Михаил Алексеевич Алексеев

«Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930–1932 годы. Книга 2

© Алексеев М., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

130-летию со дня рождения легендарного разведчика Рихарда Зорге, памяти военных разведчиков, воевавших на фронтах Великой Отечественной, военных разведчиков, воевавших и воюющих на незримом фронте, участвовавших и участвующих в частных конфликтах и СВО посвящается.

Величие Родины в Ваших славных делах!

Автор выражает благодарность А. П. Алексееву, А. И. Сивцу, А. П. Серебрякову, О. В. Каримову, А. П. Аристову, А. И. Колпакиди, С. Ф. Макарову-Седову, В. Б. Леушу за содействие и поддержку при работе над монографией и ее издании.

Отдельная благодарность Владимиру Степановичу Алексееву и Ирине Юльевне Куксенковой.

Глава 1. «Оставьте „Рамзая“ пока своим заместителем» (Центр – «Шерифу»). Шанхай (сентябрь – декабрь 1930 г.)

«XII. Использование шпионов.

<…>

11. Обращённые шпионы – это те, которых мы перехватываем у противника и обращаем в нашу пользу. [С помощью крепких спиртных напитков и путём щедрых обещаний мы переманиваем таких людей у противника; их польза заключается в том, что они распространяют у себя предлагаемую нами ложную информацию и собирают там же необходимые нам сведения… – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

1.1. «Взятая Вами линия информации правильна» (Центр – «Рамзаю»). Хрупкий мир между Нанкином и Мукденом

Перед отъездом из Кантона Зорге доложил в Москву 3 сентября:

«1) В Шанхае буду держать письменную связь с югом с помощью информаторов. Сеть этих информаторов стараюсь развивать дальше.

2) Посылайте инструкцию в Шанхай, сохранить ли станцию в Кантоне или ликвидировать».

Берзин дал указание начальнику II-го (агентурного) отдела: «Ст. нужно сохранить».

Вернувшись в Шанхай, Зорге продолжал информировать о происходившем на юге Китая через оставленную на месте агентуру.

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 8 сентября 1930 г.

1) Чэнь Цзитан сформировал новую дивизию под номером 16, число войск 5000, под … (неразборчиво. – Авт.). Дивизия в Гуанси.

2) Намерение Чэнь Миншу увеличивать число войск „корпус для сохранения мира“ от 5200 до 10 000. Выполнение из-за плохого финансового положения сомнительно.

3) Кантон купил 5 новых воздушных машин: 3 лёгкой английской (модели? – так в тексте. – Авт.), 2 тяжёлого американского типа.

Р.

Ценно.

Подпись».

4 сентября «расширенный пленум Гоминьдана» избрал первых семь членов «северного» правительства, организуемого в Бэйпине (новое название Пекина), в том числе Янь Сишаня (председатель), Ван Цзинвэя, Фэн Юйсяна, Ли Цзунжэня, Чжан Сюэляна и др. 7 сентября 1930 г. Янь Сишань принёс присягу в связи с занятием поста главы правительства. Чжан Сюэлян отмежевался от Янь Сишаня, прислав телеграмму с отказом от участия в правительстве. Роль рядового члена правительства никак не могла его устроить, и это должны были понимать те, кто рассчитывал на его поддержку. Однако Янь Сишань не собирался отказываться от своих амбиций, да и Ван Цзинвэй не «видел» Чжан Сюэляна во главе нового правительства. Сепаратисты не успели выдвинуть никакой конкретной политической и экономической программы, кроме требования об усилении роли властей на местах. Новое правительство стояло на тех же антикоммунистических позициях, что и Нанкин, однако считало необходимым восстановить дипломатические отношения с Советским Союзом для противовеса японской угрозе.

Затянувшаяся сверх всякой меры очередная гражданская война между Нанкином и северными милитаристами зашла в совершенно безнадёжный тупик. Обе стороны были истощены, и ни та, ни другая не могли рассчитывать на победу силой оружия. Нанкин пытался было изобразить взятие Цзинаня, как великое торжество, но официальные восторги по этому поводу ни у кого не вызвали доверия. Точно так же никакого впечатления не произвело образование в Бэйпине конкурировавшего с Нанкином второго «национального» правительства.

На фронте создалось положение, когда обе стороны были лишены возможности как выиграть, так и проиграть войну.

Успехи революционных войск не могли остаться без влияния на эту войну, будучи фактором, действовавшим в сторону скорейшего заключения компромисса между воевавшими сторонами, которых разделяли не принципы, а только аппетиты.

В этой обстановке решающей силой становилась свежая и нетронутая армия мукденской клики. До сих пор Мукден держался в стороне от войны и занимал настолько двусмысленное положение, что оба враждовавших лагеря могли официально считать его своим. Правда, он продолжал номинально признавать нанкинское правительство, но в самой мукденской клике шла внутренняя борьба, препятствовавшая занятию Мукденом более активной позиции.

Группа молодых политиков и военных, близкая Чжан Сюэляну с самого начала, стояла за новый выход в собственный Китай и за то, чтобы использовать обстановку для захвата близлежащих провинций. Напротив, другая влиятельная группировка в мукденском лагере, т. н. гиринцы, самым решительным образом возражала против участия в гражданской войне и особенно против какой бы то ни было помощи Нанкину.

Гиринцы доказывали, что, разбив с помощью Мукдена северный блок, Нанкин немедленно же обратится против самих мукденцев. Они без сомнения оперировали горьким опытом советско-китайского конфликта, во время которого Мукден получил достаточно наглядные доказательства нанкинского своекорыстия. Не следовало забывать и о возможной вооружённой экспансии со стороны Японии, которая уже имела плацдарм в Южной Маньчжурии.

В результате Чжан Сюэлян вынужден был балансировать между обеими враждовавшими сторонами. Однако «молодые» получили, по всей видимости, перевес, и Мукден вышел из своей пассивности. 18 сентября 1930 г. Чжан Сюэлян неожиданно перешёл на сторону Чан Кайши и открыл боевые действия, что сразу же определило исход этой войны.

20 сентября 1930 г. Зорге направил телеграмму из Шанхая:

«1) Германский консул утверждает…, что решение Мукдена означает ослабление позиций Мукдена.

2) После решения Мукдена Чан Кайши приказал усиливать наступление против Фэна. Нанкинская 3-я армия заняла Синьсян, 4-я армия заняла Мисянь, 5-я заняла Циньян, на юге Хэнани.

3) Красная армия Чжудэ и Пэн Дэхуайа отступила в направлении Кианг-Сия. До поражения у Чанша они имели вместе около 20 000 войск с 15 000 винтовками.

РАМЗАЙ.

Ценный.

Ма[маев].

23/IX».

21 сентября мукденские войска заняли Тяньцзин. Шаньсийские войска отступали без боя. 23 сентября пал Бэйпин. Правительство и деятели северной коалиции выехали в Баодин (в 100 км от Бэйпина).

Несмотря на то, что это выступление Мукдена явилось непосредственным ударом по северному блоку, оно вовсе не означало, что Мукден становился на сторону Нанкина и что последний получал какую-либо реальную власть над Северным Китаем.

Напротив, гораздо правдоподобнее была версия, что Мукден ведёт независимую политику, что он направляет свой удар, главным образом, против «левых» гоминьдановцев и Фэн Юйсяна и что в его намерения входил союз с шаньсийцами (Янь Сишанем) против Нанкина.

Выступление Мукдена, тем не менее, могло расколоть северную коалицию, эфемерность которой никогда не вызывала сомнений. Оно могло привести и уже привело к перетасовке сил и к перераспределению милитаристских вотчин. Но данное выступление ни на один шаг не приблизило к действительному объединению Китая.

Непосредственным результатом мукденского выступления должно было стать заключение хрупкого компромисса, желательного в данный момент всем сторонам, устранение на непродолжительный срок отдельных военно-политических фигур и временное прекращение военных действий. Но основные элементы враждебной Нанкину комбинации должны были остаться, к ним объективно должен был присоединиться Мукден, и они неизбежно должны были составить между собой новое сочетание.

Тот или иной исход этих боевых действий ни в малейшей степени не менял основного факта – Нанкин не имел никаких шансов господствовать в Северном Китае и Маньчжурии. Китай был лишён единого центра, и ему было суждено неопределенное время оставаться раздроблённым.

Нанкин в телеграмме, адресованной Чжан Сюэляну, приветствовал выступление Мукдена, подчёркивал необходимость разбить Янь Сишаня и Фэн Юйсяна, т. е. пытался подтолкнуть мукденского правителя к действиям, которые тот не собирался совершать.

28 сентября 1930 г. Зорге докладывал в Москву:

«1) Передаю сообщение из Тяньцзиня: Мукден готовит второе воззвание с предложением, что для решения спорных вопросов Гоминьдана, а также для реализации плана Сунь Ятсена, необходимо содействие также Ван Цзинвэя и Дуань Цижуя.

2) Фэн до сих пор на берегу Жёлтой реки (Хуанхэ. – Авт.).

3) Информация с юга: Тан Шэнчжи занял Хенчау на юге Хунани, Чжан Факуй опять перешёл в Хунань, Хэ Цзянь перешёл в лагерь гуансийской группы. Подтверждение вероятности сообщения можно видеть в факте, что Нанкин послал 3-ю образцовую дивизию на север Хунани, уволил 2 генералов Хэ Цзяня и что после смерти Тань Янькая увольнение Хэ Цзяня очень вероятно.

Р.

в[есьма] ценный [материал].

Ма[маев]».

«По мнению стоящего близко к Т. В. Суну (Сун Цзывэнь; в 1929–1931 гг, – заместитель председателя, и.о. председателя Исполнительного юаня, министр финансов. – Авт.) лица, Нанкин предполагает возникновение в будущем войны с Мукденом. – Докладывал в Центр Рамзай 1 октября 1930 г. – Мукден стремится к ослаблению Фэна и Чан Кайши. Минфин Сун скоро едет в Пекин с намерением предложить Мукдену об оплате всех расходов мукденской армии в Чжили, если Нанкину будет предоставлено право сбора налогов морской таможни и налогов в Чжили. В связи с этим возможно, что Мукден потребует назначения своего кандидата на пост министра финансов нанкинского правительства. В гоминьдановских газетах ведётся энергичная кампания против Мукдена.

Рамзай.

Копии

Наркому и др. адресатам.

Берзин.

Ценный.

Ма[маев]».

3 октября 1930 г. Рамзай направил в Москву «сведения из Кантона»:

«1) Отмечается организация полков „для сохранения мира“ не только в Кантоне, но и в провинции …[Гуандун]

2) Школа в Вампу закрыта. Одна из причин – внутренняя борьба сторонников Чэнь Цзитана и Чэнь Миншу[1].

3) Наньнин в руках гуансийской армии. Юнаньские войска занимали на несколько [дней] часть города.

4) В Амой и Фучжоу приехал из Германии немецкий инструктор Бертрам[2], будет работать в авиашколе. В Фучжоу имеется шесть машин: три юнкерса и три фучжоусского производства. Фабрика там такая же как и в Кантоне.

Рамзай.

Ценный.

Ма[маев]».

4 октября 1930 г. в Центр ушла очередная телеграмма из Шанхая:

«1) Министр Сун отложил поездку в Бэйпин. он получил предупреждение, что возможно Мукден задержал бы его в Бэйпине.

2) Чэнь Цзитан требовал от Чан Кайши немедленно освободить Ли Тисина (Лу Дипин?), чтобы с помощью Ли заключить мир с гуансийской группой. Чэнь Миншу энергично протестовал.

По-моему, предложение Чэнь Цзитана означает соглашение его с гуансийцами против Чэнь Миншу и может быть против Чан Кайши.

Рамзай.

Ценный.

Ма[маев]».

В окружении Чжан Сюляна по-прежнему отсутствовало единство в части использования вооружённых сил вне пределов Маньчжурии и дальнейшей стратегии Мукдена. Члены правительства «Трех Восточных Провинций» Ван Фулин и Тан Цзюйлин подали прошение об отставке в знак протеста против участия в вооружённой борьбе в собственно Китае, рассматривая эти действия как втягивание Нанкином Мукдена в сферу своего влияния. Другие же влиятельные силы выступали за отказ от альянса с «национальным правительством».

Именно об этих манёврах мукденских милитаристов докладывал «Рамзай» 4 октября 1930 г.:

«Из Тяньцзиня: На военном совещании в Мукдене группа стариков и др. против политики временного соглашения с Нанкином. Решили теперь направлять мукденскую армию внутрь Шаньдуна и в направлении Пукоу. Отношение к разным группам: с группой Ван Цзинвэя надо работать, а позволять политическое действие этой группы только в районах военного действия. С Фэном держать связь во время передвижения на юг и помогать ему снабжением амуницией. Во время этой кампании политическую и военную связь с Янем не надо держать. Ши Юсян, Хао Ку и Ма Чун должны держать себя нейтральными до того момента, пока мукден[ская] армия ещё не передвигается. После передвижения армия Ши Юсяна является правым крылом мукден[ской] армии. Передать управление Шаньдуна Ханю [Хань Фуцзюй] и Ма Чуну вместе и держать их в финансовой зависимости от Мукдена. стараться с помощью Ван Цзинвэя, чтобы гуансийская армия опять передвигалась через Хунань в Хубэй.

Рамзай.

Ш/т разослана:

Штерну,

Уборевичу,

Гамарнику,

Начштаба,

Карахану,

Месингу».

Отправляемая в Москву информация явно «черпалась» не из газет, а агентурой и носила достоверный характер, что не могло не быть отмечено Центром:

«Телеграмма № 1341/229

В Шанхай

Тов. Рамзаю

5/X 1930 г.

Ваша оценка взаимоотношений между Нанкином и мукденцами правильна. Ваши задачи: 1) усильте освещение позиции Нанкина к Мукдену, 2) чаще и подробнее освещайте действия Красной Армии, 3) добывайте материалы по организации, численности и состоянию нанкинской армии. Изучите военную обстановку в Хэнане, началось ли движение сычуанцев на Ухань.

БЕРЗИН».

Последняя задача Центра была обусловлена появлением слухов о намерении У Пэйфу выступить за пределы Сычуани, для того чтобы возглавить вооружённую борьбу против Нанкина.

В своём «воззвании», о подготовке которого докладывал Зорге, Чжан Сюэлян заявил, что своим выступлением Мукден стремился достигнуть объединения вокруг нанкинского правительства. Чжан Сюэлян высказался за необходимость реорганизации центрального правительства на основе конституции с целью передачи в нём руководящей роли гражданским лицам, а также за сохранение дружественных отношений со всеми группировками. Чжан Сюэлян выступил также с призывом о созыве национального собрания в Тяньцзине или Бэйпине.

Из достаточно противоречивого заявления Чжан Сюэляна следовало, что Мукден, с одной стороны, призывал объединиться вокруг национального правительства, которое, ко всему прочему, подлежало реорганизации и в котором не просматривалось место для Чан Кайши. А с другой стороны, относился к нанкинцам как к одной из группировок, т. е., по существу, не считал себя подчиненным Нанкину и пытался выступать не только в роли миротворца, но и объединителя страны, если учитывать предложение Чжан Сюэляна созвать национальное собрание под своим «крылом».

К этому времени нанкинские войска заняли важнейшие стратегические пункты в провинции Хэнань, включая Кайфын, и окружали Чжэнчжоу. Выступление мукденцев внесло заметную дезорганизацию в ряды войск Фэн Юйсяна и Янь Сишаня, которые отступали без боев в провинции Шаньси и Шэньси.

На этом заканчивалась в 1930 г. гражданская война в Китае.

6 октября в местной печати было опубликовано сообщение о предложении Чан Кайши нанкинскому правительству амнистировать к 1 января всех политических заключённых, кроме Янь Сишаня, Чэнь Цзюнмина и коммунистических агитаторов. Чан Кайши выступил также за немедленный созыв по окончании военных действий пленума Гоминьдана, чтобы рассмотреть на нём наряду с другими вопрос разработки конституции.

В начале октября Рихард Зорге направил в Москву телеграмму, в которой на основании имевшейся информации и проведенного анализа фактов излагал личное мнение:

«Москва, тов. Берзину

Шанхай, 8 октября 1930 г. Передаю личное мнение. 1/ Воззвание Чан Кайши о созыве партийного съезда (IV-го пленума ЦИК Гоминьдана. – Авт.) и о необходимости конституции, по моему, яркое политическое отступление нацправительства целиком в направлении требований Мукдена. А с другой стороны воззвание – попытка сохранить руководство в отступлении и в будущем для партклики против антипартийного влияния Мукдена. Очень возможно, что воззвание является попыткой соединения разных фракций против попытки Мукдена использовать их против Нанкина. 2/ В таком размере неожиданное отступление Фына (Фэн Юйсян. – Авт.) без серьезной борьбы только понятно как выражение окончательного распада армии Фына или, как я думаю, начала соглашения ЧКШ с Фыном. Несколько дней тому назад Чан Кайши издал декларацию об амнистии противника с исключением Яня и с включением Фэна. Были также слухи и о переговорах ЧКШ с представителями Фэна. 3/ Войска ЧКШ у Хонан-фу [Хэнани].

Рамзай.

III.

Копию т. Штерну.

10/X Берзин.

Ценный.

Ма[маев]».

Отказавшись от оказания серьёзного сопротивления противнику, Фэн Юйсян очередной раз повторил свой старый манёвр – убедившись, что обстановка не благоприятствует его планам, вывел свою армию из боя с минимальными потерями. Нанкину не удалось нанести своим противникам чувствительного поражения, живая сила северных милитаристов в основном сохранилась, и им предоставлялась возможность после некоторой передышки снова выступить против Нанкина.

Включение Фэн Юйсяна (в отличие от Янь Сишаня) в списки лиц, подлежавших амнистии, было совершенно правильно истолкованы Зорге как новая комбинация Чан Кайши, обеспечивавшего в лице Фэна ценного союзника в борьбе с Чжан Сюэляном.

11 октября состоялась церемония вступления Чжан Сюэляна на должность заместителя главнокомандующего сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики. По сообщениям японской прессы, мукденский правитель заявил, что принимает эту должность на следующих условиях: отделение Гоминьдана от правительства; выдача Мукдену дополнительных 30 миллионов долларов на нужды обороны провинции Хэбэй; созыв национального собрания.

«Победа» над северной коалицией не снимала вопрос поиска компромисса внутри правивших группировок самого Гоминьдана в части партийного и государственного строительства.

В Гоминьдане одну из ведущих позиций занимала так называемая чжэцзянская группировка, получившая название по происхождению основной части своих деятелей во главе с Чан Кайши из провинции Чжэцзян и в силу своей тесной связи с чжэцзянскими банкирами, господствовавшими в китайских банках Шанхая.

До февраля 1931 г. Чан Кайши блокировался с группировкой правого крыла в Гоминьдане во главе с Ху Ханьминем. Именно Ху Ханьминь пытался определять партийный и государственный курс и убирать из правительства неугодных ему людей с последовавшей расстановкой на ключевые позиции своих представителей. Водораздел между двумя лидерами – Чан Кайши и Ху Ханьминем – по большинству коренных вопросов ясно обозначился уже в конце 1930 г. и завершился разрывом в феврале 1931 г.

