присел на стул, глядя сквозь собеседника, — Король Георг Россию ненавидит, да и торговля ему наша поперёк горла. И не только ему! Хорошо, что этот Чарльз Колдфилд отвлекает всеобщее внимание на религию и деятельность в Индии, а то сейчас бы не миновать какой-нибудь гадости в наш адрес.

- А что, запрет на ввоз мыла, стекла и прочее из России не гадость? – удивился молодой человек.

- Это-то? Это ерунда, Николаша. Такие мелкие вещи и контрабандой ввезти несложно, больших потерь от этого мы не несём. К тому же они вовсе запретили эти товары, значит, в само́й Британии их производить не будут точно. Мы от этого даже выиграем, кроме нашей контрабанды, ничего здесь не появится, да… А вот если бы они нас лишили портов на морях, ну или ограничили нашу торговлю, то нам бы это было очень неприятно…

- Они бы всё под себя забрали?

- Не так всё просто, Николаша. Мы для них просто соперник, который будет мешать и в будущем. В настоящем они больше Францию не любят. А мы для них что-то вроде маратхов в Индии – вроде и люди, а вроде и не совсем, а может, и совсем не люди. Так, что-то, если хочешь, учёных обезьян. К тому же они давно нас не любят, и памфлеты против русских здесь пишутся со времён Ивана Грозного.

- А как же наша работа? Ваши статьи да брошюры? А романы о России?

- Когда мы начали, а? А у них веками русскими детей пугали. Дело не быстрое, но, посмотри – сейчас получилось же! – улыбнулся посланник, — Подожди-ка, братец, а ты не зубы ли мне заговариваешь? Чтобы в последний раз ты сам куда-то полез! Ты столько знаешь, что попадись ты в руки вражеских агентов…

- Знаю, Николай Николаевич, знаю… Не волнуйтесь – не попаду!

- Молчи, дурень! Сказал бы тебе в церковь сходить. Да здесь не стоит. Иди и больше так не делай! Нужен ты мне, очень нужен!

- Спасибо, Николай Николаевич! – Николай откланялся, накинул на голову тёмный капюшон и стал похож на обычного прохожего, который в этот дождливый день следует по улицам Лондона по своим делам.

- Нужен я ему! Я здесь всем нужен! – улыбнулся про себя молодой человек, — Весело-то как всё!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Кажись, отбились, Платон Абрамович! – майор Стацкевич, исполнявший обязанности начальника штаба крепости, радостно улыбался командиру.

- Не могли не отбиться, Алексей Фёдорович! Я себе бы не простил! – засмеялся Карпухин и утёр пот, обильно струившийся по лицу, — Плохо, что второй равелин[8] не удержали при первом штурме, турки из него всё лезут.

- Так там они и остаются! – махнул рукой майор, — Бастионы[9] хорошо пристрелялись.

- Два штурма мы пережили. Жидок враг, господин майор. Сколько, по твоему мнению, они у нас уже потеряли? Тысяч тридцать будет?

- Нет, не будет. Думаю, тысяч двадцать пять будет.

- Всё одно неплохо. Четыре месяца сидим в осаде и перебили поболе нашего гарнизона.

- Что всё ордена себе примеряешь, господин бригадир? – беззлобно рассмеялся Стацкевич.

- Да нет, думаю, что дальше будет. Найдут они сил ещё на штурм, или передышка будет.

- Дождёмся нашего арапчонка, Платон Абрамович, он нам новости принесёт-расскажет. Или, может, шар поднимем, а?

- Не хочу я последний шар терять. Прядкин хоть сюда упал, а Яковлева унесло. Коли он к туркам попал, что с ним, беднягой, сотворили… Научились басурмане прокля́тые стрелять. Нет, оставим его на крайний случай.

- Вот, что хочешь говори, Платон Абрамович, а я не верю, что это турки. Чтобы из фальконетов так в небо палить, да ещё так точно – не справятся османы. Вот, из штуцеров – это они, а из пушек – не верю.

- Думаешь, французы?

- Больше некому. Они. О, смотри-ка, Платон Абрамович, Милинкович и отец Силуан с третьего бастиона шагают!

- Пётр Дмитриевич, какие потери? – сразу спросил поручика Карпухин.

- Три человека погибли, двенадцать ранено. Надо укреплять левый фас[10], да и две пушки выбыло. Вот письменный доклад. – серб протянул мятый лист коменданту крепости.

- Прими, Алексей Фёдорович. – бригадир, не глядя отдал бумагу Стацкевичу, — А на словах, как выдержали?

- Нормально, мои ребята злые, отступать не станут. Вот один солдатик сомлел, так его отец Силуан сразу в ухо! – засмеялся Милинкович.

- Так ты у нас герой, Силуаша? – приобнял свояка Карпухин.

- Да отстань ты, Платоша! – застеснялся священник, — Пойду я, мне ещё в гарнизонную церковь надо…

- Героический он поп, — глядя в спину удаляющегося отца Силуана, проговорил поручик, — Мало того, что вдохновлял солдат, так ещё и к пушке встал, когда наводчика убило…

Внезапно их разговор прервал страшный взрыв, просто разметавший твёрдую поверхность крепостного плаца, потом второй, третий и четвёртый.

- Силуан! – словно бык взревел Карпухин и попытался рвануть из-под стены казармы, прикрывшей их от осколков.

- Куда, Платон Абрамыч! – повисли на нём офицеры, — Не лезь под огонь!

- Силуан! – бригадир просто осел на землю.

- Вроде всё. Видать, перезаряжают!

Все трое кинулись на изрытый взрывами плац. Отец Силуан лежал, свернувшись калачиком, тихий, каким был бо́льшую часть жизни. Тело его было изранено так, что сомнений в его смерти и быть не могло, но вот лицо осталось целым. Маленький попик, смешной любитель выпить и поговорить, лежал светлый и спокойный, даже, кажется, улыбаясь.

- Силуаша, братец! – шептал Карпухин, гладя мёртвое лицо своего друга и почти родича, — Как же ты так? Двадцать лет рядом, как же, а? Что же я твоей Агриппине-то скажу?

- Уж извини, Платон Абрамович, — утёр слезу Стацкевич, — Надо с плаца уходить. Большие мортиры теперь нас бомбят, никак нельзя здесь оставаться.

- Да-да, Алексей Фёдорович… — бригадир подхватил, ставшее таким лёгким тело священника, и пошёл назад к казарме.

- Запретить ходить без оглядки, — отрывисто говорил комендант, — Склады у нас, благо, подземные – не подорвут, казармы тоже крепкие. Жаль, не додумались и переходы под землёй прорыть. Ходить разрешить только бегом и сразу после обстрела. И, Пётр Дмитриевич, надо разведку готовить, выяснить, что это за мортиры по нам лупят…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, губернатор Азовский, назначенный командующим армией, собранной в юго-восточных землях Российской империи, сидел над картой и думал. Что у него было? К Тамани подходили два полка, сформированных в Таврии, один из них гренадерский, у Разумовского на Кавказе один полк, но егерский. Больше регулярных войск нет. Но зато есть почти двадцать тысяч ополченцев из местных – отставных солдат, казаков и кабардинцев. В общем, силы с турками примерно равны.

Задачи понятны – самое малое, удержать османов на их позициях, не пустить басурман в новые русские земли, не дать им разорить города и села. Как же это сделать? Как? Ведь хотелось не только выполнить приказ, но и доказать, что и генералом он бы был способным и увольнение его из армии было несправедливым.

Пороху у турок не хватало, уж очень они рассчитывали на запасы Анапы и Новгородки, но они их не получили. Спасибо русским солдатам. Этот Лущилин – железный человек. Доктор Полоз статью про него в военно-медицинский сборник пишет – переломан весь, ни одного ребра целого не осталось, череп в двух местах пробит, серебряные пластинки вставили. А всё просится в бой, мстить за своих. А этот десятник Гешев! Коли не его подвиг, получили бы турки порох…

Подвоз новых войск и припасов затруднялся активностью русского флота, а через горы тащить их было очень тяжело, да и далеко. Артиллерия османов почти вся под Новгородкой. Как они по горной дороге довезли пушки и мортиры – самому интересно, надо будет потом разобраться. Значит, и порох турецкий почти весь там…

Так, если бы грузины сейчас подняли восстание и перерезали пути снабжения басурман, всё решилось бы само собой – оставшись без подвоза пороха, турки вынуждены бы были сдаться. Но грузинские князья просто валяли ваньку, не говоря ни да ни нет, явно надеясь присоединиться к победителю. И вера для них здесь никакого значения не имела.

Хотелось обозвать их предателями, но язык не поворачивался – сотни лет они провели под турками и персами, выживали только те, кто умел так маневрировать, да ещё и по наследству получая науку обмана… Вот те, что переехали в Россию, они уже совсем другие – увидев возможность жить по чести и вере, теперь русские грузины за это зубами готовы были цепляться. Но тем, что за горами, доверять точно не стоит.

Разумовский пишет про князя Абхазии и старшину горцев, дескать, они готовы взять на себя ответственность и ударить в тыл туркам. Только вот мало их совсем, не сдюжат они против османов. Но вот если… Хорошо, что не велел Разумовскому сразу пытаться снять осаду с Новгородки, сидят там турки плотно, коли их с трёх сторон ударить – русские войска, гарнизон и местные восставшие, там все басурмане и останутся.

Дальше по «старой турецкой тропе» можно будет атаковать Сухум-кале, а сил-то там у турок почти нет, из Грузии пока войска подтянут, много времени пройдёт. Здесь, надо надавить слегка, турки у Анапы собираться начнут, а потом Разумовский из Абхазии их сзади прижмёт.

Самое сложное, это всё точно спланировать и провести… Да, уж, идея есть, теперь только думать и думать…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Разгром турок в Абхазии и под Анапой был довольно шумным, только в плен попало более десяти тысяч человек. Кутузов показал себя отличным военачальником, способным проводить сложные операции, а Андрей Разумовский умело управлял настроениями горцев, и его идея о присоединении Абхазии в таком свете показалась вполне обоснованной. Граница с Мингрелией[11] по реке Ингури[12] была удобной, лезть дальше в грузинские княжества совсем не хотелось – и так лишнего брали.

Летом же была полностью снята осада Астрабада. Ага-Мохаммед-хан получил лихой пинок и вылетел из Мазендарана. Поражение сделало его характер ещё более скверным, но наши позиции в Иране только укрепились, а войска освободились для более важных дел.

Ситуация в Польше изменилась после заключения мира со Швецией. Фридрих-Вильгельм II понял, что его сидение около Данцига стало бессмысленным. Появившийся в заливе русский флот снял морскую блокаду порта, к тому же город был отлично укреплён, гарнизон был многочисленным и тренированным, а Штединг командовал очень умело. Риск, что русские смогут зажать армию Пруссии с двух сторон, стал велик, и осада была снята.

Силы Фридриха-Вильгельма теперь более активно начали действовать в Польше. Прибывший туда Вейсман, который всё же добился от меня позволения отбыть к войскам, решил не пытаться сойтись с армией, воспитанной ещё Фридрихом Великим, в генеральном сражении, осознавая, что у противника более чем трёхкратное превосходство в силах. Отто использовал своё преимущество в манёвренности и принялся кусать пруссаков за бока, не давая им покоя, но и не позволяя втянуть себя в значительное сражение.

Требовалось дождаться прихода подкреплений из России, да и Австрия начала восстанавливаться от турецкого удара, но пока никак нельзя было допустить, чтобы Пруссия переключил хотя бы часть своего внимания на её сла́бо укреплённую границу в Богемии – удара уже с другой стороны Империя могла и не пережить. Пока надо было просто тянуть время.

Штединг же вырвался из Данцига, как лев из клетки. Он серьёзно переживал за потерю контроля над Понятовским и просто рвал и метал, желая исправить свою ошибку. Генерал смог быстро найти короля Станислава и уже не отпускал его, повсюду таская за собой. Порядок в управлении Польшей быстро восстанавливался, люди стекались под королевские знамёна.

Не понять, что время начало работать против него, даже недалёкий прусский король не мог. Шведы уже вышли из игры, а вскоре Иосиф восстановит свои силы и снова обрушится на Силезию, войска Мекноба объединятся с армией Вейсмана, а русско-датский флот начнёт бомбардировать его порты. Пруссаки пошли на Варшаву, стремясь заставить противника выйти навстречу и принять бой.

Браницкий показал себя настоящим героем, возглавив арьергардные сражения и задерживая пруссаков. Он стремился дать Вейсману ещё немного времени и делал это отлично. Дважды раненный коронный гетман снова и снова бросался в бой, вырывая лишний день, час, минуту, пока русские строили оборону в Модлине[13].

Битва была жаркой. Пусть у Фридриха-Вильгельма было значительно больше войск, но наша армия хорошо подготовилась к бою. Причём не только построила редуты и установила артиллерию, но и организовала прочную связь с частями Штединга и Мекноба, которые и решили исход схватки, атаковав уже глубоко завязших пруссаков. Ловушка была выстроена превосходно, и главная армия Пруссии попала в неё.

Король смог спастись, а вместе с ним смерти или плена сумели избежать не более двадцати тысяч его солдат и офицеров. Опасность для Польши и Австрии миновала, но была большая вероятность, что уже в следующем году всё начнётся заново. Фридрих-Вильгельм сразу по возвращении из неудачного похода в Польшу начал сколачивать новую армию, на каждом шагу вспоминая чудеса Бранденбургского дома[14].

А у нас войск катастрофически не хватало, никакая победа не давалась даром, а рекрутские наборы хоть и проводились ежегодно, но учить новобранцев надо было ещё несколько лет. К тому же деньги тоже кончались – ещё год мы могли потянуть довольно уверенно, а дальше пришлось бы урезать расходы и уговаривать голландцев на новые креди́ты.

Слабость союзников серьёзно нарушила наши планы и перевернула всё с ног на голову, но шансы взять ситуацию под контроль у нас были – их дала нам стойкость наших солдат. Но жизнь всё время смешивала нам карты.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Александр Васильевич, Ванька-арапчонок пришёл! – адъютант без стука ворвался в кабинет Суворова, где тот снова и снова перебирал варианты дальнейших действий. Бывал генерал в кабинете редко, почти всё время проводя в войсках, но вот в этот вечер он пытался проверить свои мысли над картой.

- Что? – военачальник пристально посмотрел на офицера.

- Ваньку подстрелили. Почти сутки полз, пока его дозор приметил. Плох он, в госпитале над ним врачи колдуют. Депеша изорвана и кровью залита, понять ничего не выходит. Ванька же твердит только, что «третий бастион пал».

- Третий бастион? Плохо дело… В госпиталь пойдём, может, Ванька что ещё скажет.

Паренёк лежал весь в бинтах, бледный, с совершенно серыми губами.

- Ваня! – погладил его по курчавой голове генерал, — Что там в Стратилатове? Плохи дела?

- Да, плохи. Осадой командует француз, Дюмур-паша. Пушки большие навезли, стреляют постоянно, бастион оставили. Штурм был, но его отбили. Зима скоро. Турки хотят до зимы крепость взять. Готовятся к новому штурму. Кара-паша говорит, что, если совсем прижмут, взорвёт склады вместе с турками. Постоянно стреляют, постоянно… Яблоки цветут… — юный русский связной начал бредить.

- Бедняга… Что с ним? – спросил Суворов у врача.

- Раны очень тяжёлые. Говорят, турки его поймать пытались, я три пули из него вынул. Да в нём ещё две остались, никак не извлечь. Чудом жив, мальчонка. – доктор бессильно развёл руками.

- Откуда Ванька родом-то? Фамилия у него есть?

Адъютант лишь покачал головой:

- Не известно, он сам ничего не помнит – ни родителей, ни имени, а у турок его Мустафой звали, вроде, да и то совсем изредка, а так просто рабом называли. Его уже у нас Иваном прозвали, а фамилию не успели дать…

- В документах именовать его впредь солдатом Иваном Мустафиным. Даст Бог, может, выживет. Герой-парень. Ладно, Дюмурье этот, значит, Стратилатов брать наметился, а Карпухин уже еле отбивается… — задумался генерал.

Силы у Суворова были скромные, более чем в три раза уступавшие турецким, но ждать подхода подкреплений времени не было – французские советники и пушки делали своё дело, Стратилатов был на грани падения, ещё одного штурма он бы не выдержал. А без такого опорного пункта вся компания будущего года ставилась под большой вопрос, да и победа над русскими придала бы османам новые силы.

Смелые планы генерала до сих пор отвергались императором, не желавшим рисковать без серьёзных оснований, но теперь, отказаться от удара по врагу, было положительно невозможно. Турки подтянули к русской крепости огромные силы, ослабив армию, воевавшую против Австрии. Привлекли к командованию осадой французов, прокля́тый генерал Дюмурье[15], столько попивший нам крови во время Барской конфедерации, которую он и организовывал, снова вернулся из тени, интригуя против России.

Всего пятьдесят две тысячи человек было у Суворова, а под Стратилатовым, под командованием самого Великого Визиря, стояла стопятидесятитысячная армия турок с многочисленной артиллерией, давно подготовившаяся к сражениям и почти взявшая сильнейшую русскую крепость.

- Считать врагов после битвы будем! – твёрдо стоял на своём генерал.

Уже наступала осень с её распутицей, турки не ждали активности от Суворова и готовились к штурму полуразрушенных укреплений Стратилатова. А тот неожиданно ударил.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Платон Абрамович! Пальба в лагере у турок! – Стацкевич с рукой на перевязи и в запылённом до невозможности мундире вбежал в цитадель, где в госпитале комендант навещал раненных.

- Штурм? – Карпухин рванулся было наружу.

- Да нет, далеко от нас! – замахал единственной целой рукой майор.

- Что же творится у них? Давай-ка, Алексей, никосферу поднимай! Что уже её беречь, скоро совсем не понадобится.

С шара передали, что видят большое сражение. Русские войска бились с турками, пытаясь спасти Стратилатов. Осадную артиллерию турецкие топчи старались перетащить для обстрела нового противника, а в охране лагеря оставалось не более десяти тысяч пехоты, да иррегулярная конница. Момент для оборонявшихся был очень удачен.

Карпухин скомандовал вылазку. В гарнизоне в строю сохранилось почти семь тысяч солдат и все они ударили по не ожидающему нападения со стороны изнеможённого Кара-паши, как стали называть бригадира турки, противника. В крепости остались только раненные, которые зубами скрипели, что им отказали в последней схватке с врагом. Стацкевич, тоже оставшийся со своим раненым плечом в цитадели, плакал, словно ребёнок.

Под рокот барабанов, с развевающимися знамёнами, покрытые пылью и копотью, русские солдаты шли в бой. Нельзя было затянуть время и допустить, чтобы Гази Хасан-паша успел перебросить резервы для помощи своей артиллерии. Карпухин не стал вести долгий обстрел врага, пусть и имея в нём преимущество благодаря выучке солдат и лучшего оружия, а отогнав турецкую кавалерию, сразу ударил в штыки.

Бой сразу превратился в свалку, где русские имели преимущество – даже гарнизонные артиллеристы отлично владели холодным оружием, чего нельзя было сказать о турецких топчи. Сам бригадир рубил саблей, когда-то вручённой ему лично Вейсманом. Кровь, крики, дым выстрелов, всё слилось в безумный хоровод. Сабля бригадира жалобно звенькнула, наткнувшись на умело подставленное под удар ружьё, и вылетела из руки.

Откуда-то сбоку выскочил Милинкович, коротко ткнул уже обрадовавшегося победе турецкого пехотинца штыком и молча сунул в руки командира своё ружьё, сам схватив валявшийся под ногами банник[16]. Словно былинный богатырь, размахивал он тяжеленным орудием для чистки стволов:

- Направо махнёт – улица, налево – переулочек, вокруг махнёт – площадь целая! – хрипло орал поручик слова из полюбившейся истории об Илье Муромце, ломая кости и пробивая черепа врагов.

Егеря поручика нагнали далеко ушедших вперёд офицеров, и теперь русские солдаты уже не допускали, чтобы их командиры слишком рисковали. Многие турки бежали, бросая артиллерию и обоз, часть во главе с французами пыталась сопротивляться. Навстречу Карпухину выбежал немолодой, но очень подтянутый человек, в одной белой рубахе, умело размахивая саблей.

- Эх, жалко сабелька моя где-то потерялась! – горько оскалился бригадир, примериваясь, как отбиться ружьём.

- Обойдёмся! – захохотал подскочивший Милинкович и от души приложил банником нападавшего.

Тот просто улетел от удара в сторону, потеряв свой клинок и жалобно проскулив: «Merde![17]».

- Гляди-ка француз! – комендант устало опёрся на ружьё и попытался отдышаться.

Лагерь осаждающих удалось захватить.

- Орудия гвоздить[18]? – деловито спросил артиллерийский капитан Кованько, стараясь утереть пот, стекающий на глаза.

- Стой, Кирилл Степанович! – остановил его комендант, — Кровь это, у тебя голова рассечена. Дай, перевяжу!

- Да, бог с ней, с кровью! – отмахнулся пушкарь, — Орудия-то гвоздить? Ведь пока ещё можем, а!

- Кирилл, бери двадцать человек. Как поймёшь, что турки на нас пошли, гвозди. Головой отвечаешь! И перевяжись, кровью истечёшь! Пузырин, давай, разворачивай пушки и сади по туркам, покуда можешь! Милинкович, ты со своими разберись пока с раненными да притихшими – твои ребята прыткие, быстро справятся. Марков, Сытин, Полушка – занимайте оборону, глядишь, нашим поможем. Никто же обратно в норы наши не желает?

Удалось открыть огонь по туркам из их же орудий, что смешало вражеские порядки, заставило забыть о попытках одолеть Суворова и начать в панике разбегаться. Когда к захваченному лагерю подлетели киргиз-кайсаки, рассчитывавшие на богатую добычу, их встретил усталый, в изорванном и запылённом до невозможности мундире, Карпухин.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Румянцев же атаковал Белград. Прямо с марша ударил по туркам, рассчитывая, что они ослаблены вестями о триумфе Суворова под Стратилатовым и уже думают об окончании боевых действий в преддверии зимы, а выбить у них эту крепость и важнейший пункт снабжения было бы очень неплохо. Возможно, на него повлиял и пример прошлой войны, исход которой решил неожиданный удар по противнику, поверившему, что в эту кампанию всё закончено и войска встают на зимние квартиры.

Турки действительно не были готовы к штурму в условиях начинающейся осенней распутицы, но фельдмаршал решился на это. Он натренировал войска так, что один ночной штурм крепости определил исход дела. Были захвачены огромные склады продовольствия и боеприпасов, эта турецкая армия была уничтожена, остатки её разбежались. Но и наши потери были очень большими.

Пусть навсегда на поле боя остались всего шесть тысяч человек, но раненных было более двадцати тысяч, а среди них был сам Румянцев. Ему пришлось лично поднимать австрийцев, заробевших после ранения имперского генерала принца Кобургского[19]. Пётр Александрович получил осколок в грудь и был плох. Император Иосиф, участвовавший в сражении, сам отвёз его в Вену и разместил в своём дворце Хофбург[20].

Мне пришлось бросать всё и мчаться в Вену – врачи давали плохой прогноз состоянию великого фельдмаршала, я должен был быть подле своего друга. Дороги ухудшались по мере отдаления от обустроенных русских земель, в Польше меня уже застигла грязь, а Австрии она продолжилась. Две лошади подо мной поломали ноги, завязнув в разбитых дорогах, я не спал много ночей и был покрыт грязью с ног до головы. Я успел.

Я бежал по лестницам дворца, меня вёл императорский камергер, на лице которого была невероятная сосредоточенность – все понимали важность этого момента. Сам Бороздин – главный армейский хирург был здесь, встречая меня возле покоев, где лежал Румянцев.

- Всё очень плохо, государь! – сразу начал он говорить и низко опустил голову, — Сердце у фельдмаршала уже не то, операцию по извлечению осколка провести удалось, но сердце…

- Умирает? – я так внезапно остановился, что бегущий сзади меня гайдук чуть не врезался мне в спину.

- Безусловно. Шансов почти нет. – голова врача опустилась ещё ниже.

- Сколько у него времени? – я выдохнул этот вопрос почти шёпотом.

- Несколько часов, не больше. – твёрдо ответил мне Бороздин.

В комнате находился и император Иосиф, он тоже знал о тяжелейшем состоянии человека, спасшего его страну, и хотел проводить его. Император был очень бледен, вид у него самого был весьма болезненным, но он говорил с Румянцевым стоя, лишь иногда приседая на стул, демонстрируя высочайше уважение полководцу.

Я кивнул своему царственному брату, бросившись к ложу, на котором умирал один из вернейших моих друзей.

- Государь! – Румянцев попытался привстать, заметив меня.

- Лежи, Пётр Александрович! Не надо, дорого́й друг!

- Успел увидеть тебя, Павел Петрович, перед смертью! Порадовал ты старика!

По моей щеке потекла предательская слеза. Я привык видеть фельдмаршала энергичным и сильным, даже раздобрев, он не терял этих качеств. В его глазах всегда горел молодой огонь, а теперь передо мной лежал старик, исхудавший, с отвисшей бледной кожей. Только улыбка на его устах да мудрая хитринка в глазах всё ещё напоминали, что это граф Румянцев-Задунайский.

- Позволь мне поздравить тебя, дорого́й Пётр Александрович, с чином генералиссимуса и титулом Светлейшего князя.

- Решил порадовать старика перед смертью, государь? – усмехнулся он, — А император Иосиф тебя опередил – теперь я генералиссимус и Светлейший князь Священной Римской империи. А зачем мне всё это, если смерть уже смотрит мне в лицо? Сколько мне они ещё отмерили?

- Мало, Пётр Александрович… Уж прости, что с такой вестью…

- До завтра доживу?

- Как Бог положит…

- Значит, скоро… Вдвойне его благодарю, что успел ты ко мне, Павел Петрович… Дети мои как?

- Михаил отличился в Астрабаде. Молодец! Так Скопца там гонял, любо-дорого посмотреть. Генерал-поручиком скоро станет. Николая Штединг в Данциге за себя оставил, доверие к нему испытывает. Сергей у Шелихова на хорошем счету, теперь всеми войсками за Снежными горами командует. Титулы твои за ними останутся. Я за ними слежу, не переживай, Пётр Александрович.

- Ты, государь, только проследи, чтобы они женились! Внуков я так и не увидел, так пусть род не прерывается. – черты лица его обострялись, дыхание становились всё более тяжёлым. Бороздин дал ему микстуру, от которой генералиссимусу стало явно легче.

- Не волнуйся, Пётр Александрович, не оставлю твой род без забот и внимания. – успокаивал я его.

Мы с Иосифом были с Румянцевым до конца. Он ушёл достойно, как и подобало величайшему полководцу Европы, с улыбкой. Последними словами его были:

- Всегда хотел в бою погибнуть, а вот в постели умираю. Но два императора меня провожают! Сойдёт!

Полюбившийся ему Новоград-Волынский стал Румянцевым.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Нам будет очень тяжело, но Империя никогда не забудет услуги, которые Вы и великий Румянцев оказали ей! – Иосиф говорил выспренные слова, но его тон совершенно не соответствовал им. Он был очень усталым человеком. Очень. Серый лицом, какой-то болезнен, что ли, но с твёрдым взглядом.

- Россия никогда не изменит долгу союзника, брат мой! – церемонно поклонился я ему.

- Румянцев спас нас от катастрофы! Память о нём навсегда будет в сердце Габсбургов!

- Я надеюсь, что не так, как о Яне Собеском[21]! – усмехнулся я. - Король Ян спас Австрию почти в такой же ситуации, когда турки были возле Вены[22], но с Польшей долгой дружбы не вышло, да и с самим Собеским Ваш венценосный предок, император Леопольд[23] отнюдь не дружил.

- Я не такой, как мой предок! – не смутился император, — Я отлично понимаю, что Вы сделали для меня. Я никогда не забуду Вашей помощи, я Ваш вечный должник и друг, я надеюсь?

- Конечно, Вы мой друг, Иосиф. Вы один из немногих монархов в Европе, у которого хватает чести и духа ставить свои обязательства выше мнения окружающих и даже сиюминутных интересов…

- А Вы знаете, Пауль, что я вначале думал после войны пересмотреть наш союз…

- Такая откровенность означает…

- Именно, мой дорого́й брат. Теперь я верю, что Вы не предадите меня, а в России корона Габсбургов найдёт твёрдую опору на долгие-долгие годы. – Иосиф говорил так, что я не мог не поверить ему. Слишком уж он сам верил своим словам.

Пока не наступили холода, я жил в Вене, дожидаясь установки дорог, и общался с Иосифом. Мы определяли планы на следующий год и согласовывали, наши взаимные устремления в Европе. Это был уже какой-то новый уровень откровенности. Император хотел усилить свой трон обширными приобретениями на Балканах, а затем подгрести под себя Германию, наполнив статус императора подлинным смыслом.

Он мечтал и об Италии, как о вотчине древнего Рима, который и дал ему право именоваться властелином Священной Римской империи. Иосиф хотел значительно усилить свою торговлю в Индии, получить несколько островов в Карибском море. Он желал войти в историю, как новый Траян[24], а скорее даже Октавиан Август[25]. Дать империи единые и правильные законы, порядок, богатство, счастье.

А мне… Мне не нужна была Германия, но я хотел видеть выходы из Балтийского моря свободными для торговли и мореплавания, а само море безопасным. Тоже я желал получить и на Чёрном море. А далее, мои желания в Европе заканчивались. Россия будет развиваться на Восток, так что каких-либо непримиримых противоречий между нами не было. Да, страх перед войной с Германией у меня присутствовал, но всё же лучше получить долгий мир.

К тому же такой путь толкал империю к противостоянию с Францией, да и Британией, что отдаляло перспективы конфликта с нами почти до бесконечности. Ну, не попустят они такого усиления Австрии в Европе. На фоне гигантских аппетитов Иосифа даже мы смотрелись детьми, так что – к лучшему.

- Как Вы думаете, Александр Иванович, Австрия справится с задачами, которые определены на следующую компанию? – спросил я у Новосильцева, бывшего секретаря моего покойного дорогого тестя, Константина Маврокордата, посланника при дворе императора.

- Она определённо нацеливается на это, государь. – задумчиво проговорил тот, — Ласси и Хаддик готовят войска для наступления на турок, а Кобург собирается вторгнуться в Силезию. Многие солдаты, разбежавшиеся после Кисомбора, вернулись, ветераны рвутся в бой и оставляют свои дела ради империи, венгры и сербы обираются в полки для мести туркам, в Германии вербуют новых бойцов. Оружие мы им поставляем в избытке, так что – они непременно начнут.

- Вас что-то смущает?

- Да. Государь, очевидно, что начинаются волнения в Нидерландах[26]. Иосифу нужны деньги на войну, и он решил повысить налоги. Местные же торговцы совсем не чувствуют себя ответственными за судьбу империи и не собираются одобрять такое, как они считают, нарушение их традиционных прав.

Тогда император решил пойти дальше и просто отменил все старые хартии, определяющие правила созыва парламентов и утверждение ими налогов. Он потребовал от подданных просто молча заплатить запрашиваемые суммы. Пример соседних голландцев, да теперь и французов вдохновляет… Сестра императора Мария Кристина[27] и её супруг[28] просто молят Иосифа либо отказаться от такого нарушения обычаев, либо прислать им войска. Как Вы понимаете, у него нет возможности дать им ни того ни другого.

Между тем тамошняя торговля, особенно в текущей ситуации, очень важна для империи. Почти вся международная коммерция Австрии ведётся через города Южных Нидерландов. Это всё чревато резким усложнением положения в государстве, что способно внести разлад в управление и веде́ние войны.

- Мятеж способен серьёзно нарушить планы Иосифа?

- По-моему, да. Но он надеется, что волнения, если и начнутся, то чуть позднее. И он успеет.

- А это не так?

- Торговцы готовятся к отрытому неповиновению. У меня нет данных, когда они начнут своё выступление. Но если это случится весной…

- Я Вас понял. Искренне надеюсь, что императору удастся удержать ситуацию под контролем. Но придётся предусмотреть и такую проблему, да…

[1] Лебень – старинный город в Венгрии.

[2] Штульвейсенбург – совр. Секешфехервар, город в Венгрии.

[3] Пушта – историческое название степных и лесостепных территорий между Дунаем и Тисой.

[4] Башибузуки – иррегулярные военные отряды в Османской империи, вербовавшиеся для действий на Европейских территориях.

[5] Мекноб Фёдор Иванович (1737–1791) – российский военачальник, генерал-майор.

[6] Карл XIII (1748–1818) – король Швеции с 1809, король Норвегии как Карл II с 1814. Младший брат короля Швеции Густава III, с 1772 г. носил титул герцог Сёдерманландский, в русской транскрипции Зюдерманландский.

[7] Датские проливы – проливы между Скандинавским и Ютландским полуостровами, соединяющие Балтийское и Северное моря.

[8] Равелин – вспомогательное оборонительное сооружение в форме треугольника, размещавшееся между крепостным рвом и бастионами.

[9] Бастион – оборонительное сооружение пятиугольной формы на крепостном валу.

[10] Фас – стороны бастиона, выступающие углом.

[11] Мингрелия (Мегрелия) – историческая и субэтническая область в Западной Грузии, населённая мегрелами.

[12] Ингури (Ингур) – река в Западной Грузии.

[13] Модлин – деревня в Польше, недалеко от Варшавы, в месте впадения Нарева в Вислу.

[14] Чудеса Бранденбургского дома – закрепившееся в немецкой историографии обозначение двух отказов русских и союзных с ними австрийских войск завершить победой Семилетнюю войну с Пруссией после сражений при Кунерсдорфе и Кольберге из-за политических интриг при русском дворе.

[15] Дюмурье Шарль Франсуа (1739–1823) – французский военачальник и государственный деятель. Известный авантюрист, участвовавший почти во всех военных затеях Европы.

[16] Банник – деревянная щётка на массивном древке для чистки орудийных стволов от порохового нагара и горящих остатков зарядного картуза и пороха.

[17] Merde (фр.) – дерьмо.

[18] Гвоздить – термин, обозначающий забивание специальных гвоздей в запальное отверстие орудия, что выводило его из строя.

[19] Фридрих Йозиас Саксен-Кобург-Заальфельдский (1737–1815) – принц из Эрнестинской линии династии Саксонских Веттинов, известный австрийский полководец, генерал-фельдмаршал.

[20] Хофбург – резиденция и основное местопребывание императорского двора Габсбургов в Вене.

[21] Ян III Собеский (1629–1696) – король Польский и Великий князь Литовский с 1674 г. Известнейший военачальник, командуя войсками коалиции европейских держав, одержал победу над турецкой армией на горе Каленберг, что остановило наступление Османской империи в Европе. После сражения командующий австрийской армией принялся принижать заслуги поляков, союз фактически распался.

[22] Осада Вены (1683) – попытка двухсоттысячной армии Османского султана Мехмеда IV взять столицу Австрии и продвинуться вглубь Европы. После поражения при Каленберге османы были отброшены из Венгрии и Трансильвании.

[23] Леопольд I (1640–1705) – император Священной Римской империи с 1658 г. из рода Габсбургов.

[24] Марк Ульпий Нерва Траян (53–117) – император Римской империи из династии Антонинов с 98 г. При нём территория империи достигла наибольших размеров.

[25] Гай Юлий Цезарь Октавиан Август (63 до н. э. – 14 н.э.) – основатель Римской империи.

[26] Австрийские (Южные) Нидерланды – католическая часть Нидерландов, принадлежавшая Габсбургам. Современные территории Бельгии и Люксембурга.

[27] Мария Кристина Йоханна Йозефа Антония, герцогиня Тешенская (1742–1798) – сестра императора Священной римской империи Иосифа II.

[28] Альберт Казимир Август Саксонский, герцог Тешенский (1738–1822) – младший сын польского короля Августа III, супруг Марии Кристины, последний наместник Австрийских Нидерландов.

Глава 10

- Вы и есть тот самый Шарль Брандт? – толстый краснолицый купец пристально смотрел на своего гостя.

- Именно так, господин ван Хес. Предпочитаю только, чтобы меня называли Карл. Я из Кольмара[1], что в Эльзасе[2], и больше немец, чем француз. – высокий седоватый человек с военной выправкой спокойно отвечал голландцу.

- Вам дают отличные рекомендации.

- Да, я служил в пяти армиях. Даже командовал батальоном в Польше. До прошлого года я был подполковником в армии Мекленбурга.

- Как Вы отнесётесь к возможности снова повоевать?

- Вопрос вознаграждения! – усмехнулся Брандт, — Я сейчас свободен. Голландия решила с кем-то сцепиться? Или Вы собрались всё же свергнуть своего штатгальтера?

- Нет! – поморщился ван Хес, — Дело будет не в Республике. Вы же слышали, что император Иосиф затеял отмену вольностей наших братьев в имперских землях? Брандт, Вы станете офицером в освободительном войске! А за вознаграждением дело не встанет.

- Воевать против империи? Кто нас поведёт?

- Полковник ван дер Мерш[3].

- Я слышал о нём, но мы не встречались. Хорошо. Я не против! Но нас поддержит Франция? Или Пруссия?

- Вы задаёте много вопросов! – начал выходи́ть из себя голландец.

- Я рискую своей жизнью. К тому же я не капрал… — спокойно ответил эльзасец, — Ну, если Вы всё так скрываете даже от людей, которые должны будут вести за собой Вашу армию, то сначала я обращусь к самому ван дер Мершу, а потом примусь думать. Позвольте откланяться!

- Стойте! – вскочил вспотевший наниматель, — Стойте! Пруссия нам непременно поможет.

- Хорошо, господин ван Хес. Я выслушаю Ваше предложение.

Брандт вышел из дома купца через час, весело насвистывая и обмахиваясь свитком офицерского патента. Он вскочил в проезжающую мимо коляску и велел везти его в трактир «Оранжевый орёл», где он остановился. В комнате его ждал лежащий на кровати светловолосый человек.

- Ну, что, Ерёма? Что выяснил? – он говорил очень тихо, но на удивление по-русски.

- Совсем они ненормальные, Леонтий. – выдохнул представлявшийся эльзасцем Сидоров и жадно отпил из стоя́щего на полу стакана, — Врут всё про Пруссию, да про голландские войска. Похоже, всё-таки решили на свой страх и риск лезть. Припасы хранятся на складах Компании[4] в гавани, казармы за городом – в Эффене[5]. Набрали пока полторы тысячи человек, оружия, пороха, пуль сильно больше – тысяч на двенадцать. Набор идёт быстро, деньги, похоже, у бургомистра, ван Хесу до такой степени не доверяют.

- Ну, Ерёма! Ты и правда потрясающий человек! Ты за два часа выведал больше, чем я за три месяца!

- Леонтий, не льсти мне. – спокойно отвечал русский агент, — Про то, что пруссаки и голландцы не полезут – сил у них нет, ты прекрасно сам знал, казармы тоже нашёл. Этому де Баршу ты тоже сам по голове стукнул, да ещё и мои рекомендации вовремя подсуетился ван Хесу подсунуть. Ты всё сделал сам, я только сыграл свою роль.

- Ну, ведь ты приехал по первому зову…

- Ты попросил, Степан Фёдорович всё понимает, коли ты просишь, значит, дело важное. Что ты?

- Они же меня знают. Странно было бы, коли торговец из Амстердама приехал в Бреду[6] и расспрашивает…

- Не стоит, братец. Ещё что-нибудь нужно? Или я поскакал обратно прогуливать задаток, выданный немецкому наёмнику?

- Ерёма, может, поможешь сжечь их пороховые запасы? – с хитрой миной спросил светловолосый.

- Так полгорода же сгорит? Там же пороха… — удивился Сидоров.

- Так неповадно станет бунтовщиков поддерживать! – развёл руками Леонтий, — Да и дом бургомистра совсем рядом, если и деньги на наёмников сгорят, то они в этом году никак не смогут империи угольков за шиворот подкинуть. А мне это самому быстро не провернуть, я здесь человек приметный.

- Ох, братец, как же я от такого фейерверка откажусь! – потянулся Еремей. – План гавани-то есть?

- А то! – радостно потёр руки русский агент в Голландии.

Через четыре дня Бреда горела так ярко и страшно, что город восстанавливался много лет.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Весна началась рано, солнце светило ярко, дороги быстро просохли. Две наши армии – главная под командованием Вейсмана, и вспомогательная Суворова начали наступление из-под Стратилатова. Отто вёл более восьмидесяти тысяч человек в направлении Бухареста и дальше на Рущук[7] и Тырново[8], а Александр Васильевич с шестьюдесятью тысячами устремлялся на левобережье Дуная и далее на Добруджу к Силистрии[9] и Варне.

С севера на турок наступали австрийцы. Тоже двумя армиями – основную вёл Ласси, задачей которого было овладение Боснией, в дальнейшем продвижение в Албанию и Македонию, а вторую армию возглавлял принц Кобург, стремившийся захватить Валахию, чтобы дальше, пройдя через Видин[10], соединиться с Ласси.

Грейг, наконец, получил приказ не уклоняться от сражений с османским флотом. Посвятив всю прошлогоднюю компанию защите свои берегов от турецких десантов и обстрелов и атакам на торговлю турок в Чёрном море, русские корабли всё же, пусть и всего один раз столкнулись с вражеским флотом. У косы Тендра[11], эскадру бригадира Ушакова, ходившую на обстрел Варны, догнали суда Кучук Хусейн-паши[12].

Турки имели значительное преимущество в силах, но бригадир, умело маневрируя и используя лучшую выучку экипажей и качество русских судов, смог одержать победу, заставив турок отступить. Этот удачный бой поднял дух наших моряков, и теперь они просто пылали желанием испытать себя уже в столкновении с главными силами противника. От действий флота в этой компании зависело очень и очень многое – именно наши моряки должны были обеспечить снабжение русских армий в Болгарии, да и десанты были необходимым условием для прорыва обороны, строившейся султанами многие десятки и сотни лет.

Требовалось именно в этом году разгромить турок и заключить с ними мир до того, как Англия и Франция смогут подготовить свои эскадры и армии и влезть в наш конфликт. Сейчас только их слабость препятствовала более серьёзному вмешательству в идущую войну. Но решительное поражение Османов, которое повлекло бы за собой угрозу изменения статуса Черноморских проливов и полноценный выход России и Австрии в Средиземное море, заставил бы европейские державы забыть о своих проблемах и безоглядно ринуться в схватку на стороне Турции и Пруссии.

Дружественная нам Испания не готова была серьёзно поддержать нас – у неё были свои заботы, да и родственные связи с французскими Бурбонами никуда не исчезли. А сражаться ещё и с такими мощными врагами не смогли бы ни мы, ни австрийцы. Людовик и Георг уже сейчас очень косо смотрели на наши прошлогодние успехи, и исключительно уверенность турок и пруссаков в своей победе пока давала нам время.

В Пруссии в этой компании особых задач не ставилось, только сдерживание Фридриха-Вильгельма от попыток вломиться в Богемию и Польшу. Браницкому было предложено повторить рейд Хаддика и он, ворвавшись в Померанию, принялся с таким энтузиазмом разорять деревни и города, что собранной заново прусской армии пришлось заняться противодействием его налётам. Но когда в Силезии объявился и сам знаменитый австрийский фельдмаршал, то польскому гетману стало значительно легче.

Одновременно Мекноб начал наступление в Восточной Пруссии, а Круз полностью блокировал все порты противника. Показательные бомбардировки Мемеля[13] и Кольберга[14] заставили пруссаков сосредоточить в своих гаванях значительные силы для противодействия возможному десанту. Таким образом, армия Фридриха-Вильгельма была связана, а всё ещё недостаточная её численность не позволяла Пруссии даже думать о переносе военных действий на территории Польши, России и Австрии.

Основной удар должен был осуществиться в Турции – союзные войска здесь имели в своём составе более двухсот тысяч человек и вели их наши лучшие командиры. Потёмкин решил присоединиться к Вейсману. Мама не хотела его отпускать, боясь за его жизнь. Смерть Румянцева была ею воспринята очень близко к сердцу, но удержать Гришку от подвигов уже не мог никто. Мне пришлось пообещать, что Вейсман проследит за его поведением, будет беречь его как зеницу ока.

План османов был как раз противоположен нашему – они рассчитывали в этом году удержать нас подле своих крепостей, подобно тому как их армия всю прошлую компанию простояла вокруг Стратилатова. Султан вытягивал войска отовсюду, даже корабли алжирских пиратов привлекались для будущего наступления против нас, французы и англичане слали своих советников. Турки усиливались, но для этого требовалось время, и они собирались его получить.

Тулча[15], Исакча[16], Мачин[17], Браилов[18], Гирсово[19], Бабадаг[20], Силистрия, Туртукай[21], Кюстендже[22] – это неполный список турецких крепостей только в Добрудже, которые предстояло взять нашей армии. А в Болгарии нас ждали Журжа[23] и Пазарджик[24], Плевна[25] и Шумла[26]… Десятки твердынь, больших и маленьких турки построили для контроля над православными землями, отлично вооружили их и наполнили гарнизонами.

Вспыхнувшее в прошлом году восстание сербов и болгар, помогло остановить османский натиск на Австрию, но ещё более насторожило противника. Турецкие войска отошли к крепостям, а на просторы Балкан высыпали десятки тысяч башибузуков, в число которых могли войти даже самые отпетые преступники. Иррегулярам поставили только одну задачу – убивать, и для этого они могли творить всё, что заблагорассудится.

Валахам хоть было куда бежать – русские и австрийские земли были рядом. Поток беженцев превышал даже самые плохие прогнозы, десятки тысяч обездоленных людей прибывали в Дунайское наместничество. Там срочно возводили новые карантинные лагеря и склады для продовольствия, именно туда перебросили почти половину всего Чумного ертаула, чтобы предотвратить эпидемии.

А вот куда было бежать болгарам и сербам? Да, часть их пока смогла укрыться в горах, но лишь часть. Русский бригадир Борис Ласси[27], находившийся в армии дяди, которая начала наступление чуть раньше нас, сообщал в своих письмах о жутких картинах истребления славян в Сербии. Наши войска рвались в бой, но я железной рукой тормозил продвижение к турецким твердыням до подхода нашего нового оружия – особых осадных бригад.

Под общим постоянным руководством объединялись тяжёлая артиллерия, инженерные войска, подразделения ракетчиков, гренадеры и егеря – почти десять тысяч человек, отлично обученных брать крепости. До войны мы смогли полностью сформировать только одну, под командованием генерал-поручика Меллера[28], но после победы под Стратилатовым, захваченный осадный парк турок позволил начать формирование и второй.

Для взламывания значительного количества укреплений, которые располагались на нашем пути, нужен был такой инструмент, и мы ждали подхода новых подразделений. Меллер должен был идти с Суворовым, так как в Добрудже крепостей было значительно больше, а вторая бригада генерал-майора Карпухина, которая была всё же слабее, с Вейсманом. Наконец в конце марта тронулись и наши силы.

Большая дубина особых бригад оказалась сюрпризом для турок, и Суворов всего за две недели взял отлично укреплённый Браилов, потом быстрым ударом захватил не ожидавшую его прихода Исакчу, Тулча и Сулина[29] при появлении русских капитулировали сами. Всего полтора месяца потребовалось нашим войскам, чтобы сломать первую линию Дунайских крепостей османов и высвободить почти пятнадцать тысяч солдат из наших гарнизонов.

Вейсман же практически без боя занял Бухарест. На пути русские войска видели только сожжённые деревни, неубранные трупы мужчин, женщин, детей, стариков… Но даже на фоне этого кошмара столица Валахии выделялась. Большой город превратился в жуткое кладбище, в центре которого был распят господарь Валахии, Николай Маврогенис[30]. Верный султану фанариот[31] был убит теми же башибузуками, которые обвинили его в связях с австрийцами.

Никаких переговоров не было, это было сделано просто, чтобы дать повод к ограблению сокровищницы господаря. Никто этих негодяев уже не контролировал, они убивали и убивали. В городе невозможно было оставаться, смрад мёртвых тел и пожаров душил, опасность эпидемии пугала военных врачей, так что армия вынуждена была разбить лагерь в поле. Никакого снабжения в этот раз получить из Валахии мы уже не могли. На окольничих ложилась значительно большая, чем ожидалось, ответственность.

А вот армия наша пришла в совершеннейшее волнение. Солдаты и офицеры требовали крови, даже киргиз-кайсаки, повидавшие множество степных войн, когда убивали всех, выше тележного колеса, и те были поражены жестокостью турок. Вейсман был вынужден отдать приказ – пленных не брать и открыть охоту на башибузуков. Кавалерия носилась по окрестностям, пока не начали подходить передовые части австрийцев, такие же обозлённые и не ведающие пощады к османским бандам.

Армия пошла на Рущук. Уже наступило лето с его жарой и пылью, а земля вокруг была разорена, никто в этом году и не пытался ничего в неё посеять. Настроение солдат было отвратительным, только злость на безумных османов толкала вперёд. Потёмкин добился у меня разрешения самому возглавлять наших дозорных и носился вокруг, выискивая турок, Вейсман, чёрный лицом, не вёл никаких разговоров, кроме служебных, почти все офицеры просто звенели желанием поскорее вцепиться в глотку врагу.

Единственным, кто сохранял самообладание, был герой осады Стратилатова, генерал Карпухин. Он был улыбчив, добродушен и самозабвенно травил байки о гарнизонной жизни, командирах, боях, отношениях с мирными жителями. Вейсман писал мне, что Кара-паша много раз рассказывал историю про то, как предводитель киргиз-кайсаков Керей-султан требовал свою долю в захваченном гарнизоном Стратилатова обозе Великого визиря.

Гордый степняк долго вопил и размахивал руками, взывая к Аллаху, пока к нему тихо не подошёл его старший сын и прошептал ему на ухо имя того, на кого он кричит. Карпухин так лихо изображал всех участников встречи, и передавал эмоции, что все слушатели хохотали, даже когда он в пятый раз поведал им эту историю. А сам герой рассказа, стесняющийся своего слабого знания русского языка, и от этого немного диковатый Керей, и тот смущённо улыбался, ничуть не обижаясь на добродушного балагура.

Именно истории генерал-майора заставили офицеров вспомнить, что уж они-то не имеют права хандрить. Такой вот талант был у Кара-паши. Но далеко не единственный, надо заметить. Карпухина искренне любили подчинённые, хоть и побаивались его, но любили. Он был отличным крепостным инженером, видевшим слабости проектов и строительства за версту, умел вести сапёрную войну и артиллерийские дуэли, понимал в разведке, в том числе и воздушной. Генерал-майор был идеальным кандидатом на место начальника особой осадной бригады, армия восприняла его назначение с восторгом, да и пользу он определённо приносил уже сейчас, но результаты его основной работы нам только предстояло увидеть.

Рущук был одной из опор турецкого владычества в Мёзии, город располагался на очень удобной переправе через Дунай, к тому же дальше шла отличная дорога на Тырново и Шумлу. Так что нам никак нельзя не миновать его, армии следовало очень быстро двигаться к перевалам, чтобы успеть перейти во Фракию и преградить путь в Европу армии султана, собиравшейся в Малой Азии. Нужно было дать возможность и Суворову, и Ласси спокойно захватывать европейские вилайеты османов, закрепляя результаты нашей общей победы.

Этот город был мощной крепостью, к тому же защищённой с правого берега Дуная укреплениями Журжи, которые были очень сильны – их планировали и строили французы. Плюсом для нас было только то, что стройка была не завершена. Передовые отряды нашей армии подошли к Дунаю, Вейсман провёл разведку, подвесил несколько никосфер и принялся разрабатывать план по взятию укреплений. Уже через день началась осада, руководство которой было поручено Карпухину.

Добродушный балагур превратился в хищно прищуривающегося и отдающего отрывистые приказы военачальника. Сначала он настоял, чтобы вся армия остановилась на расстоянии нескольких переходов от Журжи, оставив для операции только свою бригаду и четыре пехотных полка. Затем затеял демонстративно неудачную блокаду, показав нашу слабость. Потом спровоцировав вылазку обороняющихся, он отдал противнику свежепостроенный редут и выманил дополнительные силы с другого берега Дуная, с которыми устроил настоящее противостояние в поле. И вот тогда, русский генерал подорвал сапой стены и захватил крепость за спиной у почти двадцати тысяч турок.

И только после этого к Журже подошёл Вейсман – противник увидел, что перед ним вся русская армия, а не небольшой передовой отряд. Османы сдались, а переправу можно было проводить практически без сопротивления. Отто был просто в восторге от такой хитрости, позволившей нашей армии быстро и без больших потерь преодолеть преграду и вывести из игры почти половину войск противника в Мёзии, а турки стали ещё больше опасаться Кара-паши.

Теперь армия Вейсмана значительно опережала график движения и могла бы позволить себе остановку для отдыха, но в землях самой Османской империи была такая же жуткая ситуация, что и в Валахии – горы трупов, разрушенные дома и необработанная земля. Турки понимали, что мы вторгнемся на эти территории и лишали нас возможной поддержки местного населения. Поэтому наши войска, выставив небольшой заслон против Силистрии, быстро шли дальше, к Тырново, рассчитывая, что такой крупный и важный город может быть ещё цел.

Наше предположение оказалось верным, Тырново был ещё невредим, хотя вокруг вовсю орудовали башибузуки. Попавший в плен местный паша сообщил, что бо́льшая часть гарнизона ушла в Габрово, где на переправе через Янтру[32] готовится последний рубеж сопротивления перед Шипкинским перевалом[33]. Вейсман решил быстро идти к Габрово. Турки и здесь не ожидали появления русских войск, так что Отто в скоротечном бою разбил последние резервы турок, успешно переправился через горы и захватил Казанлык[34].

Больше мы ничего сделать не могли – силы армии были тонким ручейком растянуты по всему пройденному пути. Карпухина ещё от Рущука отправили на помощь Суворову, которому тяжело дался Бабадаг. Часть дивизии Текели укреплялась в Казанлыке, и резервов почти уже не было. Оставалось ждать, пока из России не придут новые войска, Суворов не закончит захват крепостей в Добрудже и не присоединиться к основной армии, а с другой стороны, не удастся установить связь с австрийцами, шедшими с севера. К тому же на море пока было тихо, а без контроля прибрежных вод турки могли в любой момент высадить десант у нас в тылу и перерезать снабжение.

В прошлом году Грейг имел чёткий приказ не пытаться устроить сражение с турецким флотом. Но теперь, со вступлением в строй четырёх линейных кораблей и шести фрегатов, наш флот совсем немного уступал по численности вражескому, да и стратегически момент для главного удара настал, и русский адмирал сам рвался к битве, а турки предпочитали дожидаться подхода кораблей из Северной Африки. Тогда Самуил Карлович принялся сам атаковать вражеское побережье – порт Варны он просто сжёг, устроив его двухдневную бомбардировку, да и крепость там очень пострадала, мелкие городки на берегу Чёрного моря обстреливались чуть ли не еженедельно, но пока турецкая эскадра не высовывалась из гавани.

Каптан-ы дерья[35] османского флота Хусейн-паша некоторое время отбивался от обвинений в трусости, но это продолжалось до тех пор, пока бомбардировка и десант с моря не сломили сопротивление гарнизона Кюстенджи. Суворову даже не пришлось использовать свою артиллерию – всё сделали корабли. Турецкие крепости Мёзии стремительно прекращали сопротивление, русские захватывали перевалы и уже были во Фракии.

Эта настолько вывело из себя патриотически настроенное население Стамбула, что они чуть не разорвали молодого турецкого адмирала, и ему пришлось всё же выйти в море. Сражение состоялось в июле 1791 года у мыса Калиакрия[36]. Грейг сделал то, ради чего он и оказался на Чёрном море – неожиданно напал на противника и разбил его в скоротечном бою. Начавшийся шторм, казалось, спас турок от полного разгрома, заставив наш флот потерять врага из вида, но он же и погубил их.

В Стамбул вернулись только восемь кораблей противника из семнадцати, причём флагман Хусейна затонул прямо на рейде, оглашая окрестности пушечной пальбой – так турки пытались запросить помощь, но в городе решили, что русские уже высаживаются на берега Золотого Рога. Паника была чудовищная, пожары охватили столицу Османской империи и установление порядка заняло продолжительное время. Адмирал Грейг своей победой смог убить сразу двух зайцев – убрать риск для нашей торговли и коммуникаций на море и серьёзно затормозить продвижение турок к перевалам, где ещё было мало наших войск.

После такой победы я уже не мог отсиживаться в Столице и решил присоединиться к армии. Я нагнал подкрепления, которые мы отправили к Вейсману, у Стратилатова и дальше уже следовал с дивизией генерал-поручика Ивана Гудовича[37]. Бригадой здесь командовал герой Астрабада генерал-майор Михаил Румянцев. Чувство юмора у сына покойного генералиссимуса было отменным, образован он был прекрасно, да и командовал он своими «бородачами»-пехотинцами, «усачами», как прозывали гренадеров, для отличия от прочих солдат, бривших бороды, да «блошиным племенем» егерей, в которые брали только невысоких и подвижных, весьма успешно.

Именно вместе с Гудовичем и Румянцевым я праздновал взятие Меллером Плевена, овладение принцем Кобургом Видином, победу Ласси под Валево. И вместе с ними я смотрел на разорённые славянские земли, которые я рассчитывал после войны включить в состав России вместе с населением. Я действительно хотел получить эти сотни тысяч болгар, греков, сербов, которые были близки нам по языку и вере, чтобы использовать этих умелых и трудолюбивых людей для заселения земель в наместничествах.

Столько лет тёк ручеёк беглецов из Османской империи, но здесь ещё оставалось множество жителей, а теперь я видел, только сожжённые деревни и городки на благодатных равнинах Валахии Мёзии. Мной овладевал гнев, почти неконтролируемый, когда я глядел на пустыню, в которую турки превратили знакомые мне земли. Стало немного легче, когда через один переход от Рущука нам навстречу стали появляться караваны с уцелевшими местными жителями, которых мои окольничие вывозили ближе к нашим складам продовольствия на Дунае, где готовились карантинные лагеря, и где не нужно было уже так напрягать и без того перегруженные пути снабжения для спасения беженцев от голодной смерти.

Как выяснилось, многие спрятались от бесчинств башибузуков в горах, кое-где даже турецкие власти сами укрывали местное население, понимая, что без крестьян им не собрать требуемых налогов, а где-то и Божий промысел уберёг, отведя убийц от деревень. Люди были измучены, испуганы, но они были живы. Особенно меня потряс седобородый тощий старик, потерявший разум, оставшийся совершенно один и не могущий даже рассказать свою историю, но сжимавши две последние дорогие для него вещи – икону Николая Угодника и рыжую кошечку без одной лапы и жалким обрубком хвоста.

Кошка слезала с рук старика только для исправления естественных нужд, смотрела вокруг диким взглядом и даже не мяукала. А старик только беспрестанно улыбался беззубым ртом, всем показывал истёртый, скорбно смотрящий на мир лик на древней доске и добывал всеми правдами и неправдами корм для своего питомца, не думая о себе. Люди его берегли, называли Святым дедом и прощали ему всё, творимое им, не понимающим, что же происходит вокруг.

- Вот, его мы нашли в подвале сгоревшего дома. Даже не знаю, как деревня та называлась, вёрст тридцать от Ловчи[38]… Один он жив и остался. Он да кошка эта. – прапорщик, сопровождавший колонну, говорил отрывисто и хрипло, в глазах его была такая скорбь, что становилось страшно. В его глазах отражались открывшиеся ему ужасные картины, которые я даже не хотел представлять.

- Хоть что-то о нём известно? – я не мог заставить себя просто отпустить этого человека. Я хотел помочь всем этим людям, многие из которых потеряли всё. Я делал всё возможное, чтобы их кормили, устраивали, но в душе моей всё кипела горечь, боль и чувство жалости. Мне хотелось что-то ещё сотворить для них – и вот этот старик, почему-то, просто требовал от меня участия.

- Он иногда говорит имя. Биляна. Так он кошку зовёт. Сначала мы думали, что он себя так называет, но нет. Только когда кошку гладит и плачет. Редко бывает. По вечерам… — прапорщик словно выдыхал слова, а глаза его предательски заблестели. Уже совсем не мальчик, явно выслужившийся их солдат и видевший на своём веку всякое, он не мог удержаться, говоря об этом старике.