В Гоминьдане существовал ещё целый ряд группировок, поддерживавших Чан Кайши, но имевших в нем ограниченное влияние. К таким группировкам, в частности, относились «группа политических учений», «группировка Вампу», «группировка братьев Чэнь Лифу[3] и Чэнь Гофу[4]».

Возникновение «группы политических учений» относилось к 1916 г. Она проявила себя в 1917 г. борьбой против Сунь Ятсена в Кантоне совместно с гуансийскими милитаристами.

Основную часть группировки Вампу составляли воспитанники военной школы Вампу, начальником которой в своё время был Чан Кайши.

«Группировка братьев Чэнь Лифу и Чэнь Гофу» – это племянники Чэнь Цимэя, покровителя Чан Кайши после победы синьхайской революции 1911 г. Она начинала набирать влияние в аппарате Гоминьдана.

Определённую роль в Гоминьдане играла и группа старейшин.

«Группа Сунь Фо», незначительная по своей численности, занимала несколько особое место. Внутригоминьдановское значение её определялось, главным образом, личным престижем Сунь Фо как сына Сунь Ятсена. Сунь Фо сохранял связи с Кантоном и рассматривался как представитель американофильских кругов в Гоминьдане.

Уже упоминавшиеся ранее «реорганизационисты» Ван Цзинвэя и «третья партия» Тан Лишаня и Дэн Яньды находились по другую сторону «баррикады», на стороне противников нанкинского правительства или за границей.

Мукден пытался (и небезуспешно) повлиять на состав правительства.

«Сообщение об отставке Суна (Сун Цзывэнь – министр финансов, заместитель председателя Исполнительного юаня. – Авт.) передано в прессу группой Ху Ханьмина, – докладывал Рамзай 19 октября 1930 г. – Фактическая группа Чан Кайши не готова для выступления по этому вопросу и ожидает партконференции (IV-го пленума ЦИК Гоминьдана. – Авт.). Из японских кругов сообщают, что Мукден требует также увольнения Ван Чжэтина (министр иностранных дел нанкинского правительства. – Авт.), как дальнейший шаг для устранения Чан Кайши.

Армия нац[ионального] пра[вительства] заняла всю западную часть Хэнани до конца желдороги. Часть их перешла на северный берег реки (Хуанхэ. – Авт.). Войска бывших генералов Фэна – Ли Минчжун и Чжан Чжицзян перешли в лагерь нац[иональной] армии. Немецкий инструктор Шаунбург считает боеспособность армии Фэна в данный момент очень низкой. Утверждает, что у Фэна теперь не больше 20 000 хороших способных войск.

Р.

Ценный.

Ма[маев]

23/X».

«Взятая Вами линия информации правильна, – отреагировал Центр 28 октября 1930 г. на поступавшую телеграфную информацию от Зорге. – Сосредоточьте своё внимание на след[ующих] вопросах:

1. Позиция Нанкина в советско-китайской конференции.

2. Позиция держав в этом вопросе.

3. Борьба между Ху Ханьмином и Чан Кайши.

4. Политика Чжан Сюэляна и его ориентировка на группировки внутреннего Китая.

5. Позиция Ван Цзинвэя.

6. Уточняйте силы и дислокацию войск группировок.

7. Куда отошли из Чжэнчжоу части Фэна. Тщательно следите за всеми перебросками на подавление красных.

БЕРЗИН».

На советско-китайских переговорах Китай представлял Мо Дэхой, назначенный в начале января 1930 г. дубанем (председатель правления) Китайско-Восточной железной дороги. В марте китайская пресса объявила, что нанкинское правительство не станет обсуждать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом до тех пор, пока не получит удовлетворительных гарантий, что русские должностные лица не станут вмешиваться во внутренние дела Китая и поощрять коммунистическое движение в стране.

В Москву Мо Дэхой прибыл 9 мая 1930 г. Его задача, подчеркнул китайский посланник, вести переговоры о выкупе КВЖД. Заявление это было не только амбициозным, но и провокационным. Оно не было подкреплено финансовыми возможностями Нанкина. Хотя с мая по октябрь 1930 г. китайская делегация и находилась в Москве, приступить к официальным переговорам так и не удавалось. 21 ноября 1930 г. Чан Кайши вновь заявил, что Китай никогда не признает Хабаровский протокол, «…подписанный без предварительного согласия национального правительства».

28 октября 1930 г. Зорге сообщил об организации авиаотрядов в НРА:

«Содержание копии документа из Нанкина об организации авиаотрядов: имеется 6 отрядов, каждый отряд из 15-ти машин, большинство машин Юнкерс. 2 отряда по линии Лунхай и Шандунь – Пукоу, 1 отряд – в Гуандуне, 1 – по жел. дороге Ханькоу – Пекин, 1 – Хунань – Цзянси и Нанкин. Организация каждого отряда: 1 начотряда, 1 пом. нач. отряда, 3 начотделения, 2 служащих штаба отряда, 1 нач. машиноуправляющий, 15 лётчиков, 1 врач, 3 человека для приёма и передачи, 2 для снабжения, 1 секретарь, 3 для машиноуправления, 3 служащих оруж. дела, 1 радист, 1 фотограф, 1 для сохранения материалов, 1 особого дела, 27 машинистов и 30 солдат в разных отделениях отряда.

Рамзай.

В[есьма] ценный.

Ма[маев].

1/XI».

К 1931 г. выросшие доходы от таможенных пошлин после введения нового тарифа от 1 февраля 1929 г., тесная связь с шанхайскими банками и выпуск внутренних займов позволили Чан Кайши продолжить перевооружение своих войск и формирование новых дивизий под руководством германских инструкторов. Реальная военная и финансовая власть сосредоточилась фактически в руках Чан Кайши, Сун Цзывэня (министра финансов) и Кун Сянси (министра промышленности и торговли), связанных с Чан Кайши не только политическими, но и родственными узами.

4 ноября 1930 г. из Шанхая была отправлена информация, полученная от одного из немецких военных советников:

«Немецкий инструктор Мёлленхоф рассказывал, что для организации 12 образцовых дивизий в течение года приглашено ещё около 20 инструкторов из Германии. Из старого состава немецких инструкторов уехали обратно Венд, Мольтке и Техов. Фон Крибель дальше работает под руководством фон Ветцель. Из всех инструкторов только 5 были все время на фронте и последнее время 1 в Ханькоу. Мёлленхоф имеет тесную связь с белыми, он друг генерала Семёнова и барона Сукантона, имеет также связь с англичанами. Отношения с Чан Кайши очень хорошие, с другими генералами часто плохие. Жалование обыкновенного инструктора не меньше 1200–1500 мекс. долларов.

Р.

Штерну».

Одновременно Рихард продолжал докладывать в Центр о внутри- и внешнеполитических манёврах национального правительства и лично Чан Кайши:

«Шанхай, 5-го ноября 1930 г.

В целях отвлечения общественного внимания и иностранных государств от внутреннего положения и также Мукдена от вопросов, связанных с Пекин-Тяньцзинским районом, нац[иональное] пра[вительство] против всякого соглашения на советско-китайской конференции. Имеются сведения, что Нанкин собирается установить связи с группой стариков мукденских генералов, которые оппозиционно настроены к политике Чжан Сюэляна. Нанкин готов пойти на уступки Японии, лишь бы добиться у неё поддержки в срыве советско-китайской конференции. В связи с этим особое значение приобретает поездка матери и брата Суна [Сун Цзывэнь] в Японию, т. к. этому предшествовали переговоры Чан Кайши с японским представителем в Нанкине. Сун получил заём в размере 80 миллион., предоставленный Гонконг-Шанхайским банком с условием, что часть займа пойдёт на усиление обороноспособности на северной границе Маньчжурии.»

11 ноября Центр поставил перед Зорге ряд вопросов, подлежавших освещению:

«Содержание соглашения Чан Кайши и Чжан Сюэляна имеет для нас большое значение. Выясните. Усильте информацию о планах и переброске войск для разгрома красных. Давайте дислокацию не ниже бригады.

БЕРЗИН».

В ответ на запрос Центра Зорге телеграфировал 20 ноября 1930 г.: «От секретаря Суна [Сун Цзывэнь]. Независимо от результатов переговоров с Чжан Сюэляном Нанкин подготовляет войну против Мукдена; поход нацармии в Шэньси уже является стратегической подготовкой этой войны. Платформа Ху Ханьмина в вопросе реорганизации правительства вместе с увольнением Суна и Вана [Ван Чжэтин] и назначения Ху Ханьмина председателем исполнительного юаня: уменьшать значение провинциальных правительств и губернаторов, а увеличивать политический и административный вес небольших дистриктов. Ху Ханьмин уже назначил своих генералов губернаторами в Хэнани, Хубэе, Цзянси и Аньхуе.

Р.

Копию т. Штерну.

Берзин».

И действительно, состоявшаяся в Нанкине встреча Чан Кайши и Чжан Сюэляна не являлась свидетельством их действительного примирения и сотрудничества. Это свидание лишь зафиксировало то временное, неустойчивое положение, которое фактически создалось на основе существовавшего соотношения сил, и которое каждая из сторон собиралась изменить в свою пользу.

Ху Ханьмину не удалось добиться увольнения со своих постов министра финансов и иностранных дел Ван Чжэтина и Сун Цзывэня, соответственно. Не удалось ему реализовать свою идею быть избранным председателем Исполнительного юаня, к тому же он в это время занимал пост председателя Законодательного юаня. Председателем Исполнительного юаня на 4-м пленуме ЦИК Гоминьдана был назначен Чан Кайши, являвшийся председателем Национального правительства.

21-го ноября 1930 г., информируя Центр о попытках нанкинского правительства получить американские займы, Зорге сообщал и о ходе подготовки военной кампании против «красных»:

«Сун [Цзывэнь] едет в Америку для переговоров о займе до 500 миллионов. Друг Тана утверждает, что принципиально Морган уже согласен и Сун едет только для окончательных переговоров. Другие думают, что дело не так благоприятно, но что перспектива не плохая.

В связи с этим решение Чан Кайши руководить кампанией против красных по нашему важно и серьёзно. Экономические интересы американского капитала требуют особенно чистку на Янцзы. Связана с кампанией против красных, вероятно, также подготовка нападения на Гуанси, может быть, Гуандун. Для того 60-я и 61-я дивизии в Хунани. Место их пребывания держится в секрете.

Рамзай.

Ценный.

26/XI Ма[маев]».

23-го ноября 1930 г. Зорге сообщил информацию, полученную из Нанкина: «Посланный нами в Нанкин друг подтверждает наши сообщения о пленуме и серьёзности решения начать наступление против красных одновременно с подготовкой наступления на Гуандун. Чан Кайши едет скоро в Ханькоу руководить операцией. 60-я и 61-я дивизии обезоружили 2 полка Хэ Цзяня у Лилина (провинция Хунань. – Авт.). Пленум передал дело реорганизации армии Яня [Янь Сишань] – Шань Чену (? – Авт.), что означает сохранение военных сил Яня по желанию Мукдена.

Р.

Ценный.

Подпись».

В дальнейшем не вся информация подтвердилась. Чан Кайши отказался от идеи усмирения мятежных генералов в Гуандуне. Более того, он решил направить гуанси-гуандунскую группировку войск для уничтожения частей Красной армии. Столкновение «центральных» (гоминьдановских) армий с «южными», которое предсказывал Зорге, произошло позже – в весенне-летний период 1931 г.

28 ноября Зорге впервые сообщил, без всяких на то ориентировок Центра, о готовности Японии выступить против Советского Союза в случае очередного конфликта на КВЖД. Эта информация активно обсуждалась в окружении атамана Семёнова:

«Шанхай, 28 ноября 1930 г.

Атаман Семёнов опять сообщает, что Япония готова действовать против СССР в случае нового конфликта. Семёнов передаёт из Японии в Маньчжурию, но хочет раньше встретиться с Чан Кайши и немецким инструктором Мёлленхофом. Старается устроить встречи. Председатель Международной Комиссии по серебряным деньгам в Вашингтоне приехал в Шанхай для переговоров с Нацправительством о займе в 500 миллионов. 75-й полк 12-й дивизии обезоружен красными у Хуанпи на севере Хубэя на жел. дороге, два полка 48-й дивизии отправлены туда. Действие красных очень оживляется во всех частях Хубэя.

Р.

III

Штерну, Начштаба.

Ценный.

Подпись».

8 декабря 1930 г. Зорге доложил о позиции мукденского правительства по отношению к Хабаровскому протоколу: «Секретарь Иностранных дел в Нанкине рассказал мне следующее: Мукден согласен с политикой Нац[ионального] правительства против Хабаровского протокола, против дипотношений с СССР и будет настаивать на выполнении всех пунктов соглашения 1924 года. В этот момент Нац[иональное] правительство будет избегать повторения военного конфликта в СССР.

Р.

К сведению.

Подпись».

8 декабря 1930 г. Зорге отправил радиограмму о провале планов национального правительства «получить крупный заём в Америке»: «Возможен заём от консорциума международных банкиров, но под условием полного контроля Китая, что-то вроде плана Дауэса. Для этого нац[иональное] пра[ительство] не готово. Сун не поедет и будет занимать старую должность.

Р.

III Штерну.

Таиров

Ценно.

Подпись».

За информационные шифртелеграммы, поступавшие от зарубежных резидентур, III отделом ставились следующие оценки: «весьма ценный [материал]»; «ценный [материал]», «ценно», «ценное донесение»; «малоценный [материал]»; «к сведению».

Из общего числа информационных телеграмм, отправленных Гурвичем с января по апрель 1930 г. были получены следующие оценки: шесть – «весьма ценных»; девять – «ценных»; две – «малоценные» и шесть – «к сведению».

Из телеграмм, отправленных из Шанхая Улановским с января по сентябрь 1930 г., четыре телеграммы получили оценку «весьма ценные»; 21 – «ценная» (в том числе, и на основании информации, полученной Рамзаем); две – «малоценные» и 15 – «к сведению».

Телеграммы, направленные Зорге в мае – декабре 1930 г., оценивались следующим образом: четыре – «весьма ценные»; 46 – «ценных» и 12 – «к сведению».

В шифртелеграммах Гурвича и Улановского информация о внутренней и внешней политике китайских властей, о позиции иностранных держав занимала несущественное место. Основное внимание уделялось военной информации, как правило, не упреждавшей, дававшей оценку уже происшедшим событиям.

Зорге же давал оценку внутренней политики правительства Чан Кайши, о взаимоотношениях нанкинского правительства с Мукденом, предпринимаемых внешнеполитические шагах. Нередко «Рамзай» писал: «по моему мнению».

В первом квартале 1931 г. в Шанхай из Центра поступили оценки на часть материалов, отправленных Улановским и Зорге во второй половине 1930 г. Эти оценки любопытны тем, что содержали в ряде случаев комментарии и указания по дальнейшему добыванию разведывательной информации:

«VIII (месяц отправления почты в 1930 г. – Авт.); – (должен быть номер пленки. – Авт.); Рез[идент]. Приказы по учебному отряду. ЦЕННЫЙ. Приказы по дивизии /по административной части/ нам нужны, поскольку они рисуют картину состояния внутренней службы /дисциплина, быт, политвоспитание и пр./.

VIII; —; —// – Положение внутри ГМД [Гоминьдана]. ЦЕННЫЙ. Давая такие обзоры /здесь дана краткая история реорганизационистов/, надо их сопровождать оценкой вооружённых сил. Пусть источник даст справку, какие и где вооружённые силы имеют под своим влиянием реорганизационисты.

VIII; —; —// – Приказы по 18-й дивизии. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Это приказы 18-й дивизии по борьбе с красными. Доставайте и впредь.

VIII; —; —// – О Гуансийской группировке. ЦЕННЫЙ. Оценку обстановки китайских источников, по возможности авторитетных, нам получать желательно. Данный источник дал оценку положения на фронтах. Это для нас не ценно. Однако его информация о „Юань Лао-пай“ – группировке Ху Ханьмина – ценна. Пусть источник даст более подробную информацию об этой группировке: кто в неё входит, чем вызвано её формирование, какие ставит задачи, почему недовольна ЧКШ и т. д. Надо ставить дату на документе.

9/XI (дата отправки почты из Шанхая. – Авт.); 1; Рамзай. Организация военно-авиационных отрядов. МАЛОЦЕННЫЙ. Эти же сведения, расходящиеся в небольших деталях, даны нам 1/XI. Донесение подтверждает предыдущие сведения, но не даёт конкретных данных. Нам нужно: 1/ какие и кому сделаны заказы на самолёты Мукденом и Нанкином /количество/ и срок исполнения, 2/ сколько и куда послано китайцев за границу для изучения авиадела, 3/ достать фотоснимки указанных в донесении самолётов /Кершос, немецкие/. Очень желательно в дальнейшем подкреплять все сообщения о материальной части фотоснимками. Сведения по „генеральской войне“ в Китае нового нам ничего не дают, известно об этом было и из других источников.

–//—; 9; —//-… ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Надо отметить, что на фоне материалов „Рамзая“ это один из ценнейших документов (здесь и далее выделено мной. – Авт.). Надо усилить добычу материалов как по характеристике и описанию операций 1930 г., так и оценку армии ЧКШ. Источник обещает в этом докладе ещё подробнее описать об использовании орудий Эрликона, пех. гаубицы и лёгкого пулемёта. Это нужно обязательно. Уточните калибр пех. гаубицы. Дайте тактическую оценку этого оружия.

–//—, 10, —//– МАЛОЦЕННЫЙ. Статьи Рамзая для немецкой прессы нам не нужны.

–//—, 12, —//– Общее положение Нанкинского правительства. ЦЕННЫЙ. Рамзай даёт в целом правильную политическую оценку положения. Нам от него надо: 1/ подробнее о деятельности нем. инструкторов, 2/ выбрать 1–2 дивизии и дать им полную оценку /организация, обучение, состав, дисциплина и т. д./, характеристику вооружения; 3/ описание военной школы в Нанкине: состав, программы, комплектование и пр.».

Нумерация почты шла по нарастающей и до конца 1930 г. продолжала ту нумерацию, которая была принята Шерифом. С 1931 г. Рамзай начал свою нумерацию почты с № 1. Как следовало из оценок, в 1930 г. Рамзай сотрудничал с немецкими газетами, куда отправлял свою корреспонденцию.

«10/1–31 г.; Рамзай. Разные материалы. ЦЕННЫЙ. Данные по составу войск в отдельных провинциях будут использованы. Состав частей надо время от времени повторять. Надо высылать нам /если можно/ приказы Нанкина – его Военного Совета по личному составу армии. Надо добывать штаты дивизий, хотя бы на китайском языке.

3 (номер почты. – Авт.); 19 (номер плёнки. – М.А.); —//– Разный материал о кит. армии. ЦЕННЫЙ. Всё же надо сказать Рамзаю: 1/ не фотографировать сведения из газет, 2/ фотографировать аккуратнее.

4; 8; —//– Разные документы. ЦЕННЫЙ. К сожалению, почти все снимки сняты плохо, обрезаны концы. Надо обратить внимание Рамзая на более тщательное фотографирование.

5; 15; —//– Политический материал /на нем. яз./. БЕСЦЕННЫЙ. Материал не может быть прочтён, так как фотографии совершенно слепы, неразборчивы».

Материал «бесценный» только потому, что его невозможно прочесть.

«VIII [1930]; 26; Рез. Письмо из Пекина о положении „левых“. ЦЕННЫЙ. 1. Анализ взаимоотношений сишаньцев и реорганизационистов не даёт ничего нового. 2. Анализ курсантов, окончивших Вампу, – ценный. Надо изучать военные школы. Жаль только, что это изучение носит случайный характер. Нам надо исчерпывающий доклад о военной школе в Нанкине.

29–11–30; 22; Рамзай. ЦЕННЫЙ. Нами уже отмечалась желательность такого рода обзоров взаимоотношений между отдельными группировками. Надо сопровождать их оценкой вооружённых сил.

5; 12; —//– ЦЕННЫЙ.

5, 15, —//– Фотоматериал /разные донесения/. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Письма Ф., конечно, ценны, ценно также то, что Рамзай дал перечень всех частей Гуандуна. Это надо делать и по другим группировкам. Надо сказать Рамзаю, чтобы он не увлекался обзорами прессы. Шанхайскую прессу мы читаем, и ему нет надобности этими обзорами загружать почту». /Оп.3573. Д.4. Л.26/

«29–11–30; 19; Рамзай. ЦЕННЫЙ. Наибольший интерес и ценность для нас представляет описание борьбы между генералами в Гуандуне с оценкой их сил.

3; 18; —//– Материал о китфронте /запись беседы т. И.К. с секр. ВО, т. Майер и т. Лю/. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ».

«VIII; п. – ; Рез. Схема организации военных школ и пояснительная записка. ЦЕННЫЙ. Все же донесение написано наспех и очень небрежно. А жаль, нам надо дать более детальный материал по организации и программам центральной военной школы в Нанкине».

«29–11 [30]; п. 7. ЦЕННЫЙ. Материал, суммирующий его телеграфные сообщения о силах белых в ЦЗЯНСИ, ХУБЭЙ и ХУНАНИ. Обещанный перечень всех дивизий ЧКШ с их краткой характеристикой очень нужен».

Материалы, отправленные Зорге и оценённые Центром как «весьма ценные» и «ценные», носили в основном документальный характер и освещали разнообразную проблематику.

Вышеприведённый перечень даёт возможность представить себе широту охвата военной и военно-политической обстановки в Китае, а также свидетельствует о наличии источников, которые способны были добывать эти материалы.

Следует отметить также, что часть претензий была связана не с содержанием материала, а с качеством его фотографий. Как следовало из оценки одного материала, Рихард Зорге во второй половине 1930 г. продолжал сотрудничать с немецкими газетами, куда отправлял свою корреспонденцию. Малоценными были признаны его статьи для немецкой прессы с ремаркой, что они «нам не нужны». Не представляется возможным судить о характере и содержании этих статей и оспаривать оценку Центра. Показательно другое: в течение 1930 г. Р. Зорге писал статьи для германской прессы.

1.2. Труженик «Филипс» – помощник «Рамзая»

8 сентября 1930 г. Рамзай уже был в Шанхае. И по предложению Шерифа «пока» возглавил резидентуру. Центр тоже рассматривал кандидатуру Рамзая как временную и приступил к поиску нового резидента для Шанхая. Каких-либо планов дальнейшего использования Рихарда не существовало. А те намётки, которые были, многократно менялись в течение второй половины 1930 г. В создавшейся обстановке Центр выступал в роли пожарника, не пытаясь просчитать ситуацию на несколько ходов вперёд. Сказывался острый дефицит зарубежных руководителей.

Временщиком сознавал себя и сам «Рамзай», однако, вернувшись в Шанхай, он без промедления приступил к руководству резидентурой.

Зорге принял от Улановского корейца «Вили», японского «Жоржа» («Джорджа») – Гинити Кито и китайского «Жоржа» (Чэня) в Ханькоу с их связями.

Первое, что сделал Зорге, это подобрал двух человек и отправил их в Кантон, для продолжения работы, которую он с Агнес там оставил. Выбор производился из уже имевшихся знакомых Смедли.

С этого момента начался отсчёт создания Рихардом Зорге собственной агентурной сети, ядро которой будет работать до 1935 г.

24 сентября 1930 г. он сообщил в Москву, что «Вили» «потерял связь с единственным агентом в Нанкине» и что «агент украл 280 мексов». Из последовавшей переписки с Центром следовало, что укравший деньги китаец живёт «на свободе» в иностранной концессии в Нанкине и что его бегство не угрожает «безопасности Вили». Был ли это «Цзян» или кто-то другой, сказать трудно.

26 сентября Зорге напомнил Центру насчёт денег: «Прошу срочно выслать деньги с курьером из Харбина или через фирму в Шанхай. Не могу платить жалованье для всех работников в октябре. Если пошлёте с курьером, передам ему почту для Вас. Явка и пароль та же самая, как для Фройлиха».

7 октября 1930 г. Рамзай, осмотревшись на месте, направил Центру оптимистическую реляцию:

«1) Обследовал внимательно после отъезда Шерифа положение всех наших работников. По-моему, у нас всё в порядке. 2) Какой месячный бюджет в нашем распоряжении? 3) Прошу отправить Фриду».

«В данный момент Фриду отправить не можем», – отреагировала Москва на неоднократные просьбы «Рамзая», высказываемые им на этот счёт.

Центр не считал возможным оставить Зорге, не имевшего достаточного опыта конспиративной работы, шанхайским резидентом вместо Улановского. В Шанхай срочно подбирался новый резидент. А до его приезда содействие «Рамзаю» должен был оказывать «Филипс» (он же «Фриц») – Евгений Густавович Шмидт (настоящая фамилия Кальнын), который направлялся в Шанхай в качестве помощника резидента и должен был прибыть на место ориентировочно 24 октября 1930 г. В Китае он проживал по латышскому паспорту, под фамилией Отто Гринберг, «являясь» бухгалтером часовой фирмы.

18 октября 1930 г. Зорге получил указания Центра на перспективу:

«По приезде резидента, которого мы подготавливаем здесь, предполагаем внести следующие изменения в В/работе:

1) Вы возвращаетесь на Юг и устраиваетесь не в Кантоне, а в Гонконге, а кантонскую рацию переводите в Макао вместе с радистом Зеппелем;

2) русского радиста переводите из Кантона в Ханькоу, где должна быть создана новая рация;

3) по приезде Фрица, хорошо знающего радиодело, Макса отправьте в наше распоряжение».

На самом же деле резидента ещё не готовили, его только подыскивали. Из указания «устраиваться не в Кантоне, а в Гонконге» следовало, что Центр прислушался к рекомендациям Улановского по поводу организации работы на Юге Китая.

А «Фриц» – Шмидт Е. Г. уже 28 октября был на месте. Только здесь он проходил под псевдонимом «Филипс».

23 ноября из Шанхая поступила телеграмма за подписью «Филипс»: «Положение критическое, нет денег. Чтобы не страдала работа, просим впредь регулярно в определённый срок высылать причитающуюся нам сумму».

В дальнейшем, вплоть до отъезда Шмидта, телеграммы из Шанхая подписывались и вместе «Филипсом» и «Рамзаем», и порознь. Это говорило о том, что ни тот, ни другой не воспринимал себя резидентом. Хотя телеграммы из Москвы адресовывались только «Рамзаю».

25 ноября в Москву ушла телеграмма с реакцией на предложения Центра: «Считаем поездку Рамзая и Зеппеля на юг нецелесообразной. Более полезны здесь. Пока для них климат благополучный. Начали и продолжаем развивать информационную связь с югом. Работают уже двое. Если не имеется самостоятельный работник для юга, следует закрыть мастерскую в Кельне. Создать снова в Милане всегда легко. Отправить русмастера в Гамбург нельзя, лежит на кровати. Рекомендуем создать там мастерскую только по приезде постоянного работника. Пока иногда Гамбург может посещать Рамзай. Работать там трудно. Просим Ваше решение о Максе временно отменить. Филипс. Рамзай».

В Шанхае приняли к исполнению распоряжение Центра впредь в переписке вместо слов «рация» и «радист» употреблять слова «мастерская» и «мастер». Заменялись также названия китайских городов: Кантон на «Кельн», Шанхай на «Штеттин», Ханькоу на «Гамбург», Гонконг на «Гаага», Макао на «Милан».

Так как в указаниях присутствовали не все города, проходившие в переписке, Рамзай предложил заменить отсутствовавшее в указаниях Центра слово «Нанкин» словом «Неаполис». Одновременно он предложил употреблять вместо словосочетания немецкий инструктор – «профессор».

28 ноября 1930 г. Зорге и Шмидт направили курьером в Центр через Харбин «Краткую докладную записку», в которой сделали «весьма короткое уведомление о нашей работе в настоящее время, не оставляя в тени перспективы дальнейшей работы». Записка была написана эзоповым языком с сокращениями, так как была отправлена не в тайнописи и не на фотоплёнке.

В разделе «Личный состав Р[езидентуры]» отмечалось, что много времени отнимает зашифровка телеграмм и что в перспективе будет ставиться вопрос о «техническом работнике». «Большим диссонансом» в работе резидентуры являлась «постоянная болезнь нашего русского мастера», диагноз болезни которого врачами ещё точно не был установлен, но предполагалось, что туберкулёз лёгких в тяжёлой форме. В этой связи открытым оставался вопрос направления Мишина в Ханькоу. «Для местной работы необходимо иметь постоянно, считаясь с настоящим объёмом работы, двух мастеров», указывали «Рамзай» с «Филипсом», исходя из чего, они просили временно отменить решение об отзыве Макса, который всё ещё находился в Кантоне вместе с Мишиным.

Относительно приобретения «секретных сотрудников» дело, по мнению авторов «Записки», начало улучшаться. Зорге удалось связаться с рядом немецких инструкторов, и он собирался «к ним в гости» в Нанкин. С одним из них даже завязалась дружба, и кое-что уже было получено, «но ещё слабоватое».

«Условия работы тяжёлые – получают очень много», – констатировали «Рамзай» с «Филипсом», но высказывалась и надежда, что «труды не будут напрасные». Рамзай собирался «к ним в гости», и ждали результатов.

На юг в Кантон, как уже отмечалось, были отправлены двое (Цай с мужем) и «уже получили довольно хороший товар, который уже посылается Вам». «Единственно, трудно получить товар прямо со станка, но напрягаем всеё наше внимание на это», указывалось далее. «Ко[реец]» работал хорошо, но на «Яп[онца]» приходилось нажимать – «очень инертный». Было также организовано информбюро, и получался хороший результат. «Рамзай» и «Филипс» полагали, что перспективы работы хорошие.

Связь с «Костей» (Ануловым) в Харбине была налажена, но не использовалась из-за отсутствия фотоаппарата. С Югом поддерживалась регулярная почтовая связь.

В записке содержалась и реакция на предложение Центра отправить Зорге на Юг – в Гонконг: «Рам. послать в этот район на постоянную работу нельзя, есть обстоятельства, которые заставляют воздержаться от этого. Развивать работу и работать в Гамбурге постоянно весьма трудно, т. к. колония очень маленькая. Для работы там следует подыскивать очень солидного коммерсанта и отпустить солидную сумму для фирмы».

Для более точного обследования этого района и налаживания информационной связи предполагалось послать кого-нибудь или направить туда «Рамзая», но временно. Организация постоянной работы в Нанкине считалась преждевременной, при этом отмечалось, что Рамзай там бывал наездами.

По мнению «Филипса», из поездки Фрейлиха с Зорге «кроме скандала больше ничего не выйдет, и он против такой поездки, т. е. с документами официальных лиц».

Ожидался ответ Центра по этому вопросу. 5 декабря шанхайский курьер выехал с деньгами для резидентуры «от Кости».

18 декабря Зорге направил пояснение в Москву по поводу перевода денег: «Если Вы будете высылать для нас через Вашу фирму в Шанхае, то по желанию этой фирмы нельзя посылать деньги через Дейтше Азиатише банк, а нужно через Америкен-экспресс Кампани. Жалованье для меня высылайте дальше так, как до сих пор».

Фирму одного из братьев Гольпер («Эммерсона») «Рамзай» называл «вашей фирмой». А призыв больше не переводить денег через Дейтше Азиатише банк делал ещё «Шериф» в начале июля этого года.

1.3. «Одним словом, дело – дрянь» («Фрейлих» – Берзину)

В китайской политике Москвы ко второй половине 1930 года определилась существенная эволюция – на первое место была выдвинута задача создания и укрепления Красной армии и территориальной базы советов в ряде сельских районов Центрального Китая. Этому в определённой степени способствовали и рекомендации, поступавшие из шанхайской резидентуры.

Ещё 6 марта 1930 г. Улановский телеграфировал в Москву:

«Срочно обсудите следующее: стихийный рост партизанского движения особенно … Китая выдвигает важнейшей задачей центральное руководство и связь между отрядами. Созываемая в начале мая конференция достигнет своей цели только в том случае, если партия сделает себя необходимой для отрядов. Предлагаю снабдить крупнейшие [отряды] рацией. Расход максимум 150 ам. долларов станция; если оставите Ганса мне в Шанхае, можно делать одну станцию 3 дня. Необходимы только китайские радисты. Принятие плана обеспечит нам точную информацию с мест. Ответ не позже конца апреля. Делаю попытку посылки вам сводки прессы почтой. Получение подтвердите.

Шериф.

В[есьма] ценный.

Подпись».

8 сентября 1930 г. Рамзай получил телеграмму, подписанную помощником начальника IV-го Управления (он же начальник 3-го, информационнного, отдела) А. М. Никоновым:

«Последних числах сентября Вам явится наш работник, едущий на самостоятельную работу в Ханькоу. Строчите. Срочно обеспечьте надёжную явку и пароль для него. Работник называет себя Фрейлих. Можете быть с ним вполне откровенным и окажите ему всяческое содействие, особенности приобретения раций или принадлежностей для них. Продумайте заранее возможности покупки всего необходимого для пяти раций примерно 100–150 ватт. Договоритесь также о радиосвязи Вами. Шифровки Фрейлиха направляйте незамедлительно».

Фрейлих – Гайлис (Валин) Август Юрьевич, 1895 года рождения, латыш. В РККА с 1918 г. Член РКП(б) с 1918 г. Окончил Военную академию РККА (1920–1923 гг.). Военный советник германской компартии (1923–1925 гг.), в распоряжении заместителя НКВМД и председателя РВС СССР (1925–1926 гг.), член, секретарь Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) (1925–1926 гг.), помощник, заместитель начальника 4-го отдела IV-го Управления штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1930 года), в распоряжении того же Управления, руководитель группы военных советников при ЦК КПК (октябрь 1930 – ноябрь 1931 года).

29 июля 1930 г. А. Ю. Гайлис был утверждён в качестве члена Дальневосточного бюро Исполнительного комитета Коммунистического интернационала в Шанхае. Состав Дальбюро постоянно менялся и обновлялся. Основная причина текучести его членов – угроза провала, а вернее, угроза ареста вследствие провала.

Дальневосточное бюро ИККИ в Шанхае было образовано для усиления влияния Коминтерна в Китае. Его работа началась с июня 1926 г.

В новый состав Дальбюро, помимо Гайлиса, главы группы военных работников, входили: от ИККИ – П. А. Миф (руководитель, находился в Китае с октября 1930 г. по апрель 1931 г.); Г. Эйслер (уехал в Москву в январе 1931 г.); И. А. Рыльский («Остен», вернулся в Китай в августе 1930 г. и находился в Шанхае до августа 1931 г.); от Профинтерна – С. Л. Столяр[5] («Джеки», «Леон», находился в Шанхае до июня 1931 г.); от КИМа – Г. М. Беспалов[6] («Вили», находился в Шанхае до весны 1931 г.). В работе Дальбюро принимал участие и представитель ОМС в Китае А. Е. Абрамович, который с декабря 1927 г. по март 1929 г. (до начала работы в Шанхае Дальневосточного бюро) был не только распорядителем средств и организатором связей между ИККИ и КПК, но фактически и политическим представителем ИККИ.

Председателя Дальбюро ИККИ Мифа, считавшегося в то время в Политбюро ЦК ВКП(б) крупнейшим знатоком Китая, звали на самом деле Михаил Александрович Фортус. Псевдоним Миф, под которым он был известен в партийных кругах, был составлен из аббревиатуры имени и фамилии. В 1930 г. ему было всего 29 лет, но он уже снискал известность как в Коминтерне, так и в рядах КПК. С апреля 1927 г. и до своего отъезда помимо работы в ИККИ он являлся ректором Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК), созданного в 1925 г. для подготовки китайских революционеров. После поражения КПК в «национальной революции» и установления в Китае белого террора УТК в сентябре 1928 г. был переименован в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК). Несколько ранее, в конце 1928 г., в него были переведены китайские студенты Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ). Летом 1929 г. русское наименование КУТК изменилось: теперь он стал называться Коммунистический университет трудящихся-китайцев. К осени 1930 г. университет был закрыт, а центром для обучения китайской революционной молодёжи становится Международная ленинская школа (МЛШ).

При нахождении в Китае и по возвращении в Москву Миф целенаправленно протежировал выпускникам КУТК, получивших название «птенцов Мифа», и целеустремлённо выдвигал их на руководящие посты в китайской компартии – «мифовская революция». В Шанхае Миф находился под видом немецкого коммерсанта по фамилии Петершевский (в Германии ему в целях конспирации даже сделали пластическую операцию).

Новый член Дальбюро ИККИ «Фрейлих» – Гайлис прибыл в Шанхай не один, вместе с ним были В. П. Малышев[7] и Л. С. Фельдман[8].

Малышев в 1927–1928 гг. был начальником военно-политических курсов при Коммунистическом университете трудящихся Востока, в 1927–1929 гг. – слушатель Восточного факультета Военной академии. В 1930 г. он занимал должность помощника начальника 4-го отдела IV-го Управления Штаба РККА.

Зорге в своих «Тюремных записках» называл прибывших в Шанхай военных как группа «Фрейлиха – Фельдмана». Перед участниками этой группы была поставлена задача пробраться в советские районы Китая и, находясь там, осуществлять руководство военной работой.

Особенностью работы сотрудников IV-го Управления в Китае в эти годы являлось то, что вопреки имевшемуся официальному запрету резидентам приходилось действовать в контакте с органами Коминтерна в Китае, которые, в свою очередь, были тесно связаны в своей деятельности с руководством китайской компартии. Да и как не контактировать, когда Гайлис был сотрудником IV-го Управления Штаба РККА.

13 сентября 1930 г. Рамзай сообщил в Москву условия встречи с «Фрейлихом» (Гайлисом) и коснулся вопроса финансирования:

«1) Явка для Фрейлиха: Боугайский, 85, Роутеваллон, квартира и лавка.

2) Пароль: Фрейлих должен спросить Боугайского: где представитель фирмы немецких консервов господин ВЕЙНГАРТ? В комнате этого представителя Фрейлих должен сказать: „Хочу заказать 125 штук немецких консервов“, наш человек отвечает: „Наверно, вы получили адрес моей фирмы от германского консула?“

3) Желательно, чтобы Фрейлих говорил с Боугайским по-немецки и должен приходить только с 10 до 12 часов утра.

4) Прошу выслать деньги для нас с Фрейлихом или с курьером из Харбина, у нас только 800 амов.

5) Прошу выслать жалованье мне, так как до сих пор – из Гамбурга в Шанхай».

Как следовало из телеграммы, «Фрейлих» должен был встретиться с «Зеппелем» (Вейнгартом), который являлся представителем фирмы, торговавшей мясными консервами.