- Биляна, это кто? – я подошёл к Святому деду и взял его за плечи, смотря ему в глаза.

Он глядел сквозь меня, но я видел, что его душа ещё где-то здесь.

- Биляна, это твоя дочь? Жена? – я говорил тихо, внимательно глядя на него.

Он помотал головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

- Скажи мне, я русский царь, я хочу знать. Кто такая Биляна? – слёзы выступили сами собой. Я не понимал, зачем я пристаю к этому несчастному человеку, но я мне это было сейчас нужно, — Не бойся, старик. Теперь никто вас не обидит. Я никогда не пущу врага на эти земли, пока я жив! – слова сами вырывались, я стиснул старика в объятьях и шептал ему на ухо.

Он же рыдал, прижавшись ко мне, всхлипывая так, как плачут люди, никогда в жизни не позволявшие себе такой слабости, но так ничего мне не ответил. Только на прощание протянул мне свою икону. Я взял её, низко поклонился ему, его кошечка открыла рот, словно собираясь сказать мне что-то, но не смогла. Его слёзы, беззубая улыбка и рыжая кошечка навсегда впились мне в память, а икона стала моим личным оберегом.

Потом, в Столице этот лик Николая Чудотворца увидел у меня архиепископ Казанский Олимпий, большой ценитель и исследователь иконописи, и опознал в нём работу византийских мастеров эпохи Комнинов, приблизительно XI века. Откуда древняя и ценная икона взялась у старика, кто он такой, кто такая Биляна – я так и не узнал.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Государь! Павел Петрович! – Потёмкин слетел с коня, будто птица, и бросился ко мне, ни на секунду не прерывая движения.

Я даже засмотрелся, Гришке уже за пятьдесят, а он как мальчишка, лёгкий, почти стройный, порывистый… Неудивительно, что мама в нём души не чает…

- Григорий Александрович! – я обнял его со всей силы, и он пискнул, — Ты что это, Гриша? Ах ты чёрт старый! Где это ты так? Мама знает?

Под его мундиром были скрыты бинты, а я нечаянно причинил ему боль.

- Ну, поцарапало тут…

- Екатерина Алексеевна знает?

- Христом Богом прошу, только не говори, Павел Петрович! Она же меня навсегда запрёт подле себя! – взмолился он, — Я же никому…

- Где? Ты же обещал, что не полезешь в бой! Мне обещал… Отто за тебя поручался…

- Так вышло, — понурил Гришка голову, — Вейсман не знает, меня случайно задело. Так, царапина. Бешеный турок меня саблей рубанул, я своей-то парировал, а его сломалась, и осколок мне как раз по рёбрам…

- У-у-у… Григорий Александрович, наместник Новороссийский и Дунайский, Великий князь Таврический, член императорской фамилии, а двух слов связать толком не можешь. – притворно огорчился я.

- Екатерине Алексеевне-то не скажешь? – словно малолетний хулиган, исподлобья глянул он на меня.

- Что с тобой делать? – усмехнулся я, — Мама узнает, плакать будет, мне это зачем? Рассказывай давай про подвиги свои и дела.

Соскучился я по Гришке, да и по Отто тоже, я привёз для него портрет его семьи, изготовленный по заказу его супруги Аннушки. Она вручила его мне с просьбой передать ему в знак любви, и чтобы знал он, что есть для кого себя беречь. Четыре сына и две дочери и всё ещё красавица-жена ждали его дома. Слёзы умиления были вполне простительны и естественны. Дороги они мне, друзья мои, пусь и немолоды они, но дороги…

Ладно, пора было дела делать, а то и так, в ожидании меня и Гудовича наша армия потеряла дней десять, Суворов-то уже подошёл, и пусть Меллер ещё движется к Софии, но ведь почти пятьдесят тысяч человек уже идут через перевалы к Казанлыку, Сливне[39] и Месемврии[40]. Требовалось срочно заняться организацией совместного удара армии и флота для захвата порта во Фракии. Грейг был готов начать перевозку артиллерии, боеприпасов и продовольствия для снабжения армии за Балканами, что не могла перевозиться через горы по плохим дорогам и почти не обустроенным перевалам.

В Бургасе[41] стоял почти пятнадцатитысячный гарнизон, и город был готов к обороне. Напрашивалось решение, избрать в качестве нашей базы снабжения какой-нибудь другой порт, но оставлять поблизости от своих коммуникаций крупный отряд противника было рискованно, да и не ждали турки, что мы атакуем хорошо готовую к обороне крепость без подвоза артиллерии. Операцию провёл флот, высадив десант и поддержав его огнём корабельных орудий. Мы уже несколько лет тренировались в проведении таких операций, и вот сейчас настал момент первого боевого опыта.

Всё прошло хорошо, подошедшие войска Текели уже добивали бегущего из города противника. Были сделаны определённые выводы об ошибках, допущенных при столь масштабной высадке, в городе встал гарнизон из армейских подразделений, а через Бургас сразу же началась доставка грузов. Корабли ходили по маршруту Варна-Бургас практически без остановки, а Вейсман с авангардом уже ворвался в Адрианополь[42], без артиллерии, с малым запасом пороха, но полный ярости и готовый к схватке.

Местное православное население с восторгом встречало наши войска. Отто, вдохновлённый успехами, хотел было двигаться дальше, но пришла информация, что армия султана, численностью более ста тридцати тысяч человек уже готова выступить нам навстречу. Хорошо, что со стороны Европейских пашалыков можно было не ждать серьёзных ударов – все силы османов там были обращены против австрийцев, которые встретили серьёзнейшее сопротивление в Боснии.

Наш флот и окольничья служба творили чудеса, успев перевести почти всю полевую артиллерию, и, пусть осадные бригады не смогли ещё переправиться, но армия подготовилась к сражению. У Вейсмана было шестьдесят пять тысяч человек, что было почти в два раза меньше сил турок, но наши войска были лучше. Текели на левом фланге и сам Вейсман в центре удержали натиск врага, а Суворов на правом прорвал ряды турецкой пехоты и обошёл противника, даже пленив Великого визиря. Разгром бы полным.

Это настолько подорвало боевой дух турок, что паша Филиппополя[43] сдал город небольшому отряду башкир, самостоятельно найдя их, проходивших дальним дозором в полях мимо поселения. Надо было срочно готовиться к штурму Цареграда, пока не проснулась Европа.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Варварская России хочет захватить Англию! Дикари на пороге Лондона! Нам пора воевать! – истошно кричал средних лет джентльмен, размахивая стаканом.

- К чёрту твою Россию! Наша армия потерпела поражение у Конга[44]! Надо отправить новые войска в Ирландию! – перекрикивал его другой отдыхающий.

- Ты слабоумный! Сколько там было солдат, под этим Конгом? Рота? Бомбей под угрозой! Эскадра Худа должна немедленно отправиться в Индию! – вмешивался в их спор третий горлопан.

- Николай Николаевич, есть ли шансы у лорда Сиднея доказать парламенту необходимость отправить эскадру Худа к берегам Турции? – Николай в образе провинциального выпивохи сидел в отдельном кабинете в модном лондонском клубе «Смешливый селезень» и беседовал с Трубецким, слушая крики нетрезвых гуляк.

- Немного, Коленька. У Англии сейчас полно́ проблем, да и Северо-Восточная часть Средиземноморья для них уже много лет – отрезанный ломоть. – с лёгкой усмешкой отвечал тот, делая глоток хереса.

- А правда, что Вас приглашали к королю для объяснения ситуации?

- Не к королю, друг мой. Меня жаждали услышать члены Тайного совета.

- По поводу Стамбула?

- Это-то как раз для них мелочи. Англичане считают, что турки нас побьют — Румянцев погиб, наши войска ослабли... Мы обсуждали новый торговый договор. Британии нужно, чтобы мы больше вывозили ирландцев, не препятствовали увеличению продаж опиума в Китай и открыли им новый креди́т по поставкам, особенно оружия в Индию. Я даже готов был объявить об отказе от конкуренции с их торговцами на Средиземном море, но они променяли их на разрешение продавать бенгальские ткани на Камчатку. А там сейчас их такое разнообразие, что успеха им не добиться.

- То есть войны не будет?

- Нет, Николай, пока не будет. Твоя работа сделана отлично – лорда Сиднея скоро, вообще, никто за здорового человека держать не станет, да и весь его кружок почти превратился в глазах общественности в новое отделение Бедлама[45]. Идея подкинуть ему сообщение, что весь наш нас привезённый в Британию порох не взрывается, была замечательная. Каким же он выглядел дураком, когда палил перед почтенной публикой шутихи… Надеюсь, ты хотя бы здесь не показал посторонним своего лица? – голос посла посуровел.

- Да ладно Вам, Николай Николаевич! Всё же отлично прошло! – немного развязано ответил ему его тёзка.

- Ты меня пугаешь, Николай! – пристально глядя на своего агента, проговорил Трубецкой, — Азарт – плохое чувство для нашего брата. А ты, я погляжу, совсем увлёкся…

- Совсем нет! Так для дела надо было!

- Так, давай-ка вводи в дела Алексея. Его тебе прислали не просто так. Николай! На тебя очень много завязано, а ты постоянно собой рискуешь! Чтобы он всё знал по нашим делам.

Агент сморщился, словно отведал кусок лимона, но перечить послу не посмел. Уже на улице он бурчал себе под нос:

- Всё норовят меня заменить! Все они кричат, мол рискую без ума! А я же везучий, всё у меня получается!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Король Франции Людовик XVI получил известие о переходе нашей армии через Балканы в Труа, куда он уехал охотиться подальше от парижских интриг.

- Неккер! – вызвал монарх к себе своего верного министра, — Нам надо что-то делать! Султан должен одержать победу!

- Сир! – устало отвечал швейцарец, — Вспомните, чем закончилась Ваше предыдущая попытка помочь туркам? Пленение Дюмурье и почти сотни наших подданных, потеря почти всей тяжёлой артиллерии Франции вызвала невероятный скандал, отставку Ломени де Бриена, Вашу ссору с королевой…

- Но Вы-то вернулись, Неккер! – попытался было подсластить пилюлю монарх.

- Вернулся, Ваше Величество, да… — мрачно проговорил министр, — Но какой ценой? Этот демон, герцог Орлеанский, вышел на свободу, нам пришлось согласиться на созыв Генеральных штатов, Вас, сир, так урезали в расходах, что теперь даже флот на Вест-Индийских островах приходится отдать на содержание купцов…

- Но всё же, Неккер!

- Вы хотите окончательно поссориться с Россией и Австрией, сир? В последний раз нас спасла только Ваша дружба с принцем Орловым. – убеждал растерянного короля его первый министр.

- Ну, пусть хотя бы Тулонский флот отправится к Дарданеллам[46], продемонстрировать нашу поддержку Османам! Может, этот фактор хоть немного остудит пыл русских! Франция же сильнейшая и богатейшая держава мира! Мы не можем так просто дозволить кому-то рушить установившийся миропорядок!

- Богатейшая и сильнейшая, да… — грустно сказал Неккер, — Только в этом году все расходы мы уже осуществили, и даже эта Ваша поездка происходит на деньги, данные Вам русским посланником.

- Ну пусть хоть мой брат поведёт корабли…

- Ваше Величество, Вы пропустили доклад де Грасса, который он направил Вам больше месяца назад…

- Мне некогда заниматься мелочами, Неккер.

- Так де Грасс сообщил, что, по его мнению, флот в Тулоне находится в чудовищном упадке. Суда гниют, моряки мрут от голода и болезней. Даже если один корабль сможет выйти в море, то это будет чудом. Ваш брат и его компания присвоили почти все деньги, которые отправляли на содержание и строительство.

- Как Вы смеете такое говорить о моём брате!

- Это не я говорю, сир. Я всего лишь повторяю слова де Грасса. Но, если желаете, я готов оставить свой пост.

- Не смейте и думать об этом! Вы последний верный мне человек. Но, почему же, де Грасс, старый лис, решился заявить мне такое?

- Он очень стар, сир, чувствует приближение смерти и готов говорить всю правду без прикрас. Но не это важно, Ваше Величество. Важно то, что флота Леванта у нас сейчас нет. Да и ссориться с русскими нам пока нельзя — урожай в этом году будет слабый, нам нужны поставки продовольствия, Лафайету нужны еда, порох, пушки, ружья...

- Что мне делать, Неккер? – взмолился несчастный король.

- Надо вернуть Д’Эстена из отставки и отправить его в Тулон, доказать Генеральным штатам, что надо открыть новое финансирование…

- Неккер! Что мне делать сейчас?

- Молиться. Только Господь сейчас может что-либо изменить, сир.

- Неккер! Я так устал! Устал… — король отвернулся к окну и плечи его затряслись от сдерживаемых слёз.

[1] Кольмар – город на востоке Франции.

[2] Эльзас – историческая область на востоке современной Франции, бывший до середины XVII века частью Священной Римской империи.

[3] Ван дер Мерш Жан-Андре (Ян Андриес Вандер Мерш) (1734–1792) – один из крупнейших деятелей т. н. Брабантской революции.

[4] Компания – имеется в виду Голландская Ост-Индская компания.

[5] Эффен – деревня близ города Бреда в Нидерландах.

[6] Бреда – город-порт на западе Нидерландов.

[7] Рущук (совр. Русе) – город на севере Болгарии, крупнейший болгарский порт на Дунае. В XVIII веке важный военно-административный и торговый центр Османской империи.

[8] Тырново (совр. Велико-Тырново) – город на севере Болгарии, столица Второго Болгарского царства. В XVIII веке крупный экономический центр Османской империи.

[9] Силистрия (совр. Силистра) – город на северо-востоке Болгарии, порт на Дунае. В XVIII веке важнейший военно-административный центр Османской империи, столица одноимённого вилайета.

[10] Видин – город на северо-западе Болгарии, порт на Дунае. В XVIII веке важный военный центр Османской империи.

[11] Тендра (Тендровская коса) – остров на Чёрном море возле Херсонской области.

[12] Кучук Хусейн-паша (1757–1803) – османский государственный и военный деятель.

[13] Мемель (совр. Клайпеда) – современный литовский город в месте впадения реки Неман в Куршский залив, один из крупнейших портов на Балтийском море, в XVIII веке крупная прусская крепость и порт.

[14] Кольберг (совр. Колобжег) – современный польский курорт и порт в месте впадения реки Парсента в Балтийское море, в XVIII веке крупная прусская крепость.

[15] Тулча – город в Румынии на правом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[16] Исакча – город в Румынии на правом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[17] Мачин (совр. Мэчин) – город в Румынии на правом берегу рукава Дуная Старый Дунай. В XVIII веке турецкая крепость.

[18] Браилов (совр. Брэила) – город-порт в Румынии на левом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[19] Гирсово (совр. Хыршова) – город в Румынии на правом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[20] Бабадаг – город в Румынии в дельте Дуная. В XVIII веке турецкая крепость и важный военный и административный центр.

[21] Туртукай (совр. Тутракан) – город в Болгарии на правом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[22] Кюстендже (совр. Констанца) – город в Румынии, крупнейший морской порт страны на Чёрном море. В XVIII веке турецкая крепость.

[23] Журжа (совр. Джурджу) – город-порт в Румынии на левом берегу Дуная. В XVIII веке турецкая крепость.

[24] Пазарджик (сор. Добрич) – город на востоке Румынии в области Добруджа. В XVIII веке турецкая крепость, крупный промышленный и административный центр.

[25] Плевна (совр. Плевен) – город в Болгарии, крупный военный и административный центр.

[26] Шумла (совр. Шумен) – город в Болгарии, крупный военный и административный центр.

[27] Ласси Борис Петрович (1737–1820) – российский военный и государственный деятель, генерал от инфантерии.

[28] Меллер-Закомельский Иван Иванович (1725–1790) – русский военачальник, артиллерии генерал-аншеф, барон.

[29] Сулина – город-порт в Румынии, около впадения рукава Дуная – Сулинского гирла, в Чёрное море.

[30] Маврогенис Николаос (1735–1790) – господарь Валахии с 1786 по 1790 год.

[31] Фанариоты – историческое название этнических греков, служащих Османской империи. В основной массе проживали в Стамбульском районе Фанар.

[32] Янтра – река в северной Болгарии, правый приток Дуная.

[33] Шипкинский перевал или Шипка – горный проход через Балканы в Болгарии.

[34] Казанлык – город в Болгарии на южных склонах Балкан.

[35] Каптан-ы дерья – титул командующего флотом Османской империи.

[36] Калиакрия (совр. Калиакра) – мыс на черноморском побережье Болгарии, недалеко от города Каварна.

[37] Гудович Иван Васильевич (1741–1820) – крупный русский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, граф.

[38] Ловча (совр. Ловеч) – город в Болгарии, в XVIII веке крупнейший торговый центр региона.

[39] Сливна (совр. Сливен) – город в Болгарии.

[40] Месемврия (совр. Несебыр) – город-порт на черноморском побережье Болгарии, недалеко от Бургаса.

[41] Бургас – город на черноморском побережье Болгарии, крупный порт.

[42] Адрианополь (совр. Эдирне) – крупный город в европейской части Турции, в XVIII веке второй по размеру и значению город Османской империи.

[43] Филиппополь (совр. Пловдив) – крупный город в Болгарии.

[44] Конг – деревня в Ирландии в графстве Мейо.

[45] Бедлам – Бетлемская королевская больница, первоначально госпиталь святой Марии Вифлеемской в Лондоне. Первая психиатрическая лечебница.

[46] Дарданеллы (Чанаккале) – пролив соединяющий Мраморное и Средиземное море.

Глава 11

Корабль только причаливал, а тюк с почтой уже летел на пристань, где его подхватили, тут же вскрыли, и капитан порта жадно вцепился в «Петропавловский вестник» и начал громко-громко читать:

- Генерал Суворов разбил турок при Браилове! Фельдмаршал Вейсман наступает в Валахии! Адмирал Круз обстрелял Мемель! Война идёт вполне успешно!

Люди на причале радостно выдохнули и закрестились. С судна тем временем скинули мостки, и по ним начали сходить на берег пассажиры. Вторым спускался довольно небрежно одетый господин, сосредоточено смотрящий себе под ноги.

- Иван Донатович? Я Осип Михайлович Дерибас, вице-наместник Аляскинский, очень рад познакомиться! – подвижный и весёлый человек окликнул изрядно помятого путешественника на пристани Павловска.

- Вы встречаете меня лично? Чем я удостоился такой чести? – удивился Бальзамо, растерянно оглядываясь по сторонам. До сих пор он не видел в России таких беспорядочно построенных городов – никаких привычных ровных линий улиц, ярких фасадов домов, мостовых, только разнокалиберные здания, вываливающиеся на дорогу, словно болезненные наросты, грязь и какая-то обшарпанность.

- Вы – первый дворянин, пожелавший получить поместье в нашей части наместничества! – бесхитростно отвечал Дерибас, обезоруживающе улыбаясь.

- Не удивительно! – мрачно буркнул бывший авантюрист, оглядывая окрестности.

- Уж извините, эта часть города строилась в самом начале фактически беглецами, мы даже тогда в состав наместничества не входили. – развёл руками вице-наместник, правильно оценив поведение гостя, — Земли возле реки болотистые, строить сложно. Сейчас впору бы переделать, но забот других много, земель много, денег жалко. Поедемте со мной в мой дом, там и посмотрите на настоящий Павловск.

Оказалось, что Павловск, на самом деле другой – на холмах стояли аккуратные разноцветные дома, мимо них шла отличная дорога, гостиницы, несколько трактиров. Городок был пусть и не очень большой, но вполне симпатичный, однако прибрежная часть отпугивала. Бальзамо не преминул об этом сказать вице-наместнику, но тот с улыбкой отмахнулся:

- Вы, Иван Донатович, первый приезжий в наши пенаты, который может решать, оставаться здесь или нет. Крестьянам, поверьте мне, всё одно – они, в большинстве своём, и не такое видели. Ссыльным деваться просто некуда, чиновникам и служивым тоже. К тому же мы сейчас заложили только на одной Вимале[1] три новых поселения, а городки на побережье, а залив святого Франциска!

Нет у нас столько денег, чтобы всё сейчас переделать, людей нет, что говорить, даже древесины пока не хватает, хотя вокруг отличные леса. Нам бы хоть крестьян разместить… Да и вообще, сам думаю, надо мне южнее перебираться – получается, что бо́льшая часть земель, за которые я отвечаю, там, а я здесь, на крайнем севере. Пусть Павловск и самый большой город и жить в нём уже почти хорошо, но не дело это…

- Слышал, что прочат Вас, Осип Михайлович, в наместники? Дескать, Вы весьма деятельный человек и у императора на примете. – подольстился беглец к чиновнику.

- Ну, не знаю, не знаю… — погрустнел Дерибас, — Писал я прошение о разделении провинции на два наместничества, ибо слишком уж большое протяжение границ наших – никак не возможно всем управлять. Шелихов меня поддерживал, Земский приказ соглашался, а пока ничего не случилось. Вот, только Владыку Агапия прислали, на мою голову…

- Клирики ортодоксов мешают Вам? Ограничивают Вашу деятельность? – сочувственно спросил итальянец.

- Что? – не понял его вице-наместник, — А! Ха-ха-ха! Что Вы! Наоборот, Владыка Агапий совершенно неугомонен, миссионерскую деятельность ведёт весьма славно и постоянно придумывает мне новые задачи, я даже не успеваю путешествовать сам. Да и не стоит Вам, Иван Донатович, думать о наших священниках, как об ограниченных мракобесах.

Во-первых, они здесь совсем не такие. Чаще всего именно священники решают большинство местных проблем, даже в качестве судей в основном выступают почти везде они… А во-вторых… Вы как я понимаю, католик? Тогда Вы будете единственным латинянином южнее Новых Холмогор! Так что, аккуратнее с критикой церкви, местные могут и побить.

- Позвольте, а Вы? Вы разве не католик?

- Уже более трёх лет, как я крестился в православие, Иван Донатович. Вам, как новичку, я готов простить Ваши слова в адрес истинной веры, но далее, прошу прекратить подобное – мне неприятно. – несколько извиняющимся тоном проговорил Дерибас, — Вот и мой дом! Пойдёмте скорее, Елизавета заждалась!

Жена вице-наместника, в девичестве Исабель де Неве, была очень красива и элегантна, даже рождение четверых детей нисколько не отразилось на её стройности и привлекательной. Соскучившись по новостям и новым лицам, она просто засы́пала Бальзамо вопросами, на которые он далеко не всегда мог ответить. А уж когда в дом вице-наместника стали прибывать гости, то он и вовсе вынужден был проявлять все свои способности, чтобы выдержать напор не имевших пока регулярных связей с основной Россией людей.

Как убегавший от грядущих проблем Европы авантюрист слышал в Петропавловске – уже в следующем году вдоль берегов Северной Америки начнут на постоянной основе курсировать два пакетбота[2], и доставка новостей, газет и писем значительно упроститься. Однако, это случится только через год, а пока только немногочисленные гонцы, купцы, чиновники, офицеры и исследователи могли рассказать местным жителям о событиях в мире.

- Очень не хватает нам грамотных людей. – говорил потом итальянцу Дерибас, — Вот крестьяне, горожане едут, довольно много их прибывает. Хотелось бы, конечно, больше, но и то – хлеб. А вот грамотных – очень не хватает. Чиновников недостаёт, да и офицеров приходится часто из простых солдат назначать. Мало их сюда шлют, а уж, чтобы сами по себе – вот племянники Владыки, братья Головкины, да Вы.

Братья быстро ускакали за горы – открытия делать. Все спешат туда: офицеры, промышленники – все бегут имена свои на скрижали истории заносить либо состояния делать, да… А мне даже чиновников не хватает – пока письмо моё дойдёт, пока его рассмотрят, пока новые люди доедут, мне уже новые нужны. Гимназию никак не откроем, всё приходится детишек в Новые Холмогоры отправлять. Исабель переживает – старший наш уже почти год там, как он без нас…

Вот... Пока же на все просьбы отвечают – война. Никак помочь не могут, всё потом…

Вы-то хоть останетесь, Иван Донатович? Ей-ей, не побеспокою, просто поговорить не с кем, особенно по-итальянски!

- Пока останусь, Осип Михайлович. – задумчиво отвечал Бальзамо, — Правда, холодно здесь для меня, но коли это единственный город в местных землях. Не возвращаться же в Петропавловск…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Елизар вышел из госпиталя полным калекой: левая рука почти не шевелилась, дышать было тяжело, ноги вели себя словно деревянные, не сгибаясь и цепляясь за препятствия, головные боли были столь мучительны, что он несколько раз терял сознание. Врачи дали ему полную отставку, как герою, кавалеру и капитану полагался ему целый подполковничий надел, а как инвалиду ещё и пенсия. Однако на сердце у Лущилина было неспокойно. Словно бы недоделал что-то.

Съездил он к родичам покойного героя Гешева, как Богдан и просил его. Ивана Попова в Олицине хорошо знали, даже очень – был тот одним из самых влиятельных граждан. Елизар, увидев его богатый дом, стоявший за чертой города, вокруг которого уже разрастался посёлок, сначала решил, что здесь ему не будут рады – слишком уж было заметно, что деньги Богдана дали этим людям достаток и удачу. Однако, долг требовал, и он твёрдо постучал в дверь.

К его радости, Лущилин ошибся в своих предположениях – приняли его очень гостеприимно, просто узнав, что он герой Анапы. Многочисленная детвора закидала его вопросами, красавица-хозяйка угощала его яствами, а радушный хозяин подливал неплохого местного вина́ и произносил здравицы в его честь, набежали соседи, все просто восторгались прибывшим к ним воином. Никто даже не пробовал выяснить причину его прихода в дом – отставному капитану просто радовались, героев войны здесь очень уважали. В Олицине жило много болгар, греков, сербов, армян, которые знали о положении христиан в Османской империи не понаслышке, и искренне рассчитывали, что русская армия сможет навсегда прекратить угнетение своих единоплеменников.

Про Богдана здесь не слышали, фамилия героя, подорвавшего себя вместе с врагами в Анапе, дошла сюда как Попов, а Поповых в России много… Лущилин долго не решался открыть правду, боясь обидеть хлебосольных хозяев. Заставили его изложить всё только слова Ивана, сказанные одному из детей, которого Елизар принял за сына Ивана Васильевича.

- Вот, Ваня, как бы твой батюшка радовался, то к нам такой человек зашёл! Где же ты, брат Богдан!

- Подожди-ка, Иван Васильевич, это что, Иван Богданович будет? Гешев?

- Конечно, он, сынок мой приёмный, родного брата Райнушки моей и моего брата названного, Богдана Гешева, сын. Богдан пропал уже много лет как, уж искали мы его, искали…

- Тогда пора… Принёс я вам весточку от Богдана.

Хозяйка покачнулась, молнией к ней метнулись старшие дети, сам Попов вскочил, судорожно вцепившись пальцами в стол, беззвучно шевеля совершенно белыми губами.

- Попов, что турок в Анапе взорвал – Богдан это. Стыдно было ему Гешевым быть, винил он себя сильно. Думал, что и своих жену и сына, и твоих жену и детей погубил. Я чудом уцелел, но он просил меня навестить Ивана Попова и передать ему его последнее прости…

Пробыл он у Поповых почти полную седмицу, всё рассказывал о Богдане, приходили люди, даже сам местный епископ не преминул поговорить с капитаном. Однако, несмотря на все чувства, и свои и чужие, радость и грусть, которые Лущилин видел на лицах людей, ощущение какой-то незавершённости, недоделанности дела его не покидало.

Оно оставило его только после долгого разговора с Иваном Гешевым. Отрок был рассудительным, по-юношески порывистым и честным. Ваня хотел знать, каким был его отец, как он жил, как он умер. Пусть о Богдане ему рассказывали много и подробно, однако это были истории о прошлом, а ему надо было понять, что случилось потом. Всю ночь просидели они под осенним небом – Иван слушал, а Елизар говорил. Не только о Богдана, но и о своей жизни.

Может быть, этого и не хватало отставному капитану, чтобы понять, что делать ему дальше. Ему надо было выговориться, а внимательно ловящий каждое его слово мальчик, задававший много вопросов, был отличным собеседником.

- Елизар Демидович, а можно мне, как отцу, в армию пойти? – робко спросил Ваня.

- Иван говорит, что ты лучший ученик в городской гимназии. Иди в корпус, лицей или училище, тогда в армию точно попадёшь. – улыбнулся мальчику Лущилин.

- А Вы куда потом, Елизар Демидович, за поместьем?

- Нет, Ваня, у меня ещё дела остались…

Он приехал к Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, который вернулся на волне славы от победы под Анапой в армию и получил задачу по срочной организации двух полков морской пехоты, как стали называть морских солдат, что издавна, ещё с Петра Великого, были в составе флота. После военной реформы они были сведены на Балтике в отдельный полк и два батальона, потом на Каспии создали батальон, а затем и на Чёрном море полк. Теперь возникло понимание, что сейчас этил сил не хватает.

На Каспии отдельный батальон морской пехоты отлично показал себя, высадившись в тылу армии Каджаров и лишив их снабжения. На Черноморье и Балтике уже в следующей компании планы на морскую пехоту были очень обширные, так что на Юге два новообразованных полка – Белгородский и Сумской перевели в морскую пехоту. Именно Кутузову поручено было возглавить Черноморскую морскую бригаду, переучить солдат и офицеров на новые задачи и подготовиться к летним военным действиям.

Генерал-майор был очень занят, но для героя Анапы время нашёл.

- Елизар Демидович! Заходи-заходи! Какими судьбами? Как здоровье? Смотрю, выпрямился, посвежел…

- Да, вот, с просьбой я, Михаил Илларионович, прибыл. Возьми меня назад в армию! – вытянувшись в струнку, заявил отставной капитан.

- Ты с ума сошёл? Куда тебе в армию-то? Ты же израненный весь! – возмутился генерал.

- Ничё! Подживает всё уже! Рука, вон, шевелится! Ноги ходят! Надо мне!

- Экий ты, неугомонный! – прищурился Кутузов, — Что, воевать хочешь?

- Хочу! Должок у турок есть, взыскать надо!

- Вот, упрямый ты, чёрт! Железный ты… Хм… — заходил по кабинету начальник морской бригады, — Человек ты известный, вояка знатный, пригодился бы ты мне, конечно. Однако, врачи тебя списали начисто. Своей волей я тебя назад не приму – права такого не имею. Пиши-ка ты, брат, прошение государю, только он тебе такое позволить может. Я поддержу!

И уже провожая Лущилина, у дверей кабинета, Кутузов тихо сказал старому солдату:

- Я твою просьбу, Елизар, выполнил – императору доложил про историю твоего Гешева…

- И что? – поднял голову капитан.

- Пока ещё указа не было, так что эти слова мои не официальны. Есть воля государя, что город и крепость, которые на месте Анапы будут отстроены, получат именование в честь десятника, жизнь свою за Родину отдавшего на месте сём. Вот так-то, братец, вот так-то…

На просьбу Лущилина ответ пришёл быстро – государь согласился вернуть того в действующую армию под поручительство генерал-майора Голенищева-Кутузова. Капитан получил под командование гренадерскую роту во втором батальоне Сумского морского полка и приступил к своим обязанностям. Елизар тщательно скрывал увечья, но солдаты и офицеры знали, что он едва выжил от жутких ран, полученных в Анапе.

Они старались беречь своего командира, но тот категорически не желал никаких поблажек, да и подчинённым их не давал. Поручик Арам Симонов, переведённый из уже давно существовавшего Харьковского морского полка, с восхищением говорил о капитане – мол, сам хрипит, но спуску не даёт. Уже на первом же зимнем смотре гренадеры показали отменную выучку, и сам Кутузов выразил Лущилину своё удовольствие.

Ранней весной стали приучать морских солдат уже и к кораблям. Пока стояли холода, тренировали их, конечно, на качелях, мостках и вёслах, но на воде всё же многое отличалось. Судно им дали необычное – пузатую галеру с парусами и слегка задранным носом, таких корабликов большинство солдат, происходивших из совсем не морских областей, вовсе не видела. Даже сам Лущилин раньше с ними знаком не был.

Симонов со знанием дела объяснял, что это «поповка» – корабль, который изготавливался на верфи Попова в Олицине специально для морской пехоты. Лёгкие небольшие парусники, предназначенные изначально для перевозки грузов по рекам и прибрежным морским водам, могущие просто упираться носом в необорудованный берег и проводить погрузку по сходням, были переделаны под нужды морской пехоты. На них были добавлены гребные банки[3], места для размещения лёгких палубных пушек, переделан трюм.

Теперь они стали настоящими десантными кораблями, пусть и не предназначенными для больших морских походов, могущими плавать только вблизи берега, но зато способными перевозить роту солдат с артиллерией и быстро высаживать её там, где необходимо. Трудно было, да, но справились – рота участвовала в Бургасском деле, а Лущилин даже был представлен ко второму Святому Георгию.

А потом все черноморские полки, да ещё и батальон, переброшенный из Астрахани, перевезли в Бургас, где и начали готовить к главному делу.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Тянуть со штурмом Константинополя было никак нельзя – и европейцы могли что-нибудь сотворить, да и турки вполне способны были прийти в себя. Но у нас в строю оставалось чуть более пятидесяти тысяч человек – сражение при Адрианополе обошлось нам совсем не даром. Да, в госпиталях было более двадцати тысяч, ещё почти сорок застряли недалеко, в Болгарии, но ожидать их подхода мы действительно не могли — слишком уж время было сейчас дорого.

Немного улучшило ситуацию появление в нашем расположении болгарских повстанцев. Пусть и запоздавшие к битве, плохо организованные и не лучшим образом вооружённые, люди были всё же вполне боеспособны, очень злы и мечтали отомстить туркам как за века угнетения, так и за теперешнее уничтожение местного населения. Более двенадцати тысяч человек, почти год провёдших в боях с турками, отступили в горы и там отбивались до подхода наших войск. Они все желали участвовать в освобождении древней столицы православия и были к этому готовы. Требовалось лишь довооружить их и поставить над ними толковых офицеров.

Штурм начался ранним утром. Полуразрушенные стены Константинополя, построенные ещё при Восточных Римских императорах, не могли надолго задержать атакующих, но сдать крупнейший и важнейший город, столицу, символ Оманской империи, султан не мог и не хотел. После первого удара гренадер турки отступили в сам город. Узкие извилистые улочки были прекрасным местом, где ещё весьма многочисленные войска Абдул-Гамида вполне могли нанести нам поражение.

В бой втянулись все наши ударные части, болгары и примерно половина пехотных полков. Суворову, командовавшему резервом, было невероятно сложно сдержаться, но я был с ним. Мне очень хотелось присоединиться к Отто и сражаться, но никак нельзя так рисковать государю, да и армия нам ещё была нужна, чтобы просто растратить её в Стамбуле. Туркам после полудня стало казаться, что бой идёт удачно, но не тут-то было. Сперва остатки турецкого флота и оборонительные сооружения с моря принялся громить Грейг, а затем началось тщательно подготовленное вооружённое выступление христиан в городе.

На этот раз, в отличие от восстания в славянских землях Болгарии и Сербии, оно было лучше подготовленным, а количество оружия, привезённого в город, было очень больши́м. Турки с началом войны в Валахии и Добрудже совершенно запретили торговлю в своих европейских землях и провозить военные грузы туда стало очень тяжело, это заставляло болгар сражаться чуть ли не мотыгами и кузнечными молотами. Такая слабость снабжения и привела к столь многочисленным жертвам и почти полной свободе, полученной башибузуками на просторах болгарских земель.

Но вот даже слегка ограничить оборот товаров в Константинополе было никак не возможно – огромный торговый центр мира не мог бы жить без этого, да и правительство Высокой Порты не имело возможности отказаться от доходов, которые давали и государственной казне, и личным состояниям вельмож важнейшую часть поступлений. То, что мы не смогли сделать в Мёзии, вполне получилось в Стамбуле. Так что оружия и наших агентов в Стамбуле было много, поэтому вспыхнуло в тылу у султана знатно.

А потом, в дополнение ко всему на причалах Константинополя начала высадку наша морская пехота.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Быстрее. Быстрее! Соблюдать порядок, братцы! Симонов! Вон туда, к сараям двигайся! – Лущилин, рыча от азарта, командовал выгрузкой своей роты. Уже настали сумерки. Натренированные солдаты чётко выполняли давно отработанный манёвр, по десяткам выбегали по сходням на берег, где их принимал поручик Симонов и организовывал продвижение к портовым сооружениям и прикрытие высадки. Лёгкие пушки быстро поднимались из трюма и скатывались на берег. Надо всем величественно гремела артиллерия русского флота, разрушая всё, что привлекало хотя бы малейшее внимание канониров.

Организация высадки была осуществлена с учётом замеченных ошибок при десантировании в Бургасе. Поддержка со стороны флота была усилена, а высочайший боевой дух моряков и пехотинцев позволял решать даже крупные проблемы, возникающие по ходу операции, к примеру, девяностопушечный линейный корабль «Святая Троица», серьёзно повреждённый в бою, сейчас приткнулся к берегу и уверенно стрелял из всей артиллерии левого борта по городу. По всему побережью с «поповок» высаживались морские пехотинцы, захватывали пристани и здания, шли в город, где вовсю громыхали выстрелы.

Всё, последнее отделение сошло на берег, Лущилин хлопнул по плечу оставшегося на судне и очень мрачного от этого сержанта Феодоракиса и спрыгнул на причал, тут же гребная команда начала отводить корабль от пристани, а матросы принялись ставить паруса.

- Господин капитан! Тут грек какой-то к Вам рвётся! – огромный, словно комод, сержант Спиридон Василиадис, ухмыляясь, держал за шиворот хорошо одетого местного жителя.

Тот просто разрывался между обидой за такое обращение и радостью от появления здесь армии единоверцев. Он заговорил на неплохом русском языке:

- Я Константин Македониди! Я Ваш человек! Меня хорошо знает сам Колпаков!

- Ну, положим, он тебя знает, а я твоего Колпакова не очень! – прищурил глаз Елизар.

- А! Неважно! Я могу проводить вас короткой доро́гой к дворцу Султана! Я знаю такой путь, он почти наверняка безопасен! А Султан точно захочет бежать с казной!

- Ох, ты ж! – в голове капитана крутились разные мысли, но он быстро понял, что такой возможности нанести могучий удар по врагу может и не быть, — Симонов! С тобой остаются пять десятков, связывайся с соседями и следуй-ка плану. Я сам к дворцу рвану. Доложи полковнику Зедерхольму.

Почти сотня солдат отправилась за греком на рискованное предприятие. Тот провёл русских через неприметный лаз в старой византийской стене, потом нырнул в какой-то подвал, который, как оказалось, соединялся ещё с одним. Где они, русские уже не понимали, Василиадис подозрительно посматривал на проводника, поглаживая рукоятку большого рыбацкого ножа, с которым он никогда не расставался.

- Вот, за этими воротами уже дворцовые кухни. – азартно сказал местный, как только они наконец вышли на поверхность, тыча пальцем в едва видневшийся в темноте выступ, — Дайте мне оружие! Я тоже хочу воевать!

- Спиридон, помоги ему. – кивнул Лущилин.

Сержант отцепил от пояса штатную широкую абордажную саблю и потянул Македониди:

- Справишься?

- Да! – уверенно ответил тот и мастерски крутанул её вокруг кисти.

- Умеешь! – уважительно посмотрел на него русский, — Где так навострился?

- На море всё сложно! – ухмыльнулся тот и залихватски подмигнул единоплеменнику.

Разведчики быстро заглянули за ограду и подтвердили – дворец там, охрана спит у ворот.

- Адамовский! – тихо позвал Елизар.

Молодой подпоручик, недавно присоединившийся к морской пехоте вместо раненного под Бургасом Кошелева, тут же подбежал к командиру.

- Анджей, бери десяток Агаева, свяжись с Зедерхольмом. Мы и вправду к дворцу вышли, надо бы нам помочь.

- Ну, с Богом!

Две небольшие пушки смогли легко выбить ворота, и морская пехота ворвалась на огромную территорию дворца. Врагов здесь было много. Пусть сначала на стороне русских было преимущество внезапности, да и через кухонные помещения нападения не ожидали, поэтому Лущилин уверенно прорвался в собственно дворцовые постройки, но потом на его солдат навалились превосходящие силы турок. Положение стало тяжёлым.

Однако его атака отвлекла часть сил от других входов во дворец, а пушечная и ружейная стрельба показала, что здесь идёт бой. Командир полка, полковник Зедерхольм, сориентировался и атаковал дворец с северной стороны, да и мятежные горожане присоединялись к русским. Отчаянную роту выручил подход однополчан, однако почти сразу же бой превратился в какую-то безумную и беспорядочную свалку.

Македониди погиб, получив пулю в грудь. Спиридон снял с себя бронзовый горжет и повесил ему на шею, в знак того, что это русский солдат. Он успел привыкнуть к этому малознакомому человеку, который, отлично владея саблей и уверенно ориентируясь в огромных парках и павильонах дворца, много раз спасал жизни русских солдат и вёл их к заветной цели.

Под командованием Лущилина осталось не более пятнадцати человек – остальные рассеялись на просторах султанского квартала[4], где уже орудовал почти весь русский десант и несколько тысяч восставших. Елизар решил чуть передохну́ть и перевязать раны бойцов под прикрытием маленького павильона. Неожиданно, принявший на себя функции караульного, Спиридон заметил гостей. Это были свои – к своему капитану присоединился Адамовский, причём в сопровождении всего двух солдат, но с полковым знаменем.

- Рад тебя видеть, Анджей! Что случилось? – обнял подпоручика Лущилин.

- Я нашёл полковника, был при нём, но нас обстреляли, его ранили, а знаменосца убили, потом под огнём мы потерялись. – немного сбивчиво отвечал молодой поляк.

- Ясно. Со мной пойдёшь, значит. Сейчас мы вон тот домик атакуем, свет оттуда рвётся, голоса – явно там не янычары бузят. Жалко, пушек с нами уже нет, сейчас бы обстрелять их… Но, что поделать. Спиридон, возьми двоих и к окнам. Так, подходим к дверям, даём залп и атакуем, братцы. Начали! – капитан перекрестился и махнул рукой.

Грянули выстрелы, русские вынесли двери и ворвались внутрь. Там была кровавая каша – убитые янычары лежали возле входа, выжившие турки, в том числе раненные, среди которых чуть ли половину составляли шикарно одетые и усыпанные драгоценностями вельможи, ломились к дверце, выходящей на противоположную от русских сторону, в них через окна стреляли Спиридон и его люди. Внезапно, один из турок, пожилой высокий человек, отличавшийся каким-то невероятным величием, схватился за грудь и рухнул на пол.

Турки, забыв про бегство, кинулись к упавшему. Сержант Василиадис ловко, словно кошка впрыгнул в окно и прикладом уже разряженного ружья проломил голову одного из янычар, заняв позицию между почти двумя десятками турок и задним выходом. Он размахивал своим ружьём, словно дубиной, сокрушая врагов, а с другой стороны в турок врубался Лущилин со своими людьми. Оказалось, однако, что у двух османов были с собой револьверы, они открыли огонь.

Капитану пуля попала в голову, он выронил оружие, схватился за рану, кровь заливала ему глаза. В этот момент сильнейший удар сабли пришёлся ему в плечо. Он упал ничком и потерял сознание.

Очнулся Лущилин оттого, что начал захлёбываться кровью, которая натекала ему под лицо. Перевернувшись на бок, он смог открыть один глаз. Вокруг лежали люди, была тишина, только где-то в стороне гремели выстрелы. Правая рука его не слушалась, ноги едва шевелились, но боли не было. Его словно бы заморозило. Елизар увидел окно, в которое падал красноватый свет зари.

Он пополз к нему, цепляясь пальцами левой руки щели между плитами пола. Возле окна он увидел Адамовского. Молодой офицер лежал, устремив мёртвые глаза в потолок, прижимая к разрубленной груди почти освободившееся от чехла знамя Сумского морского полка. Его, ещё не свернувшаяся, кровь напитала тяжёлый шёлк белого стяга с голубым Андреевским крестом и ликом Спаса, превратив его в ярко-алый.

- Мальчик, как же тебя угораздило-то! – Лущилин упёр древко знамени в угол и, опираясь на него, смог подняться.

Трупы лежали во всему залу. Русские солдаты, янычары, вельможи – всех уравняла смерть. Башней возвышался Спиридон, приколотый ятаганом к двери, которую он защищал. Два молодых человека лежали в углу, так и сжимая револьверы, заколотые штыками. Крепкий седобородый турок с разрубленной головой, русский солдат, которого капитан не смог опознать, намертво вцепившийся в горло ещё какому-то молодому врагу, навсегда выпучившему глаза.

- Кто живой остался? – хрипло спросил Лущилин, — Один я, значит…

Он обернулся к окну, возле которого стоял и увидел освещённый утреней зарёй силуэт Святой Софии[5]. Храм был прекрасен, словно омытый розовым светом, идущим с небес. Елизар смотрел на него и не мог отвести взгляд. Ноги его уже не слушались. Он просунул знамя в окно и удобно прилёг, опираясь на древко. Пехотинец смотрел на древний собор и ему казалось, что он видит кресты на нём.

- Я дошёл, Господи! Дошёл! Я здесь! – шептал капитан, с нежностью глядя на великую церковь.

За окном яростно билось красное полотно русского знамени с гневным ликом Спаса.

Увидев русский флаг над султанским дворцом, словно второе дыхание получили морские пехотинцы и мятежники, что прорывались к Святой Софии, а уж когда и над нею взвилось русское знамя, то обороняющиеся стали бросать оружие. В городе начались погромы и беспорядки. Они продолжались больше суток, пока на причалы не принялся высаживаться наш последний сюрприз – Московские и Нижегородские гренадеры.

Эти два полка были пока единственными, которые получили полное новое вооружение – мы никак не успевали оснастить всех наших гренадер в соответствии с последними решениями, принятым по итогам прошлогодней компании в Венгрии и Сербии. Но Московцы и Нижегородцы, которые ещё не участвовали в войне, первыми получили новинку – металлические каски, более удобные и прочные, чем принятые раньше кожаные, и железные кирасы.

Словно воины прошлого, сияя отполированной сталью доспехов, с которых перед самой высадкой сняли кожаные чехлы, рослые могучие усачи, спускались с кораблей в порту, строились в десятки и выступали на улицы, захваченные насилием. Один их вид гасил злобу и жажду грабежа, им сдавались остатки турецких войск, с ними не желали связываться бандиты, к ним бросались со слезами женщины. Порядок был наведён железной рукой.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Теван Бардакчиан прекрасно знал о сигнале к восстанию, под его командованием было почти полсотни отличных бойцов, вооружённых ружьями, пистолетами и саблями, ему было поручено взять под контроль два ближайших перекрёстка. Но он не спешил. Пусть его соседи, которых сам же купец и уговорил принять участие в сражении за город, лезут в бой, умирают, убивая турок, а он лучше обождёт. Счастлив не тот, кто победил, а тот, кто выжил и обогатился!

Русские могли и проиграть – турки веками били европейцев, и небольшое поражение в прошлой войне вполне способно было оказаться и случайностью. Да, уже в этой они тоже проигрывали, но лично у него уверенности в их поражении не было. Пока он просто брал деньги и оружие от русских, в том числе для подкупа османских чиновников, и отлично на этом зарабатывал.

Но, когда слуги доложили ему, что на Святой Софии и Топкалы подняты русские флаги, Бардакчиан-старший решил — его время пришло. Подняв с мягких подушек своё необъятное тело, он лично повёл бойцов, но отнюдь не к турецким казармам или тем перекрёсткам, которые он должен был бы захватить – к дому своего давнего соперника по торговле, Агафоника Яннопулоса. Старый хитрый грек много раз перебегал ему дорогу и лишал го прибылей – теперь настало время расплаты.

Теван в красках представлял себе, как он отомстить негодяю, ограбит его, отрежет ему голову, утопить его язву-жену, изнасилует его красавицу-дочь… Даже слюни иногда прорывались из его рта. Его головорезы шли по улице уверенно, обмениваясь шутками, потрясая ятаганами и ружьями, а он плыл словно корабль посреди них и мечтал. Его брат, Вардан, обзавидуется несметным богатствам Тевана, которыми он вскоре завладеет.

Дом Яннопулоса, старый, большой с толстыми стенами возвышался среди улицы, словно слон между лошадей. Этот дома был ещё одной причиной завидовать греку – многие поколения его семьи владели особняком, а самому заполучить такой у Тевана никак не выходило. Люди Бардакчиана встали вокруг него и стали громко кричать. Наконец, распахнулось окно наверху, и из него выглянул сам хозяин.

- Агафоник! Старый осёл! Открывай мне двери и сдавайся! – насмешливо закричал армянин.

- Теван? Зачем ты пришёл сюда? Я же тоже христианин! Нам нечего делить! – удивился старый купец.

- Нечего делить? – возмутился Бардакчиан, — Ты совсем недавно подрезал мне крылья в Египте! А до этого, ты мешал мне в Алжире, Бодруме и Варне! Ты – гнилая отрыжка верблюда, которую отвергает сама земля! Ты – ничтожество…

- Что ты говоришь? Теван! Одумайся! Твой брат посватался к моей Ирине! Ты мне почти родственник! – пытался урезонить соседа Яннопулос.

- Я ненавижу Вардана! Он испражнение больного сифилисом шакала, который был послан мне в наказание за мою доброту! Пусть сдохнет он, истекающий гноем, а твоя дочь достанется мне, а потом, вдоволь натешившись в ней, я утоплю её в Золотом Роге! Ха-ха-ха!

- Ты вовсе обезумел, Теван! – покачал головой грек и захлопнул ставню.

- Стреляйте! Ломайте дверь! – брызгал слюной армянин, сотрясаясь бесчисленными слоями жира на шее и брюхе.

Створки дверного проёма дома внезапно распахнулись, бандиты Бардакчиана качнулись к ним, предвкушая веселье. Но из ворот показались жала двух небольших пушек и десятка два стволов ружей, нацеленных на толпу грабителей, окна в доме тоже распахнулись, оттуда выглянули новые бойцы. А уж когда сбоку вышло человек пятнадцать вооружённых людей, уверенно беря на прицел пришельцев, стало ясно, что дела у толстого купца пошли неудачно.

- Я же сказал тебе, что мы оба христиане, Теван! – разнеся над улицей голос Яннопулоса, — То есть, я тоже участвовал в подготовке к восстанию. Ты, сосед, пришёл ко мне, чтобы убить меня, именно тогда, когда все мои люди собрались идти сражаться! Ты ошибся, и ошибся на сей раз серьёзно!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Порядок быстро вернулся на разорённые улицы Цареграда. Наши солдаты, вместе с греческими, армянскими и болгарскими дружинниками патрулировали город, а генерал-поручик Голенищев-Кутузов, назначенный комендантом города, уже брал в руки всё, происходившее в нём. Пока мы посчитывали потери и строили дальнейшие планы, я выпал из процесса управления. Потёмкин был тяжело ранен.

Да, история вышла дурацкая. Он увидел, как от Стамбула по суше вдоль берега Мраморного моря удирает небольшой конный конвой, судя по всему, идущий некому месту встрече с кораблём. Наш флот пока не прочесал этот небольшой внутренний водоём, и там ещё шлялись суда противника. Гришка бросился за убегавшими всего-то с десятком казаков, он в запале сильно оторвался от драгун, которые должны были его сопровождать, и столкнулся с превосходящими силами противника.

Казаки бились геройски, но он получил две пули: одну – в грудь, а другую – в голову… Драгуны со злости перебили всех уцелевших турок. Оказалось, что это был сам башдефтердар (главный казначей империи), собравшийся украсть бо́льшую часть уцелевшей казны Султана. Деньги-то мы получили, но Гришка был при смерти.

Рана в грудь была тяжёлой, но не смертельной – пуля прошла насквозь, не задев никаких важных органов, а вот рана в голову была страшной. Его оперировал лучший наш военный хирург Рудаков, пулю он извлёк, но мозг был задет, и надеяться можно было только на Всевышнего. Потёмкин лежал весь в бинтах, белый и неживой, нос его заострился.

Я сидел возле него, молился, бегал в ярости по комнате, тряс докторов, но мой друг по-прежнему был без сознания.

- Всё в руках Божьих! – говорили мне врачи и священники.

- Как я маме-то скажу? – я и сам не заметил, что произнёс эти слова вслух, а звук собственного голоса открыл какие-то новые пустоты внутри меня, откуда посыпались новые и новые слова, — Сволочь ты, Гришка! Ты же мой лучший друг! Лучший! Только с тобой я полностью свободен в своих речах, только тебе я полностью доверяю! Я же за тебя перед мамой поручился! А ты так! Не смей умирать! Не смей! Я тебя, скотину, на том свете достану! Я могу!

- Кто ты такой, Павел Петрович, чтобы брать на себя роль Господа Бога? – голос был хриплый, тихий и очень насмешливый, он подействовал на меня, словно ведро ледяной воды. Оказывается, в бешенстве и истерике я орал и тряс кулаками перед окном в сад. Я резко обернулся.

Гришка смотрел на меня одним глазом, видневшимся из-под повязок. Внимательно так смотрел. Я помотал головой, не понимая, видится мне это от дикого желания, чтобы Гришка выжил, или взаправду он очнулся. И тогда он мне подмигнул, насмешливо так, и криво улыбнулся.

- Ты очнулся? Правда?

- Ох, не знал я, что ты, Павел Петрович, так меня любишь…

- Нишкни, чёрт безмозглый! Куда ты, зараза, полез? Кто тебя просил? Ты же обещал себя беречь? Нечто бы без тебя не справились? – слёзы катились из моих глаз. Он был жив!

- А что случилось-то? Что это я весь перевязан? Ой!

Мама примчалась через три дня. Проявив свой характер, она, сразу же, получив сообщение о ранении мужа, без приготовлений вскочила на парадный «Пересвет» и принеслась в Цареград. Боже, как она кричала – на меня, на Гришку, потом плакала, потом снова кричала. Я думал, что поседею или, по крайней мере, начну заикаться. А этот балбес только глупо улыбался через бинты, а потом сказал:

- Какое же счастье, что вы есть на этом свете! Какое счастье!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В Святой Софии впервые более чем за триста лет служили православные священники – мы отпевали наших усопших. Панихиду вёл Вселенский патриарх[6], он читал молитвы, как умел, на греческом. Пусть так. Я же слушал его, в моей голове эти слова звучали уже по-славянски, смотрел на лица наших героев и говорил с ними.

Вот, истинный гений этой битвы, капитан Лущилин, первым ворвавшийся во дворец Султана, а затем помешавший ему бежать. Сам Абдул-Гамид умер от страха, а в последующей схватке полегли все его сыновья, которых он собирался увезти с собой в Малую Азию, где и воскресить своё царство. И вот, капитан морской пехоты помешал ему сделать это. А ведь совсем рядом, на тайном причале уже ждала Османов вёрткая фелюка.

Вот, генерал Михаил Румянцев, человек, отцу которого я обещал заботиться о сыне. Молодой полководец возглавлял вторую колонну штурмующих город и лично поднимал солдат в бой. Два раза ему удалось это сделать, а вот в третий – попала ему прямо в сердце пуля из старого штуцера. Но за своего командира жестоко отомстили наши солдаты, переколов штыками отряд бошняков[7], один из которых и выпустил эту пулю.

Вот, славный полковник гренадер Вагнер, что взял приступом Галатскую башню[8], в которой засели янычары. Он, уже после схватки, попал в засаду и зарубил восьмерых прежде, чем его убили. Вот, капитан болгарской дружины Славков, который захватил Едикуле. Вот, поручик Баматов-Черкасский, зарубивший сераскира османов…

Десятки моих лучших солдат, которые полегли в битве за древнюю столицу Восточной Римской империи... Самые славные, сколько их поместилось в Святой Софии... Ещё в десятках церквей по всему Цареграду сейчас отпевали наших убитых. Как же больно, что теперь их нет со мной. Я был виновен в смерти каждого из них. Именно я. Такова тяжесть царской власти. Ответить мне за них перед Богом ещё предстоит.

Но ведь сейчас, мы вырвали острый шип, который так больно колол нас сотни лет. Теперь турки больше не смогут напада́ть на наши земли, набирать рабов из русских, болгар, кабардинцев, поляков и иных народов, захватывать суда на Чёрном море. Никогда не смогут!

Я был весь в молитвах и собственных мыслях, когда ко мне подошёл секретарь и тихо сказал мне на ухо:

- Император Иосиф умер, государь!

[1] Вимала (авт.) – река Колумбия.

[2] Пакетбот – почтово-пассажирское судно для перевозки почты по морю.

[3] Банка – скамья для гребцов.

[4] Токалы или Сераль – главный дворец Османской империи, общей площадью более 700 тыс. кв.метров.

[5] Собор Святой Софии – Премудрости Божией (Айя-София) – бывший патриарший православный храм, построенный в VI веке и являвшийся главным собором православия, после падения Восточной Римской империи в 1453 г. переделан в мечеть.

[6] Вселенский патриарх – предстоятель Константинопольской церкви, который считается первым среди равных епископом православного мира.

[7] Бошняки (босняки) – славянская народность, возникшая на Балканах, на основе принявших ислам части сербов и хорватов.

[8] Галатская башня – построенная на Галатском холме Константинополя в XIV веке генуэзцами в качестве ориентира для кораблей и собственная штаб-квартира «Христова башня».

Глава 12

- Дон Базилио, что Вы сейчас рисуете? – королева Мария Каролина[1] с искренним любопытством заглянула под белое полотно, которым был накрыт холст, — О! Это вовсе не мой портрет!

- Ваше Величество! Не волнуйтесь, я пишу изображение самого прекрасного лица королевства, а, возможно, и всего мира, каждый день, но только когда утренняя заря покрывает землю самым романтичным покровом, картина стоит в том углу. Однако, я бы просил Вас не смотреть на неё – картина ещё не закончена. – со сдерживаемой улыбкой приветствовал истинную хозяйку Неаполитанского королевства Верный.

- Когда я смогу его увидеть? – щебетала королева, заглядывая в каждый угол мастерской.

- Как я и обещал – ко Дню Всех Святых[2], Ваше Величество.

- А это что? – Мария Каролина с удивлением подняла чехол со стола.

- Это модель, объёмное изображение моей новой выдумки. Так принято в России, наш император любит всё видеть заранее, представлять себе всю картину! – немного смутился архитектор.

- Но что это?

- Церковь, Ваше Величество. Я думал о новой форме храма…

- Боже мой! Она чем-то похожа на старинные базилики, но она такая красивая и летящая! Мне нравится это! Нравится! Я покажу Вашу задумку Фердинанду[3] и сэру Джону[4]! Не сомневаюсь, что им это придётся по вкусу! Да-да! И не спорьте! Неаполю недостаёт элегантных зданий! Ванвителли строит слишком уж одинаково! – королева говорила совершенно безапелляционным тоном, слуги по движению её пальчика тут же унесли столик с моделью.

- А это что? - Мария Каролина снова вернулась к большой работе Верного, к которой она подходила первой.

- Я пытаюсь написать сражение у Белграда, Ваше Величество. – поклонился Василий.

- Боже мой! – супруга неаполитанского суверена стянула ткань, прикрывающую картину, и в восхищении прижала руки к груди, — Это ранение Румянцева?

- Да, именно так Ваше Величество. Это великий генералиссимус.

- Вы знали его, дон Базилио? – голос женщины наполнился восхищением.

- Я недолго служил под его командованием…

- Боже! А это? Это же мой венценосный брат!

- Именно так, это император Иосиф.

- Как невероятно волшебно, дон Базилио! Я хочу, чтобы эта картина висела в моём дворце! Хочу! – королева капризно топнула ножкой, — Даже если Вы пишете её для своего варварского властелина, победителя при Адрианополе.

- Я с удовольствием выполню Ваше приказание, Ваше Величество! – низко поклонился художник.