26 сентября «Рамзаю» поступило разъяснение по поводу раций. От него требовалось не «постройка рации в Шанхае», а «покупка частей для четырёх раций», которые «возьмёт с собой наш работник, едущий в Ханькоу». Части для радиостанций должны были быть закуплены за счёт прибывшего «работника» после его приезда в Шанхай.

Прибывший в сентябре в Шанхай А. Ю. Гайлис был полон наполеоновских планов, которые никоим образом не соотносились с обстановкой, в которой он оказался. При первой же встрече с «друзьями» до представителей китайской компартии было доведено, что основная задача – это пробраться в советские районы, чтобы наладить там работу. Кроме того, Гайлис собирался внести свежую струю в работу ЦК КПК ещё здесь, в Шанхае.

7 октября 1930 г. он докладывал в Центр о непростом положении в советских районах: «1. Согласно полученного от парткомитета Янцзы (Ханькоу) письма в северном Хубэе положение изменилось в худшую для нас сторону. Тактика физического истребления кулаков и зажиточных привела к колебанию середняков и вообще средних слоёв населения в сторону от сов. власти. Территория сов. власти в этом районе не только не расширяется и укрепляется, а постепенно суживается и становится все более рыхлой. …По словам Чжоу Эньлая, тактика физического истребления проводится также и в ряде других районов: Цзянси, Хунани, Цзянсу…

2. В конце декабря проектируется созыв съезда советов. Место ещё не намечено…

Фрейлих».

Параллельно Гайлис собирался радиофицировать «всех и вся». Идея, безусловно, плодотворная и очень актуальная, но, учитывая противодействие гоминьдановской разведки, для своей реализации требовала отсутствие какой-либо спешки и суеты. «1) В ближайшие дни посылаю 1 стоваттную в соврайон, – докладывал Гайлис в Центр 5-го октября 1930 г. – 50 ватт устанавливается в Шанхае для связи с Бюро ЦК на месте. Ожидающиеся из Америки 2 рации 15 ватт немедленно будут отправлены туда же. Заказать остальные 5 надо сейчас же. 2) Я буду связан с Вами, с Рамзаем и с Бюро в Шанхае через мастерскую ЦК. 3) Прилагаю все усилия, чтобы убраться отсюда. Думаю, недели через три удастся. Ориентировочно дорога займёт тоже три недели. 4) Прошу выслать нам под отчёт 3000 амов на зарплату в будущем и орграсходы.

Фрейлих».

И следующая телеграмма от 14 октября 1930 г. всё в том же мажорном духе: «Китайский радист Сергеич в августе согласовал с Филипповым во Владивостоке вопрос о позывных, времени и волне. Сергеич построил рацию для переговоров ЦК и КИ. С конца сентября до 10 октября рация работала, но не обнаружила Владивостока. Дайте новые позывные, время работы и волну или заставьте Филиппова работать по согласованным с Сергеичем позывным и времени. Часы желательно 24 по Хабаровску и нечётные числа. Это необходимо. № 06.

ФРЕЙЛИХ.

Согласовать с т. Абрамовым.

Б.».

20 октября 1930 г. в письме Берзину Гайлис поднял целый ряд практических вопросов, касавшихся организации связи с советскими районами, подготовки радистов в Шанхае с последующей отправкой их в советские районы и т. д. И, конечно, затронул вопрос финансирования всех сформулированных им предложений. Гайлис запросил у Москвы 10 000 американских долларов, которые предполагал расходовать следующим образом.

Четыре тысячи из этой суммы планировалось потратить на оплату организации постоянных маршрутов, посылки людей, директив и т. д. в соврайоны. До сего времени, по оценке Гайлиса, в этом отношении «кустарничали». Людей посылали, но после отъезда никто об их дальнейшей судьбе не был в курсе. Часть из них провалилась, часть застревала месяцами в дороге, а те немногие, которые всё-таки добирались до конечного пункта маршрута, были не в состоянии сообщить об этом. Гайлис справедливо считал, что должны быть разработаны постоянные маршруты с постами проводников.

В полторы тысячи долларов Гайлис оценил стоимость обучения радистов на месте. Это было, по его мнению, и дешевле, и удобнее. Возможности для такой постановки дела были, утверждал посланец Москвы. Имелся радиоинженер, партиец (китаец), который совместно с ещё одним товарищем был в состоянии это дело организовывать. Потребность же в радистах была и должна была стать ещё большей. У Гайлиса даже родился проект создать в Шанхае школу на двадцать человек со сроком обучения пять месяцев. Ожидавшиеся же из Москвы пять человек потребности в радистах не могли покрыть.

Три тысячи долларов планировалось израсходовать на закупку пяти – шести 15-ваттных радиостанций. Устройство такого типа уже испытали на месте и признали его «очень удобным и портативным».

Как минимум пятьсот долларов требовалось на первое время для организации в Шанхае военно-политической школы для трёхнедельной подготовки командируемых в соврайоны работников. По оценке Гайлиса, стоила такая школа недорого, но китайцы и на это не имели денег. Гайлис сам на первых порах готов был руководить школой и подготовить кадры китайцев, чтобы запустить учебный процесс.

Из самого письма следовало, что Гайлис совершенно оставлял в стороне вопросы конспирации. Отсюда всё было так легко на бумаге – не надо было никого отправлять в Москву, на месте можно было развернуть учёбу десятков людей, используя при этом базу и технический состав национального правительства.

Гайлис совершенно не хотел принимать в расчёт то, что находился он в стране с враждебным Советскому Союзу и китайским коммунистам правительством. Кроме того, в Шанхае активно действовали и английская, и французская спецслужбы.

Принятию решения Москвой об обеспечении частей китайской Красной армии рациями в определённой степени способствовали и рекомендации, поступавшие ранее от шанхайской резидентуры. Еще в начале марта 1930 г. Улановский констатировал, что стихийный рост партизанского движения выдвигал важнейшей задачей создание центрального руководства и установление связи между отрядами. Созывавшаяся в начале мая партийная конференция, был убеждён Улановский, могла достичь своей цели только в том случае, если партия проявила бы себя политической силой, необходимой партизанским отрядам и поддерживающей с ними постоянную связь. В этой связи Улановский предлагал снабдить крупнейшие отряды рацией, при стоимости одной станции максимум 150 американских долларов. Одновременно он готов был оказать и помощь в сборке раций. Макс Клаузен, по его словам, способен был собирать одну станцию за три дня. Необходимы только китайские радисты.

Вопрос поездки группы «Фрейлиха» в советские районы при всей бившей через край активности Гайлиса тем не менее не получал никакого разрешения. Как выяснилось, иностранцу пробраться в эти районы было ещё сложнее, чем китайцу. Гайлис предлагал китайцам тысячу американских долларов на расходы по организации перехода, заявлял о готовности пройти сотни километров пешком, подчёркивал, что он и его спутники не претендуют ни на какие удобства, что они готовы были «выступить при наличии 20–30 % шансов на успех». И все безрезультатно. Если бы было 4000–5000 долларов США на организацию маршрута, фантазировал Гайлис, то через месяц – два можно было бы ожидать результаты. Кроме того, как выяснилось, никто из его группы (и сам Гайлис также) не владел английским языком настолько, чтобы можно было путешествовать.

В письме Берзину Гайлис подчёркивал ещё «паршивые» условия работы. «Вследствие террора властей» встречи с китайцами можно было проводить только по вечерам. Днём «руководящие товарищи» не могли показываться на улицах. Они все были известны, и полиция их разыскивала. Более того, Гайлис уже встретил на улице пятерых знакомых по Москве. Как подтвердил он сам, его знакомые ранее обучались в Коммунистическом университете трудящихся Востока, Коммунистическом университете трудящихся Китая и в военных школах в Москве. Ситуация усугублялась тем, что часть китайцев из числа бывших московских студентов отошла от компартии. И таких «студентов» в Шанхае было немало.

Много энергии и времени уходит на конспирацию, т. е. на создание сколько-нибудь подходящих условий для работы, жаловался Гайлис Берзину. Для работавших здесь долгое время, по его словам, все выглядело иначе – они уже привыкли к обстановке. Для недавно прибывших, оторванных от работы в китайской Красной армии, обстановка прямо-таки убийственная, отмечал Гайлис.

«Одним словом, дело – дрянь» (выделено мной. – Авт.), – пришёл к выводу Гайлис.

13 ноября 1930 года Гайлис докладывал об успехах в деле организации подготовки радистов:

«Радиошкола работает уже 7 дней. Состав: 12 человек. Условия учёбы благоприятны, используем мастерские Нацпра. Обучает наш радиоинженер и техники, работающие официально у Нацпра. 4 радиста прибыли. Проходят практику на американском аппарате. Ввиду пожара станция ЦК переносится в другой дом, перерыв работы 15 дней. Сообщите Владивостоку. О начале работы сообщим.

Фрейлих».

Все выглядело настолько безоблачно, словно речь шла о подготовке радистов не в Шанхае, а где-то в Подмосковье.

К тому времени прошло два месяца пребывания группы «Фрейлиха» в Шанхае, а выбраться оттуда в советские районы Китая всё никак не представлялось возможным. 30 ноября 1930 г. А. Ю. Гайлис направил письмо Я. К. Берзину, в котором давал оценку сложившейся ситуации и предлагал выходы из создавшегося тупика. В частности, он писал, что уже месяц назад ЦК послал людей в Сватоу и Амой для организации маршрутов. Одно время казалось, что уже можно выезжать, но вдруг поступили известия, что провалились парторганизации в Сватоу и Амое. В такой обстановке Гайлис затруднялся говорить что-либо определённое о самой поездке вследствие того, что ничего конкретного китайцами так и не было предложено. «Ехать как купцу» представлялось неудобным. Китайцы предлагали направиться как миссионеру, они якобы могли подготовить кое-какие документы. Однако проблема заключалась не только в подготовке сопроводительных документов, – отсутствовали люди, которые знали бы дорогу.

И в этой тупиковой ситуации Гайлис, как он считал, изыскал ещё одну «возможность». «Есть ещё одна возможность. Это при помощи Рамзая (выделено мной. – Авт.), – писал Гайлис. – Он говорит, что у него есть некоторые возможности по организации экспедиции. Кое-какие бумаги он может получить от своего консула, тоже собирается получить охранное письмо от губернатора Чжэцзяна (Чжан Наньсянь. – Авт.). Я думаю, что стоило бы дать ему директиву организовать это дело. Сам он хочет. На месте мы бы его использовали по политической линии. Это тем более, что там кроме нас никого не будет, мы же будем заняты, главным образом, военными вопросами. Даже если китайцам удастся организовать поездку, то всё же Рамзай смог бы нам оказать сравнительно большую помощь. Прошу дать директиву».

Поразительное легкомыслие со стороны Гайлиса – предлагать оголять шанхайскую резидентуру для решения своих задач. Возможно, он с высоты своего положения рассматривал резидентуру как вспомогательную и подчинённую ему структуру, нисколько не задумываясь об отношении к своим планам самого Рамзая. Более того, утверждение о том, что Зорге не возражает против такой поездки, вообще не соответствовало действительности.

За пять дней до отправки письма, 25 ноября 1930 года, Гайлис доносил в Центр:

«Китайцы всё продолжают выяснять условия поездки. Конкретного ещё ничего не имеют. В Шанхае ожидают отправку 30 товарищей. Места директив не получают. Рамзай говорит о возможности организации научной экспедиции в составе нас и китайцев. Может получить кое-какие бумаги от германского консула. Прошу дать директиву Рамзаю организовать это. Если китайцы установят маршрут, то при помощи Рамзая и с его официальным положением проехать гораздо легче. На месте мы его бы использовали. Вильгельм (П. А. Миф. – Авт.) предложение поддерживает. Дайте ответ.

Фрейлих.

II

Вряд ли можно

использовать Рамзая.

27/XI Берзин».

Данное решение было далеко не однозначным.

Невзирая на всю кипучую активность, развитую Гайлисом, своей радиосвязи с Центром он не имел, а всю телеграфную переписку вёл, используя радиостанцию шанхайской резидентуры. Более того, видимо, передавал для передачи незашифрованные тексты для последующей зашифровки радистом резидентуры. В этой связи в один день с телеграммой Фрейлиха отправлена вторая телеграмма, где излагалась позиция резидентуры по данному вопросу: «Шанхай, 25 ноября 1930 г. Все попытки Фрейлиха не достигают цели. Т. к. у Рамзая в этом деле имеются некоторые возможности, которые следует ещё конкретно разрабатывать, Фрейлих просит Рамзая устроить поездку, но это значит, что Рамзай вернуться больше не сможет, придётся оставаться там. Просим срочно инструктировать. Филипс. Рамзай».

В третьем по счёту письме от 3 декабря 1930 г. Гайлис счёл возможным остановиться на некоторых «общих вопросах китайской обстановки» и сделал достаточно точные и хлёсткие наблюдения. Он, в частности, писал:

«1. Положение Нанкина. На своём IV пленуме гоминьдановская клика опять зашумела о грандиозных планах хозяйственного и политического строительства страны. Война, мол, с северными бунтарями (Фэн [Юйсян] и Янь [Сишань]) закончена разгромом последних, Мукден обещает подчиниться Нанкину, страна, следовательно, объединена и теперь поистине настало время для осуществления заветов покойного Сунь [Ятсена]. Остаётся лишь ещё ликвидировать коммунизм, советское движение и тогда все необходимые предпосылки налицо с тем, чтобы заняться мирной созидательной работой. …Чан Кайши фигурирует как национальный герой, умиротворитель и объединитель китайской земли. Нечего доказывать, что все эти фантастические планы и поставленные задачи имеют такую же ценность, как и все прежние.

Вся эта шумиха рассчитана на то, чтобы втереть очки китайской обывательщине, создать у неё новые иллюзии насчёт стремлений и способностей Гоминьдана вывести страну из положения нищеты, перманентного голода, чтобы задерживать процесс революционизирования рабочего класса и крестьянства, чтобы репрезентировать себя в глазах империализма. Денег у Нанкина нет, чтобы в какой бы то ни было степени осуществить намеченные планы. Война с Севером требовала огромных сумм, сейчас расходы сократились, но содержание армии обходится чрезвычайно дорого. Она не сокращается и сокращаться не будет, ибо, несмотря на шумиху о длительном мире, для каждого ясно, что с Фэн [Юйсяном] и Янь [Сишанем] дело не совсем ещё закончено, что подчинение Мукдена Нанкину – дело формальное, что здесь идёт речь об очередной китайской политической пробке, что дело идёт о вербовке как Мукденом, так и Нанкином для себя союзников с тем, чтобы наилучше подготовиться к войне. Для этой же цели реорганизует при помощи немецких офицеров – ландскнехтов свою армию (см. информацию Рамзая). (выделено мной. – Авт.) Деньги Нанкин собирается получить у иностранцев. Сейчас по Китаю путешествует американская комиссия и изучает возможность приложения американского капитала. Чан Кайши извивается вовсю перед американцами, чтобы получить полумиллионный заём. Для этого он готов идти на какие угодно уступки, например, предоставить американцам крупные выгоды в отношении Янцзы. Он готов в Нанкине отвести специальный участок города для иностранного сеттльмента и этим „вынудить“ переезд иностранных представительств из Пекина в Нанкин и создать иллюзии в глазах общественности о всекитайском значении Нанкина. Что касается положения Чан Кайши внутри Гоминьдана, то он свои позиции значительно укрепил. Лидера оппозиции Ху Ханьминя он здорово побил. Это, конечно, не значит, что положение Чан Кайши совершенно укрепилось, что новой оппозиции не будет. Но в настоящее время усиление его позиции – несомненный факт».

«Нанкину нужен сейчас мир, – отмечал Гайлис, – это осознает головка Гоминьдана. Мир нужен для того, чтобы хоть сколько-нибудь сделать в отношении хозяйственном, чтобы показать иностранцам, главным образом американцам, прочное положение в Китае, чтобы возможно всесторонне подготовиться к новой войне, реорганизовать армию, пополнить запасы и ликвидировать советское движение и этим создать себе прочный тыл на случай будущих столкновений с северными милитаристами. Немецкие офицеры указывают, что Чан Кайши будет всеми силами стремиться к тому, чтобы сохранить в течение примерно одного года. Этот срок является достаточным для того, чтобы переформировать все дивизии в так наз[ываемые] образцовые дивизии. Я считаю, что как бы ни была близка перспектива новой войны (с Чжан Сюэляном или с другими, например с Фын [Юйсяном], или же в результате раскола внутри нанкинской группировки), всё же мы должны считаться с некоторым периодом передышки. Во всяком случае, зима пройдёт без большой войны. Не исключена возможность, что начало большой войны может затянуться на ещё больший период времени. К такой перспективе мы, во всяком случае, должны быть готовы. В течение этой передышки, как бы она долго не длилась, нажим на нас будет всё больше усиливаться. В первую очередь удар будет направлен по Кр[асной] армии и советским районам. На пленуме этот вопрос был поставлен со всей серьёзностью. Это и понятно. Нанкин предполагает ликвидировать соврайоны в течение 6 месяцев (вначале говорили о трёх месяцах). Основная задача для них – это ликвидировать нашу живую силу, раздробить, разъединить и разбивать по частям. Деньги на это отпускаются. Местные провинциальные правительства (Хубэй и Хунань) формируют новые части для борьбы с нами».

Удивительно точный анализ обстановки в Китае и не менее точный прогноз развития дальнейших событий.

В преамбуле к этому письму Гайлис писал, что «дать всесторонней и обоснованной оценки положения» в Китае, он, «конечно, не в состоянии». Для этого у него отсутствовали «необходимые данные – нет времени, далеко не достаточное знание английского и недостаёт материалов».

Значит, все эти данные он получил в резидентуре Рамзая, тем более что он ссылался в письме и на информацию Рамзая, и на «немецких офицеров». Только на основании имевшихся материалов и бесед с Рамзаем можно было сделать столь адекватный и блестящий анализ. Конечно, это свидетельствовало и о цепком уме Гайлиса и о его таланте аналитика, но отнюдь не нелегального сотрудника.

Поспешные и скоропалительные действия с организацией радиошколы ничем хорошим закончиться не могли. 20 декабря 1930 года Гайлис телеграфировал из Шанхая:

«Участились провалы. Помимо ежедневных арестов отдельных работников на днях провалился инструктор военки и 7 боевиков. Арестованы школа мастеров 12 человек и Сергеич. Забрана часть одной мастерской. Школу раз посещал Фельдман. Арестованные переданы китайцам. Газеты расценивают группу как конференцию мастеров по связи китайских городов и намекают на интернациональную связь. Предполагаем, арестованные болтают о Фельдмане. Общее мнение – провокатор в Центре (в ЦК КПК. – Авт.). Старая неврастения Фельдмана сказалась уже в начале приезда. Обстановка сильно обострила и обостряет процесс. Нет возможности лечиться. Поездка его на Юг в данном состоянии исключается. Единое мнение всех: его надо немедленно отозвать. Срочите согласие о Фельдмане. № 35.

Фрейлих.

Фельдмана надо отозвать.

26/XII Берзин».

Причины произошедших провалов, конечно, коренились не только в неконспиративных действиях Гайлиса, но и в практическом отсутствии среди руководства Компартии Китая профессионалов, готовых к работе в нелегальных условиях.

Возглавлявший Дальневосточное бюро Исполкома Коминтерна в Шанхае, уже находившийся в Москве И. А. Рыльский (Игнатий (Ян) Антонович Рыльский-Любенецкий) отмечал, в частности, 20 марта 1930 г.:

«1) После VI съезда [КПК] полицейский террор вырвал много партийных работников. Составы профессиональных комитетов арестованы несколько раз. Ничтожный процент арестованных возвращается на работу. Это создало такое положение, что центральный и провинциальный активы партии совершенно недостаточны для выполнения стоящих перед партией задач. В самом ЦК осталось всего 9 товарищей, из которых 7 работает в ПБ. Вся политическая обстановка в Китае и расширяющиеся партийные организации и связи требуют от партии усиления её руководства. Из находящихся в Китае товарищей, по словам китайских товарищей, нельзя подобрать ответственных товарищей на посты провинциальных секретарей и на заведующих центральными отделами (имеются в виду отделы ЦК КПК). Наиболее чувствительным недостатком является отсутствие практических и организационных работников, ориентирующихся в крестьянском вопросе. Специально нужно поговорить о военном вопросе, ибо партийная работа в армии милитаристов и работа в существующей Красной армии (30 тыс. солдат Красной армии, 15 тысяч штыков и довольно большая территория, занимаемая нами) требуют усиления партийного руководства этой работой и поднятия её на более высокую ступень».

Единственным источником, по мнению Рыльского, из которого можно было бы подобрать необходимых товарищей, являлась Москва «с её многосотенным китайским студенчеством и порядочной эмиграцией».

Арест китайского коммуниста означал только одно – пытки и расстрел, если задержанный не становился на путь сотрудничества с гоминьдановской контрразведкой.

В шанхайской резидентуре прекрасно понимали, чем грозят контакты с Фрейлихом и его людьми. 22 декабря 1930 года из Шанхая была отправлена шифртелеграмма следующего содержания: «Из-за провала группы китайцев, с которыми были связаны другие из людей Фрейлиха, и плохой конспиративности считаем абсолютно необходимым срочный отъезд их, а относительно Фрейлиха советуем, что его отъезд был бы также не лишним. Их пребывание здесь может скверно отразиться на нас, несмотря на нашу осторожность. № 38

Рамзай, Филипс

II.

Фрейлиху дать указания. Рамзаю и Филипсу категорически воспретить связь с Фрейлихом. 25/XII Берзин».

Рекомендация Зорге и Шмидта о срочном отъезде из Шанхая «людей Фрейлиха» относилась в полной мере и к самому Гайлису.

Реакция Центра была половинчатой и поступила 27 декабря 1930 г.: группа «Фрейлиха – Фельдмана» была оставлена на месте, а Зорге и Шмидту запрещалось поддержание с ними связи:

«Деньги для Вас привезёт Фрейлих. После передачи Вам денег категорически запрещаем поддерживать какую-либо связь с Фрейлихом и его людьми». Судя по всему, Фрейлих должен был привезти деньги из Харбина, куда он ездил отвозить почту.

20 октября 1930 г. Дальбюро отправило письмо в руководящий орган ИККИ – Малую комиссию Политсекретариата. В нём оно в резкой форме высказало свои претензии к работе представителя Отдела международных связей (ОМС) ИККИ в Шанхае «Альбрехта» (А. Е. Абрамовича). Главной задачей пункта связи ОМСа в Шанхае являлось осуществление конспиративных связей между ИККИ и коммунистическими партиями других стран Дальнего Востока и ЮВА, что включало в себя пересылку политической, в том числе коминтерновской, литературы, получением и отправкой почты, передачей документов, директив и денег представителям компартий, переброску функционеров по суше и по морю из страны в страну, в том числе в СССР и т. д.

Суть претензий, предъявляемых к Абрамовичу, – осуждение финансовой его политики, выразившейся в отказе в выделении требуемых средств «киттоварищам», а также в его нежелании согласовывать с Дальбюро отправления курьеров в Центр. Ввиду «постоянных помех» со стороны А. Е. Абрамовича работе на Дальнем Востоке, принявших в последнее время характер «прямого вредительства движению», Дальбюро предлагало снять его с работы представителя ОМС в Шанхае.

Критика была как объективна, так и субъективна. С одной стороны, не Абрамовичу следовало решать давать или не давать «киткоммунистам» требуемые суммы, а представителям ИККИ, входившим в состав Дальбюро в Шанхае. С другой стороны, Абрамович не мог дать больше, чем имелось в его распоряжении. К тому же он справедливо считал, что большие безотчётные деньги развращали тех, в чьи руки они попадали. На финансирование КПК шли суммы, переводимые в Шанхай из Европы и перевозимые курьерами через Харбин из Москвы. На эти цели изымались также деньги, изначально направляемые на развитие фирмы «Чайна Трейдинг Ко», деятельность которой обещала стать успешной и в чем, казалось, была получена поддержка со стороны руководства Коминтерна. Абрамович верил в то, что прибыль от фирмы должна послужить позже и источником финансирования компартии. Однако всё это могло быть лишь в будущем, а пока он не считал возможным изымать деньги из оборота фирмы, чтобы удовлетворить всё возраставшие запросы компартии, коммунистических профсоюзов и комсомола. Как бы то ни было, единственным виновным в создавшейся ситуации оказался Абрамович. На него жаловались и свои, и чужие коммунисты.

Малую комиссию Политсекретариата возглавлял И. А. Пятницкий. Именно он являлся последней инстанцией, именно к нему обращались представители и ИККИ, и ОМС за решением возникавших между ними проблем. И вердикт обычно был не в пользу представителей Исполкома Коминтерна, но не в данном случае.

На место Абрамовича предлагалось назначить сотрудника ОМС «Анри» – Я. М. Рудника[9], который находился в Китае с 1928 г. и в качестве своего прикрытия использовал фирму «Чайна Трейдинг Ко».

Руководитель объединённой резидентуры (ИНО ВЧК-ГПУ и Региструпра ПШ РВС Республики – РУ штаба РККА) во Франции (март 1921 – январь 1922), с 1925 г. Рудник являлся сотрудником Отдела международных связей ИККИ в Австрии – был прикомандирован к советскому полпредству в Вене под фамилией «Луфт». Он отвечал за переправку финансовых средств, занимался подготовкой заграничных поездок коминтерновских руководителей и посланцев компартий, разрабатывал для них маршруты следования, обеспечивал явками и фальшивыми документами.

Работавшая вместе с мужем в Вене Элизабет Порецки так характеризовала Рудника: «Ему было около тридцати пяти лет. Всегда опрятный, подтянутый, он, однако, производил при первом знакомстве странное впечатление: Люфт (так в тексте. – Авт.) находился в состоянии постоянного напряжения – не переставая двигался, когда говорил, в разговоре часто перескакивал с одного языка на другой, не замечая этого, темпераментно жестикулировал, глядя на собеседника глазами, полными огня и страсти. Хотя Люфт и не принадлежал к оппозиции, он часто слишком открыто высказывался о партийном руководстве СССР и разрушительных для партии методах его работы. Кроме того, у него были дружеские отношения с послом Иоффе…»

В Шанхае Рудник находился с женой, Татьяной Николаевной Моисеенко-Великой[10] (в прошлом, а возможно, и к моменту приезда в Шанхай, – сотрудницей ИНО ОГПУ) и трёхлетним сыном Дмитрием (Джимми – затем учился в Ивановском интердоме). Итак, Яков Матвеевич Рудник имел славное революционное прошлое, опыт нелегальной работы, прерывавшийся, однако, арестами, что не могло не настораживать.

В конце 1930 г. Абрамовича отозвали, и с его отъездом в начале января 1931 г. представителем ОМС в Шанхае стал Рудник. В работе он не стремился следовать бескомпромиссной линии своего предшественника, что вполне устраивало всех – и членов Дальневосточного бюро, и китайских коммунистов. Однако развернуть активную деятельность ему не удалось.

1.4. Некоторые аспекты национально-психологических особенностей китайцев первой трети XX в.

Китайцу не важно, как построена фраза, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком

Специфика работы иностранцев в Китае в отличие от Европы и США заключалась в существовании «языкового барьера». В Европу или Америку разведчики приезжали чаще всего со знанием языка страны пребывания. Китайского же языка сотрудники Разведупра, как правило, не знали и не могли непосредственно общаться с китайцами, поскольку редко кто из них в начале 30-х годов мог изъясняться по-английски. И здесь проблема заключалась не столько в отсутствии желания Центра достойным образом подготовить работников, а в сложности, связанной с такой подготовкой. Неподготовленному европейцу было практически невозможно ни понять, ни объяснить поступков и действий отдельных китайцев.

В самом Китае китайский язык как единый национальный устный язык отсутствовал (был сформирован только к 1955 г.). В условиях отсутствия единого устного языка в Китае традиционно существовала система средств общения, состоящая из унифицированного письменного языка «баихуа», основанного на диалектах Северного Китая XIV–XVI вв. Одновременно на всей территории Северного Китая получил распространение «язык чиновников» (гуаньхуа), основанный на пекинском диалекте. Это был язык государственных служащих – как маньчжур, так и китайцев. Он и лёг в последующем в основу современного литературного языка, по-английски получившего наименование Mandarin language.

Китайская письменность имела зрительную природу; она зародилась и развивалась обособленно от устной речи. Основой китайской письменности является иероглиф. Современная иероглифика (понятийные идеографические знаки) развивалась из рисуночного письма, иначе называемого пиктографией. Знаки рисуночного письма отражали внешний вид, форму отдельных предметов и явлений окружающей человека действительности. Постепенно упрощаясь и схематизируясь, рисунки превращались в систему идеографического письма, в котором каждый знак передавал самую общую идею обозначаемого им предмета, явления, понятий.

Иероглиф – это своего рода схемка, аккумулирующая в себе определённый объём информации, взглянув на которую можно удовлетворить потребность в некоторых знаниях. Поэтому китайцы привыкли к восприятию по образу, по ассоциации. «Китайские поэты мне говорили, – писал И. Эренбург, – что китайские стихи нельзя слушать, их нужно читать – иероглиф рождает образ».

Важным следствием зрительной природы письма стала относительная неразвитость в китайском языке грамматических и синтаксических форм. Китайский разговорный язык по своей форме, синтаксису и словарному запасу, словообразованию предполагает величайшую простоту мышления, конкретность образов и экономию синтаксических связей. Слова, соответствующие предлогам, союзы и относительные местоимения, характерные для западных и многих восточных языков, в нем очень редки. Нет никакого различия между единственным и множественным числом. Отсутствуют фиксированные окончания для выражения времени или наклонения глаголов. Нет падежей. Одно и то же слово может выступать в качестве существительного, прилагательного или глагола. Значение слова определяется, как правило, его положением во фразе: вначале стоит подлежащее, за ним следуют сказуемое и дополнение или обстоятельство места.

Китайцу не важно, как построена фраза, какие грамматические правила используются в ней, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком. В соответствии с этим образ мышления китайцев в целом можно назвать образно-ассоциативным. Особенности китайского языка определили и практический образ мышления китайца. Китаец, как правило, отдаёт предпочтение простым логическим построениям как наиболее доступным для восприятия.

Несмотря на стремление отразить в письменных знаках звучание соответствующих слов, в Китае так и не возникло ничего подобного звуковой азбуке, принятой в Корее и Японии. Причина тому лежит, без сомнения, в особенности звукового строя китайского языка, состоящего из весьма ограниченного числа слогов (немногим более 400 в нормативном произношении, в то время как в английском языке слогов 1200). Учитывая, что в китайском лексиконе насчитывается до 50 тыс. слов (иероглифов), каждый слог соответствует здесь необычайно большому количеству слов. Правда, каждый слог в нормативном произношении может поизноситься четырьмя разными способами – так называемыми тонами, что для китайцев (но далеко не всегда для иностранцев) значительно уменьшает вероятность смешения слов при восприятии языка на слух. Тем не менее даже в базовой китайской лексике слогу «и» в четвёртом тоне соответствуют более сорока различных иероглифов. Для того чтобы лучше различать одинаково звучащие слова, китайцы со временем все чаще стали прибегать к созданию двусложных и даже трёсложных слов. В настоящее время считается, что для чтения литературных произведений достаточно знание 7–9 тыс. иероглифов.

Иероглифическая письменность, оторванная от устной речи, была едва ли не главным фактором сохранения политического и культурного единства «китайского мира» при наличии большого числа местных диалектов.

К сказанному следует добавить, что до сих пор существует большое количество диалектов китайского языка (семь диалектных групп, в каждой из них несколько подгрупп), которые различаются между собой настолько существенно, что общение между людьми без специальной подготовки не всегда возможно. Каждый слог китайского языка в диалектах произносится девятью различными тонами.

О коллизиях, с которыми сталкивался иностранец, выучивший, как он сам считал, китайский язык, красочно и иронично писал англичанин А. Смит. Его наблюдения относились к началу XX в. Он выделил целый ряд психологических характеристик китайцев, дав им свои определения и проиллюстрировав забавными рассуждениями и примерами.

Интеллектуальная туманность

Одна из психологических характеристик китайцев, относившихся к языковым трудностям, с которыми сталкивались иностранцы в Китае, была определена Смитом как «интеллектуальная туманность».

«Существительные в китайском языке, – отмечал Смит, – по-видимому, не могли быть склоняемы. Они были совершенно лишены „родов“ и „падежей“. Китайские прилагательные не имели степеней сравнений. Китайские глаголы не были подвержены никаким стеснениям в виде „залогов“, „наклонений“, „времен“, „чисел“ или „лиц“. Не существовало никакой видимой разницы между прилагательными, существительными и глаголами, так как всякое слово (иероглиф) могло быть употреблено в любом смысле (или бессмыслии), не вызывая никаких замечаний».

Смит, по его утверждению, был далёк от мысли, чтобы утверждать, что китайский язык для передачи явлений человеческой жизни непригоден или что существуют обширные области человеческого мышления, которые трудно или невозможно передать «удобопонятно» на китайском языке, хотя порой это так и казалось. Смит настаивал только на том, что язык с таким построением сам вызывал «интеллектуальную мутность» точно так же, как летний зной клонил к послеобеденному сну.

Тот факт, что китайский глагол не имел времён, что перемена времени или даже места ничем не обозначалась, конечно, не вносил большую ясность в представления иностранца о чем-то смутном по природе своей. При таких обстоятельствах самое лучшее, что мог сделать бедный иностранец, желавший не подавать виду, что он, по крайней мере, не совсем потерял нити исчезнувшей мысли, – это задать ряд простых вопросов, наподобие того, как охотник прокладывает себе тропу топором через непроходимый лес. «Кто это лицо, о котором вы теперь говорите?», «Когда вы это узнали?», «Где это происходило?», «Что этот человек сделал?», «Что они сделали по этому поводу?» и т. д.

Самая обычная вещь в разговоре с необразованным китайцем – это, по утверждению Смита, крайнее затруднение в понимании того, о чем он говорит. Иногда замечания китайца как будто состояли исключительно из сказуемых, самым причудливым образом переплетённых между собой, и вся его речь была подобно гробу Магомета, как бы свободно висевшему в воздухе. По представлению говорившего, опустить подлежащее – дело не важное. Он ведь знал, о чем он говорит, и с ним никогда не случалось, чтобы эта довольно-таки важная часть предложения так или иначе не представлялась уму собеседника. Просто удивительно, в каких великолепных отгадчиков превратил большинство китайцев долгий опыт, научая их придавать словам такой смысл, который им несвойствен, путём простого снабжения предложения соответствующими подлежащими и сказуемыми, исходя из того, чего недоставало. Очень часто самое важное слово в предложении опускалось, несмотря на то что ключ к его отгадке мог быть совершенно неизвестен. Часто во всем построении предложений, в манере говорившего, в тоне его голоса или же в сопутствующих обстоятельствах отсутствовали какие-либо указания на то, что разговор перешёл на другую тему. Как говоривший свернул с прямой нити разговора и как он опять вернулся к ней, часто оставалось неразрешимой загадкой, но, тем не менее, этот подвиг совершался ежедневно в разговорах китайцев между собой и с иностранцами.

Выдающимся примером «интеллектуальной туманности» являлась распространённая привычка не давать объяснения какому-либо факту, а ограничиваться его констатацией. «Почему вы не кладёте соль в хлеб?» – задавали вопрос китайскому повару. «Мы не кладем соль в хлеб», – получали ответ на поставленный вопрос.

Для необразованного китайца всякая мысль являлась сюрпризом, к которому он далеко не всегда был подготовлен. Он не понимал, потому что он не надеялся понять, и для него требовался значительный промежуток времени, чтобы «…привести умственные силы в должное к употреблению состояние».

Из характеристики, названной Смитом «интеллектуальная туманность», – это проблема передачи сообщения одному китайцу через другого без искажения самого сообщения: «Сказать А что-нибудь для передачи В, с тем чтобы С в своих действиях мог руководствоваться сказанным – это принадлежит в Китае к самым бестолковым начинаниям. Или поручение вовсе не будет передано, потому что лица, которым это было поручено, не сочли его важным, или же оно доходит до С в такой форме, что он не в состоянии его понять, а то и в форме, совершенно несогласной с первоначальной. Предположить, чтобы три зубца в такой сложной машине могли так исправно входить один в другой, чтобы не производить трения, достаточного для остановки всего механизма, это значит питать крайне дикую надежду. Даже умы значительной силы находят для себя очень трудной задачей воспринять известную мысль и затем её передать без прибавлений и изменений».

Талант непонимания

О языковом барьере, с которым приходилось сталкиваться иностранцу, Смит говорил и в другой характеристике, которую он назвал «талант непонимания»: «Это замечательное дарование китайского народа, впервые замечаемое иностранцем, когда он достаточно знаком с языком, чтобы пользоваться как средством для передачи своих мыслей. С крайней грустью и удивлением он находит, однако, что его не понимают». Но равным образом становилось очевидным и то, что китаец и не надеялся понять собеседника. Он явно не обращал никакого внимания на то, что ему говорили, не делал ни малейшего усилия, чтобы следить за речью, просто-напросто китаец прерывал иностранца, замечая: «Когда вы говорите, мы не понимаем». И на лице его была улыбка превосходства, как у человека, наблюдавшего за усилиями глухонемого произнести членораздельную речь и собирающегося сказать: «Кто вообще предполагал, что вас можно будет понять? Это, может быть, ваше несчастье и не ваша вина, что вы не родились с китайским языком, но вы должны спокойно переносить ваши недостатки и не беспокоить нас ими, так как, когда вы говорите, мы вас не понимаем».

Другая стадия знакомства со способностями китайцев к непониманию достигалась тогда, когда, несмотря на то, что отдельные слова понимались с достаточной ясностью, «благодаря некоторому пренебрежению частностями», мысль затуманивалась, если даже не совсем терялась.