- Так, теперь, давайте, рисовать меня! – Мария Каролина быстро села в кресло и поправила своё декольте. Ещё совсем нестарая и весьма красивая женщина, пользуясь тем, что она и русский архитектор остались наедине, начала демонстрировать ему явные знаки внимания, а тот совершенно не собирался делать вид, будто равнодушен к прелестям королевы.

- Дон Базилио, я жду Вас у себя сегодня вечером! – в глазах неаполитанской властительницы горела страсть.

- Но король…

- Фердинанд не пропускает ни одной юбки и совершенно равнодушен к тому, как я провожу своё время. Лишь бы дети были от него! – звонко засмеялась красавица.

- Вам, дон Базилио, стоило опасаться Актона. Вот он весьма ревнует маму. Как же, на её благоволении во многом держится его могущество! – насмешливый детский голос заставил парочку испуганно обернуться.

- Мария Кристина[5]! Что ты здесь делаешь? – взвизгнула королева.

- Пришла посмотреть на картины дона Базилио! Как и вы, Ваше Величество! – спокойно отвечала двенадцатилетняя неаполитанская принцесса, с весёлым прищуром глядя на мать, — Не волнуйтесь, я умею не болтать. К тому же Ваш этот Актон мне не нравится.

- А кто же Вам нравится, Ваше Высочество? – в замешательстве попытался хоть как-то сменить тему Верный.

- Вы, дон Базилио! – всё с такой же улыбкой проговорила принцесса и, уже откровенно рассмеявшись, медленно вышла из мастерской.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Эффект от падения Стамбула был просто оглушительным. Казалось, что мир перевернулся. В Париже началось то, что точнее всего было бы назвать паникой. Если бы король Людовик и Неккер знали, что случится, то они никогда не согласились бы созвать Генеральные Штаты в это время. Но теперь, деваться было некуда. Какой крик подняли все три сословия, узнав о падении Константинополя, гибели Султана и выходе русского флота в Средиземное море.

Вытащены на свет были и пленение Дюмурье, и потеря невероятного количества тяжёлой артиллерии под Стратилатовым, и позор прусской интервенции в Голландии, и неудача с мятежом против Габсбургов в Австрийских Нидерландах, и неуспех в подавлении восстаний на Карибских островах, и проблемы Лафайета в битвах с Североамериканской республикой, даже пожары и волнения, от которых серьёзно пострадали заводы и шахты в Окситании, Бургундии и Эльзасе. Когда же всплыли проблемы в Тулоне, Генеральные штаты пошли просто вразнос – все сословия требовали существенно ограничить полномочия монарха.

Армия не собиралась вмешиваться во внутреннее противостояние, король искал поддержки в наёмниках, тратя последние финансы на оплату швейцарцам и германцам. Орлов, в том числе и в королевской семье, уже перестал считаться надёжным другом, ему было отказано в присутствии при дворе. Неккер терял авторитет стремительно, и все ждали его скорой отставки. Теперь главным советником Людовика стала его взбалмошная и избалованная супруга Мария-Антуанетта, заваливавшая письмами уже второго своего брата.

В таких условиях ни о каком вмешательстве в европейские дела со стороны Франции уже и речи не шло. В Англии же ситуация была сложней. Король сидел на троне прочно, но общественное мнение совершенно не считало русскую угрозу сейчас важной, слишком много забот было в Ирландии, Индии, да и поддержка бывших английских колоний в Северной Америке стоила очень дорого. Сил у Великобритании на всё не хватало, да и Трубецкой весьма искусно отводил внимание англичан от России. Это многих не устраивало.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Вон он, в переулке! Скорее лови! Не стрелять! Живым брать! – такие крики на улицах ночного Лондона просто выводили из себя Николая. Громко, немелодично, к тому же именно он был тем призом, за которым, собственно, и охотились.

- Вот, теперь я понимаю, как себя чувствует лиса, когда её травят собаками! – сквозь зубы шипел русский агент, пытаясь уйти от погони. Новенькую щёгольскую треуголку он потерял ещё несколько улиц назад, и теперь падавший из редких освещённых окон свет, словно на белых скалах Дувра, отражался на растрепавшихся белокурых волосах беглеца.

Он ловко перепрыгнул через низенький забор и устремился дальше, к видневшейся вдали улице. За ним гнался явно не один десяток человек. Надо же было попасться на глаза этому чёртовому Сайксу, чью типографию он лично сжёг пару месяцев назад. Кто же мог знать, что этот негодяй будет в клубе «Три совы», где молодой человек любил ужинать.

- Бежать, только не останавливаться! – стучало у него в голове.

- Рассыпаться! Не стрелять! Брать живым! Полковник даёт за него живого двадцать гиней[6]! За мёртвого всего одну! – громкий командный голос послышался спереди, именно с той улицы, к которой стремился Николай.

Он затормозил, аккуратно выглянул за угол – там было просто какое-то невероятное число солдат, чуть ли не сотня, которые цепью шли по улице, заглядывая в каждый дом. Русский бросился назад, но и там уже были солдаты.

- Что же, выходит, Сайкс там не просто так был? – мелькнула в голове Николая мысль. Он вжался в небольшую нишу в стене и принялся наблюдать.

Солдаты вытащили из дома полуголого паренька со светлыми волосами, тот, явно не понимая, что же происходит, жалобно скулил и просил отпустить его.

- Пуль, ну-ка быстро, посмотри, это он? – офицер, руководившей облавой на улице резко отдал приказ.

- Никак нет, Ваше… — залебезил вокруг него невысокий человечек с зализанными волосами.

- Ох, ты ж! Значит, не случайная это охота… Не просто так мне этот Сайкс встретился. Что же, выходит, недаром меня Николай Николаевич предупреждал, да и Василий Петрович всё наказывал… Заприметили меня. Вот дурак я, дурак! Как же так? – скакали тяжкие думы в голове молодого русского агента, — Понятно! Просто так я им не дамся!

Николай извлёк из-под одежды даже два дорогущих небольших револьвера, что он прихватил при поджоге дома крупного купца из Сити, который серьёзно наследил в делах о незаконном провозе товаров и уже откровенно мешал. Медленно беглец крался к идущим сзади людям, пытаясь найти лазейку, чтобы проскользнуть в неё. Наконец, он заметил, что слева идут всего два человека, а там дальше, он это точно помнил, есть переулок, а через него можно выскочить к центральным улицам и знакомым дворам, где несложно укрыться, и даже есть возможность тайным ходом выйти к Темзе…

- Раз-два-три! – посчитал молодой человек про себя и бросился, прижимаясь к стене, вперёд.

Выстрел, ещё выстрел. Он летел как ветер.

- Прорвался! – мелькнула шальная мысль.

Но дальше наперерез кинулось ещё десятка полтора солдат. Он успел, вроде бы шмыгнуть в переулок, но тогда человек в штатском платье, которого он даже не приметил среди красных мундиров, вскинул пистолет и выстрелил в убегающего. Нога беглеца сложилась, поражённая пулей. Боль была адская. Стало понятно, что от погони уже не уйти.

Николай почувствовал такое спокойствие, которого давно не ощущал. Он прижался спиной к каменной стене дома и принялся спокойно считать оставшиеся заряды:

- Раз! – попал он точно, и ещё один солдат с криком рухнул на землю.

- Два! – ещё один остановился, зажимая рану на плече.

- Три! Чёрт, осечка! Сам виноват – давно не перезаряжал... – русский равнодушно отбросил уже ненужное оружие в сторону и взялся за следующий револьвер.

- Раз! Два! – солдаты, напуганные огнём жертвы, остановились перегруппировываясь.

- Могут быть ещё осечки… Хватит игр. Прости меня, Мамочка! Прости меня, Господи! – грянул последний выстрел.

Через несколько секунд в переулок вбежали солдаты, готовые к бою, но их встретила тишина.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Бенджамен! Какого чёрта! – в огромном особняке в Кенсингтоне[7] отлично одетый господин бегал по кабинету и ругал человека, который и подстрелил убегающего Николая, — Я приказал взять его живым!

- Он застрелился, сэр Мортимер! – мрачно буркнул тот и вытер лицо белоснежным платком, — Он убил троих и ранил…

- Идиот! – заорал на него начальник, — Мне плевать, сколько он убил! Он был нужен живым! Что тебе непонятно? Этот «Белый Ник» был нашей единственной ниточкой, что вёл к русскому посланнику!

- Может, он и не вёл к нему, сэр. – протянул стрелок, — Что мы знаем? Только то, что их один раз видели вместе в «Гордости Родни». Мало ли что хотел Трубецкой от известного ловкача…

- Так нам и надо было вытянуть из этого негодяя любую информацию против русского! Даром ли он вертелся вокруг почти всех сгоревших типографий!

- Простите, сэр, мы не ожидали, что «Белый Ник» покончит с жизнью сам…

- Боже! Ну, что я скажу Тайному Совету? Что у нас ничего нет против этого фигляра, который просто смеётся над всеми нами! Пишет десятки статей, произносит речи в Парламенте, играючи отбивает все наши резоны немедленно начать войну против своё варварской страны! Даже сам Король в бешенстве! Что я скажу? Что русский встречался с ним в клубе?

Да половина членов Совета знакома с «Белым Ником», как и ещё с третью преступников Лондона, включая карманников! Вы подвели меня, Бенджамен! Готовьтесь к переводу в Ирландию! Да! Именно там, среди дикарей, желающих убить каждого англичанина, Вы будете отчищать своё имя от позора! И скажите спасибо, что я не отправил Вас в Индию, где бы Вас непременно сожрали гигантские змеи, как старого Гарри!

- Спасибо, сэр! – смиренно произнёс агент.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Трубецкой вошёл в свой дом, будучи явно не в духе, и сразу крикнул старого слугу:

- Иоасаф! Зайди-ка, будь любезен, ко мне в кабинет!

Тот вошёл сразу за господином, по-прежнему прямой и наполненный достоинства:

- Слушаю, барин!

- Присядь-ка, Иоасаф…

Старик с удивлением посмотрел на русского посланника, но приказание его молча выполнил.

- Такое дело… — начал Трубецкой, подошёл к шкафу, взял оттуда красивую вересковую трубку, которой никогда не пользовался и принялся крутить её в руках, — В общем, Николенька Шухов погиб…

Слуга побледнел, но не сказал ни слова. Рот его судорожно сжался, глаза покраснели.

- Прости меня, Иоасаф! Я его предупреждал, что он слишком уж увлёкся, но…

- Не подвёл Николка Вас, барин? – наконец прошептал старик.

- Нет! – Трубецкой подошёл к сидящему и наклонился к его лицу, — Твой племянник сделал всё, что мог. Хороший был парень, хоть и горячий…

- Он всегда был сорвиголова! – по щеке слуги потекла слеза, — Младшенький Николка у Гликерии был, самый талантливый… Недаром он в Лицей попал. Но потом так нашкодил, что ему только в солдаты путь лежал. Вступились Вы, барин, за него… Ведь как Матвейка в речке утонул, да Степан под Топориками в бою пал, так Николка последняя моя родная кровь была…

- Прости меня, Иоасаф, знал бы…

- Да, что Вы, барин? Он же счастлив был, что при таком деле.

- Сколько ты со мной, Иоасаф? – грустно спросил Трубецкой у старика.

- Как Ваш покойный батюшка Вас младенца моим заботам поручил, с первых дней с Вами! – гордо выпрямился слуга.

- Ты же мне как отец был, Иоасафушка! Прости меня! Не желал я тебе такого, никак!

- Что Вы, я же сам просил Николку к делу пристроить, он уж больно хорошо языки знал, да ловок был…

- Знал бы…

- Не смей, Николай! – голос старика поднялся до хрипа, — Он не просто так погиб! Не унижай его подвига!

- И то правда… Иосафушка, сходил бы ты, за упокой его свечку поставил к отцу Серафиму. Он уже знает…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Иван Никитин по-хозяйски опустил руки в зерно, шевелил его, с удовольствием вдыхая аромат:

- Что, Степан, всё везут хлебушек-то?

- Везут, Иван Кондратьевич! Что же им не везти-то? Наши-то амбары самые большие, почитай до самого Белого города! Мельница наша, да крупорушка, да макаронный завод – куда же ещё крестьянам зерно везти? – устало улыбался ему Степан Корзинка, одноногий отставной солдат, которого мир поставил во главе артельного хозяйства.

- Стёп, ну что ты говоришь? А казна? А скупщики? Что на нас свет клином сошёлся?

- Иван! – сорвал шапку с головы на редкость эмоциональный мельник, — Ты на артельном сходе тоже был! И что же, отца Лаврентия не слышал, что ли? Мы сейчас почитай, на десятину больше платим, чем казна! Скупщики, дай Бог, на две копейки больше Хлебного приказа за зерно дают – год-то урожайный вышел, казённые амбары полны, а торговля на Чёрном море толком не идёт – война! Везти на север сейчас, вообще, убыток будет. А наши макароны да крупы и армия берёт, и флот, и купцы любят! Лучше Андреевского завода на всём Днестре нету!

- Не горячись так, Стёпа! – усмехнулся Никитин, — Не все же отца Лаврентия слышали. Откуда простому крестьянину знать, что мы за зерно больше других платим?

- Откуда-откуда! – ворчливо отозвался бывший солдат, — Люди такие вещи нутром чуют! Да и я не просто так тут сижу – все коробейники знают, что говорить.

- Вот ты, Стёпа, хитрец! Всем миром на тебя не нахвалимся! Как же мне тогда повезло тебя в обители-то найти!

- Тебе, Иван Кондратьевич? Это мне тогда повезло! Не по мне жизнь монашеская. Что бы я без своей Андреевки-то делал? – со счастливой улыбкой говорил мельник, снова устало привалившись к стене.

- Жену-то себе когда заведёшь? – дружески ткнул его в бок Никитин, — Вон, уже третий раз ездишь невест смотреть.

Но ответить Степан не успел. В амбар влетел отец Лаврентий. Вид у него был совершенно безумный – глаза выпучены, рот широко распахнут, ряса перепачкана, дышал он тяжело. Ткнул священник пальцем в Никитина и ни слова произнести не смог, просто задыхался.

- Отче, ты чего? Никак заболел? А, может, случилось чего? – Иван кинулся к другу, даже мельник и тот вскочил.

- Царьград взяли! – едва выдохнул поп, — Гонец был.

- Да что ты? – неверяще перекрестился Никитин, — Не ошибся ты?

- Христом Богом! Турок разбили сначала, а потом и город взяли! Султан погиб!

- Ура-а-а! – дурным голосом завопил Степан и выскочил на улицу, — Царьград взяли! Нету больше турок! Слава государю Павлу Петровичу! Слава!

- Слава, Лаврентий! – опустился на землю Никитин, — Чудо-то какое! Слава!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Смерть Иосифа была больши́м несчастьем, очень больши́м. Он умер внезапно. Пусть, все знали о его проблемах со здоровьем, усугублённых травмами и купанием в ледяной речке, которые он пережил во время катастрофе при Кисомборе. Но его железная воля вела всю Империю за собой. Именно она сдерживала, словно стальным обручем, государство в порядке, направляя его к цели. Он не показывал слабости, не пропускал совещаний и приёмов, а потом просто упал в собственном кабинете и скончался в течение суток.

Русские врачи не имели доступа к его лечению, но уверенно указывали на чрезвычайную усталость императора. Видимо, известие о падении Константинополя стало тем пером, что сломала спину верблюду. Иосиф был чрезвычайно рад, что давний и страшный враг христианского мира пал, что война скоро закончится победой, и именно он привёл империю к ней. Что эта победа даст его стране новую жизнь, исправит все его ошибки и выведет Австрию в число главных государств мира. Удивительно, что его, выдержавшего столько потерь и поражений, сломила радость, но такова жизнь.

Его наследником стал его брат Леопольд, до сих пор бывший Великим герцогом Тосканы[8]. О нём пока было немного известно, только то, что он был умелым политиком, популярным в своём владении. Занятие этим Габсбургом имперского престола, если и планировалось, то весьма нескоро. Никто не ожидал внезапной смерти Иосифа. Большинство даже думало, что славный император после победы в ведущихся войнах согласится снова жениться…

Леопольд, узнав о смерти брата, срочно собрался в Вену, однако сделал несколько весьма подозрительных для нас заявлений об острой необходимости срочного прекращения войны для его крайне истощённой империи. Военная активность австрийских войск резко сократилась – никто не понимал, какова будет политика нового монарха. Ласси и принц Кобург стали лагерем под Крушевацем[9], не переходя Моравы[10] и не вторгаясь в Боснию[11], а Хаддик собрался перезимовать в Богемии, справедливо считая, что утро вечера мудренее, ожидая решений нового монарха.

Положение было опасным, неизвестные нам мысли властелина Австрии были чреваты военными проблемами. Мне требовалось срочно заняться дипломатией и отбыть ближе к центрам управления, поэтому после похорон героев, ожидаемое армией и флотом награждение прошло в ускоренном режиме.

Антон Иванович Вейсман, победитель при Модлине и Адрианополе, стал генералиссимусом и светлейшим князем Константинопольским. Суворов, показавший свой огромный военный талант во всей красе, получил титул князя Адрианопольского и давно заслуженный фельдмаршальский жезл, так же, впрочем, как и Текели. Сам Александр Васильевич прямо с награждения убыл в Мёзию и Добруджу, для командования там, а Текели поскакал наводить порядок во Фракии.

Самуил Карлович Грейг, генерал-адмирал и светлейший князь Золоторожский, уже вовсю захватывал берега Мраморного моря и рвался в Эгейское. Наши освободившиеся войска срочно перебрасывались из окрестностей Царьграда в Центральную Европу, чтобы в соответствии с уже утверждёнными планами, в следующем году добить Пруссию, однако на сей раз имея в виду и возможные проблемы с Австрией.

В Турции мы уже не видели серьёзной опасности. Гибель семьи Османов, создавших империю и правивших в ней многие столетия, привела к серьёзному разладу в бывших турецких вилайетах – местные правители начали делить между собой власть. В Европейских землях сразу же сцепились Янинский паша Али Тепелин[12], ещё до падения Стамбула захвативший Грецию и Албанию, и Кайсери Хачи Салих-паша[13], командовавший армией в Боснии. В Анатолии вообще началась какая-то вакханалия – за власть и земли сражались почти десяток местных вельмож и военачальников, здесь вся верхушка была вместе с Султаном в столице и погибла во время штурма.

Североафриканские земли сразу же отпали от рассыпающейся империи, видимо, уже навсегда, и сладострастно резали друг друга, вспоминая все накопившиеся противоречия и выгрызая себе право на будущее в новых условиях. К тому же в Ираке в наступление пошли Зенды, радостно крича о грядущем торжестве над всей бывшей турецкой Азией. Так что, для операций в Анатолии командующим был назначен ставший генерал-полковником Меллер, который получил в своё распоряжение примерно дивизию. Среди его задач главными были захват всего побережья Мраморного моря и оборудование удобных для обороны границ.

Тяжёлую артиллерию и не пытались перевозить за Балканы, а теперь её из Варны кораблями, в основном большими торговыми, уже везли к нашим портам, чтобы до наступления зимы успеть доставить её как можно ближе к местам боевых действий. Славные русские гренадеры и егеря, грузились на суда уже в Царьграде, как стал называться Стамбул. С ними отправлялась и часть прочих войск, которые не предполагалось использовать в боевых действиях на бывших турецких землях. Требовалось как можно скорее укрепить наши войска в Центральной Европе. Только часть кавалерии должна была двигаться своим ходом, по горам и равнинам Болгарии.

Я же с новоявленным светлейшим князем Константинопольским срочно отправлялся к войскам Мекноба, на основе которых сейчас строилась новая армия. Туда направлялись наши резервы и создаваемые части, туда двигалось больше половины участвовавших в боевых действиях в Царьграде и Болгарии войск. Пруссию следовало срочно вывести из игры, поэтому нам и требовалось оказаться там до зимы. Нужно было оценить силы противника и разработать планы следующей компании. Я также рассчитывал возобновить связи с соратниками дядюшки Фридриха, которые уважали меня и уж точно не считали своим врагом.

В новоприобретённых землях оставались мама и Потёмкин, который потерял глаз, и ему пока строго были противопоказаны переезды. Девочки их были уже достаточно взрослыми и учились в созданном во многом для них Екатеринодарском царском женском училище, а я искал им достойных женихов в мире. Так что, учитывая и отлично показавшего себя, Царьградского коменданта генерал-поручика Кутузова, временно вернувшегося к исправлению гражданских дел, за положение Константинополя можно было быть спокойным.

Вейсману требовалось скорее оказаться в Польше, чтобы изучить общую обстановку, состояние сил противника, местность и разработать планы на предстоящую компанию. Мне же требовалось быть как можно ближе к освоенной части своей империи, где были отличные дороги, налаженная связь, да просто здания со всеми удобствами, где можно было бы работать и проводить совещания. Пока в бывшую столицу Османской империи дойдут подробные отчёты моих дипломатических, торговых, военных и тайных агентов из имперской Вены, Флоренции, где до сей поры правил Леопольд, Берлина, Лондона, Парижа и так далее, пока я узна́ю мнения по этому поводу своих советников, пока соответствующее решение будет принято и доведено до исполнителей, пройдёт очень много времени, а его-то сейчас остро не хватало.

Что предпримет новый правитель Священной Римской империи? Откажется ли от продолжения войны с турками, где победа уже на пороге? Что он будет делать с уже захваченными Валахией и Белградом? Заключит ли он мир с Пруссией, которая всё ещё владела столь желанной для его предшественников Силезией? Какое будет отношение нашего союзника к русским завоеваниям — если с Иосифом у нас было полное взаимопонимание, то что скажет Леопольд? Что станется с нашими торговыми договорами? Не влезут ли при новых обстоятельствах в наши дела Англия и Франция?

Надо было срочно искать ответы на эти вопросы, а для этого мне требовалось было оказаться, если уж не Столице, Москве или Петербурге, то, по крайней мере, в Киеве или Витебске. Мы срочно погрузились на Пересвет и отправились через Чёрное море в Олицын. Нам пришлось пережить серьёзный шторм, после которого фрегат вынужден был стать на ремонт. Наше судно с честью выдержало ненастье, хотя я и пережил множество неприятных минут, а вот два торговых судна, перевозившие войска из Царьграда, потерпели кораблекрушение. Одно из них смогло выброситься на берег недалеко от Варны, а второе погибло, унеся с собой почти триста человек.

Мы же пересели на скоростную галеру и быстрее-быстрее отправились вверх по Днепру, в Киеве меня должны были встретить документы и люди. Пока же я просто думал.

Я ведь тоже могу также покинуть этот мир – Иосиф был старше меня на каких-то десяток лет, а те ребята, что утонули в Чёрном море, так вообще, в основном были младше меня. А те тысячи, которые остались на полях войны? Мог ли я остаться там же? Мог. Что бы было после этого с Россией? Обрушилась бы она в новую страшную Смуту? Что бы стало с моей Камчаткой и Русской Америкой? Не слишком ли я увлёкся работой, забыв о долге? Стоило срочно озаботиться преемственностью своей власти.

Алёше было дано моё твёрдое обещание – пусть женится, надо будет заняться укреплением его прав на престол. Надо подтвердить Петровский Указ «О престолонаследии» и официально признать Акулинина наследником. Сейчас, после победы над Османами и гибели их империи, я очень популярен, наверное, самое время. Решено. Сестрёнок, Машу и Катю, надо уже замуж выдавать. Надо искать им женихов, пусть мир тоже привыкает, что семья русского императора включает в себя людей разных фамилий и родственных связей.

Но самым лучшим и надёжным было бы всё же завести собственную семью. Мне уже скоро сорок, тянуть с этим было бессмысленно и глупо. После победы, ей-ей, соглашусь на любую приличную кандидатуру. Пора…

Как мне не хватало железных дорог – с ними бы мы перебрасывали крупные силы легко и быстро, да я смог бы комфортно и почти мгновенно, по нынешним временам, передвигаться. К тому же много проблем было из-за того, что речной транспорт, наиболее дешёвый, а в настоящее время вообще единственный, способный перевозить значительные объёмы грузов, имел множество недостатков.

Главное – большие реки текли только с севера на юг или, наоборот, с юга на север, и с их помощью сложно перемещаться в поперечном направлении. Каналы, которые связывали наши водные магистрали, строились, но во многих местах требовалось городить сложнейшие системы шлюзов, растянувшихся на сотни вёрст, что для современной промышленности было чересчур трудно и затратно.

Вторая проблема – пороги, подобные Днепровским, которые требовалось объезжать по суше. Расчёт, поданный военным ведомством, по обеспечению, путём подрыва каменных выступов, беспрепятственного прохода через только один порог на этой реке, Кодацкий, погрузил меня в печаль – потратить такое количество взрывчатых веществ со столь незначительным результатом, было мало того, что глупо, так ещё и невозможно по причине банального отсутствия нужного объёма производства.

Мне было очевидно, что строительство Днепрогэса в советское время было чуть ли не единственно возможным решением этой проблемы, но сейчас опять-таки у нас не было нужных ресурсов и технологий. В общем, было бы здорово доплыть по внутренним водам до Тихого океана, но пока это было лишь мечтой.

А вот железная дорога такой фантазией уже не была. Да, мы пока ещё учимся строить и эксплуатировать пути и технику, но я даже иногда во сне видел могучую Транссибирскую магистраль, которая поможет домчать за считаные дни грузы и людей до Дальнего Востока.

Не хватало и связи – голуби очень неплохое средство, но птица могла нести лишь совсем малый вес. Популярность в Европе набирал оптический телеграф, но я его отверг, как слишком сложный и дорого́й метод передачи сообщений – строить сотни, а то и тысячи, гигантских вышек по всей стране было глупо, памятуя о скором появлении телеграфа электрического.

Что там мои воспоминания о будущем! Русские учёные уже предложили несколько вариантов передачи информации по проводам, и принятие этого способа связи задерживалось исключительно из-за совершенствования технологий передачи и обработки сигнала и собственно производства необходимых частей конструкции. Скоро мы сможем заменить наших чудесных птиц, и передавать большие объёмы информации значительно быстрее и проще.

Много проектов ждали меня в Столице, после войны я непременно займусь их реализацией. Больши́м плюсом для нас было то, что экономику война почти не затронула – ни новых налогов, ни рекрутских наборов, ни даже досрочных выпусков в корпусах не было. Да, проблемы были в морской торговле и на Балтике, и на Каспии, и на Чёрном море, но сейчас все они были устранены. Наше производство всего и вся быстро росло и только ждало новых возможностей к развитию.

Постройка Волго-Балтийского канала и Уральской железной дороги дала большой положительный эффект для промышленности и торговли. Полученный опыт требовал применения, а сделанные в части механизации строительства изобретения нуждались в расширении производства и использования. Хорошо, что можно было перебросить освободившиеся ресурсы на строительство Северо-Двинского канала, Донецкой железной дороги, а также целой серии мостов и трактов.

Причём затраты на ускорение строительства приняли на себя частные лица, заинтересованные в его результатах, что снимало финансовую нагрузку с государства и помогло нам осуществлять военные расходы без роста налогов. Но после войны требовалось снова начать большие стройки. На бывших турецких территориях с дорогами было плохо, каналов не было вообще, горные перевалы не были оборудованы. А наши земли? Разве там можно было обойтись без строительства?

Но всё это только после войны, а мне пока было непонятно, даже с кем нам её предстоит вести…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В Киеве меня ждали почти все специалисты, которые могли пригодиться при принятии решений. Уже пошли дожди и дороги раскисали, но Днепр ещё и не думал замерзать, так что Отто поплыл на галере дальше, к Орше, откуда уже собираться добраться до Вильно, где размещались тылы армии Мекноба.

Я же принялся за работу. Доклад русского посланника при Тосканском дворе Оболенского, информация от наших агентов в Италии, мнения сановников Вены – всё это мне предстояло прочитать перед тем, как общаться с нашими дипломатами и разведчиками. Всю ночь я сидел над бумагами, а утром состоялось уже полноценное совещание.

Леопольд представлялся нам одним из самых хитрых представителей династии правителей Австрии, великолепным политиком, тонким психологом. С этих позиций он был значительно сильнее своего покойного брата, отличавшимся совершенно медвежьей грацией при продавливании решений. Младший Габсбург интригами и переговорами добивался всего, что хотел, и избегал конфликтов, особенно военных. Но вот стратегического взгляда на экономику и политику, который был у Иосифа, ему недоставало.

Леопольд был отлично образован, но не считал нужным спешить с перестройкой общественной и экономической жизни, которой бредил его предшественник. Те проблемы, которые Иосиф рассчитывал решить путём крупной победы в войне и разделе добычи, его брат вообще бы не допустил.

Во внешней политике новый монарх скорее боялся нас, чем доверял, а к Пруссии Леопольд, наоборот, испытывал очевидную симпатию. К притязаниям на Силезию он был равнодушен и скорее желал договариваться с Гогенцоллернами[14] для усиления контроля над Священной Римской империей. Наши победы в Турции он воспринимал как очевидную опасность для своего государства, а захват нами устья Дуная считал трагической ошибкой брата. В общем, из описания мировоззрения нового монарха следовало, что нас может ждать новая война.

Неприятно, надо заметить. Нам опять светило столкнуться с почти тремястами тысячами солдат противника, к которым грозили присоединиться войска многочисленных германских княжеств, да и Англия с Францией непременно бы примкнули к подобному союзу. Такой расклад нас совершенно не устраивал.

С Пруссией следовало незамедлительно мириться. Однако, мне мешал наш союз с Австрией – просто проигнорировать его существование я не мог. Понятие чести для меня кое-что значило, да и репутация – вещь важная, потерять которую я точно не желал. От таких сомнений меня избавил сам Леопольд, с ходу отказавшийся от подтверждения союза и объявивший о переговорах с нашими врагами.

Руки у нас были развязаны, но новое чудо Бранденбургского дома вселило в прусского монарха уверенность в победе, однако же, он был очень непопулярен в народе, который вовсе не разделял такого настроя. Жители королевства скорее желали прекращения войны. Они были достаточно испуганы прошлогодними победами Вейсмана и рейдами союзников, а также серьёзно пострадали от экстраординарных поборов на восстановление армии. Среди желающих мира были и многие соратники Старого Фрица, считающих меня верным учеником великого короля. Мнение, что я не желаю унижать Пруссию, а сам Фридрих-Вильгельм II вынуждает меня воевать с дорого́й мне страной, было весьма популярно.

Это давало нам возможность прекратить ставшую весьма проблемной войну, но для подобного требовалось буквально принудить короля к переговорам. Вейсман сразу же после окончания распутицы начал захватывать Восточную Пруссию. Мекноб уже неплохо там порезвился, но Мемель и Кёнигсберг были хорошо защищены и взять их он не мог. Да, наша тяжёлая артиллерия осадных бригад застряла на Днепре, по которому поднималась по пути из Турции, но инженерные части и почти все гренадеры успели прибыть к армии.

Командование взятием Мемеля было поручено Карпухину, которого Отто почти с боем оторвал у Суворова. Александр Васильевич желал доверить стремительно набиравшему авторитет генералу приведение в порядок крепостей на границе с Валахией, но пока он был больше нужен в Пруссии. Любимец генералиссимуса снова показал себя во всей красе, всего за три недели взяв Мемель. Такое быстрое падение довольно мощной крепости с сильным гарнизоном произвело крайне удручающее впечатление на пруссаков.

Сразу же после падения крепости, Фридрих-Вильгельм обвинил в сдаче города коменданта, что на некоторое время успокоило его подданных. Но после того как Вейсман взял Кёнигсберг в результате ожесточённого четырёхчасового штурма, стало понятно, что русские настроены очень серьёзно и бороться с ними будет тяжело. При этом польские войска в зимней кампании не участвовали, собираясь с силами, да и на подходе были новые дивизии, идущие из глубин бесконечной России.

В такой ситуации дальнейшее продолжение войны для большинства пруссаков стало очень нежелательным, даже сам Фридрих-Вильгельм серьёзно задумался, а стоит ли сейчас продолжать мериться силами с нами. Примут ли австрийские войска участие в боевых действиях, и какое это будет участие, пока было совершенно неясно, а вот столкнуться с русскими надо было уже сейчас – Вейсман быстро передвигал армию к границам Бранденбурга.

На таком фоне переписка, которую я вёл, в частности, со старым Финком фон Финкенштейном, давала понять, что Россия готова обсуждать мир на вполне приемлемых условиях. Так что, уже в марте 1792 в Дризене[15] было подписано соглашение, прекращающее войну. Пруссия лишалась только Помезании[16] и Сассовии[17], отходящих Речи Посполитой, причём совсем не даром – Польша обязалась заплатить за них три миллиона рублей, которые ей передавала Россия за отказ от вассальных отношений с герцогством Курляндия в нашу пользу.

Самое смешное, что, как потом выяснилось, Леопольд совсем не собирался воевать с Россией. Он просто, в стиле забавного кота, мультфильмы о котором я смотрел в детстве того, прежнего мира, хотел, чтобы все жили дружно. По крайней мере, пока он не закончит свои преобразования. Таким образом, Пруссия избавилась от огромных проблем, причём практически без потерь.

Что же, и так нормально. Пусть после большой войны мы не избавились от всех неприятных соседей, как собирались, но всё же – вековая мечта христианского мира исполнена, Константинополь теперь наш, турецкая угроза устранена. Да и Курляндия, в принципе, неплохое приобретение, а Польша забрала своё разухабистыми набегами на земли противника.

Австрия, конечно, оказалась недовольна нашим усилением, и через несколько лет, мы наверняка столкнёмся в битве за эти земли уже с ними. Однако, новая граница была довольно удобной для обороны – Карпаты, Сирет, Дунай, Тимок[18], дальше по Южной Мораве[19] и Нестосу[20] к самому Эгейскому морю. Закрыть её цепью крепостей было вполне возможно, тем более что нашим западным соседом по-прежнему являлись бывшие турецкие вилайеты, где шла междоусобица.

Леопольд отвёл войска за Саву[21], оставив турок самих решать, кто победит в схватке, ограничившись присоединением Паннонии и Валахии. Хотя по мнению наших агентов он и эти территории сейчас брать бы не стал, ибо они усложняли и без того непростые национальные отношения в его государстве.

Ох, и заварил новый правитель Австрии кашу – он резко принялся отменять все реформы брата, пытаясь решить все проблемы по-другому. Таким образом, Леопольд быстро принялся налаживать отношения с венграми, богемцами, даже с брабантцами – политиком он был отличным. Однако угодить всем невозможно ни при каких условиях. Пострадавшими стали крестьяне, горожане Богемии и Венгрии, ну и новые подданные Габсбургов. Простые люди были вновь существенно ограничены в правах – дворяне были очень довольны возвращением крепостных, а сербы и валахи стали платить больше налогов, чем при османах. Армия сокращалась, ведь война не планировалась.

Эти меры позволили стабилизовать финансовую ситуацию в государстве, которая при Иосифе не приводила к волнениям только благодаря войне со страшным врагом и некоторой нашей помощи. Теперь же, Австрия начала вставать на ноги. Вот только в захваченных землях ничего не делалось, кроме того, что оттуда выкачивались все ресурсы.

Славяне и валахи сразу же начали бежать на наши земли, их принялись ловить, тут же объявились контрабандисты, которые за деньги переводили беглецов через кордоны… Старый фельдмаршал Ласси после объявления общего мира подал в отставку и даже покинул армию – он рассчитывал вернуть себе репутацию благодаря победам в Боснии, а теперь шансов на это у него не было. Да и Хаддик был весьма огорчён, рассчитывая на новую славу и награды.

Но по большому счёту больше ничего не случилось. Англия и Франция, поняв, что Империя сейчас воевать с Россией не собирается, злобно выдохнули, но промолчали. Да, наши территориальные приобретения никто признавать не намеревался, но на это можно было не обращать внимания. К тому же сейчас в Европе начинались такие события, что можно было надеяться на долгий покой – во Франции творилось нечто весьма интересное.

[1] Мария Каролина Австрийская (1752–1814) – королева Сицилии и Неаполя с 1767 г., фактически правила государством за спиной своего мужа короля Фердинанда. Дочь австрийской императрицы Марии Терезии, сестра императора Иосифа II и французской королевы Марии-Антуанетты.

[2] День Всех Святых – в католической церкви празднуется 1 ноября.

[3] Фердинандо Антонио Паскуале Джованни Непомучено Серафино Дженнаро Бенедетто ди Борбоне (1751–1825) – из рода испанских Бурбонов, король Сицилии под именем Фердинанд III в 1759–1816, король Неаполя под именем Фердинанд IV в 1759–1806, король Обеих Сицилий под именем Фердинанд I в 1816–1825.

[4] Джон Фрэнсис Эдвард Актон (1736–1811) – всемогущий фаворит при дворе Фердинанда и Марии Каролины, адмирал, командующий флотом, английский баронет.

[5] Мария Кристина Амелия Тереза де Бурбон (1779–1849) – принцесса из рода Испанских Бурбонов.

[6] Гинея – английская золотая монета.

[7] Кенсингтон – престижный район Лондона.

[8] Великое герцогство Тосканское – государство в Италии с 1569–1859, занимавшее бо́льшую часть региона Тоскана, со столицей во Флоренции.

[9] Крушевац – город в центральной Сербии.

[10] Морава (Великая Морава) – река в Сербии, правый приток Дуная.

[11] Боснийский пашалык – ключевая османская провинция на севере Балканского полуострова, включала в себя территорию современной Боснии и Герцеговины, часть Сербии и Хорватии.

[12] Али-паша Тепелин (1750–1822) – вассал Османской империи, один из богатейших и влиятельнейших вельмож Турции, фактический правитель Албании и большей части Греции, затем назначен правителем всех Балкан, казнён султаном после продолжительной войны.

[13] Кайсери Хачи Салих-паша (?—1802) – османский государственный и военный деятель.

[14] Гогенцоллерны – германская династия, правящая в Пруссии.

[15] Дризен (совр. Дрезденко) – город в Западной Польше.

[16] Помезания – часть Восточной Пруссии между Вислой и Эльбингом.

[17] Сассовия – часть территории Восточной Пруссии севернее Мазовии.

[18] Тимок – река на Балканах в Сербии и Болгарии, левый приток Дуная.

[19] Южная Морава – река в Македонии и Сербии, приток Моравы.

[20] Нестос (Места) – река в Болгарии и Греции, впадающая в Эгейское море.

[21] Сава – река в Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговине и Сербии, правый приток Дуная.

Глава 13

Франция уверенно катилась по своему историческому пути, тому самому, который я помнил. Уж очень многое накопилось противоречий в обществе и экономике сильнейшего государства Европы. Даже победа в грандиозной войне не спасла сложившуюся систему управления, похоже, напротив, всё стало ещё хуже. Теперь по стране бродили толпы несчастных ирландцев, не захотевших уезжать в поражённую схизмой Россию и пожелавших остаться в католической стране. Захваченные земли требовали войск, снабжения, а главное, денег, причём доходов от них пока не было видно.

Франция стала одним из главных наших торговых партнёров, покупая зерно, инструменты, оружие, ткани, меха, поставляя нам только небольшое количество вина́ и мебели. По сути, мы вывозили отсюда деньги, много денег, да технологии, причём уже в виде учёных, ищущих лучшей жизни. Нас такое положение полностью устраивало, мы имели неплохой доход, благодаря которому Россия строила новые предприятия и распахивала новые пашни, а потом опять продавала многое из того, что произвела за счёт французских же открытий и средств.

Североамериканские колонии Франции, вообще, уже несколько лет почти полностью снабжались нашими торговцами, да и в Индии, очень многое уже было в руках русских. Но сама Франция стремительно беднела, архаичное общество не могло быстро отреагировать на изменение ситуации. Голод и войны требовали поставок зерна из-за границы, мы его поставляли по ценам ниже, чем могли предложить на рынок местные, что быстро их разоряло. Лишившиеся наделов крестьяне присоединялись к армии нищих, которая и так безмерно разрослась за счёт бывших солдат и ирландских беженцев.

Вместе с крестьянами беднели и землевладельцы. Дворяне не желали снижать свой уровень жизни. Пусть наши товары дешевели, что позволяло большей части так называемого второго сословия даже при снижении доходов, покупать привычные товары, но всё же денег на модные вещицы начинало не хватать. Единственный выход почти всё сословие видело в простом увеличении поступлений от крестьян, что ещё больше усугубляло ситуацию.

Король и его советники не знали, как быть, ещё сильнее консервируя положение вещей и почти полностью игнорируя проблемы. Огромные расходы на неудачные военные авантюры злили французов, а просто бешеные траты королевской семьи и их откровенно разгульный образ жизни, который они демонстративно отказывались менять, просто приводил население королевства в бешенство. Люди были доведены до крайней точки, но вместо изменений Франции предлагалось исключительно усиление давления. Вся надежда власти была только на скорые поступления от захваченных во время войны земель, чему мешали и накопившиеся уже там проблемы и отсутствие сил для кардинального решения вопроса, и противодействие Англии.

Людовик был прекрасным человеком, добрым семьянином, неплохим столяром, но вот стратегического мышления, способности выбирать себе помощников и оберегать их от враждебно настроенных вельмож у него не было. Он проигрывал бой за боем, всё приближая крах собственного предприятия. Сейчас настал момент истины.

Генеральные штаты были своим же решением преобразованы в Учредительное собрание, где первую скрипку уже играли представители третьего сословия. Ассамблея размещалась в Париже и фонтанировала идеями, а в Версале король собирал войска, готовя полное уничтожение попытавшейся вмешаться в управление государством черни. Обеспечить секретность сосредоточения сил король и его окружение не смогло. К тому же верными престолу до конца считались только наёмники из германских княжеств и Швейцарии, а появление множества говорящих по-немецки солдат в окрестностях Парижа, естественно, было замечено французами.

Напряжение нарастало, и ситуация во самом центре Европы сосредоточила на себе всё внимание правительств большинства стран континента. Во многом именно благодаря этим событиям почти все разговоры на состоявшейся в мае 1792 в городе Тешен конференции были посвящены именно Франции.

Изначально переговоры должны были пройти только между Австрией и Пруссией для оформления итогов прошедшей войны и определения позиций сторон на предстоящих выборах императора Священной Римской империи. Леопольду для беспроблемного избрания нужна была поддержка Пруссии, и он готов был пойти для этого на значительные уступки. Идея укрепления позиций Австрии в Германии и усиление структур империи для противодействия России была одной из главных линий его политики. Наследник короны Габсбургов намеревался предложить Фридриху-Вильгельму постоянный союз, нацеленный против России и Польши. Великобритания, отлично осведомлённая о планах будущего императора, также пожелала присутствовать в этом собрании.

Участники конференции попытались привлечь к совещанию максимальное количество мелких европейских игроков, однако всего несколько князей согласилось присоединиться к обсуждению. Самым неприятным для устроителей нового союза стал отказ от приезда в Тешен представителей Нидерландов, не желавших окончательно рвать с Россией.

Это, а также позиция курфюрста Саксонского Фридриха-Августа, категорически не согласившегося лезть ещё в одну войну, серьёзно тормозило принятие решения о создание большого союза германских стран против России. Вести же об обострении ситуации во Франции полностью перекроили план конференции. Начинать готовится к конфликту с огромной империей на востоке, когда вот-вот могла перекроиться много более интересная со всех точек зрения карта на западе, было явно преждевременным. Австрия, Пруссия и тем более Англия имели столько шансов радикально изменить свою сторону многочисленные территориальные и финансовые споры с галлами, что все мысли о противостоянии с Россией ушли на задний план. Надо было попытаться определить позиции при грядущем ослаблении Франции.

Одновременно возможный подрыв основ монархического устройства пугал всех. Пример республики североамериканских мятежников, решивших отказаться от королевской власти вообще, совершенно не вдохновлял монархов Европы. Можно было представить новую опасность для всех правителей континента полностью потерять власть при малейших сложностях, что было бы совершенно неприемлемым риском. Масла в огонь подливала и королева Франции Мария-Антуанетта, буквально закидавшая письмами своего брата, требуя всемерной поддержки. Ситуация была довольно сложной.

Таким образом, декларация по итогам конференции свелась к определению условий мира между Габсбургами и Гогенцоллернами на основе довоенного status quo. Однако между монархами Австрии и Пруссии образовалось необходимое им взаимопонимание. Леопольд легко стал императором.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Пока немцы рядились между собой, мы смогли вернуться к текущим проблемам – ещё несколько лет о войне с нами наши соседи точно и думать не могли. Истощение сил центральноевропейских держав было очень значительным, армии устали от войны, территории были разорены, крестьяне бежали от налогов – всем нужен был мир. А для нас тем более, сейчас война была бы совершенно излишней – мы получили большие земли, новое население и новые проблемы.

По данным Земского приказа, во вре́менных лагерях на границах империи находился почти миллион человек. Миллион! Какое-то невероятное количество людей, искавших новой жизни – валахов, болгар, сербов, греков, армян, грузин, персов, курдов, да кого только здесь не было! Всех их нужно было срочно начать перемещать вглубь наших земель, привлекать к работам, резко снижать стоимость их содержания. К тому же людям требовалось показать перспективы – пока радость победы ещё владела их сердцами, но вскоре они могли начать волноваться.

Планы требовали раздумий. Пусть большинство расчётов были уже сделаны, многие подготовительные работы проведены, но итоговое решение было за мной. Тянуть с ним было нельзя.

Мои чиновники предлагали переселить большинство беженцев на старые земли империи, решив вопрос с растущим недовольством помещиков в отношении недостатка крестьян на их землях. Мысль была в целом верная – такое решение напрашивалось, к тому же именно этот вариант предусматривался довоенными проектами, но всё же количество желавших стать нашими подданными было почти в три раза больше прогнозируемого.

Устроить всех на землях Центральной России было возможно, но это могло оказаться ошибкой – слишком уж лёгкой разом стала бы жизнь дворян, да и многочисленное подрастающее поколение лишалось шанса получить наделы рядом с родительскими землями, чего наверняка хотели многие. Пришлось всё пересчитывать, меняя распоряжения губернаторам и наместникам, серьёзно озадачивая все службы и ведомства, подключая к решению армию и флот.

Демобилизация, ожидаемая многими солдатами, была объявлена, так же, как и раздача поместий офицерам на завоёванных землях. Почти двадцать пять тысяч человек получили наделы за Дунаем и на Кавказе, туда же двигались волны новых переселенцев из губерний. Налаженная система изучения и освоения земель уже предоставила нам первые карты будущих дорог, каналов, поселений – инженеры, землемеры, агрономы шли в обозах нашей армии и сразу же брались за работы.

Болгар, пожелавших остаться на своих землях, трогать не стали – в основном это были горожане, которых не затронули налёты башибузуков, и жители предгорий, успевшие спрятаться в скалах. Турецкого населения в Мёзии, большей части Фракии и на Черноморском побережье Кавказа практически не осталось – кто пережил ненависть христиан, бежали в земли, где сохранялась власть бывших османских пашей. Проблему составляли только сам Стамбул, да территории Малой Азии, где мусульман было немало, а порядок поддерживала исключительно наша армия.

Меллер стремился показать себя прекрасным военачальником и резвился в Анатолии, словно молодой дельфин в волнах морских – именно так описал боевые действия Державин, бывший при штабе нашей армии. Захватив Измит[1], русские войска отправились к Прусе[2], где пытались собраться турецкие силы, разметали их, взяли город, считавшийся духовным центром империи, рванулись к Смирне[3], которая сдалась сама.

Русских видели то там, то здесь – генерал очень активно привлекал на службу греков и армян, а болгары вообще составляли примерно четверть его армии. Меллер громил силы турок, выстраивая границу там, где считал наиболее удобным. С моря на османские власти давили Ушаков, которого Грейг оставил руководить флотом, и Кутузов, вернувшийся к управлению морской пехотой. Удары по побережью сыпались один за одним, мы стремились не оставить ни единого островка на входе в Дарданеллы без контроля. Пираты в Средиземном море водились во множестве, да и всякие европейцы просто мечтали обустроить гавань вблизи такого важного пролива, с помощью которой можно будет в будущем подумать о нападении, да и скупка добычи у разбойников всегда приносила много больше дохода, чем сам рискованный промысел.

Пользуясь, пусть и вре́менной, полной свободой рук, наши армия и флот быстро очищали все необходимые земли от противника. Ушаков даже задумался о захвате Родоса[4] и Крита, а Меллер просил разрешить продвинуться до Иконии[5]. Пришлось их остановить – не стоило захватывать так много территорий, слишком уж большая нагрузка ложилась бы на русскую экономику. Освоение Болгарии, Добруджи, Абхазии, да ещё и неожиданно свалившихся на нашу голову Мазендарана и Гиляна требовало огромных вложений.

Война нанесла существенный урон нашим резервам, однако мы должны были получить неплохие доходы от Царьграда и Курляндии, да и в стране накопились значительные запасы товаров. Планируемые поступления позволяли вполне спокойно смотреть в будущее, пусть и несколько ужавшись во планах. Однако новые обширные завоевания бедных земель с недружественным населением могли бы серьёзно подорвать наши силы, и, скорее всего, существенно ослабили бы нас.

Пусть лучше Зенды тратят свои войска и войска турок в борьбе за Алеппо, который сейчас был осаждён персами, чем мы бы ломились им навстречу. В конце концов, они получат такое же нелояльное население – всё же турки исповедуют суннитскую версию ислама, а иранцы — шииты, что для них значит чуть ли не больше, чем противостояние христиан и мусульман. Нам и так предстояло работать с крайне сложным регионом – частью Малой Азии по рекам Сангариус[6] и Меандр[7], как и бывший Стамбул, наполненной гремучей смесью из мусульман и православных.

В присоединённых к России турецких европейских и малоазийских землях большинство населения составляли христиане. И до войны мусульманами, даже в Бурсе, главном центре ислама Османской империи, было в лучшем случае чуть больше половины горожан, не говоря уже о какой-нибудь Смирне, где их было, дай Бог, пятая часть. Военные действия и погромы существенно сократили нехристианское население территорий, теперь их общее количество едва превышало сто пятьдесят — двести тысяч человек.

Был принят план действий, по которому для начала всё мусульманское население на этих землях разделялось на три части. Те, кто участвовал в вооружённой борьбе против наших войск, подлежали насильственному переселению в глубину русских земель. Большая группа населения, сагитированная муллами, просила разрешения удалиться из империи в глубину Анатолии – пусть мне совершенно не хотелось терять такое множество рабочих рук, но удержать их можно было только силой, и я склонялся к решению не препятствовать им. Оставшиеся, боясь гнева соседей-христиан, готовы были и сами добровольно переехать в другие земли России, где им бы была обеспечена безопасность.

Таким образом, сложностей с мусульманами в новых землях мы не предвидели – вот на территориях, оставшихся под властью бывших османских пашей, там творилось совершенное безобразие. Цесарцы явно не собирались, как было предусмотрено довоенными проектами, брать эти территории под контроль, думая только о порядке в своём государстве. Туда бежали многие мусульмане из бывшей Румелии[8], там были войска, готовившиеся обороняться против австрийцев, да и местных мусульман там было множество, впрочем, как и христиан.

Резню, которая началась в этих землях, следовало остановить – получить на своих границах опьянённые кровью исламские государства, что так просто будет натравить на нас, совсем не было нашей мечтой. Мы пошли на соглашение с Али-пашой Тепелином, который остановил кровопролитие на европейских землях и принялся строить собственное государство, пусть в горах Боснии, Пелопоннеса[9] и части Македонии ещё и держались его противники.

В результате оказалось, что в новоприобретённых землях самую трудно разрешаемую проблему для нас составляли вовсе не мусульмане, а христиане. Греки, славяне и армяне, конечно, приветствовали нас сейчас, но они так давно привыкли жить по своим законам, основывающимся на взятках, что встроиться в Российскую империю им было бы весьма тяжело. Пусть эта проблема касалась в основном состоятельных горожан, погружённых в торговлю – деревенские жители и простые ремесленники были совершенно счастливы освобождению от власти турок и искренне стремись присоединиться к новому христианскому царству, но не обращать внимания на начавшееся шушуканье было опасно.

Конечно, самые крупные неприятности нам доставлял Константинополь, где больше половины богачей поддержали восстание только на словах, чаще всего под шумок решая свои вопросы – устраняя соперников в торговле и в любви, хотя второе случалось значительно реже, слишком уж здесь привыкли любить только деньги. В первых рядах такого отношения к жизни оказалось духовенство во главе с патриархом Неофитом[10].

Греческие архиереи даже не пытались дождаться нашей победы. Пока в городе ещё шли бои, секретари Вселенского патриарха уже навещали всех посланников европейских стран, не сидящих в Семибашенном замке, а после открытия порта тайные делегации Неофита отравились во все стороны, даже к Али-паше Тепелину и Каджару. Желание усилить свои позиции и обогатиться было основным для слишком многих греков, армян, славян, живших на бывших землях Османов.

Вокруг патриарха быстро образовалась тесная кучка не только православных богатеев, но и армян, эфиопов, коптов, ассирийцев, даже католиков, плетущих заговоры против уже новой власти. Зараза измены расцветала в Царьграде, Смирне, Варне – её надо было искоренить как можно скорее, не допуская взрыва, которым могли воспользоваться наши соседи.

Потёмкин потерял зрение на один глаз – на это списывалось ухудшение его характера, но на самом деле его просто невероятно раздражали доклады тайных служб, которые говорили о невероятном лицемерии и подлости большинства членов высшего общества земель, которыми он управлял. Григорий Александрович хотел арестовать всех, часть просто утопить в заливе, а часть засадить навечно на каторгу, но это было невозможно – как бы восприняли такое простые люди? Разом уничтожить практически всех влиятельных местных... Бунт в этом случае был бы точно, что очень серьёзно навредило бы и экономике, и представлению о нашей терпимости.

Гришка скрипел зубами и держался, в этом ему очень помогала Екатерина Алексеевна – без неё бы он мог и не выдержать такого напряжения. Для помощи им в Царьград направлялись лучшие наши следователи во главе с Довбышем – им надлежало срочно завершить свои дела и отбыть на берега Босфора для исправления ситуации.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Чисто выбритый и коротко подстриженный человек в кандалах вошёл в кабинет, в котором его регулярно допаривали уже много месяцев.

- А где же Григорий Илларионович? – живо и насмешливо обратился он к работавшему за столом незнакомому господину.

- Садись, ирод! – конвоир толкнул кандальника на стул, привинченный к полу, а сам отступил в сторону.

Господин за столом продолжал спокойно писать, совершенно игнорируя гостя. Это молчание длилось больше получаса. Заключённый несколько раз порывался что-то сказать, но солдат равнодушно бил его по шее, и тот замолкал.

Наконец, хозяин кабинета закончил свою работу и неожиданно сказал:

- Иван Борисович.

- Что? – непонимающе и слегка испуганно дёрнулся кандальник.

- Обращайтесь ко мне Иван Борисович, фамилия моя Зыков, дело Ваше теперь у меня. – равнодушно повторил следователь.

- А где же Григорий Илларионович?

- Отбыл по служебным делам. Я закончу Ваше дело сам, Сергей Александрович.

- Что? – испуг в глазах заключённого был неподдельным.

- Сергей Александрович, Вы серьёзно думали, то, что Вы сын полковника Александра Львовича Вельяминова, подпоручик Тамбовского пехотного полка, скрывшийся с места службы, навсегда останется тайной? – прищурился Зыков.

- И что с того? – злобно оскалился бывший подпоручик.

- Как Вам нравится вид на Неву? – почти светским тоном продолжил следователь, — Похожа ли Нева на Темзу? Господин Стивенс, говорят, любит смотреть на реку…

- Откуда Вы узнали?

- Что Вы четыре года учились у Стивенса? Королевские тайные службы преотличная рекомендация, да… А каково Вам было убивать Игельстрёма, Сергей Александрович? Он же с Вашим батюшкой служил, прошение писал в его защиту, Вас на руках нянчил, а?

- Что Вам надо? – мрачно выдохнул Вельяминов.

- Пока ничего. Просто хочу понять Вас… — грустно сказал Зыков, — Да, отца сослали по ложному доносу в участии в заговоре. Но вот, брат Ваш, Николай, боролся за его честь. Игельстрём написал шесть докладных о его невиновности… А Вы продали Родину. Сами бежали к туркам, сами связались с англичанами, сами, всё сами…

- Отпустите меня в камеру, мне подумать надо. – тихо проговорил бывший подпоручик.

- Идите, Сергей Александрович. Подумайте о своей жизни. Хотя стойте! Возьмите с собой, почитайте на досуге. – следователь вытащил из папки пачку бумаг и протянул заключённому.

- Что это? – выдохнул с болью Вельяминов, с явным страхом протянув руку.

- Не бойтесь. Я не хочу тревожить Вас Вашими преступлениями. Это письма Вашего брата и отца.

- Что? Они живы?

- Да, вполне. Александра Львовича освободили от наказания с высочайшими извинениями уже более десяти лет назад, он сейчас воевода Нового Каргополя. А брат Ваш, храбрец известный, недавно полковником стал, Белгородский полк морской пехоты возглавил. Не убили их каты, да даже под арест их не брали, это всё неправда была…

- Они знают? – потерянно произнёс кандальник.

- Про дела Ваши? Нет. Для чего их тревожить? Они думают, что Вы за границей живёте. Вы почитайте-почитайте…

Вельяминов, волоча ноги, вышел. Из небольшой дверцы, скрытой за деревянной отделкой, выглянул задумчивый Пономарёв, сел на табурет, на котором недавно размещался изменник, неловко поёрзал, переместился на гостевой стул возле стены, откинулся, вытянув ноги:

- Думаешь, Иван Борисович, начнёт говорить сей негодяй?

- Начнёт. Сломался он. Точно сломался. – делая большие паузы, ответил Зыков.

- Страшный ты человек, Иван. Так в душе человеческой копаться… Всего его размотал. Кат бы быстрее справился, а?

- А если бы он умер под пыткой? Что бы ты сказал тогда, Захар Памфильевич, а?

- Экий ты въедливый! Не зря тебя так ценят. Иван Борисович, не зря… Нам подробности об английских да турецких агентах очень нужны, а этот убивец столько всего знать должен… Ты долго ещё в Петербурге будешь? Может, ещё в одном дельце мне поможешь, а?

- Что ты, Захар Памфильевич? Меня в Царьграде заждались! Сейчас вот Вельяминов разговориться, тебе его отдам и скорее надо на Золотой Рог отправляться – Довбыш каждый день торопит...

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Вот такие дела, Иван… - Вардан сидел в доме Попова и смотрел в одну точку.

- Не знаю, право, что и сказать, брат. – владелец верфи медленно сложил письмо и стал в волнении поглаживать его бумагу, — Наверное, врёт этот Яннопулос. Твой брат тебя предать…

- Странную вещь тебе скажу, Иван, страшную даже… Я ему верю…

- Да как же так? Брат же родной!

- А вот так! Словно ждал чего-то подобного… Всегда Теван всем завидовал. Всегда… Мне говорили, что именно Теван на меня донёс тогда, но я не стал проверять. Зачем? Я принялся оглядываться, ведя дела с ним. Знаешь, Ивайло, он с детства был какой-то порченный. Мы росли вместе, но я его побаивался – он старший был и всё мне гадости делал, словно и не любил меня... Да никого он не любил! Отец как-то странно умер, говорили, что Теван к его смерти руку приложил, я не верил. Растолстел Теван невозможно – всё хотел сам съесть…

- А Яннопулосу веришь?

- Боюсь верить, Иван… Я дочь его Ирину люблю, очень люблю. Сватался я к ней, Агафоник согласился…

- Так ты с его дочкой свадьбу планировал?

- Да, брат… А теперь, то делать и не знаю. Если Яннопулос прав, то как мне ему в глаза глядеть – мой брат такое хотел сотворить? Если нет, то он моего брата убил, как мне с его дочерью жить, а? А как без неё мне быть? Уже немолодой да глупый! Как глаза закрою, всё Ирину вижу, а!

- Положим, Вардан, любовь чувство хорошее, правильное. Вот я свою Райну ни на кого не променяю! Так что…

- Помню, как ты всё к ней рвался, да…

- Не об этом я хотел сказать! Вот что, брат. Бросить это дело никак нельзя, надо ехать в Царьград – у людей спрашивать, к властям обратиться, твоему Агафонику и его Ирине в глаза посмотреть. В таком деле надо быть уверенным. До конца уверенным.