К «таланту непонимания» Смит отнёс и отношение китайцев к деньгам. «Из всех предметов общечеловеческого значения в Китае больше всего нуждаются в ограждении от превратного понимания деньги, – отмечал наблюдательный англичанин. – Когда иностранец выдаёт это благо (что, с китайской точки зрения, часто кажется главным отправлением иностранцев), то нечто вроде будущего совершенного времени или вида является крайней необходимостью. „Когда вы окончите вашу работу, вы получите ваши деньги“. Но в китайском языке нет такого оборота, как вообще в нем нет никаких времён. Китаец просто говорит: „Делай работу, получи деньги“. Последняя часть фразы содержит главную мысль, которая и остаётся у него в голове, обозначение же известного отношения ко времени отсутствует. Поэтому, когда китаец делает что-нибудь для иностранца, то он хочет получить деньги тотчас же, для того чтобы он мог „есть“, исходя из того предположения, что если бы он не наткнулся на работу иностранца, то он никогда бы больше не ел! Повторяем, ценой только вечной бдительности может быть куплено в Китае избежание недоразумений в денежных вопросах. Кто должен и кто не должен получить деньги, в какое время, в каком количестве… Если дело касается контракта, по которому подрядчик, компрадор или лодочник должны, со своей стороны, сделать что-нибудь или доставить какие-нибудь вещи, то никакое количество предварительной точности и определённости при объяснениях не будет излишним».

Концепция лица

Во взаимоотношениях китайцев преобладала форма над содержанием. Конфуцианство, воздействуя на сознание многих поколений китайцев, акцентировало основное внимание не на внутреннем состоянии и чувствах человека в каждом конкретном случае, а на том, что ты обязан говорить и как действовать в данной ситуации, если она сложилась в соответствии с тем местом, которое ты занимаешь в социальной иерархии и характерными для неё нормами поведения. Эта особенность поведения китайцев была связана с так называемой «концепцией лица», ещё одной психологической характеристикой нации.

«Потерять лицо» – специфически китайский термин – означало сознаться в своей неправоте, утратить честь, чего китаец никогда не сделает даже при очевидной от этого выгоде.

Для того чтобы иметь хотя бы самое несовершенное представление о том, что понимается под словом «лицо», следовало принять во внимание тот факт, что китайцы как раса обладали сильным драматическим инстинктом, пояснял Смит. Театр можно было назвать почти единственным китайским национальным развлечением, и китайцы питали к театральным представлениям такую же страсть, которая отмечалась у англичан к атлетическим играм или же у испанцев к бою быков. Достаточно было самого ничтожного повода, чтобы китаец мнил себя в роли драматического актёра. Осанка его принимала театральный вид, он бросался на колени, падал ниц и бил головой о землю при таких обстоятельствах, которые в глазах обитателей Запада делали подобные действия излишними, чтобы не сказать смешными. Китаец думал театральными терминами. Но при этом всегда следовало помнить, что все это не имело никакого реального значения. Вопрос никогда не касался фактов, а всегда лишь формы.

Совершать надлежащим образом подобные действия при всех вообще возможных сложных обстоятельствах жизни значило иметь «лицо»; не соблюдать их, не знать их или же совершить ошибку при совершении этих действий значило «терять лицо». «Лицо» оказывалось ключом к сложному замку, соединявшему в своих пружинах многие из важнейших характерных черт китайцев. Необходимо прибавить, что принципы, регулировавшие само «лицо», и достижение его часто были совершенно недоступны пониманию европейца, постоянно забывавшего о театральном элементе и ударявшегося в безразличную область фактов.

Сознаться в каком-нибудь проступке значило «потерять лицо», поэтому, чтобы «спасти лицо», надо было непременно отрицать факт проступка, несмотря на всю его очевидность.

Но слово «лицо» не обозначало в Китае просто одну только переднюю часть головы. Оно являлось очень сложным термином, выражавшим множество понятий – больше, чем иностранцы были в состоянии описать или, быть может, даже понять.

Поэтому реакция китайцев на то или иное событие отвечала ожидаемым от них действиям со стороны окружающих; в их поведении прослеживались определённая искусственность и стремление «достойно» выглядеть.

«Уничтожить оппонента – не значит доказать его вину, – гласит китайская мудрость. – Надо заставить его „потерять лицо“». И если враг переживёт позор отречения, все равно от кого (близких людей, вождей и т. д.) или от чего (взглядов, идей и т. д.), с ним тогда можно будет делать всё, что угодно. Полицейские гоминьдановского режима, арестовывавшие коммунистов, как правило, предлагали им выбор: или смерть, или публичное отречение. И отпускали пленника, если тот выбирал последнее (не важно, какому физическому воздействию он до этого подвергался). Обычно отречению сопутствовало предательство своих бывших товарищей (хотя, по сути, отречение и есть предательство). Однако не только предательство важно было для китайской полиции, а «потеря лица» арестованным. Многих раскаявшихся коммунистов даже брали затем на работу, более того – поручали им исключительно ответственные посты. Все знали: опозоривший себя человек будет преданно служить тому, кто заставил его «потерять лицо».

Председатель хунаньского провинциального правительства и одновременно командир 4-го корпуса НРА Хэ Цзянь в августе 1930 г., после того как части Красной армии оставили Чаншу, издал приказ об аресте Ян Кайхуэй, жены Мао Цзэдуна. За её голову была назначена награда в 1000 юаней, и в октябре она оказалась за решёткой. Вместе с Ян арестовали её старшего восьмилетнего сына и преданную семье Мао няню. Хэ Цзянь требовал от Ян Кайхуэй только одного: отречься от мужа. Если бы жена Мао сделала это публично, считал Хэ Цзянь, многие китайские коммунисты явились бы в полицию с повинной. Но она отказалась предать близкого ей человека. И тогда Ян Кайхуэй была отдана под суд военного трибунала, несмотря на то, что по просьбе матери прошение о её помиловании подписал сам Цай Юаньпэй, бывший ректор Пекинского университета. Суд длился не более десяти минут. Задав несколько формальных вопросов, судья обмакнул кисточку для письма в красную тушь, сделал пометку на протоколе допроса и швырнул его на пол: так в китайских судах объявляли о вынесении смертного приговора. Ян Кайхуэй расстреляли на кладбище за северными воротами г. Чанши.

Существовало общепризнанное мнение, что за деньги в Китае можно было сделать всё, что угодно, и купить кого угодно. В общем-то, конечно, замечали разведчики, работавшие в Китае, это соответствовало действительности. В Китае деньги играли гораздо большую роль, чем в других странах, но нужно было знать, что нигде, ни в одной стране не приходилось преодолевать таких трудностей, как в Китае: деньги за агентурную работу надо было дать так, чтобы не уронить при этом «лица» берущего.

Сохранение же «лица» для китайца – это всё. Это гораздо больше, чем понятие «потеря чести» в странах Запада. С этой особенностью китайцев разведчикам необходимо было считаться. Всегда следовало помнить, что китайцы были страшно щепетильны во взаимоотношениях. И нужно было проявить большое умение, такт, а главное – терпение, чтобы убедить китайца взять в первый раз деньги за разведработу, не обидев его. Конечно, это не относилось к проходимцам. От вербовки людей такой категории, как считали некоторые разведчики, работавшие с китайскими агентами, кроме расходов и вреда, ничего другого получить было нельзя. Точка зрения, отнюдь не бесспорная.

Пренебрежение временем и пренебрежение точностью

Другую характерную черту китайца начала прошлого века наблюдательный Смит назвал «пренебрежение временем»:

«…Существует знаменательная разница между приветствием китайца и англосаксонца. Первый обращается к своему товарищу при встрече со словами: „Ели ли вы рис?“, последний же спрашивает: „Как ваши дела?“». Занятие каким-то видом деятельности является нормальным состоянием одного, а приём пищи – нормальным состоянием другого. От этого чувства, которое стало для англичан второй натурой, именно что время – деньги, и которое при обыкновенных обстоятельствах доводится ими до крайнего совершенства, китайцы подобно большинству народов Востока совершенно свободны. Сутки у китайцев имеют только двенадцать часов, и названия этих часов не выражают просто того момента, когда один час уступает место другому, а обозначают в то же время и все пространство времени, приходившееся на данную двенадцатую часть дня, которую обозначало каждое название в отдельности. Таким образом, выражение «полдень», казавшееся таким определенным, как любое иное, употреблялось относительно всего промежутка времени от одиннадцати часов до часу дня. О наручных часах китайский народ в целом не имел ни малейшего представления, и только немногие китайцы, имевшие часы, сверяли по ним свою жизнь.

Пренебрежение временем со стороны китайцев сказывалось в их работе, «качество напряжения» которой чрезвычайно разнилось от «качества напряжения», наблюдаемого в работе англосаксонца. Во всяком случае, в те годы трудно было воспитать в китайце понимание важности быстрого и точного исполнения обязанностей. Известен был случай, когда мешок с иностранной корреспонденцией был задержан в течение нескольких дней между двумя городами, отстоявшими друг от друга на двенадцать миль, только из-за того, что мул почтальона захворал и нуждался в отдыхе. Китайская почтовая служба представляла собой часто пародию того, чем эта служба должна была бы быть.

Никогда, однако, индифферентное отношение китайцев к течению времени не бывало более досадным для иностранцев, как во время простых, частных визитов. В западных странах считали, что подобные визиты ограничивались известным промежутком времени, за пределы которого они не должны выходить. В Китае же таких пределов не существовало. При посещении иностранцев китайцы никоим образом не хотели мириться с той мыслью, что на свете существовало нечто такое, что называется временем и представляло собой ценность. Они готовы были сидеть в гостях часами, даже если и говорить-то уже не о чем было, и отнюдь не собирались уходить.

«Пренебрежение точностью» – ещё одна черта китайца, подмеченная Смитом: «…Китаец обыкновенно говорит: „немного сотен“, „несколько сот“ или „немало“, но подобные показания никогда не облекались и никогда не будут облекаться в установленное и определённое число».

Равнодушие к точности нигде так сильно не проявлялось, как в адресах. Обыкновенное китайское письмо адресовалось крупным почерком «Моему Отцу, Великому Человеку» и т. д., но почти никогда адрес не содержал намёка на имя «Великого Человека», к которому обращался отправитель письма.

Казалось весьма странным, замечал Смит, что такой крайне практичный народ, как китайцы, до такой степени неточен по отношению к именам собственным, как это показывает нам целый ряд наблюдений. Очень часто встречалось, что эти имена писались то через один, то через другой иероглиф, причём вас уверяли, что любой из них годится. Но это ещё не так сбивало с толку, как то обстоятельство, что одно и то же лицо имело несколько имён: фамильное имя, прозвище и, что страннее всего, ещё одно, совершенно уже оригинальное, употреблявшееся при регистрации по случаю допущения к литературным экзаменам. Поэтому иностранцы нередко принимали одного какого-нибудь китайца за двух или трёх человек.

Названия деревень были не менее неопределённы, и иногда одна и та же деревня носила два и даже три существенно отличавшихся друг от друга названия, причём не допускалось даже сомнения, что все три названия были «правильными». Можно было легко обмануть себя, принимая сообщаемые китайцами числа и количества за то, чем они не являлись, т. е. за соответствовавшие действительности.

Уступчивая неуступчивость

Первое понятие о китайцах, писал Смит, мы получаем от нашей прислуги. Бессознательно для них и не всегда к нашему удовлетворению, они являлись первыми наставниками в деле изучения туземного характера, и выученные таким образом уроки самым поразительным образом подтверждались всё более расширявшимися знакомствами в китайской среде. Нельзя было рассчитывать, что приказание будет исполнено буквально так, как требовалось сделать.

В Китае сложился многочисленный класс слуг, которые совмещали «…чрезвычайную преданность с ослиным упрямством – представляя собою благодаря этому неизбежный источник неприятностей». В этой связи иностранцы, хозяева боя, принадлежавшего к вышеперечисленной когорте таких слуг, находились «…в постоянной нерешительности: убить ли его или повысить жалованье!» Китаец-хозяин отлично понимал, что прислуга всячески будет пренебрегать его приказаниями, но он совершенно покорно воспринимал подобную неизбежность.

Нельзя было привести лучшего примера китайского таланта «уступчивости», по мнению англичанина Смита, чем способность китайцев с благовидным лицом принимать порицания. Китаец выслушивал упрёки в свой адрес терпеливо, внимательно и даже радушно и от чистого сердца соглашался, говоря: «Виновен, виновен». Могло сложиться впечатление, что он даже благодарил хозяина за доброту к его недостойной персоне и обещал, что все замечания, которые были только что высказаны, «…будут немедленно, совершенно и навсегда исправлены». Смит писал: «Вы отлично знаете, что эти прекрасные обещания только „цветы в зеркале и яркая луна в воде“, но, несмотря на их несуществующую природу, невозможно не быть тронутыми ими, а это, заметьте, цель, для которой они предназначались».

Подобное же большее или меньшее пренебрежение приказаниями господствовало и среди разных разрядов китайских чиновников во взаимных их отношениях друг к другу, вплоть до самых высокопоставленных из них. Существовали различные причины, каждая из которых могла привести к нарушению известных приказаний, как-то: личная леность, желание услужить друзьям или, наконец, самая могущественная из всех – притягательное влияние денег.

Существует не много сравнений, более метких, считал Смит, чем то сравнение, которое уподобляет китайцев бамбуку. Он изящен, он всюду полезен, он гибок, и он пуст. Когда дует восточный ветер, он гнётся на запад. Когда дует западный ветер, он гнётся на восток. Когда не дует никакого ветра, он совсем не гнётся. Бамбуковое растение принадлежит к породе трав. Легко завязать узел в траве. Однако, несмотря на гибкость бамбука, трудно завязать его в узел.

Талант окольности

Увидел в китайцах начала XX в. Смит и такую национальную черту, которая получила название «талант окольности». Не требовалось обширного знакомства с китайцами, для того чтобы иностранец был в состоянии прийти к тому заключению, что невозможно составить себе понятие о том, что китаец хочет сказать, слушая только его слова, утверждал Смит.

Это наблюдение оставалось справедливым несмотря ни на какое совершенство, достигнутое в разговорном языке: иностранец, быть может, был в состоянии понять каждую фразу, обращённую к нему. Более того, был даже в состоянии написать каждый иероглиф, который слышал в данном предложении. И всё-таки никогда нельзя было однозначно утверждать, что именно говоривший китаец имел себе на уме. Причина этому, конечно, заключалась в том, что говоривший не выразил того, что у него было на уме, а лишь что-нибудь более или менее родственное, из чего он хотел, чтобы собеседник «вывел его мысль или часть её».

Кроме основательного знания китайского языка, всякому желавшему успешно вести дело с китайцами были необходимы ещё большие дедуктивные способности. Но каковы бы ни были таковые способности, иностранец всё-таки во многих случаях оказывался в заблуждении, ибо эти его способности не соответствовали предъявляемым к ним требованиям.

Не так просто, по словам Смита, было установить «цену» услуги, которую иностранцу оказал китаец, и что стояло за его отказом принять денежное вознаграждение. Лицо, оказавшее вам услугу, говорило, что было бы равносильно нарушению всех пяти постоянных добродетелей, если бы оно приняло что-нибудь от вас за такую ничтожную услугу, и что вы, делая ему такое предложение, обижаете его, и что вы удивите его, если будете настаивать на принятии им денег. Что бы это всё означало? Из этого могло следовать, что надежды китайца в отношении размеров ожидаемого вознаграждения «расстроены незначительностью предлагаемой суммы» и что подобно Оливеру Твисту, юному герою Чарльза Диккенса, он «хочет больше». С другой стороны, это могло быть простым намёком на то, что вы теперь или в будущем будете иметь возможность дать китайцу что-нибудь ещё, более подходящее, и что принятие им предложенного вознаграждения явится преградой к получению более «подходящего»; так что китаец предпочитал оставить этот вопрос открытым до более удобного времени.

Если китайцы были так осторожны, когда говорили о своих собственных выгодах, то из всеобщей боязни их – служить источником неприятностей – следовало то, что они должны были быть ещё более осторожными, говоря о других, тем более когда имелась возможность для возникновения всякого рода «хлопот» в будущем.

Несмотря на всю любовь к сплетням и разного рода пустой болтовне, китайцы с замечательным чутьём различали случаи, когда не следовало быть слишком общительным, и при указанных обстоятельствах, в особенности, когда в деле были заинтересованы иностранцы, они представляли собой могилу по своей молчаливости. В многочисленных случаях недалёкие с виду люди, окружавшие иностранцев, могли бы дать советы, знакомство с которыми значительно изменило бы поведение иностранцев по отношению к другим. Но до тех пор, пока китаец ясно не представлял себе ожидавшее его вознаграждение и гарантии предотвращения возможного риска, у него преобладал инстинкт умалчивания.

Одна из черт, которую китайцы разделяли со всем остальным человечеством, заключалась в желании не обнародовать дурные вести в течение как можно более продолжительного времени и сообщать их лишь в замаскированной форме. Но «приличие», соблюдаемое среди китайцев, требовало, чтобы этот обман доводился до таких размеров, которые могли показаться в то же время и удивительными, и напрасными.

Не всегда и не во всем китайцы показывали себя людьми рациональными, практичными. Это необходимо было учитывать. Вместе с тем нельзя было отнять у них находчивости, изобретательности, просто изворотливости.

Доказательством тому характеристика-сравнение мыслительной деятельности китайца и японца, данная во времена первого знакомства европейцев с азиатскими государствами и их народами. «Если японцу нужно разбить твёрдый орех, – писал один англичанин, побывавший в Китае, – он берет молоток и одним ударом делает это. Китаец же начинает, прежде всего, искать, нет ли у данного ореха какой-либо щели, в которую можно было бы вставить клин. И только если орех оказывается совершенно целым, он прибегает к более радикальным средствам, чтобы раскрыть его».

Изучение мыслительной деятельности китайцев начала XX в. позволило некоторым исследователям утверждать, что для них свойственны определённые стереотипные подходы к восприятию окружающей действительности. Стереотипное мышление стало основной наиболее привычной формой мышления населения страны. Причём стереотипы мышления китайцев национально отличные, часто не укладывавшиеся в логику мышления европейцев.

Очевидно, что всё вышесказанное касалось определенных социальных групп; оно было несколько преувеличено и в определённой степени утрировано, но с возможностью проявления таких черт национального характера Зорге сталкивался и обязан был их учитывать в своей разведывательной деятельности. И как следствие – воспитывать в нужном направлении своих помощников из числа китайцев.

Наряду с вышеперечисленными национально-психологическими характеристиками присутствовал и целый ряд других, как-то: трудолюбие, кропотливость, смётка, расчётливость, бережливость, настойчивость, старательность, терпеливость и упорство, которые должен был рассмотреть Рихард Зорге в китайцах (и рассмотрел) за годы своего пребывания в стране и найти им применение при организации агентурной работы.

«Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий»

Опасным становился китаец, если он оказывался по другую сторону баррикад и перед ним стояла задача выявить и уничтожить представителей Коммунистической партии Китая и Коминтерна, вскрыть и искоренить советскую агентурную сеть в стране.

Александр Яковлевич Максимов, посол России в Китайской империи во второй половине XIX в., оставил свидетельство о таком китайце.

«Со словом „китаец“ в воображении большинства связывается понятие о существе слабом, апатично-сонливом и, вместе с тем, тихом и безответном, – писал Максимов в своих политических этюдах, увидевших свет в 1888 г. – Между тем китайцы далеко не таковы, какими их представляет себя значительная часть русского общества и почти все русские дипломаты. Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий; вместе с тем враг в высшей степени хитрый, двуличный, притом злой и злопамятный».

Максимов видел в Китае грозного противника, с которым уже через 25 лет придётся столкнуться России, о чем и пытался предупредить общественное мнение страны: «Общая характеристика наша нисколько не преувеличена; китайцы оправдали её как своей историей, так и приёмами, употребляемыми ими при переговорах и выполнении заключённых контрактов. Отсюда ясно, что Китай – враг в высшей степени опасный, несмотря на свой консерватизм, который к тому же не вечен. В недалёком будущем и Китая коснётся могучая рука реформ, и он выйдет на путь прогресса и цивилизации. Слишком легкомысленно думают некоторые, что Китай распадётся тотчас же, как только его коснутся реформы, что он не способен воспринять их без вреда для своего государственного организма. Китай – не старец, как думают многие, который хочет только растянуть машинкой свои морщины и подкрасить лицо; тот старец жил тысячи лет и уже отжил; в настоящую минуту растёт на его прахе новое, молодое, свежее дерево, обильно поливаемое нашими европейскими врагами. Пройдёт четверть столетия, и это дерево сделается могучим и крепким; если мы вовремя не обрубим его свежих ветвей, то они раскинутся на Амур и бросят тень на наши среднеазиатские владения.

Через двадцать лет, может быть и раньше, мы увидим пред собой на крайнем Востоке грозную, достаточно дисциплинированную, хорошо вооружённую китайскую армию, которая потребует у нас возвращения древних владений Поднебесной империи, как это уже бывало не однажды.

Мы уже указали выше, что Китай – держава с особенными государственными тенденциями; он никогда, например, не откажется от возвращения земель, некогда ему принадлежавших, и будет стремиться войти в свои прежние границы. В этом мы твёрдо убеждены. В то же время надо помнить, что спор за преобладание в Азии должен решиться не только между Россией и Англией. Мы уверены, что Китай непременно будет третьей державой, которая примет в недалёком будущем участие в этом горячем, может быть кровопролитном, споре. Мало того, китайская раса должна прийти в столкновение с белым населением Европы и Америки по поводу главнейших вопросов цивилизации, и это неизбежное столкновение затормозит прогресс человечества на более или менее продолжительное время. Отсюда видно, что Россия должна быть готовой к борьбе с Китаем, которая возникнет в течение предстоящего двадцатипятилетия, должна быть готовой дать отпор китайским полчищам и quasi-цивилизаторским замыслам Поднебесной империи».

Необходимость учёта своеобразного мышления китайцев

Своеобразное мышление китайцев следовало обязательно учитывать при привлечении к сотрудничеству с разведкой лиц из числа местного населения. Вербовка в Китае представляла собой трудную и сложную задачу для разведчика. Дать единый рецепт для вербовки китайца не представлялось возможным, как, впрочем, невозможно было дать его и для всех остальных стран. Вербовка агентов напрямую была связана с индивидуальностью лица, привлекавшегося к сотрудничеству с разведкой, а поскольку не существовало двух совершенно одинаковых индивидуумов, постольку и при вербовке нельзя было пользоваться одним и тем же методом, а в каждом отдельном случае следовало изыскивать различные подходы и применять новые методы. Все сказанное не означало, что не существовало общих подходов при вербовке китайцев первой трети XX в., исходя из их национально-психологических особенностей.

Задача вербовки китайцев усложнялась ещё и тем, что китайцы, как отмечалось выше, мыслили иначе: китаец мыслил так же, как и писал, – образами. Пока с китайцем говорили о вещах и предметах, которые он легко воспроизводил у себя в голове, китаец всё понимал и усваивал, но как только речь заходила об отвлечённых понятиях, китаец только делал вид, что понимает.

Поэтому разведчикам в Китае следовало вырабатывать у себя способность все отвлечённые понятия в разговоре передавать так, чтобы китаец мог всё сказанное представить в виде образа. При разговоре с китайцами рекомендовалось говорить, как правило, короткими фразами и, закончив одну мысль, следовало незаметно задать вопрос, из ответа на который можно было заключить, понял ли вас собеседник, а главное, понял ли он вас так, как вы этого хотели. Это было особенно важно ещё и потому, что большинству разведчиков приходилось разговаривать с китайцами через переводчиков, а почти все переводчики (исключения были очень редки) при переводе вставляли много отсебятины, разбавляя мысль разведчика своими пояснениями. От этого очень часто случались большие ляпсусы.

В 1926 г. перед пекинской резидентурой была поставлена задача выяснить, в каких районах Хэнани дислоцируются отряды «Красных пик» и связаны ли они с Фань Синминем, командиром 13-го корпуса. («Красные пики» – организация деревенской самообороны в Китае, члены которой были вооружены пиками с красными кисточками. Возникла во втором десятилетии XX века, боролась с грабежами и произволом милитаристских войск.) Для выполнения этой задачи был выбран агент – китаец, окончивший трёхмесячные курсы разведки и уже проработавший месяцев пять самостоятельно. Переводчик при постановке задания был из русских, выросший в Китае и говоривший по-китайски лучше, чем по-русски. Понадеявшись на то, что и агент, и переводчик достаточно опытны, руководитель агента не стал уточнять, насколько правильно понято агентом задание. К этому следовало добавить, что агентом был бывший студент Пекинского университета, коммунист.

Агент, получив задание, уехал и пропадал месяца полтора, и в резидентуре уже посчитали его погибшим. Вдруг он появился и представил целый доклад о проделанной работе. Оказалось, что агент был занят организацией отрядов «Красных пик» и связью их с Фань Синминем. Донесение заканчивалось просьбой предоставить ему оружие, которое он обещал достать для отряда у левых гоминьдановцев (последнее было сказано в целях конспирации). Когда стали выяснять, почему всё это произошло, то оказалось, что переводчик во время передачи задания был настроен философски и вместо того, чтобы передать задание, пустился в пространное объяснение того, какую пользу могут принести «Красные пики» и как важно их организовывать для пользы китайской революции.

Из этого примера легко представить, до чего можно договориться с незнакомым китайцем и неважным переводчиком, если уже достаточно опытный «интеллигентный» агент и хороший переводчик смогли так исказить простое задание.

Огромное большинство нелепостей и ляпсусов, которые имели место при организации агентурной работы с китайцами, происходили именно оттого, что китайцам не сумели объяснить того, чего хотели, а переводчики, не умея передать то, что от них требовалось, стеснялись об этом сказать и передавали так, как, им казалось, будет понятнее для китайцев.

Немаловажно при работе с китайцами было усвоить и понять их манеру общения и, исходя из этого, оценку ими иностранцев, с которыми им приходилось общаться. Многие из разведчиков при разговорах с китайцами старались на первых порах подражать их манерам, рассчитывая скорее завоевать их расположение. И это было совершенно неверно. Мало того, что подобное подражание выглядело очень смешно, так как китайские церемонии очень сложны и не случайны, но главное, подобное поверхностное копирование раздражало собеседника.

При разговоре с китайцами следовало держаться как можно естественнее. При этом следовало помнить, что китайцы не любили и не понимали поспешности как в разговоре, так и в решениях каких бы то ни было вопросов.

Быстрый ответ на вопрос, по китайским понятиям, вовсе не свидетельствовал о знакомстве собеседника с предметом разговора или остроте его ума, а как раз наоборот. Быстрый ответ, по мнению китайцев, означал «непроходимое легкомыслие и глупость». Степенность и медлительность в поддержании разговора в глазах китайцев говорили о положительности и солидности собеседника.

Сами китайцы никогда не позволяли себе ни при каких обстоятельствах горячиться или нервничать, это являлось признаком дурного тона. Умение владеть собой расценивалось китайцами очень высоко и было возведено ими в добродетель. Такого же умения владеть собой китаец искал и у своего собеседника.

При самом незначительном разговоре китаец зорко наблюдал за собеседником, и по тому, как тот себя держал, делался вывод о его солидности и значимости. Человек, малознакомый с психологией китайцев, никогда не понимал и не замечал, как реагирует китаец на ту или другую ситуацию. Лицо китайца никогда ничего не выражало.

Одному из советских разведчиков в Пекине в 1927 г. пришлось стать свидетелем казни простых китайцев. И при всём своём старании очевидец казни не смог ничего уловить на лицах китайцев, кроме самого невозмутимого равнодушия, как будто всё, что делалось вокруг, их абсолютно не касалось. То же самое равнодушие было и на лицах многочисленных зрителей.

Выразителем внутренних переживаний у китайцев являлись руки, и главным образом – пальцы. Достаточно было понаблюдать за нервным китайцем, чтобы увидеть, что его руки все время чем-нибудь заняты.

При разговоре с китайцами, когда нужно было наблюдать за впечатлением, которое будет производить на них разговор (а разведчику это требовалось всегда), их нужно было усаживать так, чтобы можно было незаметно наблюдать за руками и пальцами собеседника. По их движениям можно было следить за реакцией китайца на содержание беседы. Было замечено, что во время важных разговоров китайцы старались сидеть так, чтобы скрыть свои руки от собеседника. Поэтому важные разговоры с китайцем следовало вести в непривычной для него обстановке.

В то время, когда китаец начинал нервничать, он проделывал пальцами самые невероятные движения. Медленное поглаживание колен служило признаком довольства и уверенности китайца. Но если это поглаживание делалось быстрым и при этом приходили в движение пальцы, то это означало, что китаец или растерялся, или был чем-то недоволен. Большой палец у китайцев особо подвижен и больше других служил выразителем их настроений. Следить за пальцами китайцев не так легко, потому что при разговоре они старались руки спрятать. Кроме того, нужно было и самому хорошо владеть собой, чтобы не обнаружить своего наблюдения за руками собеседника. У интеллигентных китайцев пальцы не выделывали различных движений, а лишь слегка вздрагивали, что было уловить очень и очень трудно.

Деловые разговоры с китайцами никогда не следовало вести за едой. Еда сама по себе считается у китайцев делом, и делом очень важным. Еда – главная радость китайцев. Китайцы живут для того, чтобы есть. После еды китаец, посидев 5–10 минут, уйдёт. Таким было требование этикета. Вот эти десять минут лучше всего было употребить на то, чтобы договориться о времени новой встречи, на сей раз уже для деловой беседы. Во время беседы необходимо было подавать чай, лучше китайский без сахара.

Следовало также помнить, что если китаец во время разговора откидывался на спинку стула или занимал весь стул (как правило, китайцы при деловых разговорах сидели на кончике стула; чем меньше занимал площадь сидения стула, значит, собеседник пользовался бóльшим уважением), это означало, что всякие дальнейшие разговоры с этим китайцем следовало прекратить, ибо подобный жест означал полное неуважение к собеседнику и даже презрение.

Всё сказанное разведчику необходимо было знать и учитывать в отношениях с китайцами как до вербовки, так и в процессе работы с ними, если они дали согласие на сотрудничество. В ходе работы с завербованными уже агентами нужно было следить за тем, чтобы не потерять своего авторитета в их глазах, а потерять его было очень легко.

Так, даже быстрое и аккуратное выполнение самых законных требований агентов неизбежно влекло за собой то, что агент начинал оценивать себя слишком высоко. И, как следствие, это приводило к переоценке агентом собственной личности; он начинал засыпать своего руководителя самыми нелепыми требованиями, и, когда они не выполнялись, агент-китаец начинал критиковать своего руководителя, что означало сильную угрозу его авторитету.

В состав агентурной сети пекинской резидентуры в 1926 г. был включён незадолго до этого завербованный агент, который только начинал работать. Его умышленно держали в отношении оплаты в «чёрном» теле, во-первых, потому что он только начал работать самостоятельно, а также и потому, что китайцам никогда нельзя было выплачивать деньги слишком аккуратно и ни в коем случае не выплачивать деньги авансом, а всегда только за выполненное задание. Случилось так, что с этим агентом в отсутствие его непосредственного руководителя перед отправкой его на задание инструктаж проводил один очень опытный разведчик, но совершенно не знавший психологию китайцев. Когда зашла речь о деньгах, то агенту было обещано, что впредь он будет получать деньги всегда аккуратно. Более того, ему было объяснено, что несвоевременная присылка денег вредна для работы, и было высказано удивление, почему до сего времени задерживалась выплата денег. Агент уехал на работу. На несчастье случилось так, что после этой беседы никак нельзя было выслать этому агенту денег вовремя. Не получив сразу денег, агент прислал письмо с резкой критикой не только задержки денег, но и постановки работы и даже самой работы.

В связи с отсутствием в Китае единого устного национального языка, видимо, и не следовало предпринимать попыток его изучения разведчиками ещё до командировки, а стоило попытаться осваивать тот диалект языка, который использовался в местах пребывания, в данном случае в Шанхае (насколько это возможно). Поэтому все предшественники Зорге так или иначе работали с китайскими источниками через англоговорящих (реже русскоговорящих) китайцев-посредников – вербовщиков и одновременно руководителей агента-источника (групповодов, если источников было несколько), среди которых были иностранцы, белогвардейцы, а иногда и китайцы.

Конечно, не исключался прямой контакт с англоговорящими китайцами, представителями военной, политической и экономической правящей элиты. Но это было, скорее, редкое исключение, чем правило.

Лучшими вербовщиками китайцев являлись, конечно, сами китайцы. Они друг друга хорошо понимали и быстро находили общий язык. При работе с китайцами-вербовщиками необходимо было следовать одному непременному условию – постоянный и непрерывный контроль за ними. Предшественники Зорге считали, что найти в Китае более или менее честного китайца-вербовщика – «это – всё, это – основная задача».

Большинство китайцев-агентов стремились сделаться вербовщиками. И редкий китаец-агент не занимался вербовкой или не пытался попробовать свои силы в этом непростом и опасном деле. Практика агентурной работы в Китае свидетельствовала о том, что в большинстве случаев китаец-агент из определённой социальной среды, проработав 3–4 месяца, выступал с предложениями привлечь к сотрудничеству с разведкой знакомых ему лиц. За этим предложением скрывалась возможность получить себе «комиссионные» из денег, выделяемых на содержание новых источников или агентов.

Настойчивое предложение принять на службу нового человека означало, что китайскому агенту была нужна прибавка к жалованью. Подобная просьба, выраженная прямо, считалась китайцем неэтичной и роняла его достоинство. Прибавка к жалованью и запрещение вновь заниматься вербовкой, однако, ни к чему не приводили. Китайцу невозможно было втолковать, что он не должен заниматься вербовкой, а должен выполнять свою работу. Он поймёт, что его протеже было отказано в работе только потому, что тот плох, и будет выбиваться из сил, чтобы найти такого агента, который оказался бы подходящим и был принят на службу. К этому следует добавить, что далеко не всегда предлагаемые кандидатуры представляли интерес для разведки.

Из этой, казалось бы, тупиковой ситуации был найден выход в пекинской резидентуре. Лучшим и испытанным средством заставить китайца-агента продуктивнее работать и не заниматься вербовкой являлась оплата агента не месячным жалованьем, а сдельно, т. е. оплата за каждое сведение отдельно. При такой оплате все стремления агента были направлены к количеству и качеству даваемых им сведений, и ему просто некогда было заниматься вербовкой. Такая оплата представлялась наиболее подходящей к понятиям китайца получения денег за сотрудничество с разведкой.

В пекинской резидентуре в 1926 г. была установлена оплата сведений за каждый иероглиф донесения. Платили от четверти цента до десяти центов за иероглиф, смотря по важности донесения. И чем больше варьировали оплату (назначая по 1 центу, 3/4, 1/2, 1/4 и т. д. цента за иероглиф), тем больше проникался агент уважением и к работе, и к самому себе.

Такой метод оплаты, кроме того, давал возможность оплачивать работу агента по заслугам, а не платить ему жалованье при отсутствии с его стороны какой бы то ни было работы. А это случалось очень часто. И если агент действительно в тот или иной период времени не мог дать никаких сведений, то лучше было дать ему авансом на жизнь вперёд.

Понятно, что всех агентов перевести на сдельную работу никогда не удавалось, и поэтому пришлось изыскивать другие пути заставить агентов и лучше работать, и не заниматься вербовкой. В пекинской резидентуре, в частности, с успехом применялся следующий способ. Агенту выдавалась сверх положенного жалованья ещё небольшая сумма денег «на работу». Таким образом, агенту предоставлялась возможность вербовать новых агентов или источников с последующим руководством ими.

Такой агент, получавший жалование и оплаченные расходы на вербовку агента, считал себя «важной птицей» и старался работать активнее, придерживая для себя часть денег, отпускавшихся на вербовку. На такой подход нужно было рассчитывать с самого начала и при назначении жалованья, и при определении суммы денег на вербовку. Этот способ оплаты давал возможность заставить агента прилично работать и без особых затрат удовлетворял китайскую особенность приработать к своему жалованью из денег, отпускавшихся на работу.

К выводу, что «лучшими вербовщиками китайцев являются, конечно, сами китайцы», Зорге пришёл сам и всё своё внимание сосредоточил на подборе вербовщиков из китайской среды.

Это были не просто вербовщики. Это были помощники резидента из китайской среды («сотрудники-китайцы», по словам самого Зорге). Им можно было политически доверять. Они в достаточной степени владели английским языком и имели определённые связи в различных кругах китайского общества или могли завести таковые.

Была ещё одна немаловажная особенность в отношениях Зорге с китайскими помощниками. Она основывалась на доверии друг к другу, и в первую очередь на доверии к Зорге со стороны китайцев, поэтому и отношения являлись доверительными.

Китайцы очень тонко чувствуют фальшь. В письме от 20 декабря 1922 г., адресованном А. А. Иоффе, Сунь Ятсен так объяснял невозможность политического и военного альянса с У Пэйфу: «…Я боюсь, что на него нельзя положиться или, как говорим мы, китайцы, он НЕИСКРЕНЕН (выделено Сунь Ятсеном. – Авт.)».

Интуитивно, видимо, не подозревая об этой национально-психологической особенности китайцев, Зорге строил отношения с ближайшим своим окружением из числа помощников-китайцев, основываясь на взаимном понимании и уважении к образу мыслей другого человека. И чувствуя такое отношение к себе, китайцы сами становились более отзывчивыми. Взаимопонимание возникало не сразу, а строилось постепенно и со временем перерастало в доверие.

Поэтому доверительность в отношениях с китайцами играла большую роль в разведывательной деятельности Зорге. Устанавливать доверительные отношения с людьми, с которыми он работал (и не только с китайцами), было характерной чертой Зорге.

А о том, что Зорге достиг доверительности в отношениях со своими помощниками-китайцами, свидетельствовала теплота, с которой он давал им характеристики.

Эти китайские помощники выступали как групповоды, потому что именно они встречались с источниками и руководили ими, т. е. отсутствовало непосредственное руководство агентами-источниками со стороны «Рамзая» и его заместителя. Без них резидент оказался бы беспомощным в руководстве китайской агентурной сетью. Такие китайские помощники составляли костяк резидентуры. Они руководили в большинстве случаев агентами-групповодами из числа китайцев на местах – в Нанкине, Кантоне, Пекине и других городах. Эти помощники резидента выступали в ряде случаев и как переводчики. Именно в этом качестве некоторые из них первоначально были привлечены к сотрудничеству с военной разведкой. Именно использование китайских помощников в качестве переводчиков позволяло легендировать их связь с советской разведкой.

Агенты из числа иностранцев также в ряде случаев выступали в качестве групповодов, но таких же, как и они сами, агентов из числа иностранцев.

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин[11])

«Чжунчжэн» («занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным») (Официальное имя Чан Кайши)

В Китае того времени не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населённых пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.