- А если…

- Тогда и решишь. Чего заранее душу терзать? С тобой поеду, Вардан. Я с Потёмкиным знаком, в ноги ему кинусь, он, глядишь, поможет.

- Спасибо тебе, Ивайло! Сам хотел просить тебя о помощи – ты видишь лучше моего…

- Не за что! Другу я помочь должен. Иначе как мне потом детям в глаза смотреть, как перед Богом ответить?

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Почтовые корабли в Царьград уже ходили, связь наладили очень быстро. Друзья прибыли в город и сразу же отправились в канцелярию новоназначенного наместника. Иван вёл себя очень уверенно и смог пробиться к одному из секретарей Потёмкина, знавшим его лично. Чиновник внимательно выслушал Попова и обещал помочь. На ночь остановились они в неплохой гостинице, которая принадлежала немолодому арнауту[11]. А утром к друзьям, задумчиво завтракающим в нижнем зале, подошёл розовощёкий офицер, имевший кране утомлённый вид.

- Господа Попов и Бардакчиан? Майор Гомон. – представился он, — Наместник поручил мне оказать вам полное содействие в вашем деле. Я правильно понимаю, что вас интересует смерть Тевана Бардакчиана?

- Да, я его брат, Вардан!

- Вы, я так понимаю, его наследник? Вы заявлялись в местное отделение Законного приказа?

- А, что, оно уже есть? – удивился Ивайло.

- Первым открыли, дела-то людям вести надо… Значит, ещё не были. Хорошо, я дам Вам для главы отделения записочку, вам помогут вне общей очереди…

- Наследство – это не так важно! Я хочу знать, что случилось с моим братом! – Вардан покраснел и крепко сжал пальцами столешницу.

- Наследство – это важно, уж поверьте! – грустно улыбнулся Гомон, — Вы точно хотите знать все обстоятельства смерти Тевана? Я бы рекомендовал Вам, Вардан Геворгович, оставить всё как есть… Уж поверьте!

Вардан попытался было вскочить, но Ивайло положил ему на плечо свою тяжёлую руку и принялся вести разговор:

- Нам бы всё-таки хотелось, господин майор, узнать это. Здесь много личных причин, которые было бы очень долго раскрывать. Моему другу важно знать всё.

- М-да… Хорошо… Я лично вёл расследование. Если хотите увидеть документы, то вам надо будет проехать в канцелярию…

- А на словах?

- На словах… Ваш брат организовал банду, убивал горожан, грабил, сжигал… Он громил дома мусульман, крича, что он христианин. Дома армян он разорял, заявляя, что они не православные. Убивая православных, он говорил, что он армянин… Главное, он не оставлял никого в живых – никого… Яннопулосу повезло дважды. Первое – он был одним из руководителей христианского восстания, и подле его дома собирались отряды, а второе – через полчаса он бы ушёл с бойцами в город, и дом его остался бы без защиты. Извините.

- Я Вам верю. – тихо сказал Вардан и закрыл лицо руками.

- По словам его людей, уцелевших в схватке, — продолжал майор, — Теван желал сделать Вашу жизнь невозможной. Он много раз говорил им, что Ирину он изнасилует и убьёт сам, чтобы навредить Вам. Что каждый, кто забудет об этом и опередит его, умрёт в жутких муках…

- Он так не любил меня? – Вардан говорил глухо, руки от лица он не убирал.

- Да. Ваш брат хотел, чтобы Вы умерли в нищете и горе, желательно от голода. Я изучал его переписку, он требовал этого от пиратов. Они искали Ваши корабли, Теван готов был хорошо заплатить, но лично Вы должны были уцелеть и испытать все муки человека, потерявшего всё. Уж простите! – снова извинился Гомон.

- Почему? – в голосе Вардана прозвучала такая му́ка, что даже у Ивайло перехватило горло.

- Не могу знать. – майор развёл руками, — Документов по этому поводу не было, а сам Теван уже был мёртв. Ватаги такие мы до сих пор ловим, много их в городе. Крупные мы быстро накрыли, мелкие ещё бродят. Словно гниль изнутри лезет – столько людей состоятельных, даже родовитых, решили под шумок дела свои провернуть… Однако, брат Ваш чуть ли не самую большую сколотил и дел натворил… Кстати, можете не винить Яннопулоса в его смерти – Вашего брата зарезал один из его людей. Они смогли вырваться, их не пытались уничтожить всех, а вот потом, когда они остались вдвоём… Теван набирал отборное отребье. Этот человек у нас, скоро будет суд. Думаю, ему грозит пожизненная каторга.

- Мой брат меня опозорил!

- Успокойтесь, Вардан Геворгович. Вы были одной из его целей, даже жертв… Ещё раз приношу Вам свои извинения за плохие вести! Вам что-то ещё требуется? Мне пора вернуться к своим обязанностям…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Успешное окончание войны и проблемы Франции принесли нам отличные внешнеполитические перспективы. Россия устояла в войне с сильными европейскими державами – не только победила, но и вытащила из проблем своих союзников, а это дало понимание, что теперь мы воистину перворазрядная держава. После уничтожения Османской империи и захвата Константинополя уже никто не пытался оспаривать наш статус и влияние.

Особенно благодарна была нам Дания – принц-регент Фредерик[12] отлично понимал, что именно мы для него сделали. Наши мирные соглашения со Швецией и Пруссией подписывались с учётом его интересов и одновременно с заключением соответствующих договоров с ним, и это дало ему уверенность в нашей верности своим союзническим обязанностям. Теперь принц стал настроен ещё более дружественно к России и согласился на брак с одной из Великих княжон – с Машей или Катей. Для чего собирался прибыть в нашу империю уже зимой.

Но и этот брак не стал венцом умений моих дипломатов воспользоваться результатами прошедшей войны. Левашёв умудрился столковать за меня дочь испанского короля, малолетнюю Марию Луизу[13]. Фаворит королевской семьи молодой Мануэль Годой отлично понял, что если он останется только в статусе любимца короля и любовника королевы, то его история успеха может оказаться недолгой – его сменит более успешный кандидат.

Наш посланник в Мадриде был человеком весьма умным и, заполучив компромат на молодого офицера, не начал ему банально угрожать, а попытался подобрать ключи к перспективному и неглупому дворянину. И ему это удалось – уже совсем немолодой Павел Артемьевич стал наставником, старшим другом для Годоя. Старый русский дипломат и молодой испанский офицер нашли друг друга. У Левашёва не было детей, и он по-отечески опекал юношу.

Именно по совету Левашёва Годой начал политическую карьеру, не оставаясь только в статусе фаворита. Явное ослабление Франции лишало испанцев привычной опоры в Европе, Священная Римская империя занялась внутренними делами, а Англия, захватчица Гибралтара, была глубоко неприятна всему обществу. Россия, отношения с которой улучшались уже много лет, была очевидным кандидатом на роль союзника, однако религиозные противоречия и отсутствие исторических связей мешали согласиться с подобной перспективой.

Предложение Годоя о союзе династическом снимало многие вопросы и было воспринято весьма благосклонно. К сожалению, старшая дочь королевской четы уже была выдана за португальского принца, так что формально на выданье была только десятилетняя Мария Луиза. Естественно, о фактическом браке речи не шло, он был согласован сторонами лишь по достижении невестой возраста 15 лет, но принцесса должна была уже в следующем году отправиться в Россию для получения воспитания в соответствии с обычаями нашей империи.

Папа Римский благословил этот брачный союз, что даже не потребовало серьёзных затрат – Россия действительно стала перворазрядной державой и многие прежде казавшиеся непримиримыми разногласия отходили на второй план. Никто даже не заикнулся против нашего пожелания, чтобы будущая церемония проходила по православному обряду, что, как бы само собой, требовало от невесты смены веры. Для заключения столь важного для будущего союза Испания готова была пойти на многие уступки.

Россия же со своей стороны также решилась на дипломатические послабления, к примеру, приданое невесты подлежало обсуждению и должно́ было быть передано нам только после подтверждения брака, что тоже было весьма необычным для современной практики. Сейчас же заключался безоговорочный союз между нашими государствами и изменялся торговый трактат, который становился неограниченным и бессрочным, что открывало перед нами великолепные перспективы для коммерции.

Такие успехи нашей дипломатии были не единственными, но весьма показательными. Для меня очень важным стал тот факт, что на обучение в Петербургский Императорский Кавалерийский корпус были присланы малолетние наследные принцы Мекленбург-Шверинский Фридрих-Людвиг[14] и Гессен-Дармштадский Людвиг[15]. Кроме этих европейских юношей, в наших корпусах уже обучались молодые аристократы маратхов, кандийцев[16], хорасанцев, а после победы и сокрушения султана к ним вознамерились присоединиться ещё зенды и майсуры – росло русское культурное влияние по всей планете.

Наш статус в мире должен был основываться на мощи и армии, и экономики. Они себя показали в минувшей войне отлично, но успокаиваться явно не стоило. По уже сложившейся традиции были созданы армейская и флотская комиссии по оценке итогов войны, которым предстояло подготовить решения о необходимых изменениях.

В экономике тоже назрели новые проекты, которые должны были быть воплощены как можно скорее. Отложенные в связи с военными действиями проекты строительства больших транспортных каналов, трактов, железных дорог, закладка новых и расширение старых промышленных районов – всё требовало внимания.

Почти готовы были к открытию Донецкая железная дорога и Северо-Двинский канал, значит, требовалось, чтобы избежать простоя, незамедлительно согласовать новые стройки. Приятной вестью для меня стало желание многих промышленников и торговцев взять на себя финансирование строительных проектов. Показательным для них стал пример Уральской железной дороги.

Конечно, в первую очередь, запуск этой магистрали принёс нам стремительный рост производства в тяжёлой промышленности. В частности, именно поступление от Гаскойна лёгких бронзовых пушек позволило нам вооружить морскую пехоту артиллерией, что серьёзно облегчило их задачу. Но ещё одним, неожиданным, эффектом оказалось существенное расширение площади пашни. Перевозка зерна стала несложной и недорогой. Теперь те территории, на которых раньше даже не готовили земли к заселению из-за отдалённости крупных рек и трактов, теперь оказались доступны, что вызвало нарезку в зоне доступности новой дороги более пятидесяти тысяч новых крестьянских наделов.

И это на довольно бедных почвах Урала, а что же получится на богатых землях Юга? Эта мысль овладела умами многих. Целая пачка проектов по строительству железных дорог в междуречьях Дуная, Днестра, Прута, Днепра, Северского Донца, Дона, уже ждала меня. Писали не только частные лица, но и наместники, губернаторы, главы Соляной и Хлебной палаты, дирекция Южных заводов – все хотели строительства железных дорог.

Но железными дорогами дело не ограничивалось – каналы тоже привлекали внимание, правда, здесь эффект от их строительства не был столь быстрым, но влияние на развитие территорий было всё же ничуть не меньшим. Беломоро-Балтийский, Камско-Двинский, Камско-Обский каналы также ждали своего воплощения. А углубление русел рек, а оросительные каналы, а новые тракты? Без них тоже никак нельзя было обойтись.

Причём выбирать надо было ещё и среди быстро приносящих улучшение для экономики и стратегических. К примеру, мост через Иртыш в Тобольске – сейчас острой необходимости в нём не видно, но в перспективе он может стать важнейшим элементом в движении на Восток.

Сколько копий было сломано вокруг этого вопроса, столько интересов пришлось учесть при его решении… Большая Южная железная дорога как развитие Донской была утверждена достаточно беспроблемно – почти все затраты на её строительство принимали на себя частные общества и отдельные ведомства, причём значительного перемещения людей и техники не требовалось, а поставки материалов и обслуживание машин принимали на себя Южные заводы.

Проект был создан при участии канцелярии Новороссийского наместничества, Азовской губернии, дирекции Южных заводов, Хлебной и Соляной палаты, пяти частных обществ. Дорога должна была соединить Кривой Рог с Новороссийском и Луганском, она значительно упрощала транспортное сообщение внутри промышленного района, что давало возможность существенно уменьшить затраты и увеличить производство.

Уголь, железо и хлеб получали выход на две могучие реки, которые протекали через заселённые земли, что давало прирост торговли и производства уже там. Из Кривого Рога продукция теперь могла значительно дешевле и проще расходиться по всей России. Мы получали доступ к новым источникам полезных ископаемых, которые в обилии водились в междуречье Днепра и Северского Донца. Длина пути была больше шести сотен вёрст, самым сложным элементом здесь был мост через Днепр, а вся стройка должна была завершиться за четыре года.

Согласовали железные дороги Москва-Петербург, которая соединяла бы важнейшие производственные и торговые центры России, Москва-Тула, приближающую Тульские заводы к главным потребителям своих товаров, и Екатеринбург-Тюмень. Вот последнюю-то мне пришлось продавливать авторитетом, указаниями на короткий путь для переселенцев на Восток, необходимостью снабжения Яицкого наместничества и наличием ресурсов на Уральских заводах, которые грех не использовать.

Строить Беломоро-Балтийский канал я не решился – всё сразу пока не выходит, остановились на соединении Камы, Северной Двины и Оби. Опять-таки пришлось принимать волевое решение, потому что экономически более заманчивым пока выглядел именно Большой Северный путь, как его называли. Но вот умений сделать его таким глубоким, чтобы по нему могли проходить линейные корабли из Архангельска в Петербург, пока не было, а без этого я посчитал его сооружение не столь важным. Исследовать начали возможный путь соединения Оби и Енисея, на что также были выделены средства.

Всё, свободных ресурсов, ни финансовых, ни производственных больше не было. С учётом переселения сотен тысяч людей, пробивания новых сухопутных дорог к Царьграду, строительства портов и крепостей на бывших турецких землях деньги и рабочая сила были уже на исходе. Вопрос полномасштабного освоения Русских Балкан даже пока не ставился – надо было обождать, чтобы военные столкновения и волнения там закончились, а промышленность подрастёт. Ну а главное, с поступлениями в казну всё улучшится – количество налогоплательщиков постоянно росло, истекали сроки бесподатного состояния для переселенцев.

Всё это мне приходилось делать, не заезжая в Столицу, по дороге – мой манифест о победе в войне с Турцией и присоединении земель Балканских и Константинополя имел просто оглушительный эффект. Наше уже почти поголовно грамотное население отлично знало, откуда пришло к нам православие, и кто был много столетий главным врагом царства Русского. Радовались все, и я просто не мог не посетить большинство крупных городов империи, не отпраздновать со счастливыми подданными эпохальную победу.

Всё было расписано чуть ли не до минуты – я должен был очень быстро и чётко передвигаться, чтобы успеть до распутицы посетить все губернские центры России. В Петербурге были большой парад и награждение отличившихся. Только вручение орденов заняло полный день, потом ещё проход войск, объявление о награждении землями и титулами – я под шумок протащил формальную титульную реформу, наконец наведя порядок в дворянских званиях, отменив всяких графов, маркизов и баронов.

В Москве был грандиозный молебен, очередной парад, вручение алых полковых знамён наиболее отличившимся в боях частям, поучивших наименование гвардии, долгая беседа с Патриархом Платоном о новом устройстве Православной церкви. Прочие города почти слились в непрерывной карусели переездов, молебнов, крёстных ходов. Из неожиданно приятного было вручение мне купеческими обществами собранных пожертвований на обустройство государства и армии. Лучше бы они их раньше отдали, но и то хорошо – отблагодарили всё же государство, что им в торговле помогали, да военными налогами не терзали.

Жирок-то у них уже есть, да... Пора бы задуматься о повышении налогов, но не прямо сейчас – подождём немного. А пока это развязывало мне руки ещё в нескольких важных стратегических проектах.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Позвольте, государь, представить Вам одного из главных виновников успеха морской пехоты нашей, знаменитого корабела Ивана Попова! – вице-наместник Новороссийский Иван Эссен сиял, словно новый пятак, впервые лично водя государя по одному из самых быстрорастущих городов провинции, которой он, в силу отсутствия начальника, управлял.

- Иван Васильевич! – поднял левую бровь император, — Как же, как же, помню! Следил я за Вами! Рад, что не ошибся в Вас. Поповки – Ваша работа?

- Как сказать, государь... — вытянулся Ивайло, — Верфь моя, а задумка и исполнение моих людей.

- А кого именно? – Павел внимательно посмотрел на судостроителя.

- Вот, Варфоломей Востоков – старший корабельный мастер, его замысел. – болгарин вытащил из задних рядов заробевшего товарища.

- И вас помню, господин Востоков! – хитро усмехнулся император, и уже по-английски спросил, — По Родине не скучаете, Бартоломью?

- Чего мне скучать-то? — от непритворного удивления Барти даже выронил из рук шапку, — У меня здесь есть всё, что хочу! Вот, жениться собираюсь! Нет-нет, Ваше Величество, не скучаю!

- Прекрасно! Надеюсь, что это не последний Ваш проект! – сказал Павел и поднял палец, подзывая секретаря.

- Но Вахруша не единственный! – тем временем почти дерзко продолжил Ивайло.

- Да ну? И кто же ещё?

- Вот, ещё старший плотник Гагарин! Без него ничего бы не вышло, он, почитай, половину идей подал, да и резал все модели сам!

Мрачного вида худой мужик с пегой бородой просто пал ниц перед царём и не поднимался, даже когда его начали поднимать солдаты.

- Государь, он диковат, малограмотен, из простых крестьян, чуму пережил, семью потерял. Учиться ему стыдно и невместно, видите ли! Только мастер он великий, лучше и не бывает!

- Один живёт? – деловито поинтересовался Павел.

- Только дочка у него и есть…

- Хорошо… — царь что-то шептал на ухо секретарю.

Ивайло потом, будто со стороны видел, как Павел вешает ему орден Святого Иоанна, как медаль получает Вахрушка, как Пантелею Гагарину объявляют, что приданное его Анушке даёт сам государь.

Только когда царь собрался уходить, корабельщик прорвало:

- Слава! – хриплым срывающимся голосом закричал он, — Слава государю!

- Слава! – подхватили люди, стоя́щие вокруг, — Слава!

- Вам, ребятушки, слава! – проговорил Павел, и слеза покатилась по его щеке, — Слава!

[1] Измит (до 1337 г. Никомедия) – город-порт на северном побережье Мраморного моря, важный центр торговли и кораблестроения.

[2] Пруса (совр. Бурса) – крупный город на северо-западе Анатолии, первая столица Османского государства.

[3] Смирна (совр. Измир) – крупный город-порт в современной Турции на берегу Эгейского моря.

[4] Родос – один из крупнейших греческих островов в архипелаге Додеканес в Эгейском море в 37 км. от берегов Малой Азии.

[5] Икония (совр. Конья) – город в центральной Анатолии.

[6] Сангариус (совр. Сакарья) – река на северо-западе полуострова Малая Азия.

[7] Меандр (совр. Большой Мендерес) – река в западной части Малой Азии.

[8] Румелия – историческая провинция в европейской части Османской империи, иначе вся европейская часть её.

[9] Пелопоннес – полуостров в Греции, самая южная часть Балканского полуострова.

[10] Неофит VII – патриарх Константинопольский с 1789 по 1794 и с 1798 по 1801.

[11] Арнаут – православный албанец.

[12] Фредерик VI (1768–1839) – принц-регент Дании и Норвегии с 1784 по 1808, король Дании и Норвегии с 1808 по 1814, король Дании с 1814 г.

[13] Мария Луиза Жозефина Антониета Висента (1782–1824) – инфанта Испании, королева Этрурии, герцогиня Лукки.

[14] Фридрих-Людвиг Мекленбург-Шверинский (1778–1819) – наследный принц герцогства Мекленбург-Шверинг.

[15] Людвиг II Гессен-Дармштадский и Прирейнский (1777–1848) – великий герцог Гессенский и Прирейнский с 1830 г.

[16] Канди – государство в центральной части острова Шри-Ланка в XV–XIX вв.

Глава 14

Французские проблемы нарастали. Людовик и его окружение решило, что настало время действовать. К августу 1792 г. войска были сосредоточены вокруг Парижа. Излишне миролюбивый Неккер был окончательно удалён от власти, и во главе правительства стал известный своими крайними взглядами доверенный человек Марии-Антуанетты барон Бретейль[1], что тоже было воспринято парижанами как явный сигнал – король и его окружение готовят им кровавый сюрприз.

Город восстал – на площадях орали народные трибуны, призывая защитить столицу от прокля́тых немцев, на улицах строились баррикады. Гвардия и гарнизон встали на сторону бунтовщиков, возглавил войска пресловутый генерал Дюмурье, которого сам же король выпросил у русских, надеясь, предъявив того народу, снизить градус осуждения своей неудачной авантюры.

Теперь Людовик рвал на себе волосы, ибо именно этот генерал, вытащенный им самим из русского плена, обманул его доверие и сагитировал солдат выступить против власти монарха. Толпа и присоединившиеся к ней войска взяли Арсенал[2], Дом инвалидов[3] и Бастилию, освободив в последней несколько десятков заключённых, но главное – получив в свои руки значительное количество оружия и боеприпасов, хранившееся там. Париж поддержали большинство городов Франции, сформировав местное ополчение и отказавшись подчиняться воле короля.

Ситуация резко усложнилась, теперь силы мятежников значительно превосходили армию роялистов, и подготовленное наступление на Париж стало бесперспективным. Король впал в чёрную меланхолию, а его супруга, напротив, в истерию. Напрасно барон Бретейль, военный министр Брольи[4], братья и кузены Людовика умоляли его отступить с верными частями к войскам де Буйе[5], стоявшим в Лотарингии, и уже с большой армией привести столицу королевства к покорности. Французский суверен не хотел крови, боялся начать гражданскую войну.

Потомок Генриха Наваррского[6], он решил, как его великий предок, своей волей и добротой примирить общество. Король направился в Париж, явился в Учредительное Собрание, признал его власть и объявил, что отзывает все войска из окрестностей Парижа. Наступил период всеобщего ликования, Людовик даже подумал, что у него получилось успокоить народ. Но не тут-то было.

В Париже, а затем и в крупных городах начались погромы и убийства, сперва прославившихся лихоимством чиновников, потом иных вельмож, а, в конце концов, и всех сторонников монарха. Большинство аристократов, включая всех родственников короля сбежало из Версаля, не дожидаясь развития событий. Люди военные и решительные присоединились к армии де Буйе, а изнеженные сибариты во главе с братом короля графом д’Артуа отправились к новоявленному императору Священной Римской империи, чтобы уговорить его начать интервенцию.

Леопольду совершенно не нравилась идея влезать в новую войну, не разобравшись с проблемами внутри даже своего личного владения, не говоря уже обо всей империи. Человек он был весьма миролюбивый, отлично умевший выстраивать политические комбинации и рассчитывавший на длительный мир для реализации своих далекоидущих планов. Начинать вторжение во Францию он решительно не желал, но и просто отказать такой своре самых родовитых людей мира он не мог.

Император затеял конференцию стран Европы для определения общей позиции по данному вопросу. Местом проведения собрания стал город Ингольштадт[7], где через три дня была принята декларация, составленная в весьма миролюбивом тоне, в которой общими словами звучал призыв к миру в королевстве Франция и недопустимости революционных изменений. Граф д’Артуа и его соратники были крайне недовольны, обижены, но эффект от этой встречи оказался весьма неожиданным.

Что уж послужило причиной – откровенная давняя нелюбовь между французами и немцами, уверенность самих аристократов в том, что вторжение непременно состоится, которым они заразили своих сторонников, кипящие в Париже эмоции или же, заключённый там же, в Ингольштадте, союз между Австрией, Пруссией, Швецией, Великобританией и Ганновером – определить было уже нельзя. Париж просто взорвался – все были уверенны, что немцы готовятся к вторжению, а аристократы и сам король находятся на стороне противника.

Дюмурье повёл огромные массы горожан и солдат, верных Учредительному собранию на Версаль. Король не оказал им ни малейшего сопротивления, объявив о верности государству. Его и королевскую семью перевезли в Париж, во дворец Тюильри[8], где окружили строгой охраной и принялись обсуждать их будущее. Ситуация накалялась день ото дня, неудивительно, что в такой сложном положении король и королева вспомнили о своих старых и верных друзьях, супружеской чете Орловых, поддержку которых сами же ранее и отвергли.

Людовик был должен Орлову более пяти миллионов ливров, которые он брал у него, не задумываясь, для собственных нужд. Однако, когда король решил принимать советы сторонников своей жены, то очень взвешенная позиция русского посланника оказалась не в чести, ему было оказано в личных аудиенциях, и даже его красавица-жена более не приглашалась ко двору. Теперь же именно Орловы остались той опорой, на которую смог положиться монарх.

Бегство для королевской семьи виделось единственным вариантом спасения, но за ними следили очень внимательно. Сам Дюмурье отвечал за охрану дворца – караулы менялись регулярно и под строгим контролем людей генерала и депутатов Учредительного собрания. В городах Франции были сформированы отряды Национальной гвардии, которые пристально смотрели за всеми чужаками. По дорогам страны бродили ватаги преступников и ничем от них не отличавшихся революционных солдат.

Так что, побег был делом весьма сложным…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Еремей, мне нужна твоя помощь! Понимаешь, нет? – Орлов, очевидно, закипал.

- Алексей Григорьевич! Ну, не могу я такого сотворить, никак! Одно дело, информацию Вам давать по охране Тюильри, по передвижению гвардейцев, а вот обеспечить такую невнимательность караула – не могу никак! Людей верных нельзя ради личных дел подставлять! – Сидоров тоже начинал злиться, такое поведение посланника его раздражало.

- Что же, по-твоему, выходит — жизнь короля не стоит разоблачением пары агентов?

- А король-то что, наш, русский, а?

- Вот ты как заговорил? – набычился посланник.

- Да, что ты, Алексей Григорьевич? Совсем, что ли, помешался? Хочешь всех наших агентов в гвардии и собрании подставить? Сколько лет мы их подбирали, пристраивали? Денег столько потратили! А ты хочешь одним движением пальца всё это порушить? Не узнаю́ я тебя…

- Тьфу! Вот ты Ерёма… Ну, обещал я помочь Людовику бежать! Обещал! Он же человек хороший, добрый, а эти волки его сожрут… — смягчился Орлов.

- Да уж, сожрут и не поморщатся. – скривился Сидоров, — Ну и что России-то с этого? Зачем нам так подставляться-то? Совсем без глаз, ушей и рук во Франции остаться? И то, если повезёт всех вывести…

- А если, не России? Если мне? Ерёма, помоги, век помнить буду!

- Вот ты, Алексей Григорьевич, скажи мне, как на духу, мы ведь друг друга много лет знаем… Вот как ты до такого дошёл? Ты же своими руками Петра Фёдоровича задавил, а он всё же твой законный император был… А теперь вот, за этого Луи цепляешься… Что он тебе родной?

- Да, может, я так Ерёма свой грех покрываю, а? – горько всхрипнул граф Чесменский, — Я тебе так скажу, бывает, глаза закрою, вижу его перед собой. Сколько я людей перебил за жизнь, даже не сосчитаю, а его вижу. Гнилой он был изнутри, а всё одно вижу… А вот Луи, он проще и чище, что ли… Глуповат, но человек хороший… Вот и хочу так, может, исправлю чего…

- Ох, ты, Алексей Григорьевич… — покачал головой Сидоров, — Ладно, постараюсь помочь в твоём деле, только не дави… Мне тут надо поговорить кое с кем, мысль одна есть.

- Спасибо, Ерёма. Я не забуду!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Еремей Иванович, ты совсем с ума сошёл? – участливо спросил Сидорова человек, в котором добрая половина парижан опознала бы популярного адвоката и депутата Учредительного Собрания Анри Файо, — Знаешь же, что император такого никогда не разрешит. У короля Луи память короткая – королевская, сколько раз он Орлова забывал, а?

- Михаил Порфирьевич, Алексей Григорьевич запросил согласие государя на то, чтобы это дело стало только его личным. Он подал в отставку с поста посланника, чтобы Россия никак не была замешана в его авантюре. Дела Тимофееву он уже сдаёт.

- А тебе-то что, Еремей?

- Орлов просит помощи, сам он человек смелый, но вот с организацией у него не выходит – следят за королём, днём и ночью глаз не спускают. Я сам ему помогу, никого из наших привлекать не стану.

- Что ты говоришь, Еремей? Ты же лучший мой человек! Ты всю Европу наизусть знаешь! Всех наших людей, все ходы и лазы! Зачем ты собрался рисковать? Даже ради самого́ Алексея Григорьевича – не могу я тебе разрешение дать!

- Что ты, Михаил Порфирьевич? Я дело своё знаю – коли уж Шухов, человек молодой, смог пистолетом голову свою нащупать да выстрелить, то мне, старику, это и подавно дастся!

- Ерёма! Ты что же такое говоришь, а? Тебя же покойный Степан Фёдорович любил и ценил! Ты же мне учителем был! Как же без тебя-то? – в голосе адвоката послышалась паника.

- Миша! Ты это брось! Все мы под Богом ходим! Не пропадёшь ты – парень ты ловкий, дела ведёшь аккуратно. Люди тебе доверяют, государь ценит. Ну не могу я Алексею Григорьевичу не помочь, он просил.

- Ох… Ладно. Иди уж… Молиться за тебя буду, Еремей Иванович. И, да… Можешь воспользоваться нашими переходами, только не наследи…

- Спасибо тебе, Миша!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В ночь на 18 сентября 1792 года караул у одного из входов в Тюильри, подкупленный Сидоровым, ушёл со своего поста ровно на пятнадцать минут. К дверям быстро подкатили две больших повозки – из первой высыпали переодетые в штатское морские солдаты, именно им Орлов доверил охрану, и помогли быстро погрузиться во вторую королевской семье. И Орлов, и Сидоров просили, чтобы побег осуществлялся на небольших дорожных каретах русской работы, которые могли двигаться почти в два раза быстрее тяжёлых колесниц, но Мария Антуанетта категорически не приняла идею, что её семья в пути будет разлучена.

Через полчаса езды к небольшому каравану присоединилась ещё повозка – в ней ехала семья самого́ Орлова и его охрана. Весь путь должен был быть проделан под видом отъезда русского посланника из ставшего опасным Парижа. Досматривать влиятельнейшего аристократа, да ещё и представителя важнейшего торгового партнёра Франции, никто не должен был.

При определении маршрута опять-таки первую скрипку играла Мария Антуанетта – она настаивала, чтобы путь беглецов лежал в земли Священной Римской империи, в Кобленц[9], где стояли части армии её брата.

Орлов предлагал двигаться к Бресту, где король нашёл бы полную поддержку флота и морской пехоты, многочисленных, хорошо организованных и верных королю. Кроме того, почти всё население Бретани также настроено роялистски, а ирландцы, вообще были готовы глотку перегрызть за доброго короля Луи. Именно оттуда могло бы подняться движение за возвращение власти монархии. Силы, которые готовы поддержать Людовика, там были столь обширны, что, возглавив их, можно было уверенно говорить о полном изменении обстановки в стране.

Однако королева категорически отказывалась верить французам вообще, видя надежду только в немцах. Пришлось остановиться на компромиссном варианте – двигаться опять-таки к армии маркиза де Буйе, засевшей в крепости Монмеди[10] в Лотарингии[11]. Там королевская семья должна будет разделиться – Мария Антуанетта и дети отправятся в Кобленц, а сам Людовик присоединится к войскам.

План был продуман до мелочей – в пути беглецов сопровождали полтора десятка лучших морских солдат, служивших с самим Сюффреном, разъезды де Буйе должны были встретить караван уже возле Реймса[12], были предусмотрены три смены лошадей. Но, казалось, сама судьба была против.

До Шато-Тьерри[13] всё шло как по маслу, король и его домочадцы, панически боясь преследования, сидели очень тихо и выполняли все указания охраны. Но потом ощущение свободы сыграло злую шутку, король громко смеялся и постоянно выглядывал в окно, рассматривая прохожих, а королева начала капризничать, требуя привычных удобств. Удержать их уже было невозможно.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В Сент-Этьен-о-Тампль[14] был большой праздник – в город прибыла местная звезда, Дени де Сен-Пьер. Сен-Пьер был одним из самых молодых депутатов Учредительного собрания, членом якобинского клуба, известным писателем и оратором. Молодой человек достиг наибольшего успеха из всех жителей городка за всю историю его существования, его знали и им восхищались. Прибыл он на Родину по весьма печальному событию – его престарелая матушка ушла в мир иной, но удержаться от жарких речей он и здесь не смог.

В город приехало множество жителей окрестных городков и сёл и на улицах Сент-Этьена стало неспокойно. Местные мясники, братья-близнецы Жан-Пьер и Жан-Жак Клеро, огромные туповатые, но очень добрые ребята волновались по этому поводу.

- Смотри-ка, братец, а это что за подозрительная морда?

- Что ты, братец, я его знаю, это Дютри, он зеленщик из Буи.

- А это?

- Да, этого я не знаю… А с ним ещё один, смотри-ка, у него нож!

- Вот, а где наша Национальная гвардия? Где она?

- Где? В кабачке папаши Жерара – сидят и пьют его вино! А нас тут скоро всех зарежут!

Жан-Пьер достал из чулана огромную, ещё прадедовскую аркебузу, ржавую, с раструбом на конце и принялся её готовить к стрельбе.

- Братец, ты не боишься…

- Чего? Новое же время!

- Хорошо… — пробормотал Жан-Жак и притащил из сарая во дворе жуткую дубину, которую брал с собой, когда ездил за скотом по деревням.

Город гудел от напряжения, почти все обыватели вооружились кто чем мог, а уж появление трёх десятков явно немецких кавалеристов вызвало настоящих взрыв эмоций. Сен-Пьер, сжимающий в руках шпагу, сам повёл горожан на подозрительных гостей. Увидев несколько сотен возбуждённых местных жителей, всадники немедленно ретировались. Уже к вечеру скорым маршем из Шалона[15] прибыло почти двадцать местных гвардейцев – всем было очевидно, что на депутата Учредительного собрания готовится нападение.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Королевский кортеж приехал в Сент-Этьен почти затемно. Предполагалось, то здесь их будут ожидать люди де Буйе, заодно там и лошадей сменят. Солдат маркиза в округе не наблюдалось, это именно их прогнали из города, и командир конников разумно решил не гневить Бога и подождать короля чуть дальше, где люди спокойнее. Зато вот возбуждённых горожан было в достатке. На центральной площади вдохновенно вещал какой-то оратор, призывая к свободе, равенству и братству.

- Не сто́ит выходи́ть из экипажей… — попробовал было удержать венценосных особ Орлов, но они от его забот отмахнулись.

- Я устала от дороги! Я хочу пройтись и подышать! – отказывалась слушаться Мария Антуанетта.

- Мой народ не причинит мне вреда! – поддакивал супруге король.

- А бежим мы разве не от Вашего народа? – пробовал апеллировать к их разуму граф Чесменский, но его не слушали.

Королевская семья вывалилась из повозок, где и вправду было душновато, и принялась сновать по городу. Их охранником пришлось несладко, за каждым устремилось всего по два переодетых в гражданское солдата, чего явно было недостаточно, учитывая многолюдность улиц.

- Подведут они нас, Алексей Григорьевич, под монастырь! – скрипел зубами Сидоров.

- Это же опасно! А как же дети? – вторила ему жена посланника.

- Надо ускорить смену лошадей и уезжать отсюда немедленно! – принял решение Орлов и почти бегом отправился к хозяину постоялого двора, который вместе с собственными детьми неспешно выпрягал уставших скакунов.

Но события уже неумолимо катились потерявшей управление телегой под откос… Король принялся непринуждённо болтать с галантерейщиком, снимавшим со своей вывески королевскую лилию[16]. При этом Людовик вовсе не позаботился прикрыть лицо, и его смогли разглядеть прогуливавшиеся местные нотариус и кюре.

- Где-то я видел это лицо… — задумчиво произнёс священник.

- Несомненно… — его собеседник потёр свой весьма внушительный нос, за который его часто дразнили вороном, — Ох, чёрт! Простите меня, святой отец! Я видел этот профиль на серебряном экю! Этот человек невероятно похож на нашего короля!

Эти двое начали возбуждённо кричать на всю улицу, что вызвал всеобщий интерес, и к гуляющему Бурбону начал собираться народ. Двое морских солдат, шедших за королевой, инстинктивно подались к кричащим прохожим, возможно, намереваясь убедить их в ошибке.

В эти минуты Мария Антуанетта случайно зацепила краем своего плаща сидящую на обочине старую нищенку. Та начала ругаться и дёрнула за одежды королевы, покров сполз с головы и плеча дочери Марии Терезии, и под ним открылись богатые одежды и бриллианты в причёске. Владычица Франции не смогла удержаться и оделась именно так, как привыкла, только прикрыв свои туалеты плащом.

- Аристократка! Прокля́тая аристократка, пившая нашу кровь! – завизжала старуха, тыча кривым пальцем в Марию Антуанетту, пытавшуюся восстановить своё инкогнито.

Однако нищенка вцепилась в полу одежды королевы и тащила её на себя, не прекращая вопить, словно умалишённая. Так продолжалось около минуты, наконец, супруга короля не выдержала и закричала, забыв обо всех правилах конспирации:

- Немедленно отпусти! Перед тобой королева! Как ты смеешь!

Её совершенно явный немецкий акцент привлёк множество зевак, вызывая просто инстинктивную ненависть. Пока ещё смысл её слов не дошёл до толпы, но тон и, главное, её говор уже внушили горожанам резкую неприязнь. Мария Антуанетта не поняла, что же не так и продолжала кричать на всю улицу.

К ней бросились охранники, а, самое неприятное, и сам король, пытаясь как-то помочь. Людовик, будучи человеком весьма крупным, словно биллиардный шар, раскидывал толпу по дороге к жене. Крик стоял неимоверный. К сожалению, все эти события происходили возле мясной лавки, и её хозяева решили, что настал тот самый момент, которого они так опасались. Вооружённые древним ружьём и огромной дубиной братья не преминули выскочить наружу.

Перед их глазами предстала совершенно ясная картина – какие-то злобного вида негодяи крушат их соседей. Жан-Жак размахнулся своим жутким ослопом[17] и понеслось. Сначала по рёбрам получил моряк, прикрывающий короля слева, и, захлебнувшись кровью, рухнул под ноги людей. Затем, прочие солдаты, охранявшие Людовика, поняли, что дело пахнет жареным, выхватили шпаги и пистолеты и попробовали прикрыть монарха.

Началась жуткая схватка, Жан-Пьер смог прицелиться и выстрелить из своего архаичного оружия. Аркебуза выдала невероятный сноп огня, и свинец вынес сразу двоих телохранителей короля, заодно, правда, задев ещё человек пять горожан, и этот выстрел открыл некую прореху в толпе, куда морские солдаты повлекли своего сюзерена. Жан-Жак, в свою очередь, решил не оставить это дело просто так и снова махнул своей дубиной, перебив плечо ещё одному солдату, и, самое ужасное, зацепив затылок Людовика.

Кровь монарха брызнула на лицо последнего целого его охранника, тот в ужасе застыл. Но к ним уже неслись Сидоров и оставшиеся морские пехотинцы. Подхватив раненого монарха, они побежали к повозкам, о судьбе королевы, оказавшейся посреди крайне озлобленной толпы, сейчас никто и не думал – надо было спасать короля и спасться самим.

К ужасу беглецов, только одна повозка была заложена, да ещё чья-то коляска стояла ещё не распряжённой. Прочие же средства передвижения были сейчас совершенно недоступны. Беглецы едва поместились в транспорт и скорее-скорее помчались из города. Сидоров, два оставшихся пехотинца, королевские кучер и камердинер, да ещё Орлов – вот и все, кто теперь мог защитить не приходящего в сознание короля, двоих его детей, мадам де Ламбаль[18], которую взяла с собой королева, а также семью русского посланника, прочие остались на улицах города.

Еремей просто кипел злобой и безжалостно нахлёстывал коней, повозка летела по дороге, раскидывая всех, кто желал ей воспрепятствовать. Просто необходимо было вырваться из безумного города, пышущего злобой и жестокостью. Крики добиваемых толпой морских солдат до сих пор отчётливо звучали в голове Сидорова. Надо же, пройти войну, высадки, сражения, а быть растерзанным своими же единоплеменниками! Очень бы хотелось увидеть сейчас кавалеристов маркиза де Буйе!

Наконец, город закончился – вырвались! Но нет, прямо на небольшом мостике после выезда Еремей почувствовал, что вожжи вырываются из рук. Повозка неминуемо заваливалась набок – лошади убегали от ставшей неуправляемой колесницы. Сидорову удалось спрыгнуть, он покатился, справился с инерцией, вскочил оглядываясь. Бросился к лежащей на боку повозке, распахнул дверцу, теперь смотрящую косо вверх.

К нему присоединились кучер, слуга и один из солдат, выскочивших из следовавшей за ними коляски. Почти все, кроме дочери короля, были более или менее целы, а у девочки была явно сломана рука – она плакала от боли, а её маленький брат прижимался к ней в молчаливой истерике. Наружу выбрались Орлов с супругой.

- Что произошло? – мрачно спросил граф.

- Сбруя порезана. – скривился кучер, осматривавший повозку.

- Бог ты мой! Сынок трактирщика выскочил из-под лошадок прямо перед отбытием, я ещё подумал, что он там сидел, пока стрельба на площади… — схватился за голову Орлов и устало присел на торчащее колесо, — Приехали… Теперь что?

- Сдаваться надо. – выдохнул Сидоров, — Король ранен, королева, может, погибла… Провал, Алексей Григорьевич…

- Есть же коляска!

- И что? Трое в неё поместятся, да и всё.

- Король, его дети и ты, Ерёма! Меня с семьёй и слугами тронуть не должны – с Россией ругаться они не станут! Давай вытаскивать его!

Сидоров послушался. Короля тащить было тяжело — он был человек крупный, и в этом действии пришлось участвовать всем мужчинам, даже сыновья Орловых и те помогали. Людовика пристроили на сидения и крепко привязали. Все выбрались из завалившейся почти набок повозки, исключение составили принцесса де Ламбаль и дети короля – они забились в угол и не желали покидать, казавшуюся им надёжной повозку. Полин Орлова принялась их успокаивать.

- Огонь! – стоя́щий на карауле камердинер, большой, тучный мужчина, фигурой походивший на короля, закричал, указывая рукой в сторону города. Оттуда шла толпа, в наступивших сумерках свет их факелов выглядел очень зловеще.

- Полин! – позвал посол супругу.

- Они не вылезут, по крайней мере, сейчас! – выдохнула та, — Они в истерике.

- Ерёма! Спасай моих детей! – твёрдо сказал Орлов, — Дофина и принцессу я выдам за своих, Полин – ты с ними.

- Нет! – твёрдо ответила его жена, — В коляске мало места, и я тебя не брошу, мой любимый. Ни за что! Все тягости и невзгоды мы переживём вместе.

- А как же дети?

- Они умные и взрослые мальчика, твой Ерёма самый надёжный на свете человек, ты сам так говорил. Я хочу быть рядом с тобой. – и она прижалась к мужу, — Мой седой лев, как ты мог подумать, что я тебя оставлю перед лицом смерти?

- Давай, Ерёма! – махнул рукой Орлов.

Старший сын посланника, Григорий, молча взял за руку совсем юного Павла. Они прижались к родителям, а потом быстро пошли к коляске. Младший явно начал всхлипывать.

- Постыдись, Поль, ты же мужчина и ты из рода Орловых! – по-русски одёрнул его брат.

- Ерёма! Перед Богом за них отвечаешь! – на глазах графа выступили непрошеные слёзы.

- Всё сделаю. – тихо ответил Сидоров и твёрдо посмотрел в глаза другу, — Ты себя и жену сбереги, Алексей Григорьевич!

Они едва успели сесть в коляску и отъехать, возбуждённые люди были уже совсем рядом.

Кучер вышел к ним навстречу и закричал со своим явным выговором уроженца Иль-де-Франса[19]:

- Мы не будем сопротивляться! Мы сопровождаем русского посла графа Орлова и его семью!

Уверенный голос, говорящий без акцента, ссылка на известного дипломата, казалось, должны были успокоить горожан, но слишком уж они были перевозбуждены пламенными речами Сен-Пьера, необычным скоплением людей на улицах, своей победой над немецкими кавалеристами, наконец, кровью, пролитой на улицах города, и сжигающей их жажде проливать её дальше. Из толпы раздались выстрелы, сопровождающиеся злобными криками. Кучер получил пулю в живот, недоумённо обернулся к остальным и медленно без слов пошёл назад, зажимая руками кровавые ручейки.

Беглецы кинулись к лежащей повозке, пытаясь укрыться за её толстыми стенками. До некоторой степени повезло, что запряжённой оказалась именно та колесница, на которой передвигались охранники – она была не столь удобна, как другие, но зато в ней были ружья и целых три бочонка пороха. Теперь это оружие могло помочь охладить безумие толпы.

Кучер не смог дойти, упал раньше, и его пришлось вытаскивать. Он умер довольно быстро, также молча, непонимающе глядя ярко-голубыми глазами на звёзды, которые начали проявляться на небе. Следующим рану получил камердинер – крупный и сильный, он мог дать фору любому в драке, но в перестрелке слегка неуклюжий невозмутимый малый получил пулю в плечо. Палили все, кроме раненного и принцессы с королевскими детьми.

Но остановить озлобленных и перевозбуждённых людей, среди которых было много солдат, выстрелы не смогли. Орлов и его жена оказались отброшены от повозки, они сражались вдвоём – сам могучий русский отмахивался саблей, а небольшая Полин пряталась за его спиной и умело стреляла из револьверов. Муж подарил ей два чудесных изделия русских мастеров, отделанных золотом и драгоценностями, да ещё она позаимствовала два у него самого. Перед ними уже возвышалась куча тел.

Остальные были прижаты к само́й повозке и тоже пока вполне держались. Всё изменилось, когда на место битвы прибежал, размахивая своей окровавленной дубиной Жан-Жак Клеро, глаза его были выпучены, рот был в пене. Неожиданно ловко он уклонился от пуль и обрушил своё чудовищное оружие на голову несчастного морского пехотинца. Во все стороны полетели кровавые ошмётки, а гигант мясник зарычал, словно оборотень.

Однако торжество его было недолгим – лежащий на сидении камердинер спокойно разрядил горожанину в грудь мушкет, после чего удовлетворённо откинулся назад. К близнецу подбежал Жан-Пьер, рухнул на колени перед его телом, завыл, забился в истерике, а потом просто выстрелил из своего старинного ружья в виновника смерти брата. На сей раз он зарядил древнюю аркебузу от всей души, насыпав трясущимися руками значительно больше пороха, чем требовалось. Его ружьё взорвалось, уничтожив его лицо, но огненный шар сотворил ещё одно жуткое дело – поджёг порох, лежавший в повозке. Страшный взрыв разметал всех.

Когда через несколько десятков минут на место боя, шарахаясь от любого движения, пришли горожане, не участвовавшие во всеобщем безумии, перед их глазами предстала жуткая картина – несколько десятков изуродованных трупов и обломки повозки.

Всю ночь кавалеристы маркиза де Буйе простояли всего-то в двух льё[20] от места схватки, не зная о катастрофе, постигшей королевскую семью.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Следующим днём в Сент-Этьен-о-Тампль прискакал присланный из Парижа депутат Анри Файо. Известный адвокат, влиятельный персонаж в Учредительном Собрании был отправлен выяснить обстоятельства странного происшествия. С ним прибыли многочисленные кавалеристы, посланные для поиска бежавшего короля.

К ним сразу бросился Сен-Пьер, не участвовавший в схватке, просидевший всю ночь в своём доме, опасаясь нападения врагов, и пришедший в себя только утром:

- Граждане! Гражданин Файо! Я так рад вас видеть! – кричал он.

- Что с Вами, гражданин Сен-Пьер? Я же не глухой! – поморщился адвокат.

- Здесь такое творилось! Такое! Меня хотели убить! Немцы! Королева!

- Успокойтесь! Не убили же! Какие немцы? Какая королева? Помедленнее, будьте любезны!

- Королева? Так эта прокля́тая немка, Мария Антуанетта! Она сидит в подвале моего дома! Я спас её от возмущённых граждан! Пусть её немного повредили, но она жива!

- Быстро к ней! – Файо переглянулся с командиром гвардейцев, и все дружно направились к дому Сен-Пьера. Там, действительно, обнаружилась закутанная в старый плащ самого молодого депутата, лишившаяся почти всей своей одежды и драгоценностей, избитая королева Франции. Сен-Пьер и в самом деле спас её, вырвав из рук обезумевших обывателей.

Но вот дальше, напуганный стрельбой, взрывами и гибелью многих соседей, молодой трибун ничего не предпринял – Мария Антуанетта просто сидела в сыром подвале и не знала, что будет завтра. Вся её былая спесь сошла, словно её и не было. Уже не юная женщина просто плакала и просила вернуть ей детей. Внятно объяснить, что произошло, она не могла.

Файо бросился на поле боя, рассчитывая там найти недостающие детали. Однако там он увидел лишь растерзанные тела, которые полностью ограбили местные жители. К тому же трупы горожан уже разобрали родственники и теперь понять, что произошло было сложно.

Внимание его привлеки два обезображенных трупа, мужчины и женщины, которые настолько крепко держались друг за друга, что даже мародёры, обобравшие их, не смогли разжать их объятья. Файо внимательно посмотрел на правую кисть мужчины, на ней был довольно приметный шрам, в виде буквы V.

- Ох, ты ж, Алексей Григорьевич! Не уберёгся… – подумал адвокат, но на лице его ничего не отразило.

Дальше он, уже зная, что ищет, осмотрел висок женщины и увидел под обгоревшими волосами родимое пятно.

- М-да, это очень неприятно, господа. – сказал депутат.

- Это король? – удивлённо спросил Сен-Пьер.

- Нет, молодой человек! — поморщился Файо, — Это русский посол граф Орлов и его жена. Я много раз встречался с ними в Париже.

- Ну и что?

- Вы убили русского посланника. Россия наш главный и самый важный торговый партнёр – почти половина продовольствия во Франции – русское. Каково?

- Боже! – побледнел молодой человек.

При дальнейшем осмотре, среди совершенно изуродованных близким взрывом остатков тел была обнаружена часть изломанной броши, с королевской лилией. После этого не было сомнений, что здесь мог погибнуть, если уж не сам король, то члены его семьи. Файо аккуратно передал всю власть в расследовании горячему Сен-Полю, разумно решив не высовываться.

На следующий день в Сент-Этьен прискакала из Парижа половина Учредительного Собрания, принявшись изучать мертвецов. После опознания осталась только бесформенная куча частей тел, ещё и серьёзно обожжённых сильным взрывом пороха. Один из лучших хирургов, разобрав останки, предположил, что здесь части тел пяти разных людей – по всей видимости, трёх мужчин, женщины, девушки и ребёнка. Они были определены как Людовик, принцесса де Ламбаль, сын и дочь короля и два телохранителя Бурбонов.

Оставался только один вопрос – куда пропали тела детей Орловых, нет ли здесь какой-нибудь путаницы. Волевым решением Учредительного собрания было определено, что король и его наследники мертвы вследствие их измены государству и народу. Была срочно принята долгожданная конституция, монархия была ликвидирована, королева заточена в Консьержери, назначены свободные выборы в Национальный Конвент. Все эти решения были приняты буквально за один день.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Император Леопольд узнал о кошмарном происшествии во Франции уже находясь на смертном одре – он скончался внезапно, менее чем за три дня. Скорее всего, причиной смерти был его кишечник – воспаление аппендикса пока лечить и даже нормально диагностировать не умели.

Слухи, естественно, приписывали гибель уже второго за столь короткий срок владыки Священной Римской империи отравлению. Чаще всего инициаторам убийства называли французов, убивших собственного короля, а значит, вполне могущих убить и соседнего. Сын и наследник Леопольда, Франц, пусть публично и отрицал такую вероятность, но всё же информация из его окружения давала понять, что он рассматривает и такую причину смерти отца.

Франц был совсем не чета предыдущим Габсбургам – воспитывавшийся при дворе дяди, императора Иосифа, он не получил от родителя уроков политики, в которой тот был мастером, но и ум и стратегический взгляд старшего сына Марии Терезии ему не достался. Резкий и упрямый, но не отличавшийся больши́м умом, человек встал у руля одного из важнейших государств мира в эпоху крупных европейских перемен. Он сразу же отказался от политики переговоров и успокоения национальных окраин, которую приводил его отец, попытавшись вернуться к идее умиротворения через экспансию, так свойственную его дяде.

Рывки в политике власти не могли ещё сильнее не разозлить население его государства, но перед ними со всей очевидностью обозначилась большая война, а в такой обстановке они предпочли вначале сплотиться вокруг монарха для отражения внешней угрозы. К тому же войну начали сами французы – чересчур перевозбудившись, своим решением Учредительное собрание объявило войну Австрии, как главному инициатору бегства короля, и двинуло к границам войска.

Ситуация в Европе менялась калейдоскопически. После некоторых раздумий мы решили, что Россия по-прежнему не будет серьёзно вмешиваться в дела на континенте – надо понаблюдать за развитием событий, мы в любом случае не заинтересованы в войне. Я отказался войти в антифранцузский союз, нашему примеру последовали Польша и Дания, но вот Испания оказалась перед очевидной необходимостью как-то реагировать на чудовищное убийство близких родственников правящей династии. Король Карл IV формально в европейский комплот вступил и даже торговые отношения с континентальной Францией прекратил, но армию против соседа посылать не стал.

Тем не менее в альянс, кроме Империи и Испании, вошли Пруссия, Великобритания, Нидерланды, Швеция, Португалия, Ганновер, Бавария, Сицилия и Неаполь, Папское государство, да ещё куча мелких германских и итальянских княжеств. Армии европейских держав медленно накапливались для военных действий, Франц проходил через коронации и выборы, а у нас пока были свои дела.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Когда бриг «Котлин» причалил в порту Петербурга, на берег почти бегом спустился Сидоров. Контора Тайной экспедиции была совсем рядом, он молча бросился прямо туда.

- Что с Орловым? – был первый его вопросом.

- Алесей Григорьевич погиб, вместе с супругой.

- Бог мой… Во так вот… — скривился Еремей, — Понятно. На корабле сыновья Орлова и король Франции. Прошу их тайно вывезти.

- Король? – вытянулось лицо у чиновника, — Так его тело же опознали! Как и его детей!

- Нет. – сжал виски Сидоров, — Он на судне. Без сознания уже почти неделю, повреждение головы. Судовой врач утверждает, что ранение довольно удачное, кровь в черепе не накопилась, но кости размозжены и мозг повреждён, когда придёт и придёт ли в сознание не известно. Но это точно Луи XVI – я его лично из Парижа вывозил.

- Понятно. – встал во весь рост глава портового отделения Тайной экспедиции и закричал помощникам — Карантин на судне, оцепление на причале, подозрение на чуму! Срочно!

Под прикрытием Чумного ертаула вывезти всех пассажиров было уже не очень сложно. Экипаж был действительно помещён под строгий карантин, с людьми долго разговаривали, убеждая навсегда забыть об этом странном путешествии из Булони. Привыкшие к тайным операциям моряки поняли всё правильно.

Людовик, как русский агент Лютиков, был помещён в госпиталь под Петергофом. Там за его здоровьем наблюдали лучшие специалисты по травмам мозга. Сидорова и Орловых тщательно допросили и отправили к императору, который пока ещё раскатывал по центральной России, праздную великую победу и присоединение Царьграда.

Павел долго выслушивал их повесть, о побеге из Парижа, делах в Сент-Этьене, потом их новом бегстве, путешествии на русском корабле по морю.

- Да, судьба… Слишком много обстоятельств было против… Алексей Григорьевич сознательно снял с себя полномочия посланника и действовал в статусе частного лица, получается, что его смерть не стала причиной необходимости объявления нами войны.

Вы знаете, дети, он был дорог, очень дорог. Я считал его почти другом и родственником. Мне будет его очень не хватать. Я затребовал тела Алексея и Полины Орловых у французов – они не посмели отказать. Мы похороним их в Петербурге, как героев. – император подошёл к мальчикам и обнял их, — Дети, вы теперь стали сиротами. Это больно – очень больно! Но вы не одни! Никак не одни! Ваш дядя Владимир, примет вас в свою семью, но и я теперь ваш дядя. Вы всегда можете обратиться ко мне с любой просьбой, я буду опекать Вас, как родных.

- Государь, а могу ли сейчас попросить? – старший сын покойного графа поднял глаза, в которых стояли слёзы.

- Конечно, мальчик мой! – влага блеснула и на щеке императора.

- Отец и мама хотели, чтобы я стал достойным наследником родов Орловых и д’Айен в делах военных. Могу ли просить о моём зачислении в Морской корпус?

- Распоряжение я отдам сегодня. – ласково отвечал царь.

- И я хочу! – взвился младший.

- Подожди, до следующего года. Подрасти. Твой дядя и его жена уже все пороги оббили, мечтая скорее тебя увидеть. Но я тебе обещаю, ты будешь учиться там, где пожелаешь! Орловы должны служить России и приносить ей славу!

Мальчики ушли вдохновлённые.

- Ну, что скажешь, Еремей Иванович, что было сделано не так? Почему авантюра не выгорела? Не поверю, что ты об этом не думал…

[1] Луи Огюст Лё Тоннелье, барон де Бретейль, барон де Прийи (1730–1807) – французский дипломат и государственный деятель.

[2] Арсенал де Пари – комплекс зданий в Париже, где изготавливались и хранились оружие и боеприпасы, а также проживал военный министр.

[3] Дом инвалидов – дворцовый комплекс в Париже, предназначенный для проживания ветеранов (инвалидов) армии.

[4] Виктор-Франсуа герцог де Брольи (1718–1804) – французский, впоследствии русский военный деятель, маршал Франции, русский генерал-фельдмаршал.

[5] Франсуа Клод Амур де Шариоль, маркиз де Буйе (1739–1800) – французский генерал, один из руководителей партии роялистов.

[6] Генрих Наваррский (1553–1610) – король Наварры Генрих III с 1572 г., Франции Генрих IV с 1589 г. Первый представитель династии Бурбонов на французском троне. Остановил гражданскую (т. н. гугенотскую) войну во Франции, один из известнейших французских монархов.

[7] Ингольштадт – город в Верхней Баварии.

[8] Тюильри – ныне исчезнувший дворец французских королей в Париже, составлявший единый комплекс с Лувром.

[9] Кобленц – город в Германии Рейнской области.

[10] Монмеди – крепость на северо-востоке Франции.

[11] Лотарингия – регион на северо-востоке Франции с центром в городе Мец. Вошёл в состав Франции после войны с Великой Римской империей в 1766 г.

[12] Реймс – важный город на северо-востоке Франции в провинции Шампань

[13] Шато-Тьерри – город между Парижем и Реймсом.

[14] Сент-Этьен-о-Тампль – небольшой город недалеко от Реймса.

[15] Шалон – город недалеко от Реймса.

[16] Лилия – геральдический знак в гербе французских королей.

[17] Ослоп (уст.) – дубина.

[18] Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль (1749–1792) – французская аристократка, подруга королевы Марии Антуанетты.

[19] Иль-де-Франс (Парижский регион) – центральная часть Франции.

[20] Льё – традиционная французская мера расстояния, около 4,5 км.

Глава 15

Дела у нас в России шли своим чередом, порядок в бывших турецких землях был наведён, создано Цареградское наместничество, начато переселение. Правда пока в фокус нашего внимания попала только бывшая Добруджа, территория которой была хорошо изучена военными за многие годы. Во Фракии и Мёзии пока работали экспедиции, обследуя перспективы этих земель. А уж бывший Стамбул – там было всё сложней и запутанней.

Мои следователи и агенты взяли в плотный оборот окружение Вселенского патриарха, постепенно выдёргивая оттуда самых опасных людей, причём делая это исключительно при наличии очевидных доказательств преступлений и полной поддержке со стороны местного населения, на обеспечение которого тратились ресурсы чуть ли не большие, чем на само расследование. Неофит VII чувствовал, что скоро его игры приведут к больши́м проблемам, метался, суетился и допускал всё новые и новые ошибки, которые внимательно фиксировали наводнившие Царьград чиновники. Игра была тонкая, и ошибиться в ней совсем не хотелось.

Между тем мне доставили данные Большой ревизии – переписи населения, которая только завершилась в империи. Можно было гордиться результатами. Я даже не представлял себе, что в России теперь проживало уже почти семьдесят миллионов человек, более тринадцати миллионов податных единиц, больше двух миллионов на землях бывших Новороссийского и Дунайского наместничеств, почти миллион на Дальнем Востоке и в Северной Америке. И население росло! Пока и речи не шло о снижении количества детей в семьях, даже наоборот, их становилось больше. Россия стала самой населённой страной Европы и уже явно перестала быть самой бедной, экономика росла, заводы множились.

Наша империя прочно заняла место одной из ведущих промышленных держав мира, тесня на внешних рынках уже продукцию Великобритании и Франции, признанных лидеров в этом вопросе. А уж внутри страны покупать зарубежное становилось признаком редкого чудачества. Что нам могло понадобиться сейчас за границей? Конечно, в первую очередь, сырьё для изготовления тканей.

Наши заводы требовали всё больше и больше хлопка, льна, конопли, шерсти и шёлка. Здесь мы быстро расширяли собственное производство и увеличивали поставки из Азии, так что наше будущее было вполне безоблачным. Готовые ткани мы уже производили на высоком мировом уровне – малую часть элитных полотен ещё завозили из Китая и Индии, но наши мастера уже делали уверенные шаги и в этом направлении.

Оставалась проблема сахара. Собственное производство никак не успевало за ростом потребностей населения. Кроме потребления собственно самого сладкого сырья, вырастал спрос на конфеты и сладкую выпечку. Сахар стремительно переходил из категории изысканной диковинки для наиболее богатых людей в продукт массового потребления. До некоторой степени мы могли замещать это сладкое золото быстрорастущим производством мёда, но для людей нужен был именно недорогой сахар. Приходилось везти этот товар с Антильских островов, покупая его у Франции и Испании.

Пряности, которые в Европе просто не росли, мы уже давно завозили напрямую – из Юго-Восточной и Восточной Азии, где у нас были прекрасные позиции в Китае и голландских островах пряностей. Более того, сейчас мы начали проникать и в Южную Америку, полив прямой доступ к источнику новых специй.

Ещё в мебельном деле мы пока не могли охватить всех потребностей богатеющей русской публики, но переезд после падения монархии тех же Рёнтгенов[1], Ризенера[2] и ещё целой плеяды французских мастеров-мебельщиков давала нам уверенность, что и здесь мы добьёмся успеха. Да и в ювелирном, пока многое приходилось ввозить из Индии, где местные мастера просто творили чудеса с драгоценными металлами и камнями.

Но в целом положение во внешней торговле было отличным – мы вывозили многократно больше того, что приходилось ввозить, направляя эти доходы на развитие производства и торговли внутри страны. К примеру, в год мы уже возводили более трёхсот вёрст оросительных каналов и канатов, что давало нам возможность быстро увеличивать количество земель, на которых наши крестьяне готовы были выращивать наиболее теплолюбивые культуры, вроде хлопчатника и овощей.

Пока ещё сохранялась возможность ограничиваться сравнительно небольшими размерами подобных работ, где были задействованы маленькие отряды строителей, численностью до пятидесяти человек, но в перспективе перед нами стояла проблема необходимости перехода уже к значительно более масштабным задачам, связанным со строительством больших запруд и водохранилищ, от которых будут разводиться сеть оросительных сооружений.

Да и для улучшения транспортных путей мы уже явно нуждались в масштабных стройках. Возможность строить большие каналы и делать судоходными порожистые участки рек дала бы России новые возможности, о которых пока я только мечтал. Я помнил, как водные пути выглядят в будущем, и желал увидеть подобное на своём веку. При строительстве Уральской дороги я замечал многочисленные средства механизации, даже некие предтечи экскаваторов, но пока это всё был просто детский сад, который не годился для решения таких больших задач, и я держал в тайне свои мечты…

Полученный от городских и купеческих обществ подарок, кстати, я потратил, по мнению большинства своих помощников, весьма нерационально – затеял реализацию проекта, который совсем не считался первоочередным, но мне очень нравился. Я затеял значительное расширение производства железа на Алтае и строительство там железной дороги, соединяющей заводы, рудники, уголь и поселения. Это должно́ было дать нам ещё один очень крупный хозяйственный центр на Востоке.

Сейчас там проживал уже почти миллион человек, и такой комплекс вполне мог стать важнейшим центром заселения восточной части Яицкого наместничества и Кузнецкой котловины[3]. Да, вложения в ускоренное освоение Добруджи или в строительство железной дороги к Каменцу[4] сейчас дала бы значительно больше дохода, но наши планы и так исполнялись достаточно успешно, и я хотел ускорить движение империи на Восток.

Кроме того, я решил всеми возможными способами укрепить наши позиции на Тихом океане. Туда следовало посылать больше крестьян, рыбаков, чиновников, офицеров. Людей там не хватало остро – такие безумные просторы требовали населения. Пока в Камчатском и Аляскинском наместничествах проживало менее миллиона наших подданных, чего явно было недостаточно.

Теперь с притоком переселенцев из земель бывшей Османской империи и взрослением младших поколений мы уже могли спокойно направлять больше людей для заселения новых земель. Вместо привычных ста тридцати тысяч, мы уже в следующем году могли отправить двести. Да ещё к их числу можно было спокойно добавить несколько десятков тысяч беженцев из греческих и славянских земель, потоком идущих в благословенную Россию.

Люди в большинстве своём были рыбаками, пастухами, земледельцами, привыкшими к тёплому климату берегов Средиземного моря. Они шли к нам уже после окончания войны и свёрстывания планов по переселению в старые губернии. Отправлять их в Сибирь или Заволжье было бы безумием, земли Новороссии уже были расписаны на ближайшие пять лет, так что, мы решили отправлять их в южные края – в Астрабад, Кубанское и тёплые регионы Камчатского и Аляскинского наместничеств.

Да и с административным устройством империи пора было наводить порядок. Требовалось создавать на приобретённых землях новые наместничества, разбивать слишком разросшиеся провинции на части и выделять из них губернии, подбирать руководителей для этих новых образований. А на это накладывалась необходимость, не дожидаясь итогов работы комиссии по военным и морским делам, увеличивать армию и флот – пусть сейчас России чуть выпала из орбиты внимания Европейских держав, уступив своё место Франции, но это ненадолго. Как только появится возможность, они сразу же вспомнят про нас.

Самое малое – одна дивизия в год должна формироваться в европейской части империи, и одна бригада на её восточных границах, плюс отдельные артиллерийские и инженерные части, окольничие и ертаульные подразделения. Надо строить корабли, создавать боевые и транспортные эскадры, возводить порты, крепости, казармы, верфи. А для всего этого требуются сотни новых офицеров и десятников, значит, нужно увеличивать выпуск корпусов, чего ещё очень ждут растущие дворянские семьи – детишек-то надо пристраивать. Всё это требовало времени и сил. Я предавался этому занятию со всей доступной мне энергией.

На таком фоне проблемы Европы беспокоили меня меньше государственных забот моей империи, а в это время там происходили интересные события. Дюмурье оказался отличным полководцем. Генерал решил смыть с себя подозрения в участии в побеге короля и немедленно отбыл к армии, стоявшей на северных границах Франции. Уже в конце ноября около пятидесяти тысяч его солдат перешли в наступление на Австрийские Нидерланды, где ему противостояло только тридцатитысячная армия во главе с Альбертом Саксен-Тешенским.

Жители Брабанта[5] и Фландрии[6] совершенно не желали дальше пребывать под скипетром Габсбургов – возвращение всех налогов после прихода к власти императора Франца они восприняли как новое оскорбление, и теперь уже почти все желали освобождения. Дюмурье всё правильно рассчитал – французов там ждала полная поддержка. Города восстали и коммуникации австрийцев были перерезаны.

Под Намюром[7] произошло сражение, в котором французы одержали решительную победу, после чего почувствовали себя хозяевами положения. Национальный конвент в Париже сорвался с цепи и казнил несчастную Марию-Антуанетту, после чего радостно объявил войну всем своим соседям, исключая Испанию, которая с напряжением ожидала развития событий. Вся Западная Европа, после такого явного роста безумия, собралась вместе бороться против революционной Франции.

Германские и итальянские государства как один передавали свои войска под командование австрийским и прусским полководцам. В Нидерландах, где совсем недавно прусская армия подавила волнения, у штатгальтера было мало войск и полностью отсутствовала поддержка народа и высшего общества. Понятно было, что следующий удар французов придётся именно туда и на помощь Оранскому спешила почти восьмидесятитысячная армия союзников.

Все были при деле, все были заняты. 1793 должен был стать годом больших сражений, к которым все тщательно готовились, в том числе и покупая у нас продовольствие, оружие, боеприпасы. Мы смогли сыграть на массовом спросе сторон, отказавшись от продажи зерна, отправляя за границу только муку, крупы, макароны, что позволило нам ещё подстегнуть развитие нашей промышленности. На волне эмоционального подъёма европейцев мы вполне удачно продали долги правительств воюющих стран, да и часть обязательств частных лиц легко обменяли на интересные технологии и оборудование.

Весной война разгорелась с новой силой. Дюмурье начал проникновение в Республику Соединённых Провинций, но там его встретили численно превосходящие армии союзников. Войск у французов было явно недостаточно, и они принялись отступать — сначала из Голландии, а потом и из захваченных австрийских земель. Рошамбо[8], который возглавлял армию Франции на Рейне, также начал терпеть поражение за поражением и потерял несколько важных крепостей.

Ситуацию слегка исправил Шодерло де Лакло[9]. Он был правой рукой герцога Орлеанского, который и добился его назначения командующим Альпийской армией. Новоявленный гражданин Эгалите, отказавшися от своего родового имени, играл одну из первых скрипок в новом правительстве Франции и явно метил на королевский трон, для чего он нуждался в поддержке армии. Его секретарь не был профессиональным военным и его назначение не вызвало противодействия в Конвенте, который не посчитал де Лакло сколь-нибудь опасной фигурой.

Так вот, Шодерло де Лакло оказался скрытым талантом, быстро захватившим Савойю, Ниццу и осадившим столицу Сардинского королевства Турин. Австрийцам пришлось серьёзно отвлечься от дел на Рейне и Севере в пользу Италии.

В это же время, невероятно изворотливый Дюмурье, к которому было множество претензий, обвинил в измене старого Рошамбо. На посту командующего Рейнской армией того сменил Бирон[10], а заслуженный маршал Франции и один из героев миновавшей Великой бойни был торжественно казнён на гильотине как предатель. Закрутилось колесо большого террора – после гильотинирования Марии-Антуанетты заговоры начали открывать непрерывно, и казни стали обыденным зрелищем для парижан, а потом эта дикая традиция волной разошлась по всей Франции.

Рошамбо стал первым казнённым военным, но после него множество генеральских голов скатилось в корзину страшного механизма. Угроза казни стала пугать французских военачальников больше, чем участь погибнуть в бою. Но пока, перевод части войск Габсбургов в Пьемонт, где они смогли отогнать французов от Турина, помог на других направлениях. Дюмурье отбросил части австрийцев и снова вторгся в Нидерланды, а Бирон успешно отбивался от войск союзников. Установилось шаткое равновесие.

В это время мы готовились к новому Большому путешествию. Вначале в Петербург приехал принц-регент Фредерик Датский. Я встречал его в порту с большой свитой. Опять для утверждения внешнеполитических интересов империи необходимо было показать мощь России во всей красе – именно позиция Дании определяла неприступность Балтийского моря перед лицом флотов Европейских держав. Нам нужен был этот союзник, чтобы обезопасить наши северо-западные владения.

Но, с другой стороны, прибытие из Испании моей невесты было не менее, а, возможно, и более важным международным событием. Так что, я вместе с Фредериком собирался через свою Столицу отправиться вначале в Екатеринодар, куда прибудут Екатерина Алексеевна и Потёмкин. Там наш ждут торжественный приём, пиры, ну и знакомство с моими сёстрами. Затем по морю к Олицину, куда прибудет большое испанское посольство. Потом мы поедем в Москву, где Мария Луиза и будет пока проживать в прославленном Новодевичьем обществе.

Петербург – красивый город, родной, уютный… Наш центр торговли, науки, образования. Иногда даже тоска брала по Петергофу, заливу, дождям. Главное, город жил после переезда столицы, тысячи чиновников покинули его, но здания приказов недолго стояли пустыми, торговля росла, корпуса расширялись, открывались училища, лаборатории. В Петербург прибывали новые жители, он становился только красивее.

Мы были в городе три дня. Одна закладка Нового Торгового порта и Большого Екатерининского моста через Неву дорогого стоила – такого чуда современной инженерной мысли и столь масштабной стройки Фредерик и его окружения никогда не видели. А посещение лабораторий Академии Наук, а Корпуса, а балы в городском собрании…

А потом был путь до Твери по императорскому тракту, Волга, Дон, заводы, стройка железной дороги, города и сёла, сотни повозок и кораблей, бескрайние поля, торжественные встречи, приёмы. Принц прибыл в Екатеринодар совершенно очарованным нашей страной. А здесь ему предстояло очароваться окончательно. Маша и Катя умели себя пода́ть. Девчонки были просто обворожительны, а уж их блестящее образование…

Принц даже не мог понять, кого же ему выбрать – более серьёзную высокую и темноволосую Машу, или лёгкую смешливую рыжеватую Катю. Он танцевал то с одной, то с другой, гулял с кандидатками по чудесным дорожкам в саду, сидел в беседках за долгими разговорами. Я уже даже начал беспокоиться о сестрёнках, да и у Гришки тоже явно принялись чесаться кулаки. Лишь Мама успокаивала нас, ей-то уже пришлось пережить подобное.

Фредерик после почти двух недель общения с девочками, наконец, выбрал старшую. Маша была очень умна, хладнокровна и отлично умела заставлять людей делать то, что хочет именно она – вся в Екатерину Алексеевну. Она была столь уверена в выборе датского принца, что уже заранее принялась изучать экономику и общество Дании и определять те сферы, на которые она будет осуществлять воздействие. Мария Григорьевна была сильно привязана к семье и дому, поэтому первым её желанием, которое она заставила Фредерика исполнить, было его обещание, что каждое лето она будет гостить в Екатеринодаре.

Сестра моя явно будет держать своего супруга в ежовых рукавицах, а пока была проведена первая брачная церемония – по православному обряду, в Копенгагене состоится вторая – уже по лютеранскому. А пока мы отправились в Корчев, куда должна была прибыть Мария Луиза. Я, признаться, немного нервничал – всё же совсем не мальчик, до бесконечности перебирать женщин в попытке найти ту, что станет моей возлюбленной, другом, матерью моих детей, не могу. Вдруг и она окажется не той?

Да что там – она ещё ребёнок! А умение очаровывать детей – не моя отличительная черта. Вот брат, сёстры – они свои, я их люблю, а вот с прочими… Правда, Отто с Аннушкой утверждали, что их дети без ума от меня, но ведь льстили… В общем, я постарался просто быть ровным и спокойным, когда разговаривал с прибывшей принцессой и её сопровождением. Благо, никто даже не пытался учить дикого московита принятым при мадридском дворе правилам – я и сам их прекрасно знал. С Марией Луизой я разговаривал откровенно, как со взрослой – я так всегда говорил с близкими, а она теперь принадлежала к их числу.

Мы путешествовали по Днепру до Киева, оттуда по тракту ехали в Москву. Везде нас встречали шествиями, молебнами, балами. Везде я осматривал поля, заводы, мосты, здания. Везде я много общался с людьми. Мария Луиза старалась быть рядом со мной, разговаривать, следить за моими беседами с подданными. Мой испанский был довольно неплох, она уже полгода старалась учить русский, и мы могли свободно говорить.

- Ваше Величество, — щебетала маленькая принцесса, — неужели Вы знаете всех своих подданных? Вы свободно узнаёте их в лицо, помните, чем они занимаются, как зовут членов их семей, область их интересов. У Вас такая замечательная память?

- Что Вы, Ваше Высочество! – улыбался я ей в ответ, — Конечно, я помню многое о людях, по крайней мере, в отношении своих ближайших помощников. Но обо всех подданных держать в голове столько информации невозможно. У меня отлично работают секретари. Они готовят мне подробные справки о моих будущих собеседниках.

- Так вот почему у Вас за спиной всегда стоит секретарь!

- Ну, было бы нелепо, если мой секретарь говорил мне всё уже во время беседы – это было бы заметно со стороны и взывало кривотолки. Я готовлюсь к каждой встрече и держу почти всё в голове. Секретарь может мне подсказать, если я, что-то позабыл, а основная его работа – вести запись беседы и вычленять мои приказы и пожелания.

- Зачем же Вы так напрягаетесь, общаясь всего лишь со своими подданными, Ваше Величество? Как же Ваши Императорское достоинство и власть?

- Уважение к своим поданным – суть основа правильной власти. Я лишь верхушка копья, которое составляют мои дворяне, священники, торговцы, крестьяне, горожане. Без любого их них оружие потеряет свою твёрдость и упругость. Как же я могу не уважать тех, на чьих плечах я стою? Вот, к примеру, крестьянин, который едва может прочесть лубочную книгу и только и думает об урожае на своём поле. Как могу не уважать его, если он кормит моих солдат и учёных?

- Значит, дело только в Вашем отношении?

- Не только, принцесса. Люди тоже знают, что я их уважаю. Уважаю их труд, их жизнь, их семьи. Это одна из причин, по которой они любят и уважают меня и мою власть. Народ чувствует искренность моих чувств к нему, и он хранит мне верность, даже когда ему не очень нравятся мои приказы. Нигде в мире больше нет, например, обязательной прививки от оспы. Причины этого лежат и в области государственных финансов, но во многом отсутствие подобного проистекает из острого нежелания простых людей доверять свою жизнь каким-то государственным служащим. А в России люди терпят подобное, ибо доверяют в том числе лично мне.

- Удивительно! Значит, Вы считаете, что власть короля не от Бога?

- Ваше Высочество! – засмеялся я, — Не обвиняйте меня в том, что я не верю в Господа нашего. Просто я считаю, что каждый должен приложить все свои усилия для исполнения Его Воли! Я государь земли русской Волею Божией, но я должен каждую минуту делать всё для блага своей земли и людей её населяющих и доказывать своим подданным, что мною движет именно Бог. Не надо подвергать веру людскую и доверие Бога сомнениям, пытаясь найти обоснование собственной слабости.

- Какой странный у Вас взгляд на жизнь, а как же страсти людские?

- Ваше Высочество, Вы говорите слова, которые всего лишь слышали от других людей. В России же мы смотрим на всё это несколько иначе. Страсти надлежит держать в узде, памятуя о том, что человек, движимый по жизни только страстями, всего лишь подобие дикого зверя.

- Значит, Вы отрицаете чувства?

- Что Вы, Ваше Высочество? Напротив, именно через чувства с нами говорит Господь, но полностью подчиниться им, отринув разум, значит, забыть о другом Его даре. Возможно ли ради левой руки отказаться от правой?

- Как всё сложно…

- Вы поймёте, Ваше Высочество. Поймёте. Я вижу, что Вы стремитесь к познанию. В этом Вам помогут в Новодевичьем обществе.

- Я боюсь суровых монашек-ортодоксов! – вырвалось у неё.

- Не бойтесь, принцесса! Они добрые.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Так, что? Были Вы, отец Галактион, в Триесте? – Зыков, не поднимая глаз на сидящего перед ним монаха, равнодушно писал.

- Был, сын мой, как есть был! Так что же, за поездку меня забрали? Горе городу, в котором власти бессудно хватают святых людей и тащат их в узилище! – завыл грек.

- Не кричите, отец Галактион! – поморщился следователь, — Стены толстые, Вас не услышат. К тому же узилища Вы пока толком даже не видели.

- Чего хочешь, злодей? – насупился монах.

- Итак, посещали ли Вы, отец Галактион, в Триесте дом Леопольда фон Кобенцля?

- Чего?

- Леопольда фон Кобенцля, сына графа фон Кобенцля[11], агента императора?

- Не посещал я никого! – замахал руками грек.

- Пятый день Вы, отче, мне одно и то же говорите. Фон Кобенцлю в личной беседе Вы сказали, что являетесь посланником патриарха Неофита и ищете связи с императорским двором. – Зыков уверенно читал с листа, что пугало монаха. Да даже более того, следователь говорил то, что просто никому не могло было быть известно.

- Христом Богом клянусь! Не было такого! – уже визжал монашек.

- Значит, ещё и ложь именем Господним – спокойно отметил Зыков.

- Что же ты, чёрт, клевещешь на человека Божьего?

- Ещё и имя нечистого поминаете… Придётся мне ещё и церковное расследование привлечь…

Грек совсем опал в лице:

- Не надо церковное! Они же меня заживо сожгут! Не надо!

- Ох, отец Галактион, да ты ещё и дурак. Слухам верить не дело. – усмехнулся Зыков и, наконец, оторвался от бумаг, — Они огнём не жгут – не положено. Даже на дыбу тебя не потянут. Отцы-дознаватели тоньше действуют. А ты сам на себя показал, отче. Я ведь всё знаю. Про Агату твою знаю, а это тоже против правил, ведь монах ты… Про дела твои с Костакисом, про утварь из храма святой Марии, что пропала во время взятия города… Так что, отправишься ты, отче, в скит, в края, где лёд никогда не тает, где солнце над землёй раз в год поднимается, где из зверья только комары, да медведи белые гуляют…

- Не хочу! – ужас плескался в глазах монаха.

- Знаю, Феодорос, знаю. Ты человек теплолюбивый…

- Откуда же… — крестясь в диком испуге, монашек забился в угол.

- Знаю, кто ты такой, за какие грехи тебя били плетьми в Каламате[12], а твой троюродный дядька, теперь патриарх, тебя выручил, да ещё и в свои ближние взял. Что епископом обещал сделать. Знаю, Феодорос. И вовек не поверю, что ты всю молодость чистящий карманы на Хиосе, одним глазком не заглянул в письмо, которое ты вручил фон Кобенцлю. – улыбка Зыкова, такая добрая вначале, в глазах монаха стремительно превращалась в злобный оскал чудовища, готовое сожрать несчастного грека.

- Чего хотите от меня? Всё расскажу!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Вот, сын мой, почему так происходит? Сколько я уже допросных листов видел? Сколько сам в допросах участвовал, а? – седобородый могучий монах, сжал свои виски с тако силой, словно надеялся выдавить сок, — Неужто может Церковь Христова так сгнить, а?

- Что ты, отец Пантелеймон, грустишь? Ты же церковный следователь! Неужели ты грязи не навидался-то? – устало улыбнулся Зыков.

- Видел, Иван Борисович, видел! Только вот, это всегда было как чернота на серебре – потри и заблестит. А здесь ведь гниль и пепел, ничего от Божьего слова не осталось. Сколько мы с монахами и священниками беседовали? Кто из них о душе да вере-то думал? За жизнь свою все беспокоились, за кошелёк… Даже патриарх и тот весь сгнил!

- Зря ты так, отец Пантелеймон. – посерьёзнел Зыков, — Думаешь, я сам всё это вызнал, Божьим промыслом все факты открылись?

- Дык, агенты царские…

- Они что, на каждом шагу? За каждым человеком приставлены? Не удивляй меня, отче!

- А как же…

- Так верных людей много! И государю верных и церкви. Столько таких есть! В канцелярии патриарха, к примеру, есть отец Агафангел. Он целую сеть сплёл – и всё безвозмездно, за веру переживает. Вон, сходи-ка лучше, к Владыке Дионисию – он недаром здесь обитает, всё знает. Владыка тебе расскажет… А то, что много негодных людишек в греческой церкви – так сколько лет они под агарянами…

- И что? Повод это с латинянами в сговор входить? Снова про Флорентийскую унию[13] разговоры вести?

- Нет, не повод – причина, отче. Коли много столетий отбирать самых слабых и неверных, вытягивать их наверх и давать им власть… Такими так просто управлять, отче…

- Философ ты, сын мой. Тебе бы по церковной линии идти!

- Куда мне, отче! – засмеялся Зыков, — У меня жена да пятеро деток!

- Это, да. А так бы далеко пошёл…

- Ладно тебе, отче, мне осанну петь! Скажи лучше – отпустила тебя хандра?

- Да, наверное. Говоришь, за веру радеет твой отец Агафангел?

- Не он один – таких сотни, только вот даже епископом стать ни у кого из них шанса не было. А вот теперь, в могучей церкви великой православной империи… Представляешь, большинство этих людишек испугались на севере оказаться, а отец Агафангел сам туда просился – мол, подвиг!

- Правильный человек! Эх, уболтал меня! Верю, что не всё пропало! Давай дальше обсуждать! Нам завтра к Владыке с докладом иди, а то и к самому наместнику…

- Ну, смотри, показаний и документов на патриарха вдосталь, можно и брать его, да в судилище тащить. Но вот, пока ещё риск большого бунта остаётся. Лучше бы сначала вот этих пятерых схватить…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Тебе не кажется, Осип Михайлович, что это явно не почтовая шхуна? – задумчиво спросил Бальзамо, пристально вглядываясь через подзорную трубу вдаль.

- Да уж, Иван Донатович, точно не «Кастор» и не «Поллукс», что к нам ходят. Больше на галеон похоже. – отвечал приятеля Дерибас, у которого труба была получше, новёхонькая, московской работы.

- Чего это, вдруг? Может, война пришла? – дёрнулся бывший авантюрист.

- Да нет, тогда бы связное судно внеурочно прислали. – отмахнулся вице-наместник.

Подошедший к берегу корабль действительно оказался галеоном «Святой Феодосий Печерский». Со сходней первым спустился сам наместник Григорий Иванович Шелихов, сияя белозубой улыбкой. Дерибас, увидев начальника, весь поджался, опасаясь плохих вестей.

- Что, Осип, не ожидал? – радостно скалясь закричал представитель империи на всей Аляске.

- Какими судьбами, Григорий Иванович?

- По твою душу прибыл, господин наместник!

- Кто, что?

- Назначен ты наместником Калифорнийским! Как и просили мы с тобой, друг мой сердечный! Привёз я тебе Высочайший Манифест, да регалии, кои для тебя изготовили по императорскому приказу! Сам приехал, чтобы отпраздновать такую радость.

- Ох! – ноги новоявленного наместника ослабли, и он присел на стоявший бочонок.

На его глазах за Шелиховым один за одним спускались на берег молодые люди в полувоенных мундирах. Десяток, второй, третий…

- Ты чего, Осип Михайлович? Ты не заболел? – участливо склонился к нему Бальзамо.

- От радости он сомлел! – весело грохотал Шелихов, — Бедняга! Воды ему дай, лучше!

- Кто это? – слабым голосом проговорил Дерибас, тыча рукой в молодых людей.

- Дык, просил ты дворян прислать для чиновничьей службы – вот тебе пятьдесят отставных офицеров, прибыли для испомещения[14] да занятия должностей. Уж извини, прислали триста, да я бо́льшую часть у себя оставил – мне тоже дворяне нужны! А инженерный батальон, что прибыл для ускорения обустройства здешних земель, отдохнёт пару недель, да тоже прибудет! Подожди, господин наместник! – смялся правитель Аляски.

- Новые времена настают… — задумчиво проговорил Бальзамо, смотря на морскую гладь.

- Воистину! – подержал его Шелихов.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В конце лета, накопив силы, союзники перешли в наступление на Рейне и Маасе[15], рассчитывая по самому краткому пути пройти до Парижа и решить все вопросы одним махом. Принц Кобург всеми силами ударил на армию французов, которую превосходил по численности более чем в два раза. Бирон пытался удержать пограничные крепости, но терпел поражение за поражением. За что вскоре и он был казнён как изменник, а на его место встал маршал Люкнер[16], который тоже продержался всего полтора месяца, после чего его голова покатилась к ногам беснующейся парижской толпы. Дюмурье, снова вынужденный отступить из Австрийских Нидерландов, опять смог обвинить в поражении соседа.

А дальше… Было ли у генерала Кюстина[17], ставшего во главе Рейнской армии Франции, больше военного таланта, чем у его предшественников? Стала ли тому виной массовая запись в армию тысяч французов, из-за которой численность французских войск за пару месяцев увеличилась более чем в два раза? Сыграли ли свою роль непрерывные казни потерпевших поражение французских военачальников, вдохновившие их сменщиков сражаться до последнего? Или во всём виновата была чрезвычайно низкая организация тылов армии вторжения, из-за проблем которых германцы начали терпеть лишения? Или же причиной всего было разделение сил нападавших. Кто знает…

Но из-за всего этого немцы, среди которых были и австрийцы, и пруссаки, и баварцы, и прочие жители Великой Римской империи под ударами французов были вынуждены отступить. К зиме всё вернулось на круги своя. Сил для новой схватки у соперников пока недоставало.

Союзники поняли, что просто за счёт более высокого уровня подготовки и опыта боевых подразделений французов не победить – за тех был невероятный энтузиазм народа, который во многом сглаживал необученность их армии и отсутствие у неё боевого опыта. Так что, коалиция наводила порядок в своих рядах, подтягивала новые силы, при этом обратив особое внимание на отлаживание снабжение. Ну а французы пытались набрать больше солдат и продолжали свою игру в непрерывные казни генералов-неудачников. Война была нешуточная.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Вовремя, Василий, ты вернулся… - Строганов был мрачен и собран.

- Что случилось, Александр Сергеевич? – удивился Самойлов.

- Неладное что-то творится. Доглядчики вокруг вьются, во дворце слухи... Ох, неладное…

- Какие слухи?

- Что велено русскую торговлю пресечь, даже в Кяхте запретить! – оскалил зубы посланник.

- А что Ваш Хэшень-то?

- А вот это-то меня вовсе в сомнение вводит – велено меня к нему не допускать,

- Вот оно как, Александр Сергеевич… — задумчиво протянул Самойлов, — Совсем Хэшень Вас видеть не желает?

- Ни в какую! Господин Лю и тот от встречи отказывается, друг мой...

- Вот оно как… А что люди при дворе?

- Они-то мне и говорят, что сам Хэшень от императора такого решения и добивается. Собака… — видно было, что Строганов действительно вне себя.

- Как же Хэшень от таких доходов-то откажется?

- Он бы на это не пошёл, жаден он очень! Похоже, ему больше нашего предложили. Причём настолько больше, что он даже серьёзно думать не стал.

- Англичане? Голландцы?

- И те, и те. Есть у меня подозрения, что наши голландские друзья нас продали, Василий. Видимо, они решили, что у них есть шанс серьёзно увеличить прибыль, поменяв партнёра по торговле. Мне шепнули, что английский посланник Макартни[18] смог тайно встретиться с господином Лю, и, видимо, сумел того убедить… Ждём полного перекрытия торговли…

- Вот дела… Что совсем торговля встанет?

- Нет, контрабанда она и в Китае контрабанда, но такой свободы больше не будет. Ни чая, ни шёлка для заморской торговли мы больше не получим – так, крохи совсем. Последние корабли успели проскочить, а теперь приказ пришёл пограничным чиновникам – не допускать. По слухам, сам Хэшень готовится отправиться на инспекцию.

- Что же делать-то, Александр Сергеевич? – растерянно проговорил Самойлов.

- Ты как в Гуйджоу съездил?

- Всё хорошо. С людьми мяо меня свели, связи установил, материалов набрал – впору за книгу садиться. Доклад будет через два дня.

- Как договорились связь держать?

- В Кантоне есть купец Чжао...

- Давай-ка ты доклад свой сегодня готовь! Не спорь, Василий! Не время сейчас! Свои записки все собери, снаряди к срочной отправке. Вечером уже человека отправим, пока стражу вокруг стен не поставили – надо дело наше спасать! Жену свою, Джиао, подготовь, что возможно придётся бежать. Ей когда рожать-то?

- Через полтора месяца. – медленно произнёс Самолов, осознавая всю остроту ситуации.

- Понятно… Моя Минжу ей поможет. Эх, хорошо, что мои старшие в России учатся! Хоть волнений меньше.

- Так всё плохо, Александр Сергеевич?

- Да… Люди во дворце слышали, пусть и не уверены, что Хэшень у императора все дни напролёт проводит и твердит тому, что всё зло от нас… А то, что и господин Лю со мной встречаться отказывается, может означать, что они на нас вовсе крест решили поставить. Могут и отчудить чего…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Франции было совсем не до своих заморских владений. Конвент, затеявший всеевропейскую войну, не имел ни средств, ни желания поддерживать колонии, где тоже шли военные действия, а ситуация там была много печальней, чем на континенте. Громкое объявление всеобщего равенства подорвало экономическую модель развития Антильских островов – рабский труд был единственным привычным способом выращивания сахара, теперь бывшие невольники стали равноправными членами общества, а новых инструментов к принуждению их работать ещё не было.

Рабы ринулись в города, требуя равных прав, под которыми они подразумевали возможность жить, как свои хозяева, то есть тоже имея рабов и ничего не делая. Работа в полях, на заводах и складах встала полностью. Сначала плантаторов и чиновников страшила только потеря доходов, но вскоре оказалось, что всё значительно хуже. Попытки местных властей навести порядок на фоне законов Конвента вызвали лишь обратный эффект.

Взорвалось так, что оторопь брала – негры вскоре начали резать даже мулатов, считая тех недостаточно чёрными. Белые и креолы-полукровки бежали к соседям-испанцам, а уж подданным короля Карла совсем не понравилась идея, что безумие освобождения негров перекинется к ним. Они попытались провести интервенцию и остановить анархию, но бывшие невольники отлично знали местность и умело партизанили.

Французские и испанские корабли без привлечения крупных групп войск не могли вернуть порядок на острова, зараза потихоньку проникала и в испанские владения, всё внимание пришлось переключить на поддержание ситуации там. Во французских колониях творился настоящий ад – там горело всё, что может гореть. Об огромных доходах от торговли сахаром пришлось забыть, причём очень надолго, это окончательно подорвало финансовую систему Франции и её колониальной империи.

Меж тем, в Соединённых штатах вся власть сосредоточилась в руках генерала Грина[19], который сделал ставку на захват французских владений на Миссисипи – слишком уж лакомый кусочек висел у американцев перед носом, и очень уж активно их подталкивали к этому английские союзники. Лафайетт пока проявлял чудеса изворотливости и демонстрировал великий военный талант, непрерывно маневрируя своими силами и отбиваясь от нападений противника по всему фронту от Нового Орлеана до Сен-Пьера.

В Индии англичане, словно слон свежие фрукты, давили французские территории, лишь поддержка туземцев давала французам шансы на сохранения хоть каких-то колоний. Худ, по прибытии в Индию, смог серьёзно поправить дела Великобритании и снять осаду Бомбея. Достигнув взаимопонимания с Майсуром и Хайдрабадом и обладая тремя базами в Индии – Калькуттой, Мадрасом и Бомбеем, британцы приготовились к следующему ходу в большой игре, и война, объявленная обезумившем от собственно власти Конвентом, оказалась им только на руку.

Без местных союзников и лишившись поддержки их центра, Карайкал[20] пал быстро от одновременной атаки с моря и суши, Пондишерри ещё держался, но долго ли… Маратхи на словах готовы были помочь французам, но для этого требовалось вступить в войну с другими индийскими княжествами, но столь большая заварушка пока в их планы не входила.

Удары со всех сторон сыпались на колониальную империю Франции. Конвент решил сделать, что называется, хорошую мину при плохой игре, объявив, что не считает проблему защиты заморских территорий собственной. «Каждый гражданин Франции обязан сам защищать свою Свободу» — так громко заявил с трибуны один из самых ярких ораторов революции де Сен-Пьер, имея в виду, что отныне защита колоний является проблемой исключительно жителей этих земель. Всякая помощь прекратилась. Теперь будущее колонистов было только в их руках.

Впрочем, такие игры не прошли даром и для Конвента. Возмущённые таким предательством своих соплеменников взорвались западные провинции Франции. На самом деле это не было единственной, да и, положа руку на сердце, основной причиной восстания. Напряжение копилось здесь, в патриархальной глубинке уже много лет, всё началось ещё с переселения ирландцев. Помощь короля и его жены была принята местными жителями и оценена.

На Людовика здесь просто молились, а гибель его и его детей, и казнь Марии Антуанетты вызвали дикую злобу народа. Моряки тоже стеной стояли за Старый порядок, особенно учитывая полное прекращение финансирование флота и роспуск морской пехоты. Почти на грань ситуацию поставили совершенно бездумный закон о регулировании цен на хлеб во Франции, который в патриархальной Бретани привёл к многократному подорожанию продовольствия, и принудительная мобилизация. Удивительно, что Запад не взорвался раньше…

[1] Рёнтгены – семья знаменитых немецких мебельщиков Абрахам (1711–1793) и Давид (1743–1807). Были поставщиками всех королевских дворов Европы. Работали в Париже. Учеником Давида был небезызвестный мастер Гамбс.

[2] Ризенер Жан-Анри (1734–1806) – один из самых известных мебельщиков Европы, немец по происхождению, поживал в Париже.

[3] Кузнецкая котловина – межгорная доли́на на юге Западной Сибири на территории Кемеровской области.

[4] Каменец-Подольский – город в современной Хмельницкой области, один из главных центров исторического Подолья.

[5] Брабант – историческая провинция на территории современной Бельгии и Нидерландов.

[6] Фландрия – историческая провинция на территории современных Франции, Бельгии и Нидерландов.

[7] Намюр – город в центре современной Бельгии.

[8] Граф де Рошамбо, Жан-Батист Донасьен де Вимё (1725–1807) – французский военачальник, маршал Франции.

[9] Шодерло де Лакло Пьер Амбруаз Франсуа (1741–1803) – французский политик, военачальник, изобретатель и писатель.

[10] Де Гонто-Бирон Арман-Луи (1747–1793) – французский аристократ, полководец, генерал.

[11] Фон Кобенцль Иоганн Карл Филипп (1712–1770) – австрийский государственный и политический деятель, известный дипломат, граф.

[12] Каламата – город-порт в современной Греции.

[13] Флорентийская уния – утверждённое в 1439 г. на Ферраро-Флорентийском соборе согласие важнейших православных епископов на подчинение главе католической церкви во имя помощи осаждённому османами Константинополю.

[14] Испомещение (уст.) – наделение землёй.

[15] Маас – крупная река, протекающая во Франции, Бельгии и Нидерландах.

[16] Люкнер Николя (1722–1794) – французский военачальник, немец по происхождению, маршал Франции.

[17] Де Кюстин Адам Филипп (1740–1793) – французский полководец, генерал, маркиз.

[18] Макартни Джордж (1737–1806) – британский государственный деятель, администратор, дипломат, граф.

[19] Грин Натаниэль (1742–1786) – американский полководец, видный участник Войны за независимость, генерал.

[20] Карайкал – город на юго-востоке Индии.

Глава 16

Семьи, большинство слуг и документы из русской духовной миссии успели отправить буквально за несколько минут до пришествия солдат. Все русские собрались в трапезной и ждали развития событий. Злобные, закованные в латы, словно гигантские насекомые, маньчжуры вынесли незапертые двери в зал и с ходу начали избивать европейцев. Те были готовы к такому и не пытались сопротивляться. Окровавленных их отвезли в тюрьму, где просто бросили на пол в большой камере.

- Что это такое, Александр Сергеевич? – сплёвывая кровь прошипел Иван Силканский, отличный специалист по тибетской культуре.

- Не знаю пока Ваня, ждём, что будет дальше. – спокойно отвечал ему уже немолодой Строганов.

Начало темнеть. К ним снова пришли солдаты, без единого слова развязали их и внесли еду и много спиртного. Такая была китайская традиция — перед смертью жертва должны быть сытой и пьяной, желательно сильно пьяной. Все всё поняли – события шли по самому плохому сценарию.

- Никак казнить будут? – неверяще помотал головой Самойлов, — Так за что же?

- Похоже, Хэшень решил заткнуть нам рот наверняка… - Строганов смотрел в одну точку на стене камеры.

- Но ведь это война! Государь такого не попустит! – медленно проговорил иеромонах Самсон, один из немногих настоящих священнослужителей в миссии.

- Хэшень не верит в силу нашу. Да и император Цянлун считает русских обычными дикарями. – Строганов скривился в усмешке, — Англичане и голландцы напели им в уши то, что сами маньчжуры хотели слышать. Непросто всё будет, наверное, и на Нерчинск они пойдут. Но, нам этого не увидеть. Хорошо, что детей успели вывести…

- Линчи[1]? – Самойлов испуганно смотрел на своего начальника.

- Вот, уж не думаю. Под такой пыткой много можем прокричать, а Хэшеню нужно, чтобы мы молчали. Нет. Но к смерти пора готовиться. – Строганов встал, перекрестился и произнёс, — Помолимся, братья.

Никто из заключённых и не притронулся к еде и питью. Пришедшие на рассвете солдаты застали всех русских за общей молитвой, никто из них не был пьян, как рассчитывали их палачи, что вызвало гнев охранников. После нового избиения, заключённых начали поить водкой через большие кожаные воронки, но окончательно опьянел только отец Валериан, из якутов, который спиртное, вообще, не пил. Остальные же держались, хотя и демонстрировали своим палачам полную потерю сознания.

Самойлова несколько раз вырвало, в глазах всё плясало. Он и вправду был всего на шаг от беспамятства. Василий твердил себе слова пятидесятого псалма, на которых сосредотачивался и держался как за последнюю соломинку: «…Не отвержи менe от лица твоего и Духа твоего Святаго не отими от менe. Воздаждь ми радость спасения твоего и духом владычним утверди мя…[2]». Всех потащили, слово кули с мукой, кинули в повозку и вывезли на площади, где уже всё было готово к казни.

Первым потащили Строганова. Глава миссии демонстрировал свою беспомощность ровно до того момента, пока его не подняли на эшафот.

- Хэшень, ты пытаешься скрыть своё беззаконие и неуёмную жадность за жестокой казнью людей, которым многие годы обещали безопасность! Ты желаешь напасть на страну, что многие годы была верным другом и добрым соседом империи Цин! Но помни, что предательство будет наказано! Господь сказал: «Мне отмщение, и аз воздам»! Грядёт гнев Божий!

Немолодой дипломат прокричал всё, что собирался, пока палачи смогли нагнуть его над плахой. Взмах меча, окровавленная голова в руках оскалившего маньчжура, восторженный вой толпы. Отсечение головы считалось позором, но для русских всё было наоборот. По очереди все члены миссии выходи́ли на казнь, произнося слова молитв. Даже отче Валериан смог прийти в себя и достойно принять смерть. Такая стойкость и истовая вера казнённых, как и слова посланника не были сейчас услышаны и поняты беснующейся толпой.

Самойлов, оказавшийся, по воле случая, последним из вышедших на плаху, был спокоен и даже как-то равнодушен. Всё время после ареста он только и размышлял, что о Боге. Много лет назад, в детстве, Бога маленький тогда ещё Варух представлял в виде своего дядьки, рабе Азарии, огромного бородатого злобного и совершенно безжалостного и даже ужасного человека, его боялись все члены общины, и слово его было законом.

Но потом, место Азарии в образе Всевышнего занял корпусной священник, отец Онисифор. Небольшого роста, подвижный, смешливый, он был твёрдым, словно сделан из железа, а к речам его прислушивался даже сам глава Корпуса Кирилл Григорьевич Разумовский. Отец Онисифор был высшим авторитетом для новиков, знал всё о каждом из них, и никогда не отдавал приказов – только увещевал.

Его какая-то кротость по отношению к обидчикам, а такие среди новичков, особенно иноверцев, находились, сначала смущала умы подростков. Но вскоре они понимали, что за доброй улыбкой седенького попика скрывалась железная воля и недюжинное упрямство в достижении цели, а главное – любовь ко всем. Онисифор защищал всех – и новиков, и служителей, и преподавателей, и православных, и католиков, и иудеев, и даже кошек и собак он самозабвенно любил.

Таким и был в его мыслях Бог – всемогущим и знавшим о каждом его намерении, но безумно добрым, готовым всегда подсказать правильную дорогу. Поняв, то казни не миновать Самойлов просто хотел с честью умереть вместе со своими друзьями, присоединиться к ним на небесах, а толпу и даже палачей ему было искренне жалко – они не видели свет, не понимали своей ошибки. Ему хотелось донести до них это.

Василий тоже произнёс прощальное слово, сказав, что Цинская империя сама выбрала свой путь, и Бог теперь будет против её бесчисленных армий, а Пекин – вскоре падёт. Его речь была красива, Самойлов, действительно, был одним из лучших в мире специалистов по культуре Китая. Но и это не было принято толпой, почти все присутствующие его не поняли, опьянённые кровью и мукой русских.

Но были и те, кто услышал. Кроме нескольких цинских аристократов, понявших причины столь резкого изменения политики государства, среди публики был и демонстрирующий полную отрешённость от происходящего маньчжурский офицер, в душе которого кипели гнев и горечь. Под его личиной скрывался последний из тридцати трёх русских в Пекине – Игнатий Чижевский, великолепный знаток тюркских языков, не успевший вернуться из тайной экспедиции в Кашгар[3].

Он даже жалел, что не смог быть вместе с друзьями. Игнатий был готов умереть на главной площади, но его долг не давал ему признаться в своей личности. Душа его рвалась наружу, но так похожий внешне на маньчжура, он сохранял отстранённый вид, давая себе клятву отомстить за умирающих под мечом палача. Самойлов нашёл его глаза среди толпы и кивнул ему, понимающе улыбнувшись. Когда Чижевский, придя в своё тайное убежище, загодя приготовленное по приказу Строганова, снял шлем, то у него, яркого брюнета не осталось ни одного тёмного волоса – едва достигший двадцати восьми лет парень стал совершенно седым.

Ещё одним человеком, внимательно наблюдавшим за казнью и сделавшим из неё выводы, был господин Лю. Вечный секретарь самого могущественного маньчжурского вельможи решил для себя не возвращаться на своё место службы – слишком уж опасной стала его работа, он как-то чересчур много знал и Хэшень вполне мог и его отправить в руки палача. Скромный торговец шерстью утром уехал из Пекина на юг, а солдаты императора зря искали его в принадлежащих ему домах, безуспешно пытая слуг, где же спрятался их хозяин. Семьёй аккуратный секретарь не обзавёлся, справедливо опасаясь, что он не сможет их защитить, и теперь неприметный купец из провинции ехал к своим тайникам, где было достаточно денег для дальнейшей безбедной жизни.

Среди тех, кто с грустью вспоминал казнённых, были и евнухи императорского дворца, и члены тайного общества «Белый лотос», и потомки русских казаков, служивших императору Цин, и многие другие люди. Одним из них был хунтайджи[4] Баржигон, сын Цэдэнжава, потомок Борджигинов[5], который был очень популярен в Халхе[6] и явно претендовал на титул Сайн-Нойон-хана[7]. Он задумчиво сидел в своём шатре, отпивая кумыс из серебряного кубка и периодически осеняя себя крёстным знамением. Его верный телохранитель, побратим и друг Ламжав сидел напротив и также пил степной алкоголь в память о погибших.

- Значит, брат мой, ты твёрдо уверен, что «белый царь» не простит маньчжурам такого? – настойчиво в очередной раз спрашивал монгольский аристократ, уже более пяти лет как принявший православие.

- Да, уверен! – отвечал ему тот, кто раньше был известен как инженерный поручик Дондуков, уже более пятнадцати лет живший в Халхе, — Император никогда не допустит такой обиды для своих подданных. К тому же запрет на торговлю в Кяхте…

- Да, я и сам не был готов к такому. – усмехнулся монгол, — Императорский приказ был очень неожиданным, мы потеряли огромные деньги от караванов. Теперь даже страх перед цинской армией не останавливает моих соплеменников перемывать кости императору. Скоро наши дети начнут голодать, и лучшего времени для восстания не найти. Точно твой владыка начнёт войну, а?

- Начнёт, брат. Готовься к битве!

- Степь получит свою свободу! – зарычал Борджигин и залпом выпил свой кубок.

Похожие разговоры велись и в Кашгаре, Турфане[8], Хотане[9], в Коканде радостно вознёс молитвы Аллаху уже порядком позабытый беглый предводитель уйгуров[10] Самсак-ходжа, на юге вожди народа мяо[11] молча и злобно принялись готовиться к войне, а уж что творилось среди прочих некитайских народов, в обилии заселявших окраины Китая… Все ждали большую войну, которая была способна многое изменить.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Когда я узнал, про казнь, а точнее, убийство своих посланников в Китае, я пришёл в бешенство. Причём, бешенство – не то слово. Кровь ударила мне в голову с такой силой, что я почти потерял над собой контроль. Мои лучшие специалисты по Восточной Азии! Подвижники науки и веры! Да что же это такое? Просчитывая возможные риски, мы никак не могли предположить такое развитие событий. Да, мы видели вероятность казни Строганова – он был готов к такому варианту, но убийство прочих членов миссии…

С утра уже я был спокоен. Злость уже не пыталась взять контроль над мои разумом, и я был способен нормально мыслить. Информация о трагедии в Пекине очень быстро распространялась по России. Все приглашённые на утреннее совещание были сильно взбудоражены, а архиепископ Иона просто чёрен от переживаний. Требовалось быстро определить дальнейшую политику в отношении Цинского Китая.

Позорная по меркам туземцем казнь посланников прежде бывших неприкосновенными вызывала множество вопросов, а уж запрет на торговлю с русскими по всей территории Поднебесной, очевидно, переводил проблему из разряда жгучей обиды в категорию вероятных катастроф. Такие действия со стороны одного из наших важнейших торговых партнёров и крупнейших соседей однозначно грозили нам войной.

Цинский Китай был, безо всяких сомнений, сильнейшей и по экономическим, и по военным показателям державой мира. Огромное население, развита́я промышленность, высочайшие урожаи, невероятно организованный и практически бездефицитный внутренний рынок, очень большая армия – всё это нависало над нашими ещё крайне слаборазвитыми азиатскими землями. Притом экономическая жизнь русских восточных регионов, включая даже американские территории, опиралась всего на три основания – добычу золота и серебра, Великий Сибирский путь и торговлю с тем же Китаем и Японскими княжествами.

Само по себе прекращение коммерции с Китаем было тяжёлым экономическим поражением, а уж удар армии цинцев по нашим землям мог просто отрезать поступление драгоценных металлов и мехов, лишить нас огромных доходов и полностью обрушить нашу финансовую систему. Более того, потеряв налаженные сухопутные поставки и уже давно запланированные потоки переселенцев, наши восточные провинции оказались бы на грани катастрофы.

К тому же проглотить такую обиду, в глазах наших восточных соседей означало бы признать нашу слабость, что автоматически исключало бы нас на долгие годы из списка серьёзных партнёров в любой сфере деятельности в Азии. Это всё без особых вариантов вело нас к войне с империей Цин. Мои соратники полностью поддержали мои рассуждения – все говорили только о неизбежности военного конфликта и о том, как нам в нём победить.

Раньше, я сознательно откладывал решение вопроса Амура, навигация по которому серьёзно бы облегчило нам перевозку людей и грузов с запада на восток, отодвижение границы от Нерчинска и истоков Енисея, что снизило бы риски для наших главных источников золота и серебра. Мир и торговля с Китаем нам были очень важны и именно на расширении этих отношений строилась вся наша стратегия не только в регионе, но и в мире – торговля китайскими товарами в Европе и Индии давала нам неплохой доход, и он рос…

Теперь уже никаких иллюзий мы не испытывали. Винить в трагедии Строганова было бессмысленно. Его записки, отправленная им за много лет до всех этих событий, чётко определяли причины подобного – управление империей Цин слишком оказалось зависимым от мнения одного человека – Хэшеня, который начал чувствовать себя почти Богом, и при этом слишком уж большую тягу он имел к стяжательству.

Теперь нам оставалось радоваться тому, что транспортные пути на восток были уже весьма неплохо развиты, Нерчинск укреплялся как крепость второго класса, вокруг Иркутска была почти полностью сформирована новая дивизия, да и недавно созданное Забайкальское казачье войско могла быстро выставить полноценную кавалерийскую бригаду, пусть и без штатной артиллерии. Всё это давало нам неплохую временную фору, даже в случае немедленного начала войны с Китаем.

Наместник Сибирский, Алексей Разумовский, уже принимал меры по сбору сил в своей провинции, да и генерал-поручик Денисов[12], командующий Иркутской дивизией, сразу же принялся готовить армию к сражению. Однако же, наличных войск было явно недостаточно для успешного противостояния цинцам, которые прямо сейчас могли выставить против нас не менее шестидесяти тысяч человек. В целом же, армия маньчжурского императора составляла почти миллион солдат, из которых он мог уверенно выделить несколько сотен тысяч для военных действий на нашей границе, прочие же держали в повиновении регионы лоскутного государства.

По всем нашим рассуждениям необходимо было направить на границу минимум три полноценных дивизии, из которых одна точно должна была быть кавалерийской. Большее множество войск было бы сложно обеспечить боеприпасами – заводы пока в Сибирском наместничестве только планировались, к войне с Китаем мы толком не готовились, думая в основном о европейских проблемах.

Получив в зоне возможных боевых действий армию численностью более ста двадцати тысяч человек, мы могли уже спокойно планировать наступательные операции против Китая. Для командования армией был определён фельдмаршал Суворов, который, по мнению Вейсмана, был единственным, кто мог решить столь сложную задачу, как победа над империей Цин. Сам Отто болел, человек он был уже не молодой, здоровье его начало подводить, и генералиссимус опасался, что этот фактор может сыграть против нашей армии. Князь Адрианопольский же кипел энергией и был готов подтвердить свой военный талант.

Потери в торговле было решено частично компенсировать благодаря контрабанде и увеличению цен на меха в самом Китае. Флот на Тихом океане получал приказ на активное противодействие плаванию в регионе голландским и английским судам, что нисколько не противоречило нашим торговым трактатам – пусть китайцы совершенно лишатся внешней торговли, а наши так называемые европейские коллеги не получат наших доходов. Но такие действия могли компенсировать нам не более восьмой — десятой части былых поступлений от торговли, и тем более не смогли бы дать нам средства на перемещение войск и веде́ние войны.

К тому же перед нами стояла перспектива переселения, пусть и вре́менного, весьма немалого количества жителей из опасной приграничной зоны. Несколько десятков тысяч человек нужно было срочно вывезти с территории, где в любой момент могут развернуться военные действия. Тем более что совсем недавно маньчжуры полностью вырезали несколько сотен тысяч джунгар[13]. Правда, ранее взгляды Цинской администрации в отношении населения в целом совпадали с моими – люди ценный ресурс, который нужно искать и расселять на своих землях. В общем, наших людей точно требовалось вывезти из этих мест, а такое действие будет стоить нам немалых средств. Получалось, что нужно было изыскивать новые финансовые ресурсы.

В России уже давно назрела необходимость повышения налогов, в первую очередь для крестьян. Урожаи росли, а подати нет. К тому же начинало не хватать людей в промышленности – почти все крестьяне предпочитали оставаться на земле. Те, кто по каким-либо причинам не желал дальше жить в родных деревнях, переезжал в наместничества или записывался в рекруты. Конечно, в города тоже переселялись, но уже существенно меньше, чем требовалось. Нужно было чуток подтолкнуть крестьян, а небольшое повышение налогов вполне могло сыграть такую роль.

Но, я уже не желал это делать просто так. Церковь начала активную пропаганду. Били колокола, священники и монахи твердили о безбожных азиатах, беззаконно и бесчестно казнивших русских священнослужителей, окормлявших православных в этих далёких землях. Самосознание народа уже поднялось достаточно, чтобы люди правильно оценили такое оскорбление, нанесённое церкви и государству. Мой манифест «Об убийстве священнослужителей православной миссии» подлил масла в огонь. Люди сами просили начать войну против Цинской империи и повышение налогов восприняли даже с удовольствием, благо оно было небольшим.

Одновременно пришлось закрутить несколько интриг – я с параноидальным недоверием не принимал, что треклятые англичане затеяли все эти проблемы с Китаем просто, чтобы отбить у нас тамошнюю торговлю. Противостояние с Россией очень многие из их аристократов видели следующей задачей после сокрушения Франции, Трубецкой вертелся как уж на сковородке, чтобы держать ситуацию под контролем. Однако, миссию Макартни он не смог остановить, более того, среди её членов не оказалось наших агентов, хотя попытки внедрения были, что свидетельствовало об усилении работы британских спецслужб против России.

Также меня волновали доклады из Польши. Штединг указывал на рост антирусских идей среди польской шляхетской молодёжи, уже позабывшей о предыдущих чистках и не попавшей в число обучавшихся в русских корпусах и лицеях. Одним из главных агитаторов за выход из-под опеки России выступал злосчастный Понятовский. Всё-таки глупость его и гонор были слишком велики для роли короля, но теперь затевать его замену было, пожалуй, поздно – нужно было снова чистить Речь Посполитую, а для этого требовался значительный повод.

Самого моего давнего представителя в Польше пришлось отозвать из Варшавы – он умолял перевести его на какое-нибудь более спокойное место, опасаясь за своё здоровье. Подтверждением очень сложной ситуации в столице соседнего государства было то, что уже третий за последние десять лет личный врач Штединга переезжал в Россию для преподавания в медицинских корпусах предмета «Определение и лечение постыдных болезней». Такая нагрузка действительно могла навредить уже не юному генералу, на прощание получившему титул князя Вислинского.

Его заменил Николай Румянцев, давно с головой погрузившийся в польские интриги, а сам Штединг прекрасно устроился в Теречном наместничестве, спокойно занимаясь вопросами заселения земель и взаимоотношениями с соседями, он даже женился, что было практически невозможно на его прежней роли.

Напряжение росло и на Балканах – там свирепствовал Ахмед-паша Триполитанский, который контролировал Морею[14] и довольно успешно отбивал Аттику[15] у Али-паши Тепелинского. Если последний стремился к добрососедству и расширению торговли с Россией, то владыка Пелопоннеса, наоборот, выступал по отношению к нам весьма враждебно, в чём находил поддержку у Кайсери Хачи Салих-паша в Боснии и Кучук Хусейн-паши, сидевшего на Кипре и пытавшего взять под контроль Анатолию.

Я чувствовал, что нам следовало ждать новых ударов в Европе. Пусть мои военачальники, дипломаты и финансисты дружно отрицали такую возможность до завершения французской войны, но мне словно в затылок дышал огромный и страшный зверь угрозы с запада. В той же Англии уже почти официально считалось, что слишком уж усилившаяся Россия становится для островитян врагом чуть ли не более принципиальным, чем Франция, а король Пруссии называл самых неприятных ему людей «русским Паулем». Так что я настоял, чтобы новые части создавались в старых губерниях и максимально быстро.

Мы ждали очередного шага противника в этой большой игре.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Людовик пришёл в себя как раз накануне Нового года. Я был в Столице, занимался хозяйством. Пришлось бросать все дела и мчаться в Петербург – слишком многое было завязано на эту фигуру. Врачи не предполагали, что он вообще может прийти в себя – слишком долго король был без сознания. Я не пытался разыгрывать его карту – нахождение у нас свергнутого монарха, причём лишённого разума, вполне могло привести к обвинению нас в доведении его до этого состояния, что было чревато серьёзнейшими внешнеполитическими рисками.

Так что, я остановился на решении, что его смерть будет оставаться в тайне, как и его длительное нахождение в России. Однако, сейчас Людовик пришёл в себя. Скрывать от него действительное положение дел было неправильно со всех точек зрения, к тому же бывший король сразу же спросил, где его дети – даже не поинтересовавшись, где находится он сам и каково его состояние.

Узнав, что дети его точно погибли, свергнутый французский монарх спросил про жену – известие о её казни лишило его всякого желания разговаривать. Людовик смотрел в окно и молчал. Он равнодушно принимал пищу, не обращая внимания на окружающих, отказываясь обсуждать своё здоровье и статус.

- Здравствуйте, брат мой! – я приветствовал его нарочито тихо, внимательно изучая бывшего владетеля Франции.