К этому надо ещё добавить особенности китайских фамилий и имён.

Каждый китаец имеет фамилию («прозвание») и имя.

Во времена Зорге огромнейшее большинство фамилий и имён состояло из трёх частиц: Чэнь Цзи-тан, Хуан Шао-сюн и т. д. По современному правописанию последние две частицы пишутся слитно. Первая частица являлась и является основным фамильным именем («прозванием»), по которому обращались к человеку – мистер Чэнь, Мистер Хуан и т. д. А последние две – именем: Цзитан, Шаосюн и т. д.

В 20-х годах XIX века в Китае для 200 миллионов жителей мужского пола насчитывалось около 400 «прозваний», издревле принятых и сделавшихся неизменными, потому что каждый мужчина обязан носить «прозвание» того дома, из которого он происходит по мужской линии, а произвольно принимать посторонние или изобретать новые «прозвания» было запрещено законом. «Все китайские прозвания собраны в одну учебную книжку под названием Бо-цзя-син, что от слова в слово значит: прозвания ста семейств. Отсюда европейские ориенталисты не без основания выводят, что китайский народ первоначально состоял не более как из ста семейств».

В Китае XIX века не существовало определённых имён, а давались они детям по желанию родителей или старших и могли быть изменены «при каждом обстоятельстве, показывающем значительное изменение в возрасте дитяти». Награждая детей соответствовавшим возрасту именем, родители выражали свои пожелания ребёнку, свои надежды, которые связывали с ним, веру в него. «Только имени принятого при поступлении в казённое училище или при определении в должность переменить уже невозможно, и кто самовольно это сделает, судится как самозванец». Но и здесь существовали «законные» исключения. Чиновник, имевший имя, одинаковое с именем какого-либо князя или вельможи, должен был переменить его. Если случалось, что два чиновника, служившие в одной губернии, имели одинаковое имя, то младший из них должен был переменить своё.

Употребление собственного имени в Китае в процессе коммуникаций было весьма противоречиво. Имя в понятии китайцев заключало в себе что-то унизительное. С другой стороны, только государи – подданных, родители – детей, дядя – племянника, господин – слугу, старший – низкого или мальчика могли называть именем; «прочим же называть другого по имени вменяется в неучтивость и даже принимается за личное оскорбление».

Если в учтивых разговорах случится лично спросить кого-нибудь о его имени, то для избежания самого слова «имя» употребляют слово «непроизносимое». Например, вместо вопроса: «Позвольте узнать ваше имя» – надобно сказать: «Позвольте узнать ваше непроизносимое». В разговорах вообще один другого называют прозванием, прибавляя к нему другие учтивые слова, смотря по чину, возрасту и состоянию, или вместо прозвания употребляют нижепринятые учтивые наименования. В судебных бумагах и частных актах обыкновенно подписываются своим прозванием и именем.

Фамильный иероглиф у китайцев предшествует имени собственному: сначала принадлежность к дому, к клану, потом – личность, которая вторична.

Все вышесказанное прекрасно подтверждается теми изменениями в имени человека, фамилия которого очень часто упоминается в ходе повествования. Речь идет о Чан Кайши. Его настоящие имя и фамилия – Цзян Цзеши, Цзян Чжунчжэн. Что же касается принятого у нас имени – Чан Кайши, то это – искажённая транскрипция его подлинных фамилии и имени, которые попали к нам в русский язык не непосредственно, а через английский перевод с китайского (Chiang Kai-shek); при этом английская транскрипция делалась не с нормативного общепонятного китайского языка, а с южного, провинциального, да к тому же ещё и искажённого, диалектного произношения.

При рождении Цзян получил имя Жуйюань, что буквально означало «Благой первенец». В детстве у него было и другое имя – Чжоутай, что означало «Тщательность, осторожность и надёжность». Когда мальчик начал учиться, то ему дали школьное имя, имя ученика – Чжицин, что означало «Чистота помыслов, целей, устремлений». Позже он получил от матери два взрослых имени Цзеши (повседневное, обиходное имя) и Чжунчжэн (официальное, торжественное имя). Сам Цзян, объясняя смысл, который мать вкладывала в эти имена, подчёркивал, что она хотела, чтобы её сын был таким же, как «Цзеши», то есть «Непоколебимым, как утёс», прямым и честным человеком, чьи поступки и деяния отличны от поведения обычных людей; мать видела в ребёнке выдающегося человека. Она дала ему и имя «Чжунчжэн», то есть «Занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным», потому что таким именем в Китае с древности называли людей прямых и нелицеприятных по характеру. Именно имя Чжунчжэн и предпочитал он сам. Этим именем Цзян начал пользоваться с 1918 года, то есть с того момента, как прибыл в Гуанчжоу и твердо встал на сторону Сунь Ятсена. Другое своё имя, то есть Цзеши, Чан Кайши использовал в качестве псевдонима, издавая в Японии в 1922 году журнал «Цзюнь шэн».

В Китае Чан Кайши называли: председатель Цзян, главнокомандующий Цзян, президент Цзян. Наконец, как это бывает с некоторыми людьми в Китае по достижении ими почтенного возраста, его стали называть и Цзян-гун. Слово «гун» означало с древнейших времён самый высокий или высший чиновный сан, что ставило человека во главе правления в стране.

Создание ядра китайской агентурной сети

Основной костяк шанхайской резидентуры, состоящий из китайцев, был привлечён к сотрудничеству «Рамзаем» осенью 1930 и в 1931 г. при помощи Агнес Смедли, которая способствовала в подборе кандидатов из числа своих знакомых. «Из находившихся в Китае лиц я рассчитывал только на Агнес Смедли, о которой слышал, ещё когда находился в Европе, – писал в „Тюремных записках“ Зорге. – Я попросил её помощи в организации моей группы в Шанхае и особенно в подборе сотрудников-китайцев. Стал насколько возможно чаще встречаться с её знакомыми из числа китайцев. Прилагал большие усилия, чтобы подружиться с этой компанией, согласной вместе работать и сотрудничать с иностранцем в интересах левого движения». «Компанией», готовой к сотрудничеству, но ещё не привлечённой к таковому.

Закрепление отношений со знакомыми Смедли (и не только с китайцами) и перевод этих отношений в агентурные – единоличная заслуга Зорге. Только Зорге мог рассмотреть оперативные возможности каждого из своих новых знакомых и дать им дальнейшее развитие, использовать их для создания жизнестойкой, эффективно работающей агентурной сети.

Зорге очень высоко ценил Агнес Смедли. Вот её характеристика, данная «Рамзаем» ориентировочно в середине 1932 г.: «…№ 4. Анна (псевдоним. – Авт.). Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация весьма обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом».

Итак, Агнес Смедли была очень ценна, но без личных, тесных, доверительных отношений возможность её использования была значительно ограничена. Она никогда не воспринимала себя агентом. И в этом была искренна. Агнес знала, каким учреждением Зорге был направлен в Шанхай, но в её представлении не было ясной грани между линией работы «Большого дома», т. е. Коминтерна, и Разведывательного управления.

Как в «Тюремных записках», так и в показаниях японскому следователю, Зорге привёл несколько китайских родовых имён («прозваний») без упоминания собственных имен китайцев, находившихся с ним «в непосредственных контактах» – Ван, жена Вана, Тюи, Чан, Пай, Ли и Шин, – ничего общего не имевших с реальными родовыми именами китайской агентуры. Характеристика, данная Зорге своим китайским агентам, была безлика и очень скупа, что не оставляло никаких возможностей для зацепок в реальной жизни. При этом Рихард ссылался на то, что «…очень трудно запомнить китайские имена, да и много лет прошло с тех пор».

Более того, китайское имя одного и того же агента после зашифровки и дешифровки его английского или немецкого аналога звучало совершенно по-разному, и существовало несколько вариантов перевода одного и того же имени, подчастую далёких друг от друга и мало похожих на оригинал.

Зная об этом, Зорге, тем не менее, считал не лишним подстраховаться, чтобы не ставить под удар японской полиции своих китайских помощников, которые могли в тот момент находиться на территории оккупированного Китая.

Следует оговориться, что каждому агенту обычно присваивался (помимо псевдонима) и цифровой номер. Согласно последней схемы шанхайской резидентуры (составлена в январе 1933 г.), первая цифра с двумя нулями обозначала город: например, 800 – Кантон, 200 – Пекин, Нанкин – 100. Вместе с тем это правило «Рамзай» почему-то не распространил на Шанхай.

Встречались случаи, когда резиденты (а это была их прерогатива), позиционируя агента, ограничивались одним цифровым номером. Каждый резидент, принимая агентурную сеть, если не распускал её, то начинал работу со смены псевдонимов и цифровых номеров агентов. Болезненная страсть к смене номеров и псевдонимов коснулась и Зорге. Он неоднократно менял нумерацию и псевдонимы своих агентов. Подобная чехарда не раз ставила в тупик Центр, который гадал «на кофейной гуще», что за личность скрывается под тем или иным номером. И догадка далеко не всегда соответствовала действительности. Что скрывалось за увлечением менять номера – своеобразное понимание правил конспирации, желание запутать противника? А на деле удавалось поставить в тупик только собственный Центр.

Выбор своих первых китайских помощников, как уже отмечалось, Зорге производил из уже имевшихся знакомых Смедли. «В это время у меня было два близких друга китайца, у которых я спрашивала руководства и совета, – писала 19 июня 1933 г. Агнес Смедли. – Одним из них была Цай Юншан [Tsai Yung-shang] („Тюи“ в „Тюремных записках“ Зорге), и её муж Тун Шаомин, [Tung Shao-min], а другим профессор Чэнь Хансен [Chen Han-seng]».

Муж Цай всегда находился в тени своей жены, которая играла первую скрипку в этой паре (поэтому его Агнес и не посчитала). Цай проходила под № 801, в последующем, при «Абраме» (Бронин) имела № 501 и псевдоним «Капитан».

По воспоминаниям Урсулы Гамбургер, Цай была «…юная миловидная китаянка с короткой прической, бледным лицом и несколько выпирающими зубами… Она отличалась интеллигентностью, мужеством и скромностью».

До мая 1935 г. Цай сотрудничала с военной разведкой, являясь одной из основных фигур резидентуры. В этой связи любопытно формирование её взглядов и побудительных причин, приведших к такому сотрудничеству. Её биография показательно характеризует окружение Смедли, из которого Зорге «черпал» кадры для своей резидентуры.

Цай Юншан родилась в крупной буржуазной семье в Кантоне в 1904 г. Её дед был крупным торговцем, обладавшим капиталом около 10 тыс. гонконгских долларов. Он владел в Гонконге множеством складов, магазинов и домов. Дед Цай умер, когда ей исполнилось два года. Действительной главой в семье была мать Цай, очень способная и властолюбивая женщина. Она отдала детей в раннем возрасте в школу. Мать недолюбливала Цай, потому что та была похожа на своего покойного брата. Когда мать думала о своём покойном сыне, она обычно ругала Цай, что та родилась девочкой, а не мальчиком. Из-за отсутствия родительской любви Цай постоянно себя чувствовала одинокой и подавленной. Отец курил опиум. Бабушка Цай была хитрая и жестокая женщина и вызывала страх у своей внучки. У её бабушки было много рабынь, с которыми она обращалась очень жестоко, она их била и замучивала до смерти. Несмотря на обеспеченное материальное положение, Цай чувствовала себя несчастной – одинокой и подавленной. Когда ей было только одиннадцать лет, она носилась с мыслью о бегстве из дома. В гимназии, попав под влияние одного учителя, Цай возненавидела свою мать и осознала необходимость борьбы за личную свободу. Мать Цай дважды пыталась насильно выдать её замуж. Первый раз в 1917 г., второй – в 1919 г. Но Цай отчаянно боролась против этого и, в конце концов, победила.

Цай вступила в генеральный союз гуандунских студентов, который в то время был довольно радикальным, и целый год принимала участие в борьбе за массовое просвещение. Она совместно с несколькими товарищами по учёбе организовала школу для бедных детей. С тех пор Цай «пришла в соприкосновение с беднотой», узнала про тяжёлые условия жизни бедняков и была переполнена сочувствием к ним.

Весной 1919 г. Цай окончила гимназию. После борьбы за свободный брак она повела борьбу за высшее образование. Цай просила мать послать её в Пекинский национальный университет для продолжения учёбы, но та отказала ей в этом, а также в материальной поддержке. Цай вынуждена была остаться в Кантоне. В 1920 г. дядя Цай взял её с собой в Шанхай. Он обещал помочь ей, но из-за болезни Цай не смогла выдержать полный экзамен.

Осенью 1921 г. Цай удалось поступить в Иенчинский (Yenching) университет в Пекине. Первоначально материально ей помогала сестра. А вскоре и мать примирилась с выбором дочери и оказывала ей материальную поддержку до окончания в 1926 г. социологического факультета университета.

Во время учёбы в университете Цай дважды принимала участие в антиимпериалистическом движении: первый раз 30 мая 1925 г.[12], второй раз 18 марта 1926 г.[13] во время расстрела в Пекине демонстрации протеста против японской провокации в порту Дагу.

После окончания университета она вернулась в Кантон в июле 1926 г. Там она получила возможность «…связаться с вождями профсоюзов, крестьянских союзов, а также имела возможность изучить теорию революций». Цай начала сознавать необходимость пролетарского руководства в китайской революции. Она видела путь, по которому должен идти Китай. В конце концов Цай стала членом Гоминьдана и в конце 1926 г. последовала с Северной экспедицией в Ухань. Она работала в социальной секции политотдела 11-й национальной армии. Потом до разрыва между Гоминьданом и компартией Цай работала в крестьянском отделе Гоминьдана. После разрыва с коммунистами она ушла из Гоминьдана.

Цай имела намерение вступить в компартию и последовать за крестьянскими войсками, которыми руководил Мао Цзэдун. Но её план сорвался из-за болезни мужа, вызванной переутомлением. Нужны были средства для его лечения.

В ноябре 1927 г. Цай уехала в Кантон. Вскоре там разразилось кантонское восстание. Она видела подъём и падение кантонской коммуны и была свидетелем резни многочисленных товарищей гоминьдановскими войсками. С тех пор она освободилась от иллюзий относительно так называемого левого Гоминьдана.

Цай много трудилась, чтобы заработать средства на поддержание жизни своего мужа. Она планировала вступить в компартию после его выздоровления.

В конце 1928 г. Цай с мужем Туном вернулась в Шанхай. После выздоровления Тун опять начал работать. Средства на жизнь семья зарабатывала литературным трудом.

В 1929 г. Цай и Тун вновь установили контакты с членами компартии – бывшими товарищами по школе и знакомыми из Уханя. Они вели некоторую культработу в партии. Вначале под покровом миссионерской организации (Shih Chieh Hsueh Hui) Цай и Тун редактировали ежемесячник «World Monthly» и превратили его в антиимпериалистический орган. Кроме своих статей они постоянно помещали заметки товарищей. К концу 1929 г. журнал стал всё более популярным среди интеллигенции и студентов. Изменение направленности ежемесячника вызвало недовольство руководства миссионерской организации, которой принадлежал журнал, и Тун был отстранён от редактирования.

При материальной поддержке Агнесы Смедли они стали издавать другой журнал, который вначале назывался «Тао Тао», а позже «International Monthly» («Международный ежемесячник») вместо «World Monthly». Кроме журнала они издавали также некоторые книги о России и известные русские повести, например «Цемент» Гладкова.

В 1930 г. под руководством Компартии Китая были созданы «Лига социальных научных работников» и «Лига левых писателей в Китае». Цай являлась членом исполнительного комитета обеих организаций. Около 90 % членов исполнительного комитета этих организаций были коммунисты. Цай являлась одной из основательниц «Лиги социальных научных работников». Она с мужем работала среди членов компартии, принимала участие в регулярных собраниях ячейки и организовывала студентов в Шанхае для антиимпериалистического и антигоминьдановского движения. По просьбе Ровера, корреспондента ТАСС, она выполняла переводы до своего отъезда в Кантон в сентябре 1930 г.

Вот как происходил этот отъезд, по словам самой Цай: «После возвращения Агнес из Кантона в Шанхай, она рекомендовала тов. Зорге меня и Туна. Сейчас же после встречи мы были посланы в Кантон на работу. Наша работа препятствовала нашему вступлению в партию. …Мы начали работать в Кантоне с октября 1930 г. Вначале мы жили в Макао, а потом в Гонконге. Несмотря на свою болезнь, Тун нёс ответственность за внутреннюю работу, а я за внешнюю. После нескольких месяцев работы его лёгочная болезнь становилась все серьёзнее и серьёзнее. Он должен был приостановить работу. Но всё же помогал мне в следующем: собирании материалов для отчёта по прессе, обсуждении рабочего плана».

Итак, с октября 1930 года по февраль 1933 года Цай создала агентурную сеть в Кантоне и выступала в качестве групповода.

В январе 1933 г., находясь уже в Москве, «Рамзай» составил «Характеристику лучших связей шанхайской резидентуры» на немецком языке, отражавшую состояние агентурной сети на 1 октября 1932 г.

В данной «Характеристике» «Рамзай» с большой симпатией охарактеризовал Цай:

«№ 801. Цай (Zsai). Марианна.

Китаянка, принадлежащая к нашим лучшим, испытаннейшим и лояльнейшим сотрудникам в самой резидентуре. Она совершенно наш человек, во время Ханькоуского правительства работала в партии. Совершенно самостоятельно работает в Кантоне и там построила сеть, говорит по-английски и благодаря её внешности исключительно подходит для работы в любой стране. Была завербована Рамзаем и принадлежит к старому кругу друзей № 1 и № 3».

Муж Цай, больной туберкулёзом, уехал из Гонконга «для полного отдыха» летом 1932 г. По данным Рамзая, Тун в это время ещё находился в Гонконге и осуществлял оттуда связь с Кантоном, где находилась Цай. На средства резидентуры в последующем он был помещён на лечение в санаторий в Пекине. Сама Цай выступала в качестве агента-групповода в Кантоне, и в последующем была переведена в Шанхай «на внутреннюю работу в феврале 1933 г.», где проработала до декабря 1933 г. С января до сентября 1934 г. обучалась радиоделу в Химках. «Вела самостоятельную работу в Иокогаме» с февраля по май 1935 г.

Мужу Цай – Туну «Рамзай» в своей «Характеристике» присвоил № 802.

Таким образом, Агнес Смедли «рекомендовала тов. Зорге» Цай и её мужа, Туна, своих знакомых, которые без всяких колебаний согласились сотрудничать с разведкой и отправились в Кантон.

Следующим из «группы китайских друзей» Смедли, кого она порекомендовала Зорге, был – Чэнь Ханшэн (Хансэн) [Chen Han-seng][14] (№ 112, «Хан»). Чэнь был худ и мал ростом. Рут Вернер в своих воспоминаниях оставила следующее описание Чэнь: «Он походил скорее на хрупкого юношу, нежели на учёного… Он обладал неиссякаемым запасом острот и анекдотов. Они приходили ему в голову в нужный момент, или он сочинял их сам, смеясь над ними вместе со своими слушателями». И ещё: «Как видный учёный, Петер (так Чэня назвала Рут Вернер. – Авт.) стоял на таком высоком пьедестале, что общение с ним было совершенно безопасным». Чэнь являлся известным специалистом в