Он выглядел очень плохо. Худой, как скелет, невероятно бледный, с потухшими и равнодушными глазами. Король даже не обратил на меня внимания, продолжая смотреть в окно, за которым мела метель. Тогда я просто присел рядом и также принялся разглядывать мечущиеся снежинки. Это зрелище положительно успокаивало и гипнотизировало. В голове крутились мысли и беспорядочности и бессмысленности бытия, но при этом о подчинённости всего сущего воле Творца, коею мы просто не в состоянии разглядеть.

Я озвучил свои рассуждения, нисколько не надеясь на ответ, просто из желания как-то разрушить становившуюся жуткой тишину в комнате. Но Луи всё же отреагировал:

- Вы полагаете, что смысл есть во всём? – голос его напоминал шелест травы, так он был тих и как-то не уверен.

- Наверняка, но понять его можно чаще всего по прошествии лет, да и то не всегда. Многим он открывается только на небеса.

- Ах да… Вы же тоже потеряли жену… — равнодушно проговорил мой брат по монархической профессии.

- И не одну, дорого́й мой Луи… — горько усмехнулся я, — И даже нерожденное дитя своё… Но Ваша потеря, безусловно, тяжелее. Вы любили её?

Я стремился вытащить Бурбона из бездны депрессии, в которую он погрузился, уже настолько, чтобы и не вынырнуть. Мне было его очень жаль, по-человечески жаль. Неплохой человек, который запутался, потерял всё и сейчас не мог простить себе это. Как его можно было использовать я пока не решил – слишком сложно всё было в Европе. Его возвращение в роли короля не принесло бы покой Франции, не помогло нам решать наши задачи, напротив, возможное прекращение войны ослабило позиции России в Европе. Именно галлы сейчас занимали по праву наше место всеобщего жупела и врага цивилизации.

В Великобритании и Австрии крепло понимание, что мы слишком усилились, и если не нанести удар по России в ближайшее время, то вскоре с нашей гегемонией сложно будет что-то поделать. Лишь такой невероятный раздражитель, как убившая королевскую семью и декларирующая отказ от монархии вообще, Франция была более важным врагом и желанной добычей. Но вернись на престол Людовик, готовый к миру с Европой – всё обернётся против нас. А пока выдержать удар всех мы не готовы, у нас нет даже нужного для войны количества войск.

Сейчас я просто хотел вернуть его к жизни, поговорить с ним по душам и понять, сможет ли он как-то помочь нам, или эта фигура лишняя на доске. Если будет Людовик готов стать искренним другом России, то мы поможем ему с возращением престола – в конце концов, нам с Францией пока делить нечего, с Испанией мы же становимся всё более и более близки, так почему же мы не сможем сблизиться с её соседкой и династической сестрой?

Ну а если он винит нас в гибели семьи, если он наш враг, то пусть лучше он ляжет в землю безымянным умершим.

Жестоко? Да. Но это – мой грех. У меня таких грехов уже поднакопилось. Впору, словно Ивану Грозному, синодики заводить – у Бога прощения выпрашивать. Моё уважение к царю Ивану, во многом, именно на том и зиждется, что я его отлично понимал. Вот зарезали в Лондоне Дашкова-младшего, жалко ли мне его было? Очень. Он мне смерть матери простить не мог, да ещё и наследства он своего лишился – а так приятный молодой человек, все говорили – истинный джентльмен. Но – враг. России враг. Пришлось…

Ладно, сейчас мы с бывшим королём беседовали на философские темы. Вот, знал же, что он семью свою любил, а вот насколько – не подозревал. Даже жену — своенравную, неумную, резкую, благодаря которой и трон он свой потерял и детей его убили – Людовик любил. Пусть и не по любви браки в королевских семьях заключают, но для него любовь было чувство обязательное, долгом определённое. Любил он жену, сильно любил детей, да и государство своё любил, а вот – не смог уберечь.

Тяжело такого человека спасать от вины его. К тому же вина-то не выдуманная, настоящая. Столько вариантов у него было, как задушить бунт в зародыше – да посади, хотя бы Филиппа Орлеанского в глухую тюрьму, да затей следствие по его сторонникам и всё поутихло бы… Да и история побега могла бы сложиться иначе, прояви он свою королевскую волю. В общем, сложно было, но дорогу осилит идущий – то, что Людовик начал говорить, и то было хорошо.

Почти две недели мы беседовали с ним. Часа по четыре-пять в день я посещал именно бывшему французскому монарху. Он даже вспомнил про свою любовь к столярному делу, а из мастерских смогли натащить ему таких станков, что он искренне удивился русскому искусству техники, в которой инструменты много лучше, чем во Франции. Но вот о политике Людовик говорить отказывался – категорически. Король словно не желал знать, что происходит во вверенном ему Богом государстве.

Наконец, он спросил, где Орлов. Узнав, что Алексей Григорьевич и его Полин погибли, спасая его жизнь, Людовик заплакал, но эти слёзы, будто бы смыли пелену с его глаз. Гибель людей, которые хотели спасти его не только как символ государства, но и просто из любви и уважения к человеку, Луи-Огюсту из рода Бурбонов, словно открыла ему глаза на то, что он не только помазанник Божий, но и человек. Мы долго обсуждали, как же так могло быть. Что же Господь хочет от него, если даёт ему столь жуткие знаки?

На следующий день, Людовик с каким-то испугом поинтересовался всё же французскими делами. Я рассказывал, а королевские зрачки в ужасе расширялись. Он подавленно молчал, не в силах принять кошмар настоящего. Но его разум не замкнулся, хотя ему потребовалось несколько дней, чтобы переварить информацию.

Твёрдо глядя мне в глаза, бывший французский монарх заявил, что никаких шагов по возвращении трона он предпринимать не собирается. Бог чётко указал ему — он неспособен к такой ноше.

- Я хотел бы стать монахом. Удалиться от жизни и больше ничего не слышать о мире! – ронял слова бывший король, опустив глаза, — Но в России нет католических монастырей, да и уход в монастырь в качестве бегства от мира – это неправильно. Туда идут от истинной любви к Богу, а не желая спрятаться… Возможно, я смогу просто жить, как обычный обыватель? – слова рвались будто бы прямо из души его.

Убеждать его в обратном я не стал – пусть уж так. Он получит новую жизнь и шанс изменить всё, а дела во Франции пойдут своим чередом, а если сильно прижмёт, то можно будет снова впустить его на арену. Хотя мне и не хотелось так поступить с ним, но…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Большую головную боль для Суворова представляла огромная протяжённость границы с Цинской империей – от Семиречья[16] до берегов Тихого океана. Правда, на значительной части этой линии, в Синьцзяне[17] и Халхе, мы давно имели множество агентов, которые давали достаточно надёжные све́дения о передвижении противника, да и казачьи войска там уже окрепли, чтобы выставить по несколько тысяч хорошо вооружённых бойцов. Но всё же для отражения возможного нападения пришлось выдвинуть к границам несколько кавалерийских подразделений.

Основной удар мы ждали в Забайкалье. Туда направлялись наши полки, туда двигался и сам командующий. Суворов не опережал армию, занимаясь подготовкой войск прямо в дороге, проводя учебные стрельбы и марши. Хотя к концу весны Александр Васильевич не выдержал и, предчувствуя скорое начало боёв, рванул по уже подсохшим дорогам в Нерчинск, для проведения рекогносцировки.

Прибыл фельдмаршал в Нерчинск за две недели до Пасхи без предупреждения. С удивлением Суворов обнаружил, что вопреки его ожиданиям, работы по строительству и подготовке к обороне крепостных сооружений далеки от завершения, три из пяти бастионов не достроены, а главное – не вооружены. Офицеры гарнизона занимались по большей части личными делами и гульбой, а солдаты крепостного полка, будучи предоставлены сами себе, распустились и не соблюдали план проведения работ. На стройке под ласковым весенним солнышком вяло копошилось всего несколько сотен человек под руководством десятников, а на построенных позициях не проводились тренировки артиллеристов.

Командующий дивизией Денисов занимался обучением и муштрой новых частей в Иркутске и бывал в крепости всего три раза, причём последний приезд его был чуть ли не год назад, а командир крепости, полковник Илья Толстой[18], ранее считавшийся храбрым офицером, на отдельной должности вдали от командования продемонстрировал себя с худшей стороны. Пользуясь доверием дивизионного начальства, крайне мягкий и ленивый руководитель, за зиму он совершенно расслабился, практически отстранился от командования гарнизоном, предаваясь эпикурейским развлечениям, и не смог найти в себе силы вернуться к управлению войсками даже под угрозой войны. Его заместители также оказались людьми малоспособными, почивавшими на лаврах славы русского оружия, а жалобы церковного начальства, равно и заводского руководства на состояние крепости пока не дошли до Денисова.

Сам князь Адрианопольский пришёл в ярость, увидев еле шевелившихся, разморённых теплом солдат гарнизона и бастионы, стоявшие без артиллерии и пушкарей. Толстой, найденный в своём особняке навеселе и в домашнем халате, только лепетал что-то невразумительное, а его заместители вообще отсутствовали на службе — развлекаясь в городе. Полковник, два его помощника, начальник строительства и ещё трое офицеров были тут же посажены под арест, а генерал-поручику Денисову была направлена крайне гневная депеша.

Был отдан приказ немедленно вооружать даже не до конца достроенные бастионы, а также срочно заканчивать их возведение. Сим же днём была объявлена тревога в гарнизоне для обучения пушкарей, проведение стрельб и отладке взаимодействия. Однако, до нападения маньчжуров оставались считаные дни, пока фельдмаршал разносил гарнизонное начальство Нерчинска и взбадривал солдат, на Россию накатывалась более чем восьмидесятитысячная армия маньчжуров.

Казак с вестью о скором явлении китайских солдат прервал утреннюю Пасхальную службу. Требовалось срочно готовиться к сражению. Опасаясь, что русские вскоре соберут большую армию, цинские генералы решили, не пытаясь собрать все свои силы в единый кулак, как можно быстрее нанести удар по главной нашей опорной точке в регионе – Нерчинску. Захватив его, они бы лишили нас сильнейшей крепости, складов и заводов, что серьёзно осложнило бы нам дальнейшие действия.

Хорошо, что благодаря усилиям Суворова в город успели прибыть три пехотных и один кавалерийский полк, первая ласточка из тех войск, которые опередил командующий. Самое важное, что они прибыли со своей артиллерией, а это стало одним из главных преимуществ наших войск. В ином случае даже самому Суворову весьма сложно было бы с четырнадцатью тысяч воинов одержать победу над более чем сорокатысячным отрядом врага.

К тому же Пасхальное сражение, как стали этот бой называть позднее, началось с резкого осложнения положения обороняющихся – отлично знавшие обо всех проблемах русских и обладая более чем двухкратным численным преимуществом, одна из двух армий Цинского императора, направленных против России, неожиданной атакой захватила два недостроенных бастиона. На их стенах стояли не успевшие вступить в бой орудия, которые давали единственный шанс для Нерчинска.

Испуганные неудачным началом сражения, да и огромной массой врага, солдаты принялись отступать дальше к городу. Сам фельдмаршал лично поднял бойцов в штыки, был дважды ранен, но порыв русских было уже не остановить – враг был выбит из бастионов, а артиллерия, которую не успели увезти или повредить цинцы, открыла огонь по противнику. Кровью искупил свои ошибки полковник Толстой – он был освобождён из-под ареста в связи с боевыми действиями, принял участие в атаке на захваченные позиции и возглавил её после ранения Суворова. Полковник лично руководил обороной первого бастиона, который стал главной целью атак маньчжур, и погиб на этом укреплении.

Суворов, вернувшийся в строй, собрал резервы и опрокинул противника. Фельдмаршал снова был ранен, но победа была полной. Кавалерия ударила по отступающему в беспорядке противнику и разметала силы маньчжур окончательно. Казаки, больше половины которых были из братских людей[19] и тунгусов[20], показали себя отлично – в реляции Александр Васильевич твердил, что имей они в своём вооружении артиллерию, то непременно решили бы исход боя самостоятельно.

Победа была неплохая, но она совершенно не повлияла на мнение империи Цин о своих силах. Просто маньчжуры стали вести себя аккуратнее и больше не пытались определить ход войны одним ударом. Штурмовать Нерчинск они не стали, пытаясь найти победу в полевом сражении.

Суворов, благо, был ранен не очень тяжело, к тому же он прекрасно понимал, что железо надо ковать пока оно горячо. Поэтому фельдмаршал, преодолевая сопротивление врачей, собрал в кулак все имеющиеся войска и, имея уже почти равные силы со второй армией противника, ринулся искать врага. Казаки нашли маньчжур в среднем течении Аргуни[21], где возле сожжённого сельца Даниловка состоялось новое сражение. На сей раз Суворов смог проявить весь свой талант и разгромить противника, потери наших войск составили всего сто двадцать человек убитыми.

Но главным итогом сражения стал переход на нашу сторону прямо во время боя почти семи тысяч монголов. Вторая победа над считавшейся всемогущей армией Цинского императора, да ещё и переход в наш лагерь вождей Халхи, которые в глазах подчинённых народов выглядели почти маньчжурами, вызвало нужное нам настроение на окраинах Китая. Покойные уже члены нашей миссии установили довольно прочные связи с разными национальными меньшинствами – скорее в научных целях, изучая языки и культуры мира. Однако это дало нам неплохие связи с местными авторитетными людьми, к тому же во многих уголках империи Цин теперь знали о громадной и очень сильной стране на севере.

Вариант со взращиванием национальных движений был для нас запасным, причём даже скорее теоретическим, всё же империя Цин была для нас долгое время дружественным государством, но в текущих условиях он показался нам самым быстрореализуемым. Нелюбовь к маньчжурскому правлению была практически по всей территории страны, даже коренные ханьцы ненавидели своих владык. И вот теперь, после поражения имперской армии, перехода на нашу сторону части монголов, ну и доставки в многие пограничные районы Китая партий оружия, мы спровоцировали целую цепочку восстаний в стане неприятеля.

После прихода известий, что несколько вождей монголов предали императора, в Халху тут же были брошены цинские войска для искоренения измены и отлова изменников. Попытка маньчжуров вести себя с монголами, также как с джунгарами, которые были уничтожены почти полностью, вызвало в степи уже настоящее восстание, а оно требовало всё новых и новых войск. Но одновременно поднялись мяу, а уж к зиме войной на маньчжуров пошёл и хан Коканда Нарбута-бий[22], мечтающий присоединить к себе царство уйгуров.

Правительство императора Цяньлуна разрывалось, пытаясь бежать во все стороны. Войск начало не хватать, и Суворов смог спокойно собрать почти сто двадцатитысячную армию и начать наступление уже на вражескую территорию. Китай кипел, не хватало только, чтобы наконец проявили себя и ханьские националисты из «белого лотоса», но они пока тянули, желая, дождаться отхода всей восьмизнамённая армия[23] из центральных регионов страны.

[1] Линчи – традиционная казнь в эпоху династии Цин. Дословно – «затяжная бесчеловечная смерть». Особо мучительный способ казни, когда публично от тела жертвы в течение длительного времени постепенно отрезаются небольшие кусочки плоти.

[2] Пс.50:16.

[3] Кашгар – регион Восточного Туркестана, населённый тюркоязычными племенами, современный округ Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

[4] Хунтайджи – титул крупных феодалов в Монголии.

[5] Борджигины – знатный монгольский род, членом которого был Чингиз-хан.

[6] Халха – монгольские земли, расположенные к северу от пустыни Гоби. Современная Монголия.

[7] Сайн-Нойон-хан – титул младшей ветви одной из линий потомков Чингиз-хана.

[8] Турфан – регион Восточного Туркестана, населённый тюркоязычными племенами, современный округ Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

[9] Хотан – регион Восточного Туркестана, населённый тюркоязычными племенами, современный округ Синьцзян-Уйгурского автономного района КНР.

[10] Уйгуры – народ тюркского происхождения, проживающий в Восточном Туркестане.

[11] Мяо (хмонги) – группа народов в южном Китае, северных Вьетнаме, Лаосе, Таиланде, Мьянме.

[12] Денисов Фёдор Петрович (1738–1803) – русский военачальник, из донских казаков, генерал от кавалерии, граф.

[13] Геноцид джунгар – проведённая по приказу императора Цяньлуна акция по уничтожению всех причастных к восстанию 1755 года под руководством монгольского хана Амурсаны. В результате было уничтожено по разным оценкам от четырёхсот до шестисот тысяч монголов-ойратов – 70–80% от общей численности народа.

[14] Морея – средневековое наименование полуострова Пелопоннес на южной оконечности Балканского полуострова и прилегающих островов.

[15] Аттика – юго-восточная часть Центральной Греции.

[16] Семиречье – исторический регион Средней Азии. В современности входит в состав Казахстана, Киргизии и Китая.

[17] Синьцзян – Восточный Туркестан.

[18] Толстой Илья Андреевич (1757–1820) – русский административный деятель, предок Л.Н. Толстого.

[19] Братские люди (уст.) – буряты.

[20] Тунгусы (уст.) – эвенки.

[21] Аргунь – река, правый приток Амура.

[22] Нарбута-бий (1749–1798) – хан Коканда.

[23] Восьмизнамённая армия – принятое в историографии наименование маньчжурской армии, состоявшей из восьми крупных подразделений-знамён.

Глава 17

- Николай Николаевич! – тихо-тихо, кто-то проговорил подле чуть задремавшего в карете русского посланника в Лондоне Трубецкого.

Тот резко проснулся, уже выхватив из широкого рукава револьвер:

- Кто?

- Николай Николаевич! – укоризненно произнёс сидевший напротив него богато одетый человек с почти седыми волосами, просто сиявший широкой улыбкой, — Неужели я так изменился?

- Тьфу ты, Еремей Иванович! Нечистая ты сила! Что ты, как из-под земли вечно появляешься! Неужели, как нормальный человек, в дверь постучать не можешь? – облегчённо выдохнул посланник, убирая оружие.

- Так за тобой, друг мой, вечно целая толпа соглядатаев топает, не подобраться! — смеялся Сидоров, крепко сжимая руку своего давнего знакомого.

- Поэтому-то ты почти месяц до меня добирался? Я тебя жду-жду!

- Осматривался, вестимо! Дело моё тихое, незаметное, а вот ты в Англии каждой собаке известен. – развёл руками русский агент, — Твой кучер, парень ловкий, но и ему нечасто удаётся избежать досужих взглядов. Третий раз пытаюсь с тобой поговорить, а всё не выходило.

- Да, совсем меня прижали – даже на приёмах глаз не сводят, Мари всё скандал порывается затеять…

- Да, мои поздравления, новобрачному и твой прекрасной супруге! Вот, от меня леди Мэрион! – Сидоров вытащил из-под одежды небольшой футляр и протянул Трубецкому.

- М-м-м! Очень красиво, Еремей Иванович! Чья работа-то? – посланник с восхищением крутил в руках изысканную брошь.

- Матвея Вазарина, мне по душе его мастерская. Как услышал, что ты женился, поехал к нему, да и приобрёл.

- Ну, брат, мне теперь не отдариться!

- Да ну, авось мне на свадьбу отдаришься!

- А, что, собираешься?

- Да куда мне с такой жизнью-то… Коли суждено будет до отставки дожить, тогда займусь… — грустно улыбнулся Сидоров.

- Не скажи, Ерёма, я вот тоже думал, но Мари…

- Да уж, говорят, что красота твоей дочери рода Перси[1] известна всему Лондону. На дуэль-то не вызвали за неё?

- Нет! – засмеялся Трубецкой, — Она небогата, а у меня репутация завзятого бретёра[2]! Да и тесть мой решил поскорее пристроить дочь. Всё прошло хорошо.

- А что расскажешь, про дела наши? – посерьёзнел Сидоров.

- Да не очень всё… Король просто ненавидит всё, что связано с Россией. Слышал про «королевское представление»? Скандал был до небес!

- Слышал, что в Лондоне каждые Панч и Джуди[3] сегодня смеются над королём, а такого уже не было много лет, чуть ли со Славной революции[4]. Но причин я ещё не знаю…

- А! Ха-ха! Слушай, на редкость смешная история. Позавчера в самом модном лондонском волшебном фонаре[5] «У святого Николаса» в Сити начался показ новой фантасмагории «Кощей Бессмертный», которую делал сам Полозов. Тамошний хозяин, Флитвуд, отстроил целый театр, заказал в России новый фонарь. Такой фонарь – почти сотня стёкол, машина для дымов, оркестр! Всё по последнему слову техники!

- Да, я бывал у Смирнова в Москве и у Пестрикидского в Петербурге, понимаю о чём речь! А мастер Савелий Полозов невероятный, его представления – будто бы в сказку заглянул! Недаром Пестрикидский и Смирнов половину своих фантасмагорий у него покупают…

- Так вот, ажиотаж был безумный, всё английское высшее общество стремилось туда. Как же, новая русская фантасмагория в лучшем заведении Лондона! Толпа собралась, шум-гам… Георг узнал и так взбесился, что сам примчался туда, тростью гонял посетителей и орал про русскую мерзость.

- Что? – засмеялся Сидоров, — Такое представление было, наверное, не хуже полозовского!

- Это точно! В клубах над королём хохочут до икоты. Правда, после этого Георг окончательно русских на дух не переносит, а меня так особенно – просто спит и видит, как бы меня изгнать подальше. Я ему давно хуже пареной репы надоел, а теперь он просто от одного моего имени в истерику впадает. Так что, сегодня меня уже изолируют – в парламент не пустили, в клуб тоже, за каждым шагом следят, контакты пресекают… Думают, что меня выгонят – так и наше влияние уменьшится.

- Ну, положим, не уменьшится…

- Так ты мне и нужен был для этого, Ерёма!

- Не волнуйся, Николай, я уже немного в делах здешних разобрался, но без разговора с тобой всего не пойму. Прежде всего скажи, что там за опала постигла этого святошу, лорда Чарльза?

- Король решил, что идея очищения Британии от машин и возврата к жизни Адама и Евы не очень популярна среди высшего общества, и его следование этой философии может завершиться для него весьма печально – возможность разделить судьбу Якова Стюарта[6] ему не пришлась по душе. Так что, сегодня сэра Чарльза заточили в Тауэр[7]…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Господин Аарон! Господин Аарон! – обычно степенный личный слуга богатого, но не слишком, госпортского купца Гриффина выглядел испуганным, да и то, что он вошёл в неурочное время, свидетельствовало о крайне сложном положении, в котором уже немолодой человек оказался.

- Что случилось, Джейд? Небеса разверзлись и на улицу сыплют алмазы? – по-доброму улыбнулся своему старому помощнику толстый торговец, сладко потягиваясь, отрываясь от бумаг.

- Сэр! Вы просили немедленно известить Вас, если молочник внезапно скажет что-нибудь необычное… — высокий лысеющий слуга нервно вцепился в пустой левый рукав своей ливреи.

- Да, Джейд! Говори! – глаза бывшего голландца и португальца загорелись хищным огнём, и он вскочил в напряжении.

- Молочник сказал, что молоко скисло и он сегодня может предложить только сыр, сэр! – вытянулся слуга, чётко выговаривая каждое слово.

- Чёрт! – выругался купец, рухнул в кресло и зажмурился в задумчивости. Посидев так с минуту, он пристально взглянул на слугу, так и стоявшего по стойке смирно в углу, — Сколько ты мне служишь, Джейд?

- В следующую Страстную Пятницу будет пятнадцать лет, сэр! – не задумываясь ответил он, — Как сейчас, помню тот день, когда Вы подобрали меня в Портсмуте! Безрукий матрос никому не нужен, а Вы…

- Положим, не матрос, а целый помощник боцмана, Джейд. – улыбнулся ему толстяк, — Столько лет ты верой и правдой служил мне. Ты знаешь обо мне такое, о чём никто другой и не догадывается, и никогда ты меня не подводил.

Слуга с достоинством поклонился.

- Знаю, Джейд, тебе всегда было интересно, что же находится в этом маленьком сундучке, который я постоянно таскаю с собой. Теперь настало время узнать тебе эту тайну. Открой его, Джейд.

Однорукий, демонстрируя совершенно равнодушное отношение к секрету, подошёл к шкатулке, стоявшей на секретере, и протянул к ней руку. Только небольшое дрожание пальцев и блеск его глаз выдавали тот интерес, который бывший моряк испытывал к таинственному содержимому сундучка.

- Боже! Это же серебро, сэр! – округлились глаза бывшего моряка.

- Да, именно серебро. Полновесные венецианские кроненталеры[8], Джейд. Они твои, друг мой!

- Мои?

- Да, Джейд. Настал момент, когда нам придётся расстаться, а я хочу, чтобы мой помощник и друг ни в чём не нуждался.

- Расстаться, сэр? Как же так?

- Вот так, Джейд. Мне нужно как можно скорее покинуть свой дом, и даже смена имени, как раньше, мне не поможет. Я должен бежать и немедленно. Помоги мне собраться, Джейд, и убегай сам. У нас не более часа, друг мой. Поверь, бежать тебе надо будет далеко, забыть своё имя и прошлое, а то королевские палачи запытают тебя до смерти, пытаясь узнать, где же твой хозяин.

Слуга сжал зубы и молча помог толстяку быстро собрать документы и деньги, оседлал тому лошадь и поддержал, когда его хозяин взбирался в седло. Только на прощание, он проронил:

- Сэр! Я Вам очень благодарен за деньги и совет! Но, всё же… Я бы не желал навсегда расставаться с Вами!

В глазах однорукого уже немолодого человека стояли слёзы, и бывший голландец не выдержал:

- Если захочешь меня увидеть, Джейд, то каждую вторую пятницу месяца в той маленькой таверне в Бристоле, где на меня напали люди этого слабоумного Филдинга, спроси, не передавали ли пакет для Северина из Абердиви[9]. Запомнил?

- Да, сэр! Спасибо! – заплакал слуга.

Когда часа через полтора в дом купца ворвались солдаты короля, то они обнаружили там только перепуганную кухарку, которую наняли неделю назад. И больше ничего. Нет, дом был богато обставлен, мебель, бельё, ценные безделушки – всё было на месте. Но вот бумаг, а главное, хозяина дома, в особняке не было.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Как твоя Ирина, Вардан? – Ивайло положил руку на плечо друга и говорил тихо-тихо.

- Плохо, брат… Плохо… Плачет всё время, из комнаты не выходит. – голос армянина сорвался.

- Райна её уже три раза пыталась навестить…

- Знаю… Она и меня гонит, но я её не слушаю – она жена моя и должен быть рядом с ней!

- Молодец, Вардан. Мы вас понимаем, если чем можно помочь…

- Чем ты поможешь, брат? Потерять первенца для женщины слишком тяжело! Для меня-то…

- Ты знаешь, мы-то точно с вами!

- Знаю! Меня это очень греет… И Григорий Александрович с матушкой Екатериной уже третье письмо шлют, и губернатор, и Владыка… Если бы такое случилось и меня бы не поддерживали, то и я бы руки опустил…

- Держи свою Ирину, брат! Держи! Пройдёт у неё горе понемногу. Любит она тебя, отпустит её!

- Знаю, брат! Она же и настояла на нашей свадьбе, даже я уже сомневался… Правильно сомневался! Теван меня и с того света достал!

- Э-э-э, Вардан! Ну-ка прекращай! Кто бы знал, что этот полоумный твоей Ирине в Олицине повстречается? Напасть на женщину! На беременную! Как его люди до смерти не забили? Грех на душу брать не захотели? – качал головой Иван.

- Вот я Ирине и говорю, что её люди и защитили, что её уважают в городе, что этого негодяя сразу же на Нерчинские рудники отправили, а она всё вспоминает, сколько раз на неё косо смотрели… Пусть и спасли её, но не любят…

- Что ты говоришь, Вардан? Здесь про твоего брата почти никто и не слышал!

- Сам-то веришь в это, русский? По всему Чёрному морю каждая собака слышала про Бардакчианов… — грустно усмехнулся армянин.

- Что же делать-то, брат-бербер? Как же уберечь твою Ирину? Может, гайдуков у Потёмкина испросить? Он предлагал…

- Нет, сколько ей нужно будет гайдуков для безопасности? Пятеро? Шестеро? Чтобы спасти её от гнева безумца, надо не выпускать её из дома, брат…

- Что вы будете делать, Вардан? – поднял глаза на друга Попов, поняв, что у того уже есть решение.

- Мы уедем. – твёрдо ответил армянин, — Слышал, государь объявил об основании поселений на островах святого Владимира? Торговые пути не могут обойти их…

- Русские острова? Да, но это же в Великом океане! Я там был с Куком! Это же в сотнях миль от любой другой суши!

- Но их посещают десятки судов, места там тёплые, почвы богатые, а в водах полно́ рыбы! Да и пятьдесят лет освобождения от всех налогов дорогого стоят. А места там для купца золотые… Китай, Острова Пряностей, Индия, наши наместничества… — мечтательно проговорил Вардан.

- Ты уже всё решил… — утвердительно произнёс судостроитель.

- Ирина тоже согласна. Там про моё прошлое никто не знает, из наших краёв почти никто переезжать не хочет, да и Бардачиану пора исчезнуть. Тогда нас точно не узна́ют… Новая жизнь…

- Даже так… Мне тебя будет не хватать, брат!

- А уж мне! – глаза армянина увлажнились.

Друзья крепко обнялись. Иван не пытался переубедить товарища, такое решение виделось отличным выходом из сложной ситуации – нападение на Ирину было страшным случаем, но при этом всего лишь проявлением той ненависти, которая окружала имя Тевана Бардакчиана – злодея и убийцу. Пусть почти все власть предержащие знали правду и не винили Вардана и его жену в преступлениях, но среди прочих слишком многие считали, что они также должны ответить за ужасы, творимые «стамбульским чудовищем».

- Я оплачиваю три судна. – грустно говорил Вардан, — В начале лета двенадцать кораблей отправятся из Петербурга, сам Чичагов поведёт нас!

- Ты скажешь мне, как найти тебя?

- Я стану Варданом Поповым, брат! Ты не против?

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Вот, я и думаю, дорого́й мой Лазар, что запрет на торговлю с Россией есть очень большая ошибка Конвента и Комитета общественного спасения. Столько товаров, которые мечтали не дать довести к нам англичане, мы сами остановили на границах. Порох, боеприпасы, оружие, продовольствие, одежда, обувь, прочие товары – нам не найти им замену. – адвокат Файо грустно смотрел на кусочек замечательного антрекота, который он крутил на вилке.

- Согласен с Вами, Анри! – член верховного правительства республики Карно[10], в свою очередь, ожесточённо сжимал в руках бокал с красным вином. – Почему Вы отказались от политической карьеры, друг мой? Ваши аргументы всегда отлично воспринимали прочие депутаты, и смелости у Вас противиться Робеспьеру[11] всегда было в достатке. Он так горячо доказывал невозможность обогащать монархов, так настаивал на запрете, что бороться с его предложением ни у кого не хватило сил…

- Соединённые государства Северной Америки не смогут нам сейчас ничего дать, они воюют. Да и враждуют они с нашими же братьями! Как же так, генерал Грин объявил награду за голову каждого француза, а мы бежим к ним за поставками?

- Не знаю, Анри! К тому же только позиция императора Павла останавливает Испанию от нападения на французские границы. А мы сами пытаемся включить Россию в число наших врагов. Но эти прокля́тые слухи, что король Людовик или его наследник, чудом спаслись и скрываются у русских… Я знаю, что это бред, я видел заключение комиссии Сен-Пьера, но слухи… Депутаты боятся…

- Что говорит армия, Лазар? Они смогут воевать без русских поставок? Не ждёт ли нас поражение? – Файо задумчиво скривил рот.

- Будет очень тяжело, Анри. Очень! Робеспьер, как, впрочем, и большинство депутатов, искренне верят, что гильотина решает все вопросы. – в руке Карно, наконец, бокал не выдержал давления и жалобно хрустнул. Кровь потекла по ладони политика, но он, казалось, не замечал этого, — Я уже перестал надеяться, что здравый рассудок восторжествует!

- Друг мой, возьмите мой платок! У Вас кровь! – Файо быстро подошёл к собеседнику и помог тому очистить ладонь от осколков и перевязать рану, — Неужели никого, кроме Вас, кто бы видел опасность таких решений, сейчас в Конвенте нет?

- Есть, конечно, Анри. Есть. Но пока война не выиграна – нельзя трясти дерево власти, слишком уж опасно, что плоды, упавшие с него, могут размозжить головы всем внизу.

- Но, друг мой, есть риск, что сама власть разобьёт себе голову, слишком уж подкапывая корни этого древа… Неужели никто не подымет свой голос в пользу очевидно полезных решений?

- Не бередите мою рану, Анри! Сейчас высказаться против самых радикальных предложений любого депутата Конвента, означает стать добычей палача. Никто не сможет выступить против всеобщего террора. В мыслях, не спорю, многие готовы изменить такие нелепые решения, но в делах… – Карно грустно смотрел на друга.

- Так что, Лазар, мы выдержим? Немцы не придут в Париж? – Файо пристально посмотрел на главного военного авторитета Франции.

- Я боюсь этого, друг мой! Всё может случиться… — шёпотом закончил свою речь Карно.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Дон Базилио! Дон Базилио!

Верный стоял наверху, осматривая возводимый купол театра Сан-Фердинандо, он не видел, кто это кричит, но голос – тонкий, но звонкий, словно колокольчик, невероятно мелодичный, не вызывал у него сомнений в личности посетителя.

- Ваше Высочество! Я очень рад Вас видеть! – спустившийся архитектор церемонно поклонился принцессе Марии Кристине, при этом сознательно не поднимая глаз.

- Вы-то как раз меня не видите, мой скромный художник! – насмешливо сказала ему юная прелестница.

- Ваше Высочество, я всего лишь Ваш преданный слуга, и мне не дозволено разглядывать…

- Не смешите меня, дон Базилио! Вы разделяли ложе с моей матерью, а она королева! Неужели Вы и на неё при этом не смотрели? – издевалась над ним девица из рода Бурбонов.

- Я всего лишь архитектор при дворе Вашего отца, Ваше Высочество! Но мне не по душе, когда меня оскорбляют! – разозлился Верный.

- О! Наконец-то я слышу голос мужчины, дон Базилио! Мне нравится, когда Вы говорите так! – усмехнулась девушка, — А то, что Вы перестали крутить амуры с моей матерью, мне тем более нравится! Кстати, как насчёт моей просьбы называть меня в частных разговорах просто Кристиной?

- Принцесса! Вы пришли сюда, чтобы издеваться надо мной и нарушать придворный этикет? Тогда позвольте мне откланяться, работа не ждёт. – архитектору надоела очередная пикировка с этой язвой королевской крови, и он решил её прекратить.

- Ну-ну, не надо дон Базилио! Я рада, что тоже Вам нравлюсь! – продолжила было изводить художника принцесса, но, поняв, что тот действительно рассержен и может уйти, резко сменила тон, — Дон Базилио, Вы же понимаете, что, перестав быть любовником моей матери, Вы потеряли существенную часть Вашего влияния в королевстве?

- Ваше Высочество, я всего лишь…

- Перестаньте, дон Базилио! – немного раздражённо отвечала принцесса и, крепко взяв архитектора за руку, пошла с ним прогуливаться вокруг стройки, — То, что Вы верный слуга Вашего императора, очевидно столь многим, что никаким секретом это быть не может. Так что, прекратите строить невинность, по крайней мере, со мной! То, что Вы решили покинуть альков моей матери, Вас, безусловно, красит, особенно в моих глазах! То, как Вы тонко это сделали, говорит о Вашем также и прибавило Вам популярности, даже в глазах моего отца. Но! Это дало возможность этому мерзкому Актону интриговать против Вас значительно успешнее.

Теперь Вас не приглашают к моим родителям обсуждать вопросы высокой политики, а этот Ваш театр Вам поручили возводить исключительно из-за Вашего происхождения – кому как не русскому строить дом, где будут даваться русские представления? Кстати, эти ваши улучшения волшебных фонарей действительно настолько удивительны?

- Да, Ваше Высочество, новые фантасмагории действительно невероятны. То, что я видел в Риме, меня потрясло.

- Надеюсь, что я тоже это увижу… — мечтательно проговорила принцесса, но тотчас же вернулась к их беседе, — Так вот, пока Вы здесь возитесь с камнями и брёвнами, моего папеньку всячески уговаривают присоединиться к блокаде, которую затевает Англия в отношении русской торговли на Средиземном море…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Полковник Лаптев пил сбитень. Пил вкусно, причмокивая от великолепного букета напитка, отирая полотенцем пот, высыпающий на его широком с залысинами лбе, с шумом втягивая большими ноздрями чудесный аромат, прикрывая глаза от удовольствия. На него молча смотрели два не по форме одетых горных офицера, подчинённых ему в этой экспедиции. Молодые люди были полными противоположностями – один высокий, но тощий, а второй маленький и круглый. Лаптев их так и звал – Пузырь и Соломинка, себе справедливо и бесстрастно отводя роль Лаптя.

Пузырь и Соломинка переминались с ноги на ногу, переглядывались, но не позволяли себе прервать моцион полковника, который тот свято соблюдал, предаваясь ему даже на переходе на плотах. Лапоть был человек очень строгий, жёсткий, и вполне мог устроить за такое пренебрежение его обычаю выволочку. Но к тому же, чего греха таить, подчинённые любили своего резкого и далеко уже немолодого начальника. Полковник был честен, справедлив и был готов за своих мальчишек умереть – к примеру, этой зимой он самолично вытащил из-подо льда Соломинку, который официально звался горным подпоручиком Клюевым, рискуя свой жизнью. А уж Пузыря – горного подпоручика Симбаева, он избавил от массы проблем, откупившись от местного туземного вождя, возжаждавшего получить толстяка в зятья.

Наконец, Лаптев напился сбитня, откинулся на спинку стула, потянулся, подставляя лицо тёплому весеннему солнышку, и со вздохом спросил:

- Чего прибежали с утра пораньше, оглашенные? Опять чего начудили, что ли? Забыли, что лопаты оставили на стоянке, как в прошлый раз?

- Господин полковник, вон чего мы нашли! – Соломинка робко протянул начальнику геологической экспедиции платок, в котором явно что-то лежало.

- Что там у Вас, Сергей Михайлович? – спокойно развернул свёрток Лапоть, — Оп-па... Забавно… Где нашли?

- Да вот, на речке и нашли! Петька портки стирал, а он и застрял…

- М-да, золотой самородок, застрявший в белье – смешно! Да вся жизнь - штука весёлая, чего удивляться-то! – полковник пружинисто встал, — Как речка-то эта называется? Что там проводник говорил?

- Вроде река-топор или молот, по местному Клондайк[12], что ли…

- Значит, называем эту реку Смешной, где они тут топор-то увидели, и ставим постоянный лагерь. Золото найти – очень неплохой результат экспедиции! Будем, стало быть, искать!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Весной 1794 англичане начали новую игру – стали задерживать наши купеческие суда, шедшие мимо их берегов. Кроль Георг объявил о введении полной торговой блокады Франции, к которой бодро присоединились его союзники. Под этим предлогом наших торговцев, даже шедших совершенно не в земли мятежных галлов, принуждали к заходу в британские порты, где они и задерживались властями на неопределённый срок.

Здесь приходилось учитывать, что в Англии наблюдался беспрецедентный рост антирусских настроений, с которыми с огромным трудом боролось наше посольство. За спиной вернувшегося в большую политику лорда Сиднея, очевидно, виднелись уши самого́ монарха, который смог навести порядок в управлении королевством и тянул Британию в сторону новой попытки достижения мирового господства. Король Георг своими противниками на этом пути справедливо видел Францию и собственно Россию.

Вот обострять противостояние с Великобританией, которая сейчас объединила против галлов половину Европы, причём именно островитяне уже явно начали играть первую скрипку в политическом оркестре антифранцузской коалиции, оттесняя на второй план Австрию, предаставлявшую бо́льшую часть военной составляющей, было не в наших интересах. Я бы желал тянуть ситуацию максимально долго, пока мои дипломаты и тайные агенты укрепляли наши позиции, а наша торговля росла и приносила нам доход.

Трубецкой, будучи лишённым прав на аудиенцию и выступления в парламенте, совершенно изумительно крутился, закидывая половину Англии прокламациями и памфлетами, не давая правящим кругам спокойно идти на дальнейшее обострение. Надежды на восстановление нормальных контактов были вполне явственными, и мы пока решили не начинать противостояние, к тому же не имея сколь-нибудь существенной поддержки в мире, и пытались решить проблему дипломатическими способами.

Тем более что французы в каком-то приступе безумия объявили о запрете торговли с нами, а в Балтийском и Средиземном море англичане нам не могли помешать плавать. Проблема была только в сношениях с нашими Тихоокеанскими землями, да в коммерции с Индией, Новой Францией и Новой Испанией. Но здесь, время и запасы товаров у нас были, можно было и немного подождать, так что, пока о возобновлении «Лиги вооружённого нейтралитета» я не заявлял, хотя и был готов пойти на такой шаг, в случае длительного противодействия свободному товарообмену.

Однако, эти действия англичан нанесли серьёзный ущерб ещё одному участнику глобальных событий, пусь и находящемуся на периферии современного мира – Новой Франции, где генерал Лафайетт вполне уверенно правил землями, нося полуофициальный титул вице-короля. Пусть он сам так себя не называл, да и в официальной переписке его так не именовали, но зато жители Северной Америки уже уверенно использовали именно этот громкий титул. Король Георг и его присные сами не предусмотрели подобного эффекта, не просчитав, что именно наши поставки давали французам за океаном ресурсы для непрекращающейся войны с Соединёнными штатами, которая приобрела официальный характер.

У генерала Грина уже просто не оставалось другого выхода, кроме решительной победы над французами. Да, он контролировал армию, а через неё и созданное им же Большое Государственное собрание, где сам генерал и председательствовал, но собрания штатов были недовольны объявленной им войной, в которой пока для них не было выгод, только потери. Против Грина собирался обширный заговор нежелающих продолжения бесконечных боёв во главе с одним из важнейших участников Войны за независимость – Томасом Джефферсоном[13], но генерал смог опередить своих противников.

С момента казни Джефферсона и его сторонников, власть Грина стала безусловной, однако победа над Лафайеттом, который уклонялся от более или менее крупных сражений, нанося противнику большой ущерб в мелких боях, была уже просто необходимой. Однако наступление полковника Робинсона на Сан-Пьер закончилось поражением, которое стоило Соединённым штатам потерей почти полутора сотен солдат. Даже в Массачусетсе, где ненависть к французам была огромна, начинали ворчать, что генерал не справляется с задачей и неплохо бы сменить его.

Южане же изначально были крайне недовольны тем, что вся активность Грина была сосредоточена на противодействии французам на севере и в центре, а вот испанцам удавалось удерживать Джорджию совершенно свободно. Да, там тоже бродили хорошо оплаченные американцами бандиты и индейцы, но армии там не было видно. Начинались шевеления вокруг жившего в отставке в своём поместье Вашингтона, и хотя пока Грину удавалось сохранять власть, но вскоре всё могло измениться.

Грин решил поставить всё на скорейшую победу над Лафайеттом. К тому же наступил отличный момент – у французов не хватало людей и припасов. Новая Франция была сла́бо заселена, к тому же серьёзно разорена войной – значительная часть мужчин была вынуждена воевать, а без рабочих рук в здешних землях не хватало всего, даже хлеба и рыбы не было в достатке. Без поддержки из Европы отбиться от много превосходящих численностью и экономической мощью бывших англичан было практической невозможно. Ситуацию с припасами поддерживали поставки из Франции и России, которые оплачивались мехами, а люди поступали исключительно в виде слабенького ручейка переселенцев да волонтёров, преимущественно русских и поляков.

Однако, англичане всё норовили совершенно остановить торговлю между метрополией и Новой Франции, а флот Океана не выходи́л в море, увлечённо борясь с захватившими власть в Париже республиканцами. Так что, корабли из метрополии через океан шли плохо и редко, а полная, пусть и временная, остановка поставок из России на таком фоне оказалась критической. Почувствовав это, Грин объявил мобилизацию ополчения, собрал почти тринадцать тысяч человек и двинулся на французов.

Разведчики Лафайетта определили направление наступления противника – Грин шёл на несчастный Сен-Пьер. Туда и были брошены резервы. Однако, оказалось, что американцы обманули французов, изменив направление движения. Ошибка стала ясна, только когда был осаждён прикрывающий доли́ну реки Огайо форт Дюкен[14] – главные силы американцев шли на восток через Верхнюю Луизиану, нацеливаясь рассечь французские земли пополам через самый их центр на среднем течении Миссисипи – город Сен-Луи.

Лафайетт, конечно же, попытался отреагировать на такой шаг Грина и начал перебрасывать войска на новое направление. Однако он не успевал, не успевал катастрофически… Американцы чудовищным катком прошли через земли в доли́не Огайо, уничтожая все поселения французов, жестоко убивая, насилуя, сжигая – слишком много стояло между народами, слишком много ненависти было у сторон. К тому же масла в огонь подливали и индейцы, решая свои проблемы, мстя за старые обиды.

Битва при Сен-Луи была кровавой, продолжалась целых три дня, но преимущество американцев в численности войск было очевидным – более десяти тысяч человек против едва четырёх. Город пал, поле битвы было покрыто телами убитых и раненых. Остатки сил французов и последние жители окрестностей уходили, сжигая за собой поля, строения, мосты… Тяжело раненного Лафайетта они несли на руках. Он успел к битве и не желал отступать, отлично понимая, что будущее всей Новой Франции сейчас зависит от его стойкости.

В Квебеке и Нижней Луизиане были ещё люди, войска, там были порты, через которые можно было ввозить оружие и боеприпасы. Нужно было время, чтобы французы успели подготовиться к обороне, чтобы как можно больше беженцев смогли выйти живыми. Да и просто надо было нанести такой ущерб врагу, чтобы генерал Грин хорошо подумал, стоит ли ему дальше воевать со столь упорным противником.

Сен-Луи стал на долгие годы символом героизма и стойкости. Эта оборона дала многое миру, а уж бывшая метрополия просто захлебнулась от гордости за своих единоплеменников. Во многом именно эта битва определила поведение французов в дальнейшем, и дала им повод говорить, что французы умирают, но не сдаются.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Суворов, собрав достаточные силы и обеспечив снабжение, начал движение в Маньчжурию. Фельдмаршал прекрасно понимал, что требуется громить китайские войска до тех пор, пока цинский император не примет мира, который мы от него хотим. Минимальные задачи завершения войны мы себе представляли в виде установления границы по Амуру и его притокам, полного открытия Китая для нашей торговли и исследований и отделения от империи Халхи, которая должна была стать пограничной территорией. Таким образом, мы бы получали весьма неплохую транспортную артерию, большие земли, пригодные для сельского хозяйства, и удобную для обороны границу.

При виде столь значительной армии, понимая, что силы решительно не равны, местные маньчжурские власти устроили полное опустошение всех земель на дороге противника, уводя немногочисленное население вглубь территории. Двигаясь через сожжённые деревни и городки, наши солдаты всё же вынуждены регулярно вступать в бои с противником, который фанатично атаковал наши передовые части. В таких условиях отлично себя проявляли камчатские и забайкальские казаки, прекрасно освоившие тактику засад и заманиваний.

У Цицикара[15] состоялось первое крупное сражение, которое быстро закончилось бегством противника. В условиях проблем на окраинах, требовавших непрерывного отвлечения сил, центральное правительство империи Цин всё же собрало войска, которые возглавил лично Хэшень. Самому влиятельному в стране вельможе, фактическому правителю империи, требовалось исправить свою ошибку, уничтожить северных варваров. Для этого он собрал почти двести тысяч солдат – пусть половина из них были китайцы из войск зелёного знамени[16], но это были лучшие части маньчжурской армии.

Хэшень быстро пошёл по направлению к Цицикару, где, по его све́дениям, стоял Суворов. Но фельдмаршал его опередил, двинувшись навстречу наступающим войскам противника. Возле переправы через Сунгари состоялась грандиозная битва, вошедшая в историю как «Сунгарийская канонада». Целый день армия маньчжуров пыталась атаковать позиции русских, но останавливалась огнём артиллерии и пехоты.

К вечеру стало понятно, что китайские войска пришли в полный беспорядок. Хэшень начал отход, но Суворов почувствовал слабость противника и ударил сам. Разгром был полный, только ночь спасла около тридцати тысяч в основном маньчжуров от уничтожения – китайцы полегли все. Такое поражение правительственных войск заставило, наконец, «Белый лотос» начать своё восстание – империя Цин погрузилась в полный хаос.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Лафайетта довезли до Монреаля, он был тяжело ранен, врачи не сулили ему ни одного шанса, но его железная воля не давала ему умереть, не закончив дела. Он призвал к себе всех офицеров и городских эшевенов[17] с территории, оставшейся за французами, чтобы определить, что же делать дальше. Кто успел прибыть, те собрались восьмого июля 1794 года в доме губернатора, шато Рамезай.

Сам генерал, запелёнатый словно мумия, начал собрание, рассказав о падении Сен-Луи, тяжелейшей ситуации и грядущем полном поражении французов. Перед лицом смерти он ничего не скрывал. Его слова тяжёлым грузом ложились на собравшихся, в ясный и тёплый летний день внезапно повеяло могильным холодом. Сил сопротивляться у Новой Франции не было – оставшиеся войска были разделены, а здесь, на севере, французы могли выставить против Грина не более трёх тысяч человек. Но сколько бы они продержались, зная, что их семьи некому накормить?

Французы Луизианы уже сделали свой выбор – губернатор Нового Орлеана сразу же после падения Сен-Луи, всё правильно поняв и запросил у Испанской короны подданства для своих земель. Иберийцы прежде много лет владели этими территориями, среди населения было довольно испанцев, так что войска короля Карла Бурбона, давно приведённые в боевую готовность из-за опасности войны с Соединёнными штатами, уже входили на бывшую Нижнюю Луизиану, беря её под охрану. Что оставалось делать несчастным в Верхних землях, Квебеке и Акадии?

Да, у них было время – потери, которые понесли американцы при Сен-Луи, были чудовищными, и генерал Грин до сих пор не мог ничего предпринять. Возможно, что до следующего года никаких новых боевых действий не будет. Но что будет потом? Отбиться от американцев уже не было никакой возможности. Пойти доро́гой Нового Орлеана и просить защиты у испанцев было бессмысленно – слишком далеко северная часть Новой Франции от Новой Испании, да и войск у иберийских Бурбонов всегда не хватало даже для защиты своих земель.

Такая катастрофическая ситуация скрашивалась лишь заявлением волонтёров, о невозможности для их чести оставить Новую Францию в столь трагический для неё момент. Они желали разделить со своими соратниками их дальнейшую судьбу. «Мы будем сражаться и умирать с вами до конца!» — так было написано в их письме, подписанным неформальным предводителем европейских добровольцев русским генерал-майором Римским-Корсаковым.

Все отлично представляли, что натворят «бостонцы» на французских землях – примеров была масса. К тому же были обоснованные сомнения в верности союзных индейцев. Многие племена были готовы перейти на сторону победителей, ударить по бывшим друзьям, а истории о Лашинской резне[18] передавались из поколения в поколение. Надо было срочно спасти колонистов и спасаться самим. Армия была готова лечь костьми, защищая отход своих семей, но куда отходить? Многие, включая молодого вице-губернатора Квебека герцога Ришельё[19], настаивали на незамедлительной эвакуации населения территорий морем.

Однако, английская блокада русской и французской торговли привела к тому, что в гаванях Квебека сейчас находились всего три корабля – два французских и один русский. Эти суда могли вывезти совсем ничтожное количество людей. Даже немедленное отплытие их в Европу с просьбой о помощи принесло бы результат слишком поздно.

- Я помню, что возле форта Бурбон были какие-то русские поселения… — подал голос майор Бонапарт.

- Да, и что такого?

- Может быть, нам сто́ит попытаться найти общий язык с ними? Если уж русские приютили несколько сотен тысяч ирландцев, то уж во много раз меньшее количество французов…

Реплика известного своей храбростью и умелым командованием артиллериста вызвала просто взрыв. Такая мысль, которая должна была бы казаться очевидной, была словно скрыта неким тайным запретом, а теперь, после её оглашения, она оказалась единственно возможной для всех. Русские волонтёры были рядом, все знали храбрость и честность – почему бы не попросить помощи у их правителей? Да, граница с ними на западе была мало населена и толком не изучена, но они рядом.

Немедленно было решено просить Римского-Корсакова об установлении контакта с властями русских наместничеств на предмет принятия беженцев и их защиты от американцев и враждебных индейцев. Обсуждая детали переходов, собравшиеся забыли о главной своей проблеме, но Лафайетт вернул их на землю:

- Если мы можем попросить русских о приёме наших беженцев, то, возможно, русский император примет всю нашу землю под свою защиту?

Слова его вызвали приступ тишины. Только что гомонящие люди, с жаром обсуждавшие, в каком порядке выводить из поселений людей, как обеспечить их провиантом и защитой, о чём точно просить русских, разом замолчали и задумались. Пусть жители огромной страны на восток от Старой Франции уже давно стали друзьями колонистов, их торговыми партнёрами, но принять их подданство? Слишком уж укоренилось в умах французов некое презрение к дикарям из холодных лесов…

- А что? Кроме того, что русские остаются с нами перед лицом смерти, то они также умирали за доброго короля Луи, как и французы! – снова подал голос Бонапарт, — Да и слухи, что король или его наследник скрывается у них…

Собрание опять взорвалось. Вечером было решено, что безо всяких промедлений делегация в составе четырёх человек во главе с губернатором Верхних земель герцогом де Ноайем[20] отправится к русскому императору для обсуждения присоединения северной части Новой Франции к России.

[1] Перси – древний английский аристократический род, происходивший из нормандского Перси-ан-Ож.

[2] Бретёр (уст.) – дуэлянт.

[3] Панч и Джуди – герои традиционного английского уличного театра.

[4] Славная революция – название успешного государственного переворота 1688 в Англии.

[5] Волшебный фонарь – аппарат для проекции изображений, предтеча кинематографа.

[6] Яков II Стюарт (1633–1701) – король Англии, Шотландии и Ирландии в 1685–1688, сын Карла I, младший брат Карла II. Ревностный католик и сторонник абсолютизма, свергнут в результате «Славной революции».

[7] Тауэр – Лондонский Тауэр, крепость, стоя́щая на берегу Темзы. Заложена Вильгельмом I Завоевателем как личный замок, долгое время была резиденцией королей Англии, затем государственная тюрьма и многое иное.

[8] Кроненталер (Коронный талер) – крупная серебряная монета, изначально чеканившаяся в Южных Нидерландах.

[9] Абердиви – город в Уэльсе.

[10] Карно Лазар Николя Маргерит (1753–1823) – французский государственный и военный деятель, известный учёный.

[11] Робеспьер Максимильен Мари Изидор (1758–1794) – французский революционер, известнейший политический деятель.

[12] Клондайк – река в современной Канаде, левый приток Юкона. После обнаружения в бассейне реки обширных месторождений золота – символ невероятного обогащения.

[13] Джефферсон Томас (1743–1826) – американский государственный деятель, один из отцов-основателей США, третий президент.

[14] Форт Дюкен – французский форт, прикрывающий доли́ну Огайо, на месте которого был заложен современный Питтсбург.

[15] Цицикар – город в Китае на притоке Сунгари, один из крупных административных и военных центров Маньчжурии.

[16] Войска зелёного знамени – наименование китайских войск на службе империи Цин. В состав восьмизнамённой армии не входили.

[17] Эшевены (уст.) – городские советники и судьи во Франции.

[18] Лашинская резня – нападение ирокезов на французский посёлок Лашин возле Монреаля в 1689 г. Было убито 375 человек.

[19] Ришельё Арман Эммануэль дю Плесси (1766–1822) – французский аристократ, французский и русский государственный деятель, один из отцов-основателей Одессы, герцог.

[20] Де Ноай Филипп-Луи-Марк-Антуан (1752–1819) – французский государственный и военный деятель, герцог.

Глава 18

Жизнь в мире шла своим чередом, грохоча пушечными выстрелами, истончаясь кровавыми слезами и страданиями. В Европе сошлись в сражении огромные силы, в Азии воевали все и со всеми, даже в Америке убийство стало привычным занятием для большинства. Но мне не хотелось думать только о войне, пусть она и отнимала много сил. Основное своё время я посвящал решению хозяйственных, экономических и научных вопросов – мне они казались не менее важными, чем военные.

Одно снабжение армии в Китае требовало огромного и постоянного внимания. Мне даже пришлось отправить своего брата, человека, которому я мог доверять без оглядки, отвечать за этот участок. Алексей непрерывно носился от Урала до Амура, умудряясь в среднем проезжать в день до восьмидесяти вёрст, проверяя, проталкивая, убеждая… На Амуре пришлось срочно построить флот, который смог отбросить речные силы маньчжур и обеспечить устойчивые поставки всего и вся огромной армии Суворова. Акулинин справился. Александр Васильевич называл его «отцом победы», а это дорогого стоило.

А ведь, кроме этого, мы запустили проекты освоения Гаваев и устроения стоянок на Маркизских[1] и Мальвинских[2] островах, понимая необходимость этого в свете быстрорастущей навигации через Атлантический и Великий океаны, что требовало серьёзных затрат и огромных усилий. А ещё мы вели грандиозные строительные работы по всей империи, продвигали всё новые и новые товары…

Всё это порождало совершенно фантастические рассказы о нашем богатстве. Но не только о богатстве, не меньше легенд ходило и о моём безумии и проистекающей из этого наше слабости, ибо я категорически отказывался вмешиваться в большую европейскую войну. Кстати, подобное же поведение Испании вызывало ровно такие же толки – нас считали стремительно слабевшими из-за излишнего интереса к экспансии в совершенно бесполезных регионах странами. Европа не понимала, что наше прорастание в Азии и Северной Америке даст нам мощь, которую они уже вскоре будут уважать.

Летом я по обычаю гостил у мамы, в Царьграде, где, опять-таки, занимался делами – уж там-то такой клубок проблем свернулся… Правда, мои ребята смогли подготовить разрешение большей части сложностей. В частности, уход в монастырь патриарха Неофита прошёл тихо, без каких-либо затруднений. Как же мне понравилось выражение лица бывшего предстоятеля Константинопольской церкви, когда он узнал от меня, что Свято-Троицкий монастырь, где он будет проживать, вовсе не на острове Халки[3], на что хитрый грек рассчитывал, а, совсем напротив, на границе с нихонскими княжествами.

Вместе с отставным патриархом на переселение на острова Великого океана отправлялась почти тысяча самых богатых и влиятельных фанариотских семей, причём этот переезд они воспринимали как манну небесную, ибо он заменял им путешествие на каторгу. Все эти мероприятия прошли так легко в том числе благодаря тому, что я лично в этом участвовал – авторитет императора придавливал даже самых неистовых.

Потом мы мамой отбыли в Екатеринодар, где нас ждали мои сёстры и датский принц-регент. Катя добавила мне забот, после замужества сестры она стала ещё более взбалмошной и подвижной. Мне пришлось очень аккуратно удалить из её окружения нескольких молодых людей из Европы, которые явно поставили себе целью вскружить ей голову. Маша тоже, приглядевшись к свите супруга, сделала выводы и помогла мне в этом. Младшей сестрёнке было явно пора было определяться со своим будущим – в следующем году ей предстояло уже выйти из стен монастыря, а что делать дальше она пока не знала.

О политическом замужестве для неё и речи не шло – она категорически была против этого, а, зная её характер, я не собирался на неё давить. Найти же супруга по любви для Великой княжны было очень сложно. Она просто разрывалась, пытаясь найти, что же ей делать дальше. Я и мама её успокаивали, но очень яркая и активная Катя не желала жить просто принцессой, а хотела быть фигурой. Пришлось мне пообещать сестре, что в следующем году она отправится в путешествие по Европе и России, чтобы попытаться найти себя, это её слегка успокоило.

В начале осени я отправился с юга в Москву, чтобы провести немного времени в обществе своей невесты, которая была крещена под именем Анастасия. Юная принцесса уже много узнала о России и, как казалось её учителям, начала любить нашу страну. Мы гуляли с ней, катались на лошадях и лодках, разговаривали… Но всего-то через четыре дня мои планы были сорваны – мне принесли сообщение, переданное с помощью совершенно передового устройства – электрического телеграфа.

Пока линия новой связи от Москвы доходила только до Харькова, но эффект резкого ускорения передачи информации был оценён в полной мере. Нам даже не пришлось изыскивать средства для дальнейшего строительства – купцы были готовы брать в долг только ради возможности получать без задержки и искажения различные све́дения, в том числе и личного характера. К тому же денег для прокладки проводов требовалось существенно меньше, чем, например, для строительства железных дорог, а перспектива новых технологий была уже очевидна очень и очень многим.

А ещё, к моей радости, при поиске достаточно надёжного изоляционного материала было сделано множество открытий. В частности, наши химики далеко продвинулись в исследовании каучуков и асфальтов – появилась непромокаемая ткань, названная в честь первооткрывателя свиринкой, был открыт процесс сульфуризации[4], в результате чего удалось получить резину, получившую название кориум[5], изобретены водонепроницаемый картон и бумага. Все эти материалы легко находили себе место в современном мире, но требовали вложений в изготовление сырья и дальнейшую переработку.

Уже в следующем году в Костромской губернии предполагалось открыть опытовую станцию по выращиванию одуванчиков, из корней которых получали каучук, а на Цейлоне должны были начать сажать бразильскую гевею. На Прядуновские нефтяные промыслы[6] на реку Ухту в Архангельской губернии нанимались новые люди, глава службы горной разведки Чернов активно отправлял экспедиции в Поволжье и на Кавказ с целью поиска месторождений земляного масла, да и медные рудники обустраивались весьма активно.

Так вот, получил я секретную депешу от Потёмкина. Писал мне он, что прибыл в Константинополь французский бриг «Голиаф», на борту которого находилась делегация из Новой Франции, обладавшая высочайшими полномочиями и желавшая предложить мне, русскому императору, принять северные провинции этого странного полугосударственного образования под свою длань. Сказать, что я был удивлён, так ничего не сказать.

Никаких замыслов о подобном я не вынашивал. За ситуацией мои люди следили, но скорее Испания собиралась влезать в дела французов, чем мы. Мадрид интересовался нашим мнением, не грозит ли им война с США и Англией, которая имела большие планы в отношении Новой Франции, поможем ли мы союзнику. Я обещал всяческую поддержку, расширение поставок в креди́т, новых волонтёров в армию Лафайетта, но лезть туда самим?

Вот зачем нам нужна эта недоканада? Воевать с совсем одуревшими американцами совершенно не хочется. У меня огромные земли, требующие внимания, масштабные стройки, планы переселения, уже разработанные на пять лет вперёд, война на Дальнем Востоке, да ещё и нарушение торговли почти со всеми крупными партнёрами. Брать на себя проблемы столь обширных территорий, зачем? Вон Франция свернула себе шею, взявшись за слишком тяжёлый кусок мира.

Хотя такие выводы, они с точки зрения современности этой реальности делаются. Мне-то памятен тот факт, что в прежнем мире очень похожее развитие событий имело место и при иных предпосылках. Великая французская революция состоялась в ситуации, когда Канада давно была английской, это-то я точно помню – был у меня в прошлой жизни приятель с канадским гражданством, постоянно твердивший, что это государство уже более трёхсот лет под английской короной ходит. Причём Англия от этих земель совсем не страдала и, в конце концов, стала сильнейшей державой мира. Значит, не всё так просто…

Сложный вопрос – надо спешить в Столицу, совещаться, обсуждать. Необходимо проработать все варианты к моменту приезда делегации – Потёмкин не пожалел дать им своё связное судно, скоро французы прибудут в Олицин, там дальше дороги уже неплохие, и, пока не настала распутица, пока по рекам идёт навигация, французы вполне успеют недели за три доехать и официально заявить мне о своём желании стать частью империи. Когда они публично сообщат об этом, то сразу же информация уйдёт ко всем европейским дворам. Значит, нам надо до этого момента решить, как же себя вести в такой ситуации и предпринять шаги, чтобы в любом случае выиграть.

В общем, мне пришлось немедленно отправиться в дорогу. Тракт на столицу ещё не был завершён – мосты да насыпи ещё не везде были готовы, но зато наплавные переправы уже были, а сухая погода позволила мне почти долететь. Четыре дня и я у себя во дворце, путь тело болело и ныло, но я был на месте и внимал словам своих соратников, а они сразу же налетели, словно вороны – уж больно важная и интересная тема.

Самое удивительное, что главным сторонников немедленного принятия в наше подданство жителей Новой Франции со всеми землями был Грейг. Далеко не юный генерал-адмирал словно помолодел и горячо доказывал, что порты на реке Святого Лаврентия дадут нам возможность активно играть уже на атлантическом океанском театре, они будут обеспечиваться промежуточные стоянки для военных и торговых судов, наши моряки получат серьёзно больший опыт, регулярно пересекая Атлантический океан. А вообще, по-моему, это была просто мечта Самуила Карловича – стать адмиралом открытого океана.

Странно, но Вейсман тоже был не против – по его мнению, на настоящий момент будет достаточно одной полноценной бригады и пары тысяч казаков для контроля за всей территорией. Крепости там французы отстроили неплохие, так что, почему бы и нет. Также, в принципе, за были и главы Посольского приказа и Тайной экспедиции, видя весьма мало международных рисков в условиях большой войны в Европе, и, напротив, очень много преимуществ от получения неофициального статуса «наследников Старой Франции».

Обресков-младший указывал, что присоединение Верхних земель и иже с ними, ещё более усилят русские позиции в Испании, которая однозначно воспримет наш приход на северо-восток континента как помощь в их противостоянии с Соединёнными штатами. Мадрид настолько был готов к присоединению Нижней Луизианы, что заранее дал разрешение на это властям Новой Испании. Пономарёв же считал, что все французы как живущие в Европе, так и оставшиеся в бывших колониях, воспримут нашу защиту своих соплеменников исключительно положительно, а это безмерно усилит положение России в их глазах и упростит работу в их среде.

Генеральный же штаб, хоть и считал принятие этих земель в состав империи излишне усложняющим свои задачи, всё же не отрицал такую перспективу совершенно – речные транспортные пути были там уже достаточно развиты и позволяли сравнительно быстро наладить снабжения.

Категорически против были Земский и Ямской приказы, для которых такое расширение зоны ответственности было непосильно, а уж глава Казённого приказа, мой верный янычар, Шереметев просто орал у меня на аудиенции, что он не переживёт такого – «руки на себя наложу, и грех этот на твоей душе, государь, станется». Многие прочие мои советники также высказывались против такого решения, справедливо указывая на резкое масштабное усложнение работы почти для всех государственных структур из-за существенного увеличения зоны их ответственности.

Я всё больше и больше склонялся к тому, чтобы всё же отказать делегации, соглашаясь с доводами противников присоединения. К тому же пришли послания от Шелихова, о появлении в Нижне-Быстринском остроге числившегося волонтёром в армии Лафайетта генерала Римского-Корсакова с просьбой от тех же французов принять их беженцев на наших землях. Шелихов был совсем не против получить новую партию переселенцев и уже дал согласие. Наверняка поток людей уже потёк в земли наместничеств, и население Новой Франции и так будет почти полностью нашим.

Заставили меня отказаться от столь категоричного взгляда на проблему доклады Меховой и Хлебной палат. Эти ведомства не стали спешить донести до меня свою позицию, а занялись более точным расчётом последствий возможного присоединения столь обширных территорий. И вот их проработанные выводы заронили во мне серьёзное сомнение – получение полной монополии на пушнину и обладание основными запасами дешёвой рыбы сулило нам огромные прибыли и совершенно невероятные возможности для влияния почти по всему миру.

Даже сейчас, в условиях отсутствия официальной торговли с Китаем, контрабанда мехов через Гуанчжоу уже почти достигла уровня до запрета, а цена при этом была выше более чем в полтора раза и быстро росла – богатеи совсем не желали отказываться от такого предмета роскоши. Более того, они рассматривали подобное вложение как некую страховку от нарастающих проблем в государстве. Пушнина стала универсальной ценностью, и с её помощью получалось достигать отличных результатов.

С рыбой всё было ещё заманчивее – Европа уже привыкла считать её продуктом ежедневного питания, и люди не желали остаться без этой важной части рациона. Да, на короткое время такое было возможно, но любое ограничение поставок сразу же вызывали существенное недовольство населения, а многочисленные косяки морской живности в водах у северо-восточного побережья Северной Америки были сейчас единственным соперником для недорогой русской рыбы.

К тому же Шереметев, ознакомившись с этими проектами, сменил гнев на милость и, пусть и ворча, но признал, что некоторый интерес к подобному предприятию вполне обоснован, а ресурсы у нас ещё есть. Правда, резервы были не бесконечны, а проблемы с торговлей заставляли их расходовать, ибо ни о какой приостановке планов по развитию я и слышать не хотел. Так что, сейчас средства Николай изыскать мог, а вот в длительной перспективе мы запаса лишались…

В общем, я колебался, опасаясь, что мы просто не сможем освоить эти территории или перенапряжёмся и надорвёмся. Последней песчинкой на весах стало наличие в составе делегации французов усталого и мрачноватого, но ещё далеко не старого офицера. Когда я услышал, что секретаря дипломатической миссии зовут Наполеон Бонапарт, то только моя привычка не демонстрировать публично свои чувства избавила целую группу присутствовавших от зрелища скачущего в восторге и радостно хохочущего русского императора. Сам Наполеон просится в русское подданство! Самый яркий военный гений девятнадцатого века может служить в моей армии! Невероятно!

Вот так Новая Франция стала частью Российской империи. Ещё недели три шли переговоры, в результате которых определялись права новых подданных, в том числе и отдельных личностей, но в целом всё прошло без особых сложностей. Обширные налоговые льготы, земельные наделы, доли в предприятиях – всё это и так уже использовалось для заселения новых земель в империи и не было чем-то критически важным. Принятие же в русскую службу всех желающих чиновников и военных тоже было вполне приемлемо с учётом всё же некоторого дефицита персонала в Североамериканских наместничествах.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Суворов не стал долго ожидать дальнейших действий противника и двинулся на Гирин[7]. Крепость была довольно серьёзная, а русские совсем не спешили с её взятием. Александр Васильевич полагал, что наше армии нужна крепость и город как отличное место для зимних квартир и постарался не разрушить её. Сапёры аккуратно подкопались под стену, взорвали часть её, и гренадеры быстро вошли внутрь. Маньчжуры не успели отойти со стен и город достался русским почти целым.

Фельдмаршал ожидал, что после такой цепочки поражений цинцы попытаются провести хоть какие-то переговоры. Однако они просто решили проигнорировать угрозу с севера, справедливо считая, что зима остановит продвижение русских. В империи кипели нешуточные страсти и власть императора серьёзно шаталась под ударами со всех сторон.

Юго-западные провинции были потеряны полностью – восставшие мяо устроили там форменную резню, но в Тибете местный амбань[8] пока держался, умело играя на противоречиях. В Джунгарии и Северной Халхе шли сражения между силами империи Цин и её противниками. У маньчжуров было много союзников среди монгольских вождей, особенно в Южной Халхи, которая уже более ста лет была под властью династии Цин. Тамошних князей устраивало их довольно высокое положение в обществе, где кочевники стояли значительно выше оседлых китайцев, и они с готовностью сражались за императора.

Повстанцы из «Белого лотоса» захватили несколько провинций в центре империи и успешно отражали атаки местных наместников, уверенно расширяя зону своего влияния. Под властью императора оставались территории вокруг Пекина и широкая полоса земель вдоль океана.

Хэшень, будучи фактическим правителем государства, направил всю свою энергию на наведение порядка в Центральном Китае. Он правильно понимал, что, удержав эти земли, маньчжуры смогут набрать новое войско и снова вернуть себе могущество, а вот, потеряв самые населённые и богатые свои территории, они сойдут со сцены, скорее всего, навсегда. Однако, он делал это так, как привык, а именно: активно торгуя должностями и привилегиями.

Даже смерть старого императора, не перенёсшего проблем в государстве, не принесла покоя маньчжурам – Хэшень сохранял власть, пусть его репутация и была серьёзно подмочена поражением на Сунгари. Молодой император пытался отодвинуть фаворита собственного отца от власти, но пока…

В Европе компания этого года принесла новые проблемы для Франции, которые та, по привычке, решала массовыми казнями. Летом австрийцы неожиданно ударили в Италии, опрокинув Шодерло де Лакло и выйдя в доли́ну Роны. Для организации ответного удара были переброшены войска с других участков, что закончилось довольно плачевно – Кюстин был разбит, пал Майнц, Дюмурье отступал, пытаясь зацепиться за Лилль. На гильотине закончили свою жизнь все командующие, кроме хитрющего Дюмурье. Главным виновником поражения был объявлен, гражданин Эгалите, бывший герцог Орлеанский, который был торжественно казнён в Париже.

Это произвело некий эффект, и молодым генералам Моро[9], Жуберу[10], Массена[11], Журдану[12] и Пишегрю[13] удалось всё же остановить наступление союзников. Чувствовалось, что кампания следующего года будет ещё более яростной и напряжённой.

Эффект же от манифеста «О принятии земель Новой Франции в державу Российскую» был презабавный… Франция восприняла это событие с вполне ожидаемым спокойствием, после всех решений властей и войны большинство населения считало заморские земли вполне отрезанным куском и совершенно не огорчилось сему факту. Более того, даже сам Робеспьер поддержал это решение, уповая на то, что после усиления Республики и победы над врагом заморские земли вернутся в государство свободы. Германские страны восприняли событие довольно равнодушно, занятые войной. Император Франц даже порадовался, что устремления России направлены на Восток, оставляя ему Европу. Испания откровенно ликовала, что её союзник теперь связан с ними своими интересами и в Луизиане.

Единственной европейской державой, крайне раздосадованной нашим новым расширением, оказалась Великобритания. Как выяснили мои агенты, король Георг заключил тайное соглашение с генералом Грином, по которому тот готовился передать своему союзнику территории Акадии, Квебека и Ньюфаундленда в обмен на поставки и прямую помощь в войне. Теперь всё весьма осложнялось, хотя Соединённые штаты всё ещё могли выполнить свои обязательства – просто менялся противник.

Но Георг положительно озверел. Он вёл себя совершенно безумно, над чем смеялись, но теперь уже с некой опаской – правительство лорда Сиднея начало преследовать шутников за унижение короны. Однако, Трубецкой пытался что-то предпринять, и в результате его кучер-англичанин, отлично умевший обеспечить господину некую свободу рук, был убит в результате нападения. Официально, на карету русского посланника был налёт каких-то проходимцев, но мы узнали, что приказ был отдан с самого верха. В общем, Николай Николаевич оказался практически под домашним арестом – выйти на улицу ни он, ни его супруга не могли, опасаясь покушения.

Здесь, мы начали беспокоиться. Парламент одобрил выделение средств на восстановление верфей на самом острове. Было очевидно, что это попытка выйти из положения, в котором уже больше половины кораблей для Великобритании строилось у нас. Началась кампания по очернению России, масса памфлетов с обвинением меня лично, мамы, Потёмкина во всех смертных грехах, включая людоедство. Нашим агентам удалось вполне уверенно парировать все эти попытки, даже получилось поджечь Чатемские верфи[14], что нанесло им огромный ущерб.

К тому же война с Францией крепко связывала англичанам руки, да и пора бы им уже было обратить больше внимания на Индию, где маратхи поделили с Афшарами наследство дурранийцев и смогли уже задуматься о самом полуострове. Ну и первой их целью стала, что вполне очевидно, Бенгалия, на которую они давно точили зубы. Англичане были заняты вытеснением французов из Пондишерри и откровенно проспали явление Махаджи Шинде[15] с огромной армией под Патну. О каком-то значимом сражении здесь говорить не пришлось – Патна была взята за несколько часов, и маратхи двинулись захватывать Бенгалию.

Так что, Балтийский флот по весне отправился в долгий путь через Атлантику. Требовалось доставить в Квебек войска, провизию, боеприпасы, артиллерию – для этого пришлось нанять множество коммерческих судов, которые всё одно простаивали из-за проблем в торговле с Францией и Англией. Это даже помогло поддержать моих корабельщиков, лишившихся доходов, а небольшой избыток товаров на внутреннем рынке прекрасно был освоен армией – шла война, да и набор только рос.

Кстати, с финансами всё тоже стало лучше – Абрам Чернов гоголем ходил по моему кабинету, рассказывая, что с новооткрытых месторождений на Аляске по весне вывезли золота более чем на миллион рублей. И это только за полгода отрядом в тридцать человек! Я услышал знакомые по прошлой жизни названия – Юкон, Клондайк, пусть теперь они и называются иначе. Открытие там золота утаить не удалось, и туда рванули уже сотни искателей богатства, люди привыкли к тому, что русские находят новые сокровища и готовы делиться ими со всеми.

Масштаб этого явления многократно превышал последствия открытия золота на Енисее, даже от первых слухов из Европы потёк всё расширяющийся ручеёк желающих поучаствовать в поиске счастья. «Золотая лихорадка» — вот что я сказал тогда Абраму. Эти слова быстро разошлись по миру, послужив очередным доказательством моей чрезвычайной афористичности.

У меня же в голове запрыгали давно забытые образы, которые так привлекали меня в детстве в XX веке. Смок Беллью[16], ищущий удачу в книге Джека Лондона, Чарли Чаплин, с аппетитом евший варёный башмак в немом фильме[17]… Сколько всего я позабыл… В голове следом всплыло что-то про огромные суммы, которые получили США от золота Аляски.

Вот странная штука - память: яркая картинка Клондайка, которую я так любил, почти истёрлась, а вот Калифорния, про месторождения которой я толком ничего и не знал, засела в голове намертво. Я даже покупку этих земель у Испании организовал, памятуя, что именно золото привлекло туда массы переселенцев, а вот про Клондайк забыл! Но у меня получилось создать такую систему, которая исправляла мою забывчивость и невнимательность!

Открытие новой кампании 1795 года в Европе заставило меня задуматься… Очень странно выходило – армии Пруссии, Ганновера и ещё нескольких германских государств не пришли с зимних квартир, из войны с Францией они не выходи́ли, но воевать принялись только Австрия, Бавария да Нидерланды. Про разлад в лагере союзников реи не шло, но несмотря на проблемы, которые в их отсутствие назревали на Рейне, где Моро и Пишегрю уверенно возвращали утраченные по итогам прошлогодних боёв позиции, войска этих государств не спешили участвовать в битвах. В Великобритании же король Георг прямо потребовал от Трубецкого незамедлительно покинуть Лондон…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Иоасаф, старый друг мой… — грустно говорил русский посланник своему слуге, — Пора нам собираться.

- Что, барин, всё же решился этот Георг? – вздохнул тот в ответ.

- Ты, полегче, друг мой! Он, всё же, монарх! – скривился Трубецкой.

- Сколько у нас времени, Николенька?

- Неделя, самое большее. Говорят, что король злобствует, отдал приказ, если через пять дней я не покину Лондон, то выгнать меня взашей. Ну, мне ещё пару дней-то точно дадут, не зря же я аристократ…

- Вона как… А что Марьюшка? Как ей-то непраздной с родной земли-то отплывать?

- Да хорошо всё, Иоасафушка! Ей уже давно опротивела вонь Лондона. К тому же государь подарил нам место под дом подле своего дворца в Столице, самого́ Монастырёва-Олицина нанял, тот Маше уже проект прислал... Да ещё и надел, там же, под Столицей, вид на Волгу – красота! Павел Петрович прислал нам картину работы самого́ Алексеева с перспективой из окна нашего будущего поместья, её Маша в будуаре своём повесила. Мечтает она уже в Россию уехать!

- А дело наше как?

- Что же, Иосафушка, сам же знаешь, что Никифор Рубчинский, словно клещ, вцепился. Пока я сверкал, да речи говорил, он такие связи навёл… Паук он, воистину… Да ещё и Еремей здесь. Никуда король не денется, интриги плести будет, деньги трать тоже, а вот настоящую пакость не сможет затеять. Скорее уже мы ему такого ежа под одеяло запустим, век помнить будет.

- Твоими бы устами, Николенька… – качал головой старик.

- Ты бы лучше, Иоасаф, распорядился, чтобы вещи собирали, да и отправить их надобно…

- Да уж сам знаю, Николенька! Ты мне лучше скажи, можно мне паренька того с собой взять? Погорельца того?

- Да помню! – отмахнулся Трубецкой, — Бери. Я отписал в Петербург, прося, чтобы его приняли в Университет, как обещал. Не откажут чай, а коли что – государю поклонюсь!

- Николенька! В ноги тебе паду…

- Молчи, старый! – нахмурился посланник, — Мелочь это! Ты этого юношу, словно сына нянчишь уже который год, что же мне тебе не помочь? Беги уже, обрадуй его. И про отъезд наш не забудь!

- Спасибо, барин! Всё сделаю! – слуга поклонился и почти бегом покинул кабинет.

Наскоро одевшись, Иоасаф выскочил на улицу, взмахом руки привлёк внимание хакни[18] и отправился в Сохо[19]. Экипаж был открытый, самый простой, явно русской работы, влекомый всего одной лошадкой, он медленно катился по улицам, и один из дежуривших близ дома Трубецкого соглядатаев свободно успевал идти следом.

Прибыв на место, старик велел извозчику ждать его, а сам зашёл в небольшую москательную[20] лавку.

- Гэмфри, мальчик мой! – радостно поприветствовал русский юношу, стоявшего за прилавком.

- Здравствуйте, господин Джосафат! – молодой человек выскочил к нему и поклонился, — Я Вас давно не видел! Мама просила передать Вам, что молится за Вас каждый день! Вы истинно великодушный человек, и лишь благодаря Вам наша семья не умерла от голода!

- Она говорит это постоянно, Гэмфри. – тепло улыбнулся старик, — С тех пор, как я повстречал тебя на пепелище вашей лавки…

- Вы, словно вестник господень, господин Джосафат! – слёзы выступили на глазах юноши, — После смерти моего несчастного батюшки, упокой Господь его душу, и трагической гибели приёмного отца моей матери, пусть ангелы не оставят его, всё наше наследство ушло на эту лавку! Моя мама постоянно твердила, что в таком беспорядке только столица королевства может принести нам уверенность в завтрашнем дне! Этот прокля́тый Вестминстер[21]! Этот ужасный пожар, этот кошмар… Если бы не Вы, то что случилось бы с нашей семьёй?

- Мальчик мой, ты, перемазанный сажей, был так похож на моего покойного племянника… Степанушка так же смотрел на меня много лет назад… — взгрустнул было Иоасаф, но быстро нашёл в себе силы исправится, — Как, Соломон тебя не обижает?

- Что Вы, господин Джосафат! Господин Соломон меня ценит и доверяет мне самому вести хозяйство, он даже не противится моим опытам!

- Прекрасно, Гэмфри… Но, я пришёл к тебе не расспросить тебя о твоей жизни… Помнишь, я спрашивал тебя, хочешь ли ты учиться дальше, а ты рассказывал, что твоя мечта – Петербургский университет?

- Да, конечно! – глаза юноши загорелись тайной надеждой.

- Мой господин испросил для тебя такую возможность. Готов ли ты отправиться со мной в Россию, Гэмфри?

- Я? Конечно! – юноша вспыхнул было радостью, но тут же угас, — Но как же, моя мать, братья, сестра? Мой заработок и Ваша помощь – это всё, что у них есть!

- Мальчик мой, не беспокойся – я не оставлю твоих родных без средств, даже мой отъезд ничего не изменит. А ты сможешь, я верю, получить стипендиум, помочь своей семье и даже выписать их к себе! Ты, безусловно, талантлив, я не сомневаюсь, что ты не пропадёшь и не дашь страдать своим родным… И мне. – тихо-тихо закончил Иоасаф.

- Я всегда буду помнить Вашу заботу! И если бы я мог, то посчитал бы за высшую честь почитать Вас как своего отца! – с искренним надрывом выкрикнул юноша.

Старик заплакал, молодой человек обнял его шепча:

- Три года Вы заботитесь обо мне, как о своём сыне! В искренней любви, не прося ничего взамен! Я никогда не забуду этого, господин Джосафат! Не будь я Гэмфри Дэви[22]!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В начале апреля я отбыл в Петербург, чтобы встретиться с моим дядей, регентом Швеции герцогом Карлом Зюдерманландским, который прибыл в Россию с официальным визитом. Герцог желал обсудить перспективы брака своего юного племянника, Густава-Адольфа[23], который после жуткого убийства отца, короля Густава[24], правил у нашего соседа. Мы общались с герцогом почти неделю и у меня сложилось впечатление, что он слишком уж аккуратен со мной, слишком часто соглашается с моим мнением…

При этом шведские армия и флот активно вооружались на английские субсидии, под предлогом вступления в войну с Францией, но пока наша северная соседка только накапливала силы в районе Ландскроны[25], что серьёзно нервировало датчан. Герцог Карл пытался рассеять мои подозрения в намерениях Швеции, но получилось у него не очень хорошо. Наоборот, я практически уверился, что грядут большие неприятности.

Наши агенты также сигнализировали, что настроения в правящих кругах многих стран Европы как-то стали весьма агрессивными с явным направлением против России. Пусть ненависть к нам текла исключительно из самой верхушки английской власти, где король Георг нашёл себя в ненависти ко всему русскому и окружил себя такими же нашими ненавистниками, но это было заразно. Во многих германских государствах становилось модным вещать о желании вернуть нашу державу на место, которое, по их мнению, мы должны занять – в самом низу пищевой цепочки.

Пока это поветрие не затронуло Австрию, где император Франц, словно упрямый слон, намеревался разбить французскую республику и отомстить за сестру. В Британии также всё было непросто, общество по-прежнему видело своим историческим врагом именно галлов, мечтало отомстить им за все страдания и войны, а Россию видело в розовом цвете. Да и начинать войну против нас, не закончив войны с Францией, выглядело полным безумием, а французы не допускали пока даже мысли проиграть и собирались драться до конца.

Но я не верил в полное безумие короля Георга и лорда Сиднея – не станут они устраивать такие представления ненависти к нам без веских причин. Ещё одним лыком в строку было странное поведение Испании, которая начала затягивать переговоры по приданному, да и по совместным действиям против генерала Грина… Португалия же вообще запретила нашим судам заходить в свои порты. Ну не могло это всё быть просто так, что-то назревало. И мои предположения оказались справедливыми. Уже в конце апреля грянуло…

Дюмурье, похоже, окончательно поняв после казни Кюстина и прочих, что до бесконечности избегать гильотины он не сможет, вступил в тайные переговоры с союзниками. Те пообещали генералу, чьё имя уже становилось символом хитрости и изворотливости, всё, о чём он просил, и он открыл дорогу врагу. Конечно, абсолютное большинство солдат и офицеров его войск совершенно не думало о предательстве, но Дюмурье удалось втянуть в свой заговор не только большинство высших командиров армии, но даже некоторых комиссаров Конвента, посланных для контроля за его действиями.

Оборона французов на северном фланге великого противостояния рухнула полностью, армии императора Франца и Республики Соединённых Провинций ринулись вдоль Атлантического побережья, явно намереваясь соединиться с восставшими Северо-Запада Франции, англичане высадили шестнадцать тысяч солдат в Дюнкирхине[26], окончательно сломав оборону, которую пытался выстроить Пишегрю. Франция была сокрушена.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Солнце падало прямо на модель новой церкви, замечательно подчёркивая её летящие формы. Всё, как задумал архитектор. Вот только здесь немного подправить… Верный наклонился над работой, на некоторое время выпав из действительности.

- Базилио Верни! Вы арестованы по приказу короля! Следуйте за нами!

Русский художник непонимающе обернулся. У входа в комнату стояли два стражника, сжимающие алебарды, и злобно смотрели на него. Верный попытался схватиться за шпагу, но перевязь валялась на стуле возле входа – она мешала работе и была сброшена впопыхах.

- Бог ты мой, что происходит? – вырвалось у него через сжатые зубы.

Неожиданно раздался громкий удар, за которым последовал шелестящий грохот – это левый стражник, лязгая латами, рухнул на пол. Второй алебардист непонимающе начал поворачиваться к нему, но последовал новый бам-м-м, и он составил компанию приятелю на мозаичной плитке.

Позади отдыхающих солдат стояла раскрасневшаяся принцесса Кристина, судорожно сжимая в руках уже изрядно помятый старый металлический кувшин, которым она только что сокрушила двух крупных мужчин, и в нервном припадке сдувая непокорную прядь волос, падавшую ей на лицо.

- Что уставились, дон Базилио? Никогда не видели рассерженную итальянку, защищающую своего мужчину? – с каким-то полубезумным смешком сказала девушка.

- Ваше… А, к чёрту! Кристина, что Вы творите? Такое Вам могут не простить! – Верный бросился к ней.

- Базилио, я отчётливо слышала, как Актон приказал этим негодяям убить Вас по дороге. Вы ему точно не нужны, и король, и королева могут решить простить Вас, даже выслушать Ваше мнение, а это лишнее! Неаполь объявляет войну России – это решено и должно быть выполнено. Я не могла допустить Вашей гибели! Базилио!

- Боже! Они всё же решились… Безумие… Бегите, Кристина! Скорее бегите, Вас не опознают, решат, что у меня был ещё какой-нибудь помощник…

- Не глупите, Базилио! Этот дурацкий кувшин из моих покоев, меня с ним видели…

- Всё одно, бегите, родители Вас не обидят…

- Я не желаю выходи́ть замуж за очередного родственника-идиота! – чётко выговаривая каждое слово, заявила принцесса, пристально глядя на Василия.

- Но я же всего лишь архитектор! – опустил голову Верный.

- Вы аристократ! Самый известный архитектор и художник мира, Базилио! Любимец своего императора! Каждый месяц Вы получаете письмо от самого́ Владыки Востока! У Вас просто уже нет выхода – я спасла Вашу жизнь! – слёзы выступили на глазах девушки.

- Кристина… Долг перед Вами у меня огромен, но, поверьте, я не из чувства долга, напротив… — совсем запутался в словах Верный.

- К чёрту всё! – топнуло ногой девушка и прильнула к губам художника в неумелом поцелуе.

Через пару минут, отдышавшись, она заявила:

- Я давно знаю, что ты меня любишь! Куда бежать знаешь?

- Да, в саду за платанами есть тайный ход…

- Тогда бежим, любимый! Бежим!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Да… Уже в начале мая нам объявили войну Англия, Пруссия, Швеция, Ганновер, Сицилия и Неаполь, Венецианская республика, Португалия, ещё пять мелких государств Германии, турки из Боснии, Греции и Кипра, Каджары решили устроить вторжение в Закавказье, в которое мы не лезли, но масса христиан и торговые интересы требовали к этому региону внимания, да ещё и король Польши Станислав объявился в Познани, собирая армию. При учёте войн в Китае и Северной Америке, мы получили проблемы по всей нашей границе, пусть и разной степени.

Но, в общем-то, мы были к этому готовы. Ещё бы лет десять-пятнадцать лет назад подобное стало бы для России огромной проблемой. Вот на такое развитие событий англичане, которые стали главным зачинщиком этой истории, и рассчитывали. Более ста тысяч человек и один из лучших наших генералов находятся на Дальнем Востоке, Балтийский флот отплыл в Северную Америку и не может защитить наше побережье, Польша отпадает от союза с нами и лишает нас своих войск и снабжения – колосс России должен пасть от малейшего толчка. Даже Карл Зюдерманландский видел пустые причалы Петербурга и пустые казармы Архангельского полка морской пехоты…

А вот более чем сто двадцать тысяч человек от Москвы до Риги, да ещё почти сорок тысяч возле Царьграда, не считая казаков, которых, готовых быстренько отправиться в бой, было в Европе более сорока тысяч, сторонние наблюдатели не заметили. Так же, впрочем, как и учебной Балтийской эскадры, под командованием адмирал Круза, оставленного, к его невероятному горю, на хозяйстве в Кронштадте. К тому же Дания вполне готова была блюсти наш союз, а её флот был никак не слабее шведского, а уж если принять во внимание, что в Копенгаген шла русская эскадра из Архангельска, а Английский флот пока был занят во Франции, то шансы Швеции в прямой схватке были невелики.

На Балканах мы вполне могли опираться на силы Али-паши, в Закавказье на нашей стороне был Бакинский хан, некоторые грузинские князья, да и Зенды косо смотрели на активность соперников на своём фланге. В Польше король мог рассчитывать только на немногочисленную аристократическую молодёжь, задетую рассказами о славном прошлом, да ушедших в Пруссию и Австрию участников прошлых мятежей, армия же и бо́льшая часть шляхты была на нашей стороне.

Северогерманские княжества были готовы держать нейтралитет, император Франц тоже вовсе не горел желанием, памятуя идеи своего покойного дяди, нападать на нас. В общем, мы были готовы воевать. Более того, мы даже чуток подтолкнули события, вводя в заблуждение агентов европейских стран относительно наших резервов. Предвидеть измену Дюмурье мы, конечно, не могли, но вот понять, что события ускоряются, и в наших интересах заставить врагов ударить как можно быстрее, чтобы они не успели перетянуть на свою сторону Священную Римскую империю, а может ещё и Испанию, было вполне в наших силах.

Так что, войну мы встретили спокойно – мы очень долго готовились к войне, теперь нам нужно было просто победить, но уже так, чтобы ещё долго никто даже не подумал напасть на Россию.

[1] Маркизские острова – архипелаг в Центральной части Тихого океана, в современной Французской Полинезии.

[2] Мальвинские (Фолклендские) острова – архипелаг в юго-западной части Атлантического океана.

[3] Халки (греч.) – Хейбелиада (тур.) остров в Мраморном море, недалеко от Стамбула.

[4] Сульфур (лат.) – сера.

[5] Кориум (лат.) – кожа.

[6] Прядунов Фёдор Савельевич (1694–1753) – русский землепроходец, рудоискатель, устроитель первого нефтепромысла в России.

[7] Гирин (Дзилинь) – крупный город в КНР, на реке Сунгари.

[8] Амбань – высший представитель маньчжурской центральной власти в Тибете.

[9] Моро Жан-Виктор (1763–1813) – французский и русский военачальник, генерал-фельдмаршал Российской империи, маршал Франции.

[10] Жубер Бартелеми Катрин (1769–1799) – французский полководец, генерал.

[11] Массена Андре (1758–1817) – французский полководец, маршал Империи, герцог Риволи, князь Эсслинг.

[12] Журдан Жан-Батист (1762–1833) – французский полководец, маршал Империи.

[13] Пишегрю Жан-Шарль (1761–1804) – французский полководец, генерал.

[14] Чатемская верфь – британская королевская верфь на реке Медуэй, в конце XVIII века крупнейшая верфь в мире.

[15] Махаджи Шинде (1730–1794) – махараджа Гвалиора, один из самых влиятельных князей государства маратхов.

[16] Смок Беллью – герой одноимённого романа Джека Лондона.

[17] «Золотая лихорадка» — знаменитый кинофильм Чарли Чаплина 1925 года.

[18] Хакни – наёмная конная повозка в Лондоне.

[19] Сохо – район Лондона.

[20] Москательный товар – продукты бытовой химии, краски, аптечный товар и т. п.

[21] Вестминстер – район Лондона.

[22] Гэмфри Дэви (1778–1829) – знаменитый британский химик, агрохимик, физик и геолог, изобретатель, один из основателей электрохимии.

[23] Густав IV Адольф (1778–1837) – шведский король из Гольштейн-Готторпской династии в 1792–1809 гг.

[24] Убийство во время бал-маскарада в Шведской королевской опере короля Густава II в 1792 году. Он был убит аристократом, недовольным его методами правления.

[25] Ландскрона (совр. Ландскруна) – портовый город в Швеции в провинции Сконе.

[26] Дюнкирхен (совр. Дюнкерк) – город-порт на берегу Ла-Манша.

Глава 19

Мелкие раздражители отпали сравнительно быстро. Потёмкин своевременно отреагировал на попытки Кучук Хусейн-паши и ряда анатолийских эмиров проникнуть на нашу территорию. Гришка собрал войска, организовал дружины из местного населения и нанёс несколько сильных ударов, доходя даже до Центрального Тавра[1] и Понтийских гор[2]. Когда же с юго-востока пришла армия Лотф Али-шаха Зенда, а с востока – Ага Мохаммед-хана Каджара, то история турок в Малой Азии стремительно покатилась к закату.

К осени была установлена новая граница. Государство Зендов, теперь занимало Юго-Запад Ирана, Сирию, Месопотамию и Юго-Восточные территории Малой Азии. Наши земли отныне включали в себя бо́льшую часть Анатолийского плоскогорья. На востоке же Черноморского побережья орудовал Ага Мохаммед-хан Каджар. Разгром остатков Османской империи в Малой Азии породил чудовищные перемещения населения. Для здешних земель в очередной раз наступил настоящий Конец Света, повлёкший за собой страшный перелом в умах людей.

Часть местных жителей, обитавших на землях, перешедших под мой скипетр, уходила от нас к мусульманским владыкам. Другие же, напротив, из-под власти богопротивных шиитов[3] шли к приличным «Людям Книги[4]». Третьи, памятуя о своей вере или, по крайней мере, о религии предков, стремились стать подданными христианского царя, снова взявшего Константинополь. Толпы народа брели по дорогам Анатолии, ведо́мые разными проповедниками и идеями.

Мы с Зендами пытались вначале навести порядок в этом брожении, как-то обеспечить людей едой и теплом, но вскоре осознали всю тщетность наших усилий и сосредоточились на противодействии эпидемиям и обустройстве тех, кто уже решил, что пришёл к желанной цели. Контроль за территориями осуществлялся патрулями и постепенным передвижением кордонов. В Малой Азии всё более или менее успокоилось только лет через пять.

Великий Скопец же, как называли на Востоке Ага Мохаммед-хана, кроме захвата Черноморского побережья, вторгся в Закавказье, устроив там такую резню, что даже старики, помнившие ещё времена Надир-шаха, пришли в ужас – затейнику нравилось строить башни из отрезанных голов и прочих частей тел побеждённых. Огромные массы христианского и мусульманского населения бросились бежать от наступающих орд. Это, учитывая перемещающиеся толпы обитателей Анатолии, ещё более усложнило работу Земского приказа. За какие-то полгода в пределы Теречного и Кубанского наместничеств прибыло более полумиллиона человек.

Среди беглецов одним из первых была семья бакинского хан Хусейна-Кули. Тот прислал самых дорогих для него людей с просьбой о принятии своего владения в русское подданство, видя в этом единственный шанс уберечься от гнева Каджара, на сторону которого перешли многие местные феодалы, включая родственников самого́ правителя. О моём покровительстве просили и царь Картли-Кахетии[5], и Талышский хан[6], и атабег Самцхе[7], и католикосы Эчмиадзина[8] и Агвана[9].

Однако меня вовсе не интересовало присоединение этих земель, я рассчитывал, что они принесут России больше пользы, в качестве торговых партнёров, к тому же из Закавказья в наши пределы уже много лет ежегодно переезжало более сорока тысяч человек. Меня такое положение полностью устраивало, да и армии местных владык были очевидно в силах противодействовать нападению Каджаров.

Но, как всегда, все передрались со всеми, интриги, который плёл хитрый и жестокий Ага-Махаммед хан, оказались вполне действенными, а голоса разума и моих агентов часто заглушались страхом и посулами Каджаров. Когда через границу хлынул поток беженцев, мы пытались хранить хладнокровие. Когда наши купцы и дипломаты писали о безумии Каджара, казнившим зачастую даже своих вре́менных союзников, мы думали о безопасности, прежде всего, русских границ. Но вот когда уже среди нашего населения начались волнения, вызванные рассказами беженцев и разведчиков, то пришлось реагировать.

Русские войска и ополчение перешли границу и вступили в прямое противостояние с Каджаром. До большой битвы дело не дошло – разгром нескольких отрядов и опасность нападения со стороны ненавидящих его соседей вполне отрезвил Ага Мохаммед хана. Он отступил к Нахичевани и начал с нами переговоры относительно границ. Я по-прежнему не желал слышать о присоединении Кавказа – наши Теречное и Кубанское наместничества только набирали силы и принять в свой состав достаточно заселённые земли, не имеющие с нами общих обычаев, неродственные нам, было чревато теми же проблемами, которые разрушили Советский Союз.

Однако и оставить всё как есть было безумием. Штединг предложил применить для земель Закавказья хорошо знакомый ему польский сценарий, Разумовский подержал соседа в этой идеи, так что и я возражать не стал. Из всех местных владык, да и дворян вообще, моё доверие вызывал только бакинский хан, который не предал своих клятв и до конца стоял за Россию, остальные же слишком легко меняли сторону. Те, кто бежал к Каджарам – бежал, прочие же должны были ответить за свои грехи, караваны отправлявшихся на каторгу и поселение в восточные провинции дворян потянулись на север.

Пять княжеств, которые создавались в Закавказье и в Трапезунде[10], должны были принять на содержание русские войска, полностью открыться для торговли с нами, отправлять детей на обучение в наши корпуса и училища, а их князья принести мне личную вассальную клятву. Мои наместники на Кавказе должны были следить за их делами. Всё побережье Чёрного моря переходило под наш контроль.

В Северной Америке всё тоже решилось довольно просто – Римский-Корсаков успешно отбил нападение бывших английских колонистов на форты Сан-Фредерик[11] и Онтарио[12], после чего сам ударил на несчастный Сен-Пьер, который был до прихода наших войск захвачен противником после длительной осады. Потери американцев были весьма значительны, а уж когда наш флот полностью блокировал порты США, то генерал Грин сам запросил переговоры о мире.

Договор США с Великобританией о союзе и совместных действиях в Северной Америке был отменён – сейчас всё могло закончиться для Грина, самое малое, потерей власти, и ему это было точно не нужно. Нам, конечно, пришлось пойти на уступки – оставить за США земли за Аппалачами[13] между Огайо и Теннесси[14] да ещё и многострадальные Сен-Луи и Сен-Пьер. Продолжать войну было невыгодно для обеих сторон: мы нуждались во времени для освоения новых земель, а американцам нужен был отдых от многолетней тяжелейшей войны. Испанцы были счастливы получить Нижнюю Луизиану и установить прочную сухопутную связь с Флоридой и Джорджией, Грин мог успокоить общество и продолжать править в качестве победителя, а мы смогли заняться нашей частью Новой Франции.

Наместником Новофранцузской провинции стал один из лучших моих администраторов, Михаил Кречетников, для которого это была вполне посильная задача. Пора было ему уже покинуть Архангельск, из которого он сделал один из крупнейших торговых центров России, а в губернии, словно грибы, росли города и села.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Ришелье сегодня решил отдохнуть от дел, отоспаться и в присутствие не поехал. Он сидел на террасе возле воды и пил кофе. Нижне-Быстринский острог разрастался, его статус важнейшего транспортного узла на дороге через континент в Новофранцузское наместничество привлекал в городок множество людей: охотников, инженеров, чиновников, солдат. Герцог, имевший неофициальный статус старшего французского должностного лица в этих землях, был очень занятым человеком и за почти год массового переселения в русские провинции сильно устал. Он был один и всё глубже погружался в свои мысли и воспоминания, чему способствовала осенняя погода.

- Господин герцог. – тихо проговорил за его спиной слуга, привлекая к себе внимание.

- Да, Марсо! – тут же отозвался Ришелье, — Что случилось?

- Господин Димитриев просит уделить ему время, господин герцог.

- Подпоручик Александр Димитриев? – удивился бывший вице-губернатор Квебека, — Мы же только вчера с ним общались.

- Он в новом мундире – теперь он поручик! – хитро усмехнулся слуга.

- Ну, ладно, его-то я всегда готов принять! Зови!

На террасу беззвучно вошёл улыбающийся молодой офицер.

- Господин герцог! Приношу извинение, что посчитал нужным прервать Ваше уединение!

- Чем обязан, любезный Александр? Вижу, что Вы получили повышение? – аристократ поднялся к гостю и обнял его по-дружески.

- Да, сегодня утром прибыл курьер с патентом и горжетом.

- Давно пора, друг мой! Давно…

- Однако я не хвалиться пришёл, господин герцог – прощаться!

- Что, Вас переводят? Куда? – огорчённо спросил Ришелье.

- Да, меня отправляют на берега Огайо, там нужно налаживать охрану новой границы. Отъезд срочный, сегодня же, но я не посчитал возможным не попрощаться.

- Дорого́й мой Александр! Вы последний человек, который связывал меня с прошлым! – покачал головой француз, — Выпьете вина́?

- С Вами, господин герцог, обязательно. – усмехнулся офицер, церемонно отдавая честь.

За бокалом вина́, Димитриев предался воспоминаниям:

- Как вспомню Монреаль, виселицы на улицах… Я, признаться, тогда подумал, что в городе правит какое-то чудовище. Полковник Шерер мне виделся кровавым убийцей, а Вы – его подельником, уж извините…

- За что Вас извинять, друг мой? Я и сам тогда не понимал, в каком мире нахожусь. Только чувство долга позволяло мне не сойти с ума – измены, грабежи… Безумие охватило земли Новой Франции! Хорошо, что Лафайетт не дожил до такого! Генерал бы умер от стыда за своих соплеменников, ради которых он сражался столько лет! Только Шерер держал в руках Квебек. Но, если бы Вы не появились на улицах Монреаля, боюсь, и полковник бы не справился. Вы пришли очень вовремя!

- Я часто думаю, что, успей мы прийти раньше, не было бы всех этих казней, людей на пути в наши земли много меньше бы пропало, да и Сен-Пьер, возможно, удалось бы удержать! – глухо проговорил поручик, глядя вдаль.

- Дорого́й Александр, Вы неслись, словно ветер! Не Ваша вина́, что пока Римский-Корсаков добрался до Нижне-Быстринского, в Новой Франции начались такие проблемы. После смерти нашего генерала удержать ситуацию под контролем смог только Шерер!

- Ну, дорого́й герцог, без Вашей помощи он бы не справился! Вы позволили своим людям выжить!

- Да что я! Вот полковник Шерер… Как он, Вы не знаете, друг мой?

- Знаю! – усмехнулся русский, — Шерер на Хонском острове знатный порядок наводит, нихонцы от его имени дрожат, да среди местных камчатских казаков он весьма авторитетен.

- Вот, он уже при деле, а мне каково?

- Так Вы же сами, господин герцог, отказались принять официальную должность от императора. – тонко усмехнулся поручик.

- Я не мог взять на себя новую ответственность до того, как последний француз не будет передан в руки ваших окольничих. – гордо отвечал аристократ, — Я так вижу свой долг!

- Не скрою, господин герцог, я Вас чрезвычайно уважаю, так же как и все мои люди! Именно Вас я считаю подлинным героем Великого переселения. – поручик встал и отдал честь Ришелье.

Тот в ответ тоже вскочил и распахнул объятья Димитриеву:

- Друг мой! Я же восхищён храбростью и стойкостью Вас и Ваших людей, а уже деятельность русских врачей и интендантов меня поразила до глубины души!

- Вас не раздражает, что Вы теперь живёте среди русских, дорого́й герцог? – улыбнулся поручик.

- Немного непривычно. – также усмехнулся Ришелье, — Но всё же, я нахожу с вами общий язык. Знаете, друг мой, я решился — я собираюсь отправиться за горы, туда, где и живут теперь мои бывшие квебекцы…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

На главных театрах военных действий всё было сложнее, но тоже вполне удачно. Пруссаки и их союзники начали движение к польской границе сразу же после объявления войны. Армия противника шла по двум основным направления – к Познани, где их ждал король Станислав, и к Данцигу, который был им нужен для установления прочной связи с Восточной Пруссией, там, в Кёнигсберге, собиралась третья армия, но она пока не была готова к наступлению. Ещё более двадцати тысяч пруссаков подошли к датской границе с запада, отвлекая на себя армию моего зятя.

В Познани захватчики соединились с силами, пришедшими к Понятовскому, и направились напрямую к Варшаве, где собралась генеральная конфедерация, официально объявившая короля низложенным, в связи с изменой государству. После завершения рокоша[15], должен был созван конвокационный сейм[16], потом пройти выборы, но пока именно конфедерация считалась законным правительством Речи Посполитой, и её устранения было первоначальной целью союзников.

Русскую армию за серьёзного соперника наши враги не считали, полагая, что против них может быть выставлено не более шестидесяти тысяч человек, включая верных мне поляков. Фельдмаршал Мёллендорф[17], которому Фридрих-Вильгельм поручил командование основной армией, вёл более ста двадцати тысяч человек и уже заранее считал себя триумфатором. Для него оказалось больши́м сюрпризом, что до реки Нотець[18], где его поджидал сам Вейсман, дошли чуть более семидесяти тысяч его солдат – две из пяти прусских колонн попали под удары русско-польской армии, которая вполне воспользовалась медлительностью противника.

Именно Отто определял, где и когда произойдут сражения. Имея в подчинении таких умных, активных и опытных генералов как Карпухин, Меллер и Мекноб, он бил на опережение, громя противника по частям. Посчитав, что уже достаточно ослабил врага, генералиссимус собрал все свои силы в кулак и начал битву.

Самое глупое в этой ситуации: почти до конца сражения пруссаки не понимали истинной численности нашей армии, считая, что имеют преимущество. Между тем против них стояли почти вдвое превосходящие их войска, а уж пушек у русских было едва ли не в пять раз больше. Такой быстрый и решительный разгром армии, которая должны была дойти, по крайней мере, до старой русской границы шокировало Европу – даже война с Францией замерла. Хотя к тому были и другие причины.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Я удивлён, Лазар! Удивлён! – почти кричал на своего приятеля Файо, — Ты знаешь, что даже в Париже уже люди умирают на улицах? Голод заставляет людей идти на преступления и делает их беззащитными перед болезнями! А что предлагает Комитет общественного спасения? Гильотину для всех, у кого есть деньги! Каждый день ко мне идут богатые торговцы и просят помочь скрыться! Что, от этого становится больше хлеба? Что происходит?

- Мне самому хотелось бы понять, Анри… — тихо отвечал ему Карно, с грустной улыбкой слушавший друга, — Робеспьер совсем сорвался с цепи. После измены Дюмурье немцы бьют нас везде, где только захотят. Я предлагаю меры, а их отвергают. Наши генералы могут побеждать, но им мешает невероятный апломб комиссаров Конвента, считающими себя лучшими генералами, торговцами, хлебопёками, даже любовниками, чем кто бы то ни было. Да ещё и нехватка пороха, продовольствия, а ещё ружей, пушек, пороха, продовольствия не улучшает наше положение.

- Ежедневно из Франции бегут тысячи людей, которые могли и желали оставаться французами, но якобинцы готовы их убить, и они спасают свои жизни и жизни своих семей. Сегодня ко мне приходил метр Маршан, тот виноторговец, что поставлял вино к празднику, когда тебя избрали в Конвент. Помнишь его, Лазар?

- Конечно, друг мой! Я покупаю у него вино. Он величайший ценитель этого напитка…

- Маршан просил укрыть его от казни и спасти его семью. За ним пришли, и он чудом бежал…

- Но почему он не пошёл ко мне? Я бы его…

- Он был у тебя, Лазар. Его не пустили в твой дом.

- Как же так?

- Твои слуги и охрана, Лазар, уже как бы не твои…

- Бог мой! Куда мы идём?

- Тебе не кажется, друг мой, что уже будет лучше, если немцы избавят нас от этого безумия?

- Нет… Нет, Анри – это не выход!

- Да, не выход, Лазар… Но где же он, где?

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Взрыв случился в июле, или по революционному календарю в месяце термидор. Пишегрю, решивший нанести удар по врагу у Арраса[19], был арестован комиссаром Каррье[20], заподозрившем генерала в измене. Следствием этого поступка было отступление французов, а потом офицеры освободили своего генерала. Пишегрю смог превратить поражение в победу, самолично три раза поднимая войска в бой и погибнув в очередной атаке. Вести об обстоятельствах, сопровождавших победу при Аррасе, дошли до столицы, терпеть это больше было нельзя.

Армия, оскорблённая до глубины души, поддержала заговор. Генерал Моро ввёл войска в Париж и окружил Конвент. Робеспьер и его сторонники сами стали жертвой гильотины, а к власти пришли силы значительно более разумные. Лазар Карно занял пост главы Вре́менного Верховного Комитета или Диктатора, сосредоточившего в своих руках всю власть в стране до победы над врагом и проведении новых выборов.

Новое правительство немедленно отменило все ограничения на внешнюю торговлю, начало террор уже против якобинцев, поручило флоту Леванта прорвать блокаду с моря, дало дополнительные права «генералам Франции», как назвали пятёрку командующих, в чьих руках теперь было будущее государства. Моро, Массена, Жубер, Журдан и Келлерман[21] смело начали менять мир.

Что было стало причиной? Историки и социологи будущего, скорее всего, скажут о невероятных силах, закипевших во французском обществе после освобождения третьего сословия. Политики предположат, что всему виной отказ ирландцев и моряков поддержать из Бретани наступление ненавистных англичан. Военные задумаются о победах Вейсмана, которые показали слабости немецких армий: медлительность в принятии решений и передвижениях, а также не очень уверенное использование ими артиллерии. Конспирологи найдут причину в русских кораблях с порохом и припасами, прорвавшимися во Францию. Наконец, большинство найдёт искомое в гении генерала Моро и Лазара Карно…

Келлерман намертво вцепился в Вейсенбургские линии обороны[22] и не отошёл ни на шаг, Журдан удержал Седан[23] и даже смог нанести небольшое поражение австрийцам, Жубер не отдал врагу юг. Массена же и Моро ринулись на север, где осенью начали творить историю. Первый от Арраса ударил на Лилль, отвлекая силы противника, а второй принялся громить наступающие на Руан[24], последний оплот революции на пути к восставшему Западу, силы принца Кобурга и герцога Йоркского[25].

Моро показал себя подлинным гением войны, он носился как ветер, громя колонны и отряды противника, успевая бить большими силами меньшие. Даже когда на переправе через Сомму[26] у деревушки Кокерель его заманили в ловушку и ударили с трёх сторон, оказалось, что это всего лишь мираж – Моро сам затеял западню для врага. Массена пришёл вовремя и разгром армии, которая должна была решить судьбу войны, состоялся.

Пусть Моро и Массене пришлось вести своих солдат за собой, преодолевая сопротивление численно большего противника. Моро был дважды ранен, а Массена навсегда остался на поле битвы. Как же здесь не хватило армий, которые ушли воевать против России! Такая мысль проникла в очень многие умы военачальников и политиков стран коалиции. Но увы! Австрийцы, баварцы и англичане не имели резервов и времени.

Моро был признан великим военачальником Франции, пусть он и твердил, что все заслуги в победе у Кокереля принадлежат Массене, но тот погиб, а Моро был жив… План разгрома Франции рухнул, более того, реформы Карно – его законы о свободе религии, амнистии для бунтовщиков, отмене регулирования цен на продовольствие, сняли напряжение в Бретани, и Моро смог навести там порядок. К концу года французы полностью восстановили положение.

Вот только страна была опустошена войной, голодом, эпидемиями, террором. Всё хозяйство лежало в разрухе, даже хлеба не хватало. Только поставки из России позволяли выжить революционной державе.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Осенью, изгнав пруссаков и короля Станислава из Познани и от Данцига, Вейсман принялся преследовать противника и осадил Кюстрин[27], отправив Мекноба в Померанию[28], а Карпухина в Восточную Пруссию. Карпухин был отлично знаком с этим регионом и справился быстро. Особенно его поразил эпизод, когда, прибыв к стенам Мемеля, генерал увидел, как через ворота выходит делегация во главе с сияющим русским артиллерийским майором в парадной форме.

- Господин генерал! Я майор Костромского артиллерийского полка Максимилиан фон Кетриц! Нахожусь в отпуске по семейным делам! – радостно доложился артиллерист.

- Генерал-полковник Карпухин! – представился командующий армией, — Что Вы здесь делаете, майор и что всё это значит?

- Я в городе уже более полугода – наследство жены, знаете ли… Мне удалось убедить магистрат и гарнизон, что сопротивление русской армии бесполезно! Вам желают вручить ключи от города!

Оказалось, что майор был выпускником артиллерийского корпуса, отличным офицером, очень весёлым человеком и больши́м любителем говорить о России и своей службе. Рассказчиком фон Кетриц был превосходным, и почти каждый вечер его с удовольствием слушало всё высшее общество города-крепости — полгода слушало и прониклось. Сыграло свою роль и то, что во главе армии, шедшей к Мемелю, стоял Карпухин, который уже брал эту крепость.

Вообще, Россия была очень популярна в Пруссии – почти вся молодёжь восторженно воспринимала всё, что касалось страны безграничных возможностей, где даже бедный человек всегда может найти счастье и достаток, а образованные люди вполне способны без особых проблем обеспечить себе безоблачное будущее. Более взрослые люди же помнили, что русский кайзер был любимцем старого славного Фрица и всегда оберегал их страну от жёсткого обращения.

Очень многие города, пусть и не такие важные крепости как Мемель, сдавались без боя. Мекноб и Вейсман тоже это заметили. К зиме восточнее Одером под контролем пруссаков оставались только Кольберг[29] и Кёнигсберг, но завершение их осады было просто вопросом времени. Ну а король не собирался сдаваться – Фридрих-Вильгельм снова бредил чудом Бранденбургского дома, а помогали ему в этой вере щедрые английские субсидии.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Ещё один наш противник, Швеция, памятуя ход прошлой войны, не собиралась атаковать русскую границу в Финляндии, просто выставив заслоны против наших крепостей, намереваясь решить все вопросы на воде. Именно на море состоялось первое сражение новой русско-шведской войны. Огромные усилия регента королевства, который убедил высшее общество и риксдаг согласиться на эту войну, для своего закрепления требовали немедленного успеха. Шведская эскадра под командованием герцога Зюдерманландского ударила на Балтийский порт, где были большие верфи и многочисленные пристани, и стояло множество торговых и несколько русских боевых судов.

Учебное судно Петербургского Морского корпуса «Ростислав» было единственным линейным кораблём с нашей стороны. Пусть в порту были ещё пять фрегатов и несколько прочих небольших военных судёнышек, но преимущество шведской эскадры было просто всеобъемлющим. Однако отец и сын Спиридовы – Григорий Андреевич, старый попечитель Морского корпуса, отправившийся с новиками, и Алексей Григорьевич[30], командир Балтийского порта, приняли бой.

Спиридовы показали миру, что русский флот умеет не только открывать новые земли – старший вывел врага под огонь неизвестных шведам береговых батарей, а младший устроил показательную порку герцогу Карлу. Противник вынужден был отступить, опасаясь прихода основных сил русских из Кронштадта. Самой важное, что среди новиков не было убитых, лишь двое легкораненых.

После неудачи у Балтийска вражеская эскадра вынуждена были вернуться в Карлскрону[31] для ремонта. Здесь прояснились планы шведского регента – хитрый герцог Зюдерманландский лишь продемонстрировал нападение на русского побережье, запутав противника, расслабив датчан, а сам тотчас атаковал Копенгаген. Флот моего зятя Фредерика ещё раз познал, что удача переменчива, и, не ожидая появления шведов, безвольно проиграл сражение у острова Сальтхольм[32], оставив Эресунн[33] без защиты.

Датская армия топталась в Шлезвиге, отражая вероятное нападение Пруссии, а столица королевства была без защиты. Казалось, что десант и падение Копенгагена неминуемы, однако же, очень вовремя пришла наша эскадра из Архангельска, резко изменив ситуацию. Теперь шведы опять оказались перед выбором, что же делать дальше. Удар по стремительно восстанавливавшему боеспособность датскому флоту, усиленному почти десятком русских кораблей, был слишком рискованным, поэтому Карл снова собрался атаковать наше побережье.

Десант в тыл нашим крепостям в Финляндии был прекрасным решением, но адмирал Круз такое решение швелов предугадал и встретил неприятеля возле прохода Роченсальм[34]. Совместная атака корабельного и галерного флота оказалась весьма удачной – высадка была сорвана, многие суда шведов погибли или попали в плен, даже два линейных корабля оказались трофеем русских. Вот такой удар выдержать уже было тяжело. Ни о каких активных действиях на море против русско-датского союза в таких условиях речи уже не шло, а атаковать соперников на суше было слишком глупо – датско-русский флот помешал бы высадиться в Дании, а наша линия крепостей в Финляндии была слишком крепким орешком.

Надежда герцога Карла была на зимнюю стужу, когда, возможно, замёрзнут датские проливы, и славная шведская армия сможет атаковать Копенгаген по льду, на удары пруссаков Ютландии, а они в этом году были маловероятны, да на приход английского флота, который король Георг грозился прислать на помощь. Так что, в этом же году шведы предпочли бы сидеть тихо, хотя они попытались прощупать моего зятя на предмет перемирия…

Предугадывая проблемы следующего года, осенью генерал Меллер, командовавший нашими силами в Финляндии, неожиданно проломил оборону противника в нескольких местах и споро двинулся к столице этой шведской провинции – Або[35], а на просторы севера словно штормовые волны вылетели десятки тысяч киргиз-кайсаков, лишая шведов налоговых поступлений и снабжения. Противник теперь больше думал об обороне, чем разрабатывал совместные планы с англичанами и пруссаками.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

На море Средиземном нам противостояли силы Неаполя и Сицилии, Венеции, Кучук Хусейн-паши, к которым присоединились несколько португальских, английских и алжирских кораблей. Формально, на стороне союзников было небольшое численное преимущество, но даже самому адмиралу Джарвису[36] оказалось не под силу сбить из этого разномастного стада нормальный флот. Кстати, забавно, но именно отсутствием Джарвиса во главе Средиземноморской эскадре Великобритании объясняли потом многочисленные прорывы блокады южных портов Франции, что привело к поражениям союзной армии.

В общем, Ушаков не испытал серьёзных проблем. Две морские битвы, в проливе Кея[37] и близ мыса Крана[38], закончились нашей победой. Противник потерял шесть кораблей, погиб сам Кучук Хусейн-паша, после чего собираемое им государство окончательно прекратило существование. В условиях господства русского флота Кутузов спокойно брал под контроль все греческие острова, которые не успел взять по итогам прошлой кампании.

Захват Родоса, после длительной тренировки на малых островах, был просто образцово-показательным действием – мы потеряли только пятерых морских пехотинцев убитыми и тридцать два раненными. Из всех крупных островов самой восточной части Средиземного моря незанятыми русскими оставались только Крит и Кипр, хотя местное население слало мне слёзные просьбы забрать и их. Пока было не время – сил всё же недоставало.

На следующий год готовились планы по захвату этих островов, но всё же важнее было обеспечить безопасность плавания через Сицилийский[39] и Сардинский[40] проливы, где свирепствовали алжирские пираты и итальянские приватиры, а нам нужна была нормальная торговля с Испанией и Францией. После наших успехов на море позиция Венеции стала более покладистой и в следующей кампании их участия уже можно было не опасаться, хотя формально выйти из войны республика пока не решалась.

Великобритания могла создать нам проблемы, но всё же вероятность их визита в наши воды при наличии в тылу флота Леванта, пусть и слабого, была невелика. Таким образом, мы готовились к противостоянию почти исключительно с Неаполем, правительство которого совершенно потеряло разум, особенно после бегства принцессы Марии Кристины с моим агентом, одним из самых известных архитекторов и художников современности, Василием Верным.

У ребят, кстати, была настоящая любовь, а дочерей у неаполитанской четы было множество, причём одна из них даже была супругой императора Франца. Вот она-то сестре вполне сочувствовала, да и вообще – такая романтическая история прекрасно вписывалась в настроения европейского общества, даже в Неаполе бегство принцессы с возлюбленным, отлично известным и весьма щедрым аристократом, вызвало скорее понимание, чем осуждение. Ну и чего взъелась на меня Мария Каролина? При этом флот Неаполитанских Бурбонов был не очень силён, и Ушаков слал мне достаточно плотоядные планы по бомбардировке Неаполя с целью побуждения королевства к миру.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

На другом конце империи Суворов не получил приглашения к переговорам – маньчжуры со всей возможной страстью сражались с «Белым лотосом», который оказывал весьма упорное сопротивление поработителям, совершенно не обращая внимания на русских. Фельдмаршал, устав ждать, двинулся дальше, в глубину империи. Мукден[41] был очень серьёзной крепостью, который должен был по замыслу Хэшеня остановить русские войска до следующего года. Но наша армия уже очень хорошо научились брать крепости, к тому же искусство китайских фортификаторов сильно отставало от европейского…

Менее, чем через месяц Мукден пал, а генерал-майор Иловайский[42] с тридцатью тысячами русских и частью союзных монголов, отправился действовать в отрыве от основных сил – в Халху. Там шла настоящая битва между войсками Цин и мятежниками. Армии маньчжур очень не хватало сил кочевников, которых повелители империи привечали как своих родственников, пусть и весьма дальних, и давних помощников в борьбе против оседлых китайцев. Сейчас преимущество было на стороне племён, верных императору, но наше вмешательство изменило баланс.

Всего лишь около тридцати тысяч бойцов, поддержавших маньчжур, смогли уйти, остальные же были убиты, причём так же, как и их семьи. Кровь лилась рекой. Что поделаешь, традиция степи… Кстати, именно Иловайскому были обязаны жизнью более двадцати тысяч детей, которых он вывел в Россию. Они были слишком малы, по обычаю убивать их было запрещено, но и выжить без заботы родных они бы не смогли. Генерал и его люди вывезли их, передав уже нашим окольничим. Детей распределили по всей России, такое множество сирот разом всё же было для нас впервые…

Суворов стоял возле Мукдена, к нему присоединялись монголы, готовые сражаться, а гонцов с предложением мира всё не было. Тогда ему просто пришлось нанести удар в самое сердце империи Цин – пойти на её столицу. Сражение длилось почти неделю, крови пролилось много, маньчжуры дрались за Пекин отчаянно, но укрепления уже безнадёжно устарели, а русские весьма поднаторели во взятии крепостей.

Падение Пекина да высадки камчатских войск и союзных японцев на Шаньдуне[43], наконец, вызвало реакцию властей империи, благо самого́ монарха и его родственников успели вывезти из столицы. Молодой император Юнъянь[44] смог взять власть в свои руки и отстранить Хэшеня, а потом и казнить его. В Пекин к Суворову прибыло полномочное посольство, в знак примирения везущее собранные по всей империи части тел убитых членов русской миссии и голову виновника этого преступления, повлёкшего за собой форменную катастрофу для Китая.

Фельдмаршал равнодушно взглянул в открытые глаза Хэшеня, поклонился праху соплеменников и деловито перешёл непосредственно к дипломатической работе. Александру Васильевичу хотелось скорее закончить эту войну…

Переговоры прошли довольно неожиданно, совершенно не плану, который построили у себя в голове фельдмаршал и его помощники. Суворов привык иметь дело с восточными людьми и всегда, и везде торговаться. Так и здесь, он с ходу заявил, что будущая граница должна пройти по Хуанхе[45] и Вэйхе[46], а под контроль России ещё перейдут вся Халха, Шаньдун, Синьцзян и Тибет, рассчитывая на получение встречных предложений и переход к дальнейшему обсуждению. Однако делегация маньчжур взяла паузу и принесла ответ через два дня. Они в принципе соглашались на предложенную линию границы, желая оставить себе только Монголию.

Стало понятно, что империи Цин нужен мир даже больше, чем нам, и им очень нужны монголы, чтобы держать в узде ханьцев. У нас тоже не было никакого желания затягивать войну, которая потребляла чудовищное количество ресурсов, к тому же сами маньчжуры полностью разорили при отступлении захваченные нами земли, и сейчас нам очень напрягала необходимость на постоянной основе снабжать огромную армию по пустынным, безлюдным регионам. Зимой же эта проблема грозила обернуться подлинной катастрофой.

Суворов взял на себя ответственность – переговоры нужно было завершать очень быстро. Фельдмаршал отлично понимал, что передать всю Халху маньчжурам, означает предать союзников, а это серьёзно осложнило бы наше будущее в регионе. Одновременно нам совершенно не были нужны ни Тибет, ни Синьцзян, ни даже бывшая Джунгария. Более того, получение земель Южной Маньчжурии и Северного Китая не соответствовало нашим интересам, но и отказаться от них сейчас было совершенно невозможно, не потеряв лица. Тем более что камчатские казаки уже по-хозяйски обживали берега Жёлтого моря.

Остановились на варианте прохождения границы империи Цин по основному течению Хайхе[47], а потом по Хуанхе. За маньчжурами оставались Джунгария, Синьцзян, Тибет, Ордос[48] и почти половина Халхи, где могли кочевать союзные им монголы. Важной частью Пекинского договора стали поставки русского оружия, которое было очень высоко оценено империей, и снятие всех ограничений на торговлю.

Господи, да за нами оставался даже Пекин! Таких уступок мы не могли предвидеть. При этом Суворов забрал территории почти пустые, разорённые. Маньчжуры и раньше не позволяли китайцам жить на их исторических землях, а уж во время войны они старались максимально затруднить наше снабжение и полностью перекрыть нам варианты получения припасов на местности. Халха получала независимость, причём большинство монгольских вождей уже готовы были принести мне вассальную присягу.

В империи же шла гражданская война, что в любом случае отодвигало для нас до её окончания риск нового столкновения с маньчжурами. Надо заметить, что сразу же после послов императора Юнъяня к Суворову прибыло посольство от так называемого императора Джу Ди, который претендовал на принадлежность к династии Мин. Он был провозглашён императором ханьскими повстанцами, которые пытались возродить собственно Китай.

«Белому Лотосу» тоже нужно было оружие, много оружия, без которого им невозможно было бы победить маньчжуров. Посланцы Мин признали наш договор с Цин, в обмен на обязательство наших поставок. Ну а после них прибыли гости из Нового Чу, как назвали своё новосозданное государство мяо, Тибета, Синьцзяна, Коканда…

[1] Центральный Тавр – горный хребет в южной части Центральной Турции.

[2] Понтийские горы – горная система на севере Турции, вдоль южного берега Чёрного моря.

[3] Шииты – направление ислама, признающее Али ибн Абу Талиба и его потомков единственными приемниками пророка Мухаммеда. Сторонники шиизма противопоставляют себя суннитам.

[4] Люди Книги (люди Писания) – в исламе последователи иудаизма и христианства, признающие священной книгой Евангелие. Противопоставляются язычникам.

[5] Картли-Кахетия (Картли-Кахетинское царство) — государственное образование на территории Грузии, существовавшее с 1762 г. по 1801 г.

[6] Талышское (Талышинское) ханство – феодальное государство в XVIII–XIX вв. на юго-западном побережье Каспийского моря.

[7] Самцхе – эялет Османской империи на территории современных Грузии и Турции, с 1625 г. в наследном владении исламизировавшегося грузинского княжеского рода Джакели, принявших почётный турецкий титул атабегов.

[8] Эчмиадзин – монастырь в армянском городе Вагаршапате, где находится резиденция верховного епископа (каталикоса) Апостольской Церкви Армении.

[9] Агванский каталикосат (Церковь Кавказской Албании) – существовавшая в VI–XIX веках на территории современных Азербайджана и Дагестана автономная епархия Апостольской Церкви Армении.

[10] Трапезунд (совр. Трабзон) – древний город-порт в современной Турции на берегу Чёрного моря.

[11] Сан-Фредерик – французский форт на озере Шамплейн, на месте современного американского города Краун-Пойнт.

[12] Онтарио – английский форт на реке Освего, возле впадения в озеро Онтарио.

[13] Аппалачи – горная система на востоке Северной Америке, идущая вдоль Атлантического побережья США и Канады.

[14] Теннесси – река на востоке США, левый, самый длинный и многоводный приток реки Огайо.

[15] Рокош (польск. Мятеж) – официальное восстание шляхты против короля, разрешённое в Речи Посполитой.

[16] Конвокационный сейм – часть процедуры избрания нового монарха в Речи Посполитой, на котором назначалось место и время выборов, а также обозначались требования к кандидатам.

[17] Мёллендорф Вихард Иоахим Генрих фон (1724–1816) – прусский полководец и государственный деятель, генерал-фельдмаршал.

[18] Нотець – река в Польше, правый приток Варты.

[19] Аррас – город на северо-востоке Франции.

[20] Каррье Жан-Батист (1756–1794) – знаменитый революционер, отличавшийся невероятной жестокостью, которая даже на фоне зверств того времени выделялась, казнён.

[21] Келлерман Франсуа-Кристоф (1735–1820) – французский военачальник, маршал Франции, герцог де Вальми.

[22] Вейсенбургские (Лаутербургские) линии – линии французских укреплений в Эльзасе по берегу реки Лаутер от Шерхоля до Вейсенбурга.

[23] Седан – город-крепость на северо-востоке Франции на реке Маас.

[24] Руан – город на севере Франции, историческая столица Нормандии.

[25] Федерик Август Герцог Йоркский и Олбани (1763–1827) – второй сын короля Георга III, британский военный и политический деятель, фельдмаршал.

[26] Сомма – река на севере Франции.

[27] Кюстрин (совр. Костшин-над-Одрон) – город-крепость в современной Польше возле впадения Варты в Одру.

[28] Померания – историческая область на побережье Балтийского моря, в настоящее время разделена между Германией и Польшей.

[29] Кольберг (совр. Колобжег) – город-крепость в современной Польше, в месте впадения реки Парсента в Балтийское море.

[30] Спиридов Алексей Григорьевич (1753–1828) – русский флотоводец и администратор, адмирал.

[31] Карлскрона (швед. Карлскруна) – город-порт на юго-востоке Швеции, главная база шведского военно-морского флота.

[32] Сальтхольм – остров в проливе Эресунн возле побережья Дании.

[33] Эресунн – пролив между датскими островами Зеландия и Амагер и шведской частью Скандинавского полуострова, соединяющий Балтийское и Северное моря.

[34] Роченсальм (фин. Руотсинсальми) – пролив между островами Котка и Кутсало.

[35] Або (совр. Турку) – город-порт на юго-западе Финляндии.

[36] Джарвис (Джервис) Джон (1735–1823) – знаменитый британский военно-морской и политический деятель, генерал Королевской морской пехоты, адмирал флота, граф Сент-Винсент.

[37] Кея – греческий остров в южной части Эгейского моря.

[38] Крана – мыс на северо-востоке острова Родос.

[39] Сицилийский пролив – пролив Средиземного моря между Сицилией и Тунисом.

[40] Сардинский пролив – пролив Средиземного моря между Сардинией и Тунисом.

[41] Мукден (кит. Шэньян) – один из крупнейших городов современного Китая, расположен на северо-востоке страны.

[42] Иловайский Дмитрий Иванович (1738–1812) – русский военный и политический деятель, генерал от кавалерии, атаман Войска Донского.

[43] Шаньдун – полуостров в восточной части Китая.

[44] Юнъянь (1760–1820) – седьмой император династии Цин.

[45] Хуанхэ – река в Китае, одна из крупнейших рек Азии.

[46] Вэйхэ – река в Китае, правый, самый крупный приток Хуанхэ.

[47] Хайхе – река на востоке Китая, на которой стоит Пекин.

[48] Ордос – пустынное плато на востоке Китая.

Глава 20

Полковник Наполеон Бонапарт неожиданно для себя пил водку, настоящую русскую водку. Не сладкое южное вино, медленно, словно смола, стекающее по стенке пузатой бутылки, не миртовый ликёр, аромат которого напоминает родные сады Корсики, не бренди, наполняющий рот вкусом дубовой коры, а крепчайшие настойки, заставлявшие задуматься о дремучих лесах и бескрайних полях России. Причём делал это полковник в компании своего начальника штаба, майора Петра Милинковича.

Они предавались этому занятию после долгого мучительно-сладкого посещения бани, которую давно живущий в России Милинкович считал совершенно необходимой процедурой, особенно после семичасовых учений, на которые полковник лично водил своих брянцев. Командирам была выделена отдельная парная, ещё издававшая ароматы свежесрубленной сосны и пускавшая смолистые струйки по бревенчатым стенам.

Сейчас они сидели за скромным столом, закусывая крепчайшие напитки экзотическими русскими кушаньями, вроде маринованных груздей и копчёного сала, которые постоянно подносил денщик. Десятник Забодаев был уже немолодым солдатом, ранее имевшим все шансы выбиться в офицеры и ушедшим в денщики исключительно из-з потери двух пальцев на левой руке, но это нисколько не мешало ему быть, мало того, что великолепным банщиком, который устроил своему полковнику настоящее крещение в раскалённой парной, но и отличным организатором, казалось знавшим наперёд обо всех желания своего начальника.

За окном мела метель, офицеры уже оценили, насколько вовремя они завершили учения, чтобы не быть замороженными коварной северной зимой, а Бонапарт, глядя на метущиеся за маленьким оконцем снежинки всё больше и больше признавал за баней и умеренным употреблением крепких напитков статус главного средства от простуды, столь востребованное в этих краях.

- Вот, господин полковник! Я баню да егерские настойки оценил ещё на нихонских островах, там бывает снег как пойдёт, так и валит, пока все дома до самых крыш не засыплет. Потом откапывайся только. Там без бани да водки – смерть верная придёт. Но вот слишком уж этим радостям тоже предаваться грех – какой боец с похмелья да неги-то? – балагурил майор.

- Хорошо ли, господин полковник? – как из-под земли выскочил Забодаев, — Сейчас горячее принесу.

Бонапарт лишь расслабленно махнул рукой, отвечая так разом и майору, и десятнику.

- Вот ты, Наполеон Карлович, лучше бы как-то имя своё упростил, да и фамилию тоже! – продолжал болтать Милинкович, — Солдаты тебя по имени-отчеству никогда не называют, боятся язык сломать, а фамилию твою так коверкают, что иногда оторопь берёт. Да и офицеры часто тебя не мудрствуя лукаво «он» называют… Вот поручик Адельмар-Вольфрам-Максимилиан-Мария фон дер Лизенберг стал же для простоты Алексеем Лизиным, а капитан Павел Марфин прежде звался Пол Фредерик Мёрфи…

- Я корсиканец… — лениво сопротивлялся Бонапарт, — Для меня имя, данное мне предками, священно.

- Так, я же предлагаю тебе, господин полковник, перекрещиваться! – смеялся майор, — Я говорю, что пусть тебя проще называют!

- Подумаю я… — так же лениво махнул на него Наполеон.

- Вот, ты мастер людей поднимать на всякое безобразие, господин полковник! Виданное ли дело, зимой такие учения проводить! Мы же вёрст сорок отмотали! А никто даже не пикнул! – переключился на другую тему Милинкович.

- Наш полк Або брал не для того, чтобы мы здесь бездельничали, а чтобы шведы и подумать не могли снова нас победить, али лихим налётом город пожечь. – смотря на снег за окном, задумчиво проговорил полковник, — Наступит весна, придёт сюда наш галерный флот, ещё войск нагонят, начнём планировать летнюю кампанию… Может, дальше в Финляндию двинемся, глядишь, до Лулео[1] дойдём, а, Бог даст, сам Стокгольм брать будем!

- Мечтаешь, Наполеон Карлович?

- А что нет? Посмотри, что в мире творится! Моро, ведь мальчишка! А на его месте мог быть я!

- Эвона, как ты, господин полковник, запел! – усмехнулся Милинкович, — О славе мечтаешь?

- А ты, Пётр Дмитриевич, нет? – повернулся к собеседнику Бонапарт.

- Мечтаю, Наполеон Карлович! Истинно мечтаю! – засмеялся майор, — Слава мимо меня на Нихонской войне прошла, краем крыла под Стратилатовым зацепила, чуток по головке у Цареграда погладила…

- Так, давай! Давай же славу эту искать, Пётр! Чувствую я, что она где-то рядом! – загорелся полковник.

- Давай думать! Весной…

- Не могу ждать весны! Если бы можно было сейчас? Лёд же на море!

- Горяч ты! Нам же из само́й Столицы запрещено по льду дальше версты проходить – зима ветреная, море коварное, не дай Бог, лёд разломится! Будь твоя воля, ты бы сам напрямую Стокгольм брать бы пошёл! – качал головой майор.

- Дык вот что скажу! – внезапно вмешался в спор офицеров Забодаев, — У меня же здесь в Кабе сердечная привязанность образовалась…

- Степан! Десятник! Ты лезешь в разговор старших по званию? – взвился было Наполеон.

- Остынь, полковник! – замахал на него руками Милинкович, — Степан Семеонович порядок знает, не первый год служит, коли сказать что хочет, не мешай ему.

- Так вот, — продолжил речь десятник, степенно оглаживая всё ещё ярко-чёрную бороду, — Девица местная шведская, Анна-Фрида, собой хороша, умна, приветлива, а я-то свейский кое-как знаю, чай недаром шесть лет в Риге стояли… После войны в отставку выйду, непременно женюсь… Так вот, отец её, местный торговец, Олафом его зовут, человек небедный и опытный, каждую ямку здесь знает, каждую волну по именам называет… Вот он мне говорил, что в Стокгольм через пару недель тайный обоз поведёт. Точно он знает, когда лёд встанет, как идти, где бивак разбивать.

- Что? – Наполеон пристально посмотрел на своего денщика, — Ты уверен, Степан?

- Как на духу! – перекрестился Забодаев, — Несколько раз говорил о такое. Даже предлагал мне, чтобы я ему денег дал на подарок Анне-Фриде.

- Где он сейчас? – деловито спросил у солдата полковник.

- Да, вестимо, где – в хате своей, метель же!

- Тащи его сюда, пулей!

Олаф оказался степенным краснолицым мужчиной, который говорил медленно и мало, словно каждое его слово стоило больших денег.

- Значит, ты знаешь, как и когда в Стокгольм можно пройти? – Милинкович загорелся не менее своего полковника.

- Положим…

- Так провести можешь?

- Я – швед! – с вызовом отвечал Олаф.

- Так и что? Деньги не нужны?

- Я верен своему королю!

- Ха! А если сто рублей тебе дам? Золотом? – вмешался Бонапарт.

От такой суммы даже Забодаев открыл рот, а уж у старого торговца буквально загорелись глаза, но соглашаться он всё же не спешил, выговорив себе ещё двадцать рублей и не давая окончательного согласия, пока полковник не сходил в свою комнату и не принёс приятно звякающий мешочек. Звон монет сломил сопротивление Олафа окончательно, и он долго крестился и читал молитвы, а потом потребовал ещё и вывести его семью в Россию, опасаясь мести соседей.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Проект полковника Бонапарта по зимней атаке на шведскую столицу вызвал явное сопротивление в Генеральном штабе. Много говорилось справедливых слов, что «батальоны не фрегаты, а казаки не шебеки, чтобы ходить по заливам»[2]. Однако о плане было доложено государю. Тот, как говорят, нарезал круги по кабинету, думал. Потом ещё раз прочитал бумаги и сказал странное:

- Что же, кто я такой, чтобы лишить Наполеона его Тулона[3]? Быть по сему. Дерзайте!

Высочайшее согласие на авантюру было получено, требовалось быстро подготовить войска. Командующий генерал-полковник Меллер был настроен весьма мрачно, совсем не горя желанием потерять всю свою дивизию на льду Ботнического залива[4], однако против приказа самого́ государя идти не желал. Бонапарт, пожалованный чином бригадира, проявил невероятный напор в организации экспедиции, в которой совершенно справедливо видел свою будущее – счастливое в случае успеха, и, напротив, весьма печальное, при неудаче.

Себя в области планирования движения колонн, инженерного сопровождения, снабжения отлично проявил майор Милинкович. Сколь-нибудь тянуть с подготовкой было нельзя – укрыть от шведских шпионов столь масштабную операцию было невозможно, но им всё же требовалось по суше добраться до Швеции, что давало нам некоторое время. В феврале 1796 состоялся ставший легендарным «Ледовый поход». Две бригады под командованием Бонапарта и другого бывшего француза Прево-де-Люмиана вышли из Або, направляясь вначале к Аландским островам[5]. Сам Меллер возглавил было поход, но уже в двадцати вёрстах от финского берега серьёзно повредил ногу, оставив руководство походом на Бонапарта.

Бригадир Прево-де-Люмиан, отличный военный инженер, командовал авангардом, он принял на себя ответственность за прокладку дорог по коварному балтийскому льду для идущей армии между многочисленных припорошенных снегом торосов и трещин. Русские инженерные войска показали себя великолепно, в сложнейших условиях они пробивали путь для идущих за ними солдат, обозов, артиллерии.

Три дневных перехода в условиях давящей опасности изменения погоды, которое могло погубить весь русский отряд, прошли в невероятном напряжении. Бонапарт и Милинкович вовсе не спали всё это время, непрерывно передвигаясь между тремя русскими отрядами, которые шли к острову Большой Аланд[6], где стоял крупный шведский гарнизон и замёрзшие во льду ждали весны множество судов.

Шведы не спали и заметили приближение русских, но бешеный удар гренадерских рот, которые вёл Милинкович, и огонь наших пушек, вылетевших по расчищенному сапёрами льду к самому берегу, достойные наследники Густава-Адольфа и Карла XII выдержать не смогли. В плен попало более восьми тысяч человек, было захвачено большое количество припасов, торговых и военных судов. Бонапарт мог бы считать себя триумфатором, но это была всего лишь половина дела – впереди были более сорока вёрст пути по тому же льду до собственно шведского берега, а там ещё не менее шестидесяти вёрст до самого́ Стокгольма.

Оставив пленных, раненных, обмороженных на Большом Аланде, русские бросились дальше. Их появление возле городка Грисслехамна[7] было неожиданным и вызвало настоящую панику в Швеции. Сражение при Стокгольме было воистину небольшим, слишком уж всё было неожиданно для молодого короля и регента, которые вместе со своей армией стояли у Ландскроны, мечтая атаковать датские берега – огромное расстояние, коварные льды Ботнического залива, сложность подобной операции – всё говорило о невозможности такого нападения. Столичный гарнизон был деморализован, а горожане не спешили вооружаться.

Падение Стокгольма стало воистину катастрофой для Швеции. Герцог Зюдерманландский двинул солдат от Датских проливов к собственной столице, но в войсках зрело недовольство, возникла опасность бунта. Тогда регент оставил с армией своего венценосного племянника, а сам бросился набирать новых солдат для спасения страны, но злая судьба, да метели остановили его порыв. Конечно, к его трагической истории приложили руку мои люди, но никто и никогда не узнал, как и что было сделано для того, чтобы мой дядюшка исчез в февральской метели посреди своего номинального владения[8]. Тело его было найдено только в начале мая возле озера Меларен[9], он, очевидно, заблудился в метели, сломал ногу и замёрз, заносимый снегом…

Юный же Густав IV Адольф, привыкший жить в тени своего яркого родственника, не смог удержать армию от распада. Швеция осела, словно сугроб под весенним солнцем. Генерал Николай Карлович Бонапарт стал настоящим героем, который сломил опаснейшего соперника России. Он получил славу, о которой мечтал. Вместе с ним поминали героического Милинковича, ставшего за свои подвиги полковником, который участвовал во всех атаках русских войск, генерала Прево-де-Люмиана, показавшего себя не только отличным инженером, но и храбрецом, бравшим шведские города. Даже генерал-аншеф Меллер, возглавивший русскую администрацию в Швеции, заслужил свою долю тёплого света славы.

Выход из войны Скандинавского королевства стал тем камнем, что обрушил лавину обвала всё антирусской коалиции. Если до падения Стокгольма в Британии активно муссировался вопрос о посылке эскадры на Балтийское море, где вместе со шведами и пруссаками англичане сокрушат русского колосса, то этот конфуз серьёзно отрезвил горячие головы – позиция короля Георга стала очевидно ошибочной.

Такое изменение поведения главного инициатора войны серьёзно усложнило и положение прусского короля. До поражения Швеции Фридрих-Вильгельм каждый день вещал о «грядущем чуде Бранденбургского дома», под которым большинство подразумевало смерть Вейсмана – Отто болел, и болел тяжело. Этой истовой вере не мешало даже падение крепостей Кёнигсберга и Кольберга, главное, что на Берлин русские пока не шли, ограничиваясь глубокими рейдами кавалерии. Пруссаки желали удерживать наши войска за Одером, разгромить датскую армию, вывести моего союзника из войны, открыть путь англичанам в Балтику, а потом ударить и по нам.

Теперь же всем стало понятно, что этот план уже не реализуем – Пруссия оставалась практически наедине с нами, датчане могли начать наступление с севера, да и более мелкие соседи начинали плотоядно посматривать на попавшего под лапы русского медведя былого опасного хищника. А когда Вейсман показал, что болезнь для него всего лишь досадная помеха на пути, и двинул армию через Одер к Берлину – всё рухнуло и у этого моего противника. Неудачливого короля отстранил от власти собственный сын.

В Варшаве я встретился со своим старым приятелем, Финком фон Финкенштейном, который возглавил посольство, прибывшее обсудить условия мирного договора от лица нового короля с тем же именем, что и предыдущий. Старику Финку было уже за восемьдесят, но он сохранял ясный рассудок и острый ум, опытнейший политик и дипломат прекрасно понимал, что шансы Пруссии сохранить своё положение в Европе практически отсутствуют. Император Франц совершенно не заинтересован в сильной Пруссии и не станет отвлекаться без серьёзных причин от войны с Францией, а той уж точно сейчас совершенно всё равно, что происходит в Восточной Европе. Король Георг же ничем помочь им не может, ибо английская армия завязла в Нидерландах, а флот не в силах пройти на Балтику через укрепления Копенгагена.

Все надежды пруссаков были связаны исключительно с моей любовью к их стране, которая был широко известна. А вот – зря. Мне было очевидно, что в настоящих условиях Пруссия нам не нужна. Исторический союзник Британии на континенте, который столь легко выполнял разные прихоти Лондона был для нас опасен с военной точки зрения. Все устремления Пруссии сейчас были нацелены на Польшу, которая уже стала важным нашим союзником в Европе и необходимым торговым партнёром. Влияние же Берлина, которое ранее уравновешивало амбиции Священной Римской империи в Германии, сейчас скорее мешало большой войне с Францией, а эта война была нам очень выгодна.

Англия ещё могла в теории навредить нам на Средиземном море, но в реальности, крах Пруссии стал последней неудачей моего старого неприятеля Георга III. Он впал в полное безумие – требовал немедленного продолжения войны, призывал покойного Родни, видел вокруг незримых русских агентов, желающих его убить, несколько раз вырывался в город, где многие с ужасом обнаруживали совершенно невменяемого монарха, тыкающего шпагой в людей и выкрикивающего всякие непотребства. Затем Георг ослеп и перестал общаться с людьми.

Меж тем в Индии пала Калькутта, а майсуры решили сменить союзников и пошли на Мадрас, лояльность Хайдарабада держалась на волоске – требовалось немедленно вмешаться в тамошние дела. Французы по весне явно готовили наступление, а австрийцам без союзников было слишком сложно противостоять врагу, о чём посланники императора Франца настойчиво говорили на каждом шагу.

Дети британского монарха вели откровенно беспутный образ жизни и были ненавидимы обществом, но без короля в столь сложных условиях было не обойтись, и наследник престола, принц Уэльский был коронован под именем Георга IV. Он был очень непопулярен и вынужден был пойти навстречу требованиям парламента – английский посланник с предложением мира прибыл в Балтийск сразу после открытия навигации.

Правящие монархи Неаполя и Сицилии, оказавшись перед перспективой в одиночку противостоять России, под давлением Мадридских родственников также согласились на мирные переговоры. Ушаков и Кутузов спокойно настроились на зачистку последних осколков Османской империи, намереваясь наносить удары по базам пиратов в Северной Африке.

Мир, столь долгожданный, был прямо перед нами. При этом ни у кого не было сил помешать нам достичь того мира, которого мы хотим. Россия сейчас могла создавать вокруг себя именно тот порядок, который обеспечит нам спокойное будущее и даже, не исключено, на века.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Не кажется ли Вам, господин майор, что это настоящее чудо? Меньше суток и мы в Москве! Причём никаких смен лошадей, трактиров, симпатичных девиц в городках по дороге… — начавшаяся на восхищённых нотках, речь совсем юного кавалерийского прапорщика, только что выпущенного из корпуса, мундир которого ещё даже не были украшен знаками полка, завершалась просто с трагическим надрывом.

- Что Вы, юноша! – усмехнулся ещё совсем нестарый майор Генерального штаба, без пальцев на левой руке, но с целыми двумя орденами на груди, причём один из них был Святым Георгием, вручаемым исключительно за личную храбрость в бою, — Вы, похоже, впервые едете на поезде? Неужели Вас не отпускали из Корпуса?

- Отпускали, господин майор! – горячо принялся защищать своё учебное заведение прапорщик, — Просто я сам-то холмогорский, а туда из Петербурга железных дорог нет…

- Не обижайтесь, молодой человек! – прижал целую руку к сердцу майор, — Просто я столько раз видел поезда, ездил на них и как-то даже не думал, что бывает иначе! Ну уж на пароходе-то вы катались?

- Это-то конечно! Сколько раз по Неве с ребятами! А уж какие пароходы у нас на Северной Двине ходят!

- Ну, скоро из Петербурга прямо в Архангельск на пароходе проехать можно будет, купцы-то мошной тряхнули и упросили государя, наконец, большой канал строить.

- Неужели? – обрадовался молодой человек, — Мой батюшка бумажный заводик имеет, ему посуху до Петербурга или Москвы возить дорого выходит, расширять дело ему пока невыгодно было, а вот как по реке грузы пойдут…

- Да, уж… Позвольте представиться – Майор Прондзинский, Збигнев Станиславович, Генеральный штаб! – протянул руку юноше старший товарищ.

- Ох! – порозовел тот и затараторил, — Прошу извинить, Збигнев Станиславович, прапорщик Антуфеев, Григорий Афанасьевич! Приписан к Омскому драгунскому полку, к месту службы отбываю после торжеств! Приглашён на бракосочетание императора, как лучший в выпуске!

- Прекрасно, Григорий Афанасьевич, как же Вы из купеческого сословия в сам Кавалерийский корпус-то попали? У меня вот даже не вышло? – улыбался майор.

- Так, я отличник, животину с детства люблю, а лошади те же во мне души не чают, вот меня и определили…

- Отличник? И лучший в выпуске? Да Вы генералом будете? – по-дружески хлопнул юношу по плечу майор.

- Ну, я не совсем лучший – второй только, но это неважно! А Вы, Збигнев Станиславович? В Генеральном штабе по инженерной части? – осмелел прапорщик.

- А, петлицы разглядели? Не совсем по инженерной, я начальник стола воздухоплавания. Только после войны нашу команду завели, ещё и форму нам не придумали, пока как бы инженерами числимся.

- Никосферы? – восхитился Антуфеев, — Мы поднимались два раза! Чудо какое! А самого́ Никольского Вы видели? А руку Вы там, да?

- Да, во время штурма Пекина. Шар был обстрелян, еле приземлился. Никольского, да, видел. – скупо ответил Прондзинский.

- А Георгия за это же? – не угоманивался молодой человек.

- Да, за Пекин. – сделал над собой усилие майор.

- Ой, говорят, тяжело там было?

- Да, дело жаркое было. – разоткровенничался поляк, — Я ведь хромой ещё вдобавок — ногу в Нихонской войне ещё сломал, только на шарах летать хромота не мешает, а князь Александр Васильевич, никосферы ценит. Мне всю обшивку расстреляли, но удалось почти три часа в воздухе провисеть и сигналить-сигналить…

Думал, после ранения меня в отставку отправят, но генералиссимус решил, что нам быстрее воздухоплавание нужно развивать, и вот, теперь я в Петербурге.

- Да уж, Суворов уважает новинки техники…

- Да и Вейсман покойный весьма нас жаловал. Благодаря ему наши шары в армии появились, команды сформировали. Очень мы его любили. Как он умер, так Александр Васильевич на три дня траур по армии объявил.

- Да у нас в Корпусе тоже все очень жалели старого генералиссимуса. Говорят, что он давно болел, только воля его держала на этом свете.

- Да уж, покойный Антон Иванович железный человек был, дотерпел до самого мирного договора. Как его пруссаки боялись, никого больше так не боялись, он и терпел, да…

Так и беседовали два офицера – младший расспрашивал, восхищённо глядя на попутчика, а старший всё рассказывал и рассказывал. Дорога до Москвы за разговорами пролетела на удивление быстро.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Царская невеста была прекрасна – серебряное платье, венчальный венец, усыпанный изумрудами и бриллиантами, ярко-чёрные горящие каким-то неземным светом глаза. Святейший патриарх Вселенский и Московский, Платон, ласково глядящий на чету новобрачных и людей, собравшихся на церемонии. Императрица-мать, Екатерина Великая, грандиозная и величественная вначале, в конце венчания тихонько утирала слёзы, прижимаясь к мужу. Суворов, сменивший светлейшего князя Константинопольского в командовании нашей армии, сияющий блеском орденов, не выдержал и закричал «Ура императору-победителю и юной императрице!». Всё слилось в какую-то радостную картину бытия, совсем молодой прапорщик Антуфеев был поистине в восторге.

Императрица Анастасия – звучит! Она так восхищённо и робко, как-то таинственно глядела на императора, а тот в ответ смотрел на юную свою супругу так нежно и заботливо, что их взаимные чувства ощущались даже на расстоянии. Государь, этот могучий бородатый человек с суровым взглядом словно помолодел и наполнился ещё большей силой. Он был счастлив, и его счастье, будто солнечный свет, проливалось на окружающих.

В Москву пожаловали целых пять королей, один император, семь курфюрстов и бессчётное множество принцев, ханов, даже епископов – такого присутствия высочайших гостей не было ни у кого из монархов Европы, возможно, за всю историю. Величие России проявлялось во плоти. Мы были очень нужны всем. Наша слава и сила была непререкаема. Даже война отошла на второй план для Европы. Если испанский король мог сослаться на то, что замуж выходит его дочь, а курфюрст Бранденбурга и король Швеции могли говорить о вынужденном своём падении к ногам победителя, то вот визит императора Франца, в ситуации, когда его армии терпели поражение за поражением, был признаком безусловного влияния России.

Улицы города были заполнены гостями – русскими и иностранными. Такого количества людей сразу молодой прапорщик никогда не видел, хорошо, что рядом был майор. Прондзинский взял юношу под опеку. Оказалось, что хромота его была весьма небольшой, Москву он неплохо изучил, да и знакомых у него было достаточно. Празднества были великолепны, на многочисленных площадях выставлялось бесплатное угощение, в церквях шли праздничные службы, город был ярко украшен.

- Збигнев Станиславович, а это сам генерал Бонапарт? – прапорщик увидел по соседству на пиру статного круглолицего человека.

- Он, естественно. – усмехнулся плотно закусывающий майор, — Много ли ты ещё знаешь генерал-майоров с Андреем Первозванным?

- Бог ты мой, сам Бонапарт! Вот бы иметь честь быть ему приставленным!

- Что, прапорщик, мечтаете, будто сказочны Иван-Царевич? – усмехнулся Прондзинский, — А вот я попробую стать Вашим Серым Волком из сказки и реализую Вашу мечту!

- Что, как? – растерялся юноша, но воздухоплаватель уже встал из-за стола и направился к сидящим рядом с генералом двум оживлённо разговаривающим полковникам.

- Пётр Дмитриевич, вечер добрый!

- О! Кого я вижу! Прондзинский, душа моя! Как я рад Вас видеть! – расплылся в улыбке Милинкович, также приписанный к Генеральному штабу, — Позвольте представить, — обратился он к стоя́щему рядом полковнику, — наш герой-воздухоплаватель Збигнев Станиславович Прондзинский! А это мой кузен, Иван Петрович Милинкович, командир Ярославского кирасирского полка. Он, кстати, большой поклонник никосфер!

- Да, ваши шарики были весьма полезны в прошедшей Европейской компании, впрочем, насколько я знаю, Вы, господин майор, отличились в Китайской? – крепко пожал руку поляку второй Милинкович, — Там? – он кивнул на искалеченную кисть Прондзинского.

- Именно! – криво улыбнулся майор, — Теперь только в штабе могу служить.

- Хорошо, что Вы живы, майор! А не расскажите ли…

- Готов весь вечер быть Вашим верным слугой, полковник! – рассмеялся Прондзинский, — Однако прошу помочь моему молодому другу, прапорщику Антуфееву…

- Антуфеев, Антуфеев… Кавалерист?

- Именно! Только что выпустился, назначен в Омский драгунский, как второй в выпуске получил приглашение, мечтает быть представленным генералу…

- Как же, Пётр, я наслышан об этом мальчишке! Он вторым в выпуске стал из-за своего благородства, не мог помешать Илье Аббасову-Черкасскому первым быть. Тот гордый до безобразия… Идите-ка сюда, прапорщик!

Григорий робко подошёл к беседующим офицерам.

- Молодой человек, скажите-ка, будьте любезны, а как это Вы, второй в выпуске приглашение получили? Аббасов-Черкасский же должен был здесь стоять – только лучшие выпускники училищ, да кавалеры орденов приглашены на церемонию. – хитро усмехнулся Мелинкович-кавалерист.

- Илья мне своё приглашение передал. Сказал, что по чести я должен в Москву ехать, а возможности царя увидеть у него ещё будут. – зарделся юноша.

- Что же, честь ему известна, это хорошо… Он ко мне в полк зачислен. – усмехнулся офицер, — Ну, ладно. Желаете быть представлены генералу Бонапарту?

- Да! Мечтаю! Николай Карлович — герой. Победитель шведов. Он единственный генерал-майор, получивший высший орден империи…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Никольский безнадёжно опоздал на бал по случаю бракосочетания государя. Учёный, в общем-то, и не собирался в Москву, занятый исследованиями, но получил личное приглашение от монарха, а в таком случае отказ был совершенно невозможен. Срочно бросив все дела, он верхо́м отправился в Петербург, откуда уже поездом отбыл в Первопрестольную. Однако, пропустив церемонии и пиры, воздухоплаватель опоздал даже на бал.

В зал Аникита вошёл уже без представления, тихо прошёл к колонне, надеясь простоять там неузнанным до конца развлечения. Светского общества учёный не любил, откровенно чурался, никак не мог он забыть трагических происшествий юности. Но на сей раз он был вынужден прийти туда, где собрались почти все известные люди всего царства, и покоя ему не пришлось получить.

- Вот, Настенька, познакомься, это тот самый знаменитый писатель Ветров, в миру славный наш учёный и воздухоплаватель Никольский. – государь подошёл совершенно незаметно и сейчас стоял прямо перед оробевшим исследователем, держа под руку супругу, — Да не кланяйтесь Вы так непрерывно, Аникита Васильевич! Анастасия — большая поклонница Вашего творчества и давно желала познакомиться с Вами лично.

В глазах царицы, при виде совершенно ошалевшего от такого внимания Никольского, прыгали весёлые чёртики, но она удержалась от шуток в его адрес, ограничившись знакомством и обещанием присылать ей все книжки, которые напишет всемирно известный Ветров, первой. После такого раскрытия своего инкогнито, Аникита получил почти два часа непрерывного общения с самыми разнообразными людьми – ценителями его творчества. Мужчины, женщины, юноши, девушки, генералы, чиновники, учёные – все желали поговорить с самим Ветровым, рассказать о своих впечатления, предложить новые темы для книг, пригласить на танец…

Никольский устал – не будучи любителем светских развлечений, он не испытывал удовольствия от признаний окружающих в его исключительной гениальности, считая, что пишет исключительно для развлечения и особенного таланта к этому делу не имеет. А уж «дрыгоножество» ещё совсем не старого учёного просто утомляло. Танцевать он, конечно, умел, хоть и стеснялся своей небольшой хромоты, однако, его слишком раздражали влюблённые взгляды девиц. Он вообще не считал сих особ сколь-нибудь серьёзными и разумными существами, отметая саму возможность ответить какой-нибудь из сановных дочек взаимностью.

- Господин Никольский! Разрешите отвлечь Вас от развлечений… — глубокий, немного грудной, женский голос оторвал Аникиту от мечтаний о том, как он покинет этот неприятный круг и вернётся к себе в лабораторию в Гатчину, может быть, сначала поднимется в небеса, посмотрит на мир сверху и вернёт себе снова нормальное состояние духа.

К нему тихо подошла молодая рыжеволосая девушка с чуть вздёрнутым носиком и хитрыми зелёными глазами. Она немного прислонилась к колонне и внимательно изучала его.

- Прошу прощения, не имею чести… — рассеянно произнёс учёный, — Вы, видимо, желаете рассказать мне, как Вам нравятся мои романы, и сообщить, что следующая книга непременно должна быть о романтичных индейцах Новофранцузского наместничества, кои сейчас однозначно в моде?

- Ну, если желаете, то я, конечно, читала все три «Приключения капитана императорского флота Ивана Шубина», а также «Записки криворожского обывателя» и «Сущую безделицу», но мне больше по душе Ваши «Замечания о течениях небесных» и «Размышления о природе подъёмной силы газов». Да, по-моему, Ваш следующий роман должен быть о полёте на воздушном шаре через Азию и Великий океан, а зовут меня Екатерина. – с едва скрываемой усмешкой произнесла девушка.

Никольский сперва оробел, а потом, наоборот, решил продолжить столь странно начавшуюся беседу, к тому же «хитрая Катя», как про себя он тотчас же стал называть столь учёную девицу, совсем не стремилась её прекращать и по-прежнему внимательно его рассматривала.

- Откуда Вы могли узнать, что мой следующий замысел именно рассказ о чудесах небесных стихий? Да и, всё же, с кем имею честь?

Та в ответ тихо загадочно рассмеялась и тем не менее проговорила:

- Кто я такая? Путь я для Вас останусь пока только Екатериной! А про никосферы… Кстати, Вас не раздражает, что они так называются?

- Раздражает, безо всякого сомнения! – начал увлекаться разговором учёный, «хитрая Катя» словно читала его мысли, уже второй раз подхватывая идею, которая успевала у него оформиться в голове, но на языке ещё не появилась, — Мне предпочтительней называть их воздушные шары, благо так стали говорить гораздо чаще.

- Вы – скромны… Так вот, Ваши работы в последнее время всё больше направлены на выяснение не только способов более уверенного управления воздушными шарами, но и причин оного, а также на поиск способов длительных путешествий по воздуху. Без сомнения, столь кропотливая работа в этой области должна повлечь за собой и художественный рассказ именно об этой части мироздания.

- Бог ты мой, так Вы не только прелестны, но ещё и весьма образованы и просто умны, сударыня!

- Вы флиртуете со мной? – улыбнулась девушка.

- Я сообщаю очевидные факты! – церемонно поклонился Аникита.

Молодые люди одновременно не выдержали и засмеялись.

- И что Вы думаете, Катя, если позволите мне себя так называть, каковы перспективы моих исследований? – ещё смеясь продолжил разговор учёный.

Девушка в отчёт благосклонно кивнула и ответила:

- Мне видится, что именно работа со сжатием, охлаждением и нагревом газов – ключ к пониманию процессов движения корпускул. Впрочем, так же думал и великий Ломоносов.

- Вы читали труды Ломоносова?

- И даже неопубликованные работы! Алкивиад Афанасьевич мне благоволит.

- Вы знаете самого́ Пискунова! О!

Так, молодые молодые люди непринуждённо болтали и болтали. Бал уже закончился, а они никак не могли наговориться… Гайдуки, которые сопровождали младшую дочь Екатерины Великой, своё присутствие не демонстрировали, продолжая тихо оберегать покой предмета охраны, именно так, как велел им сам государь.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Забавный он, этот твой прапорщик, Збышек. – с задумчивой полуулыбкой медленного проговорил огромный подполковник Соломин, — Чем-то на покойного Ваську Самойлова похож, взгляд такой же – словно куда-то далёко-далёко смотрит…

- И ты, Матюха, такой же был! Просто со стороны себя ты не видел. – отвечал другу Прондзинский.

- Наверное, брат. Но только вот, всё одно, как мальчишку этого увижу, Ваську вспоминаю. Должны были мы с тобой в бою погибнуть, а вот он жить. Такую карьеру ему прочили в науке, разве ж так могло случиться, а?

- Сам много об этом думаю. Вот судьба-то… Ладно, слышал, Академия наук готовит издание его трудов?

- Слышал, Збышек, слышал. Три тома целых… А ты сына-то его видел?

- Не довелось – его жена в Петропавловске осталась жить, а я туда не доехал. Только отписались мне из канцелярии наместника, что ни в чём недостатка Самойловы знать не будут. А сама Анна-то его по-русски писать пока не научилась, что тут сказать…

- Да и мне тоже так отписались. Вот будет у меня время, непременно съезжу к ним, посмотрю на Василия Васильевича!

- Да когда ты, Матвей, такое время найдёшь? Служба же! Только после отставки, но, поверь моим словам, быть тебе генералом! Расскажи-ка мне лучше, что ты там в Варшаве на сейме видел? Чай не просто так тебе за Польшу Святого Иоанна дали.

- Можно сказать, что и просто так… Румянцев мне орден выхлопотал за то, что я удачно Замойских уговорил не вылезать сейчас с предложением польской короны Павлу Петровичу – государь сильно не желал этого.

- Да уж, сейчас тянуть в Россию всех этих пруссаков, поморян, силезцев, да и поляков недосуг. В их дрязгах навсегда можно застрять, пусть они пока промежду собой разберутся, а нам вон с Литвой, Галицией, Мемельским краем возится ещё долго, да и Курляндия ещё далека от нормальных порядков.

- Ты прям как природный русак говоришь, Збышек! – усмехнулся Соломин, — Где же твоя польская шляхетская гордость?

- Там, где-то, сзади осталась! – засмеялся в ответ Прондзинский, — Вот, гостил я у родни в Польше – поверишь, чуть с ума не сошёл. Мне здесь уже милее и спокойнее. Да и что, мало им, что ли, того, что Польше бо́льшая часть Пруссии отошла? Так что, всё по чести сделано – обмен земель сейм без лишних вопросов одобрил.

- А что им не одобрить, коли почти все дворяне с переданных Польше территорий в Россию отъехали? На сейме они новые земли делили, земли богатые да обустроенные! – покачал головой Соломин.

- Что, и конституцию новую приняли и даже молодого Яна Велёпольского в короли избрали без споров?

- Да, своего короля никто сам поставить сил не имел, ещё мы им конституцию вполне удачную предложили – коронный совет, голосование по провинциям, все могут вполне привычно интриговать и там, а король просто для вида. Нам тоже хорошо – в совете митрополит Варшавский, русский генерал, да и среди прочих советников наши сторонники всегда есть…

- Ох, Матвей, с твоих слов всё просто выходит, а тебе орден дали, да и полк под команду гренадерский, а Румянцев целого Андрея получил. – хитро посмотрел на друга Прондзинский.

- Ну, брат, всего и не расскажешь… Да и не знаю я многого! Чего я? Всего-то батальонный командир, пусть и в варшавском гарнизоне… — развёл руками гигант-подполковник.

- Ладно, а как думаешь, император Франц чего приехал и как банный лист к государю прилип? Мало ему почти всей Силезии? Ещё что хочет?

- Как чего? За то, что Мекленбург, Брауншвейг и Бранденбург потихоньку под нас идут, он будет креди́ты просить – тяжело сейчас Австрии войну вести.

- Так Франц же теперь во всей империи самый главный! Ему нетрудно всех под себя подобрать, Тугут его непременно это сделает, а Германия – это такая сила!

- Ну, может, император просит, чтобы мы с Францией не торговали, или чтобы сами в войну полезли. – подал плечами подполковник.

- Государь же на такое не пойдёт! – удивлённо помотал головой Прондзинский.

- Ну, торговаться-то святое дело! Может, император Франц Баварию хочет прибрать, как дядюшка его желал. Мы же сейчас главные в Европе, без Павла Петровича никто здесь даже чихнуть не решиться.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ванька! Никитин! Бог ты мой! Какая встреча!

Как Смолянин углядел его в толпе на Соборной площади, где только что проповедовал сам патриарх? Истинное чудо! Старые знакомые крепко обнялись и долго держали друг друга в объятьях.

- Степан Еремеич! Господи! Как же ты меня углядел-то в такой толпе?

- Ох, Ваня! Веришь ли, только о тебе вспомнил, как, глядь, ты стоишь-крестишься! Сначала, думаю, чудится! Борода, вон, какая пегая! Залысины! А стать-то она прежняя!

- Ну, Еремеич, ты, чай, сам не помолодел! Зато как одет! Совсем уж министр! Говорят, что сам государь тебя привечает, нет? – щурился на приятеля Никитин.

- Ну, брат, ты тоже на крестьянина не сильно похож – гляди-ка кафтан, серебром расшит, колпак мехом оторочен! Да и сам-то ты у государя бывал, доподлинно знаю!

- Я-то награду свою получал! – погладил Никитин двух Святого Владимира на груди, — Царь-батюшка самолично такие медали вручает.

- Ты не прибедняйся, Ваня! Твои заслуги по всей России известны, не за красивые глаза тебя губернатор так привечает.

- Ты, Еремеич, коли про меня столько знаешь, почему не заезжаешь в гости, а? Лет семь уже, как в последний раз навещал.

- Ваня, ты же знаешь, меня Григорий Александрович с собой утащил. То уголь искать, то заводы ставить, ещё дороги эти железные! Я же теперь глава общества Южной железной дороги, будем к Туле её вести, чтобы с Москвой соединить.

- Это сколько же теперь чугунок-то этих будет? В Столицу целых две строят – от Москвы и Петербурга, Волго-Донская, Петербург — Москва, на Алтае есть…

- Э, брат! Что ты знаешь-то о железных дорогах! – мечтательно проговорил Смолянин, — Ещё от Столицы решили железную дорогу к Яицкому городку тянуть, а затем, глядишь, через всё Яицкое наместничество на Алтай пойдём! Тюмень и Тобольск соединим, Таганрог с Астраханью, Москву с Ярославлем, со Смоленском… Эх! Сколько всего построим! Жалко, что везде быть не могу! Меня-то Сибирь сильно манит – там столько сокровищ в земле таится, а будут канал от Оби до Енисея строить, так такое найдут…

- Вот что творится-то… А мы вот только с соседскими монахами решили заводик консервный ставить, да огороды разбить, яблоневые да грушевые сады… Мелочь… — загрустил Никитин.

- Ваня, ты зря так – тебя вон сам Болотов уже не первый раз в циркулярах своих поминает! Государь и то про Никитинские заводы знает!

- Так, то не моё, Степан Еремеич! Дела-то артельные… — усмехался в бороду довольный лестью Никитин, — А вот скажи мне, Степан Еремеич, как простой человек по улицам ходишь? А не в карете разъезжаешь?

- Хе-хе! А вона моя карета стоит, Ваня – смотри-ка!

Возле площади Смолянина, действительно, ожидал экипаж, вот только с гербами Императорского приказа.

- Как же это, Степан Еремеич? – аж присел Никитин, — Нечто ты на царской повозке теперь разъезжаешь?

- Что ты! Это только для удобства, на таких каретах государь не ездит, это для вельмож да курьеров. Я же здесь не просто так – совещания у государя, с приказными, то-сё. Теперь же одних приказов на восемнадцать больше стало, для разных дел и прожектов – мне вот карету и дали. – смеялся промышленник, — Сам-то я на одном месте не сижу, мне личная карета не нужна!

[1] Лулео – город-порт в Ботническом заливе Балтийского моря на северо-востоке Швеции.

[2] Подлинные слова командующего русской армией в Финляндии генерала Кнорринга о плане десанта на Стокгольм, предложенного Барклаем-де-Толли в 1809 г.

[3] Тулон – имеется в виду знаменитая осада Тулона в 1793 году, при которой впервые прославился Наполеон Бонапарт, в переносном смысле «Тулон» означает момент блестящего начала карьеры.

[4] Ботнический залив – залив в северной части Балтийского моря между западным побережьем Финляндии и восточными берегами Швеции.

[5] Аландские острова – архипелаг в Балтийском море на входе в Ботнический залив.

[6] Большой Аланд (совр. Аланд) – самый большой и населённый остров в Аланском архипелаге.

[7] Грисслехамн – город-порт в Швеции близ Стокгольма.

[8] Герцогство Зюдерманландское (Сёдерманланд) – исторический лен на Балтийском побережье Швеции со столицей Нючёпинг.

[9] Меларен – крупное озеро в Швеции.

Эпилог

Дерибас возбуждённо размахивал руками, показывая Ришелье, где он хотел бы построить новый город – центр Калифорнийского наместничества. Пока здесь, на берегу залива Святого Франциска, возвышались какие-то разрозненные избы, причалы, вдоль линии прибоя лежали груды принесённого недавним штормом мусора, а наместник уже видел здесь улицы, порт, гостиный двор, церкви, присутственные места.

- Эх, вот государь одобрит Ваш переход на службу, Эммануил Осипович! Да разрешит мне город строить! Эх, понастроим здесь такой город – весь мир дивиться будет на его красоту и торговую мощь! Жалко, что Иван Донатович решил всё же поместьем заняться – человек-то неглупый, но форменный анахорет[1], столько людей вокруг его всё же утомляло. Но с Вами, Эммануил Осипович, мы ещё развернёмся! Вы да я, да сам генерал-аншеф Браницкий решил со службы уйти и к нам переехать – у нас такие наделы дают, что он решил именно здесь обосноваться. А сколько ещё отставников, привлечённых нашими льготами, сюда переберётся!

- Очень Вы задорны, Осип Михайлович. — тонко улыбался герцог, — Проблем для такого проекта премножество, а главное – где взять на всё это людей? Вы не думали?

- Думал, конечно! Ваши французы с удовольствием едут к нам – климат у нас сильно мягче, чем на Аляске, люди из России прибывают год от года всё больше, а с освоением пути по Амуру я ожидаю не менее двадцати-тридцати тысяч человек в год! Будем их всех размещать вначале здесь!

- Россия имеет столько свободных людей? – удивился Ришелье.

- Ну, пленных много, беженцев из греческих и польских земель, финнов так всех выселяют, ещё армяне, грузины, сирийцы – всех и не перечислить. А если мы торговый порт построим – так они сами к нам будут стремиться!

- Верю Вам, Осип Михайлович, не могу не поверить! Но вот очень долго моё прошение о приёме на службу не одобряется, да и Ваш проект по устройству города и порта тоже…

- Да уж. Я не могу поверить, что государь способен отвергнуть столь проработанный, благодаря Вашему участию проект! Вот только боюсь, что этот шторм, который нас чуть не погубил, был в силах и почту нам остановить… А без решений царя Ваше назначение вице-наместником и устройство столь большого города затевать никак нельзя.

- Это-то мне понятно…

- Ничего! Коли в течение недели ответа не придёт, то я снова напишу, да и Шелихова попрошу помочь, а может, и Акулинина смогу убедить!

- Времени жаль…

- Да… Что же делать?

Страдания двух мужчин были прерваны появлением полковника Лепехина, который возглавлял военное поселение на берегу залива.

- Осип Михайлович! Всё именно так, как я и думал – наш почтовик просто укрылся от шторма, мачта треснула, капитан решил, что надо ремонтироваться. Мы его нашли, всё хорошо.

- Полковник, Вы просто чудотворец! Вы сняли огромный камень с моего сердца!

- Думаю, что я сделаю даже больше. – усмехнулся Лепёхин, — У меня есть пакет, который должен был быть доставлен лично Вам в руки.

- Что? Давайте же его скорее! Так, — Дерибас разорвал сначала один конверт, потом второй, затем и третий, — Так, Вы теперь, Эммануил Осипович, вице-наместник.

- А что с закладкой города-то? – нетерпеливо дёрнул головой Ришелье.

- Разрешил! Приказано Вам принять на себя функции градоначальника…

- Тогда почему Вы так озадачены, Осип Михайлович?

- Да как-то странно звучит – дюку Ришелье и господину Дерибасу велено устроить город и порт на берегу залива Сан-Франциско, именовать его впредь и навсегда – Одесса…

- М-да… Почему государь нас так странно называет? Почему Одесса? Это же, вроде бы, какой-то древнегреческий город[2]?

- Непонятно… Что же, может быть, официальные документы что-то нам разъяснят. Их привезёт новый архитектор нашего наместничества Пётр Антонов. А пока самое время приниматься за большую работу, Эммануил Осипович!

[1] Анахорет – удалившийся от мира отшельник.

[2] Одессос – такое название до XII века носил город Варна.

Content

Время перемен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог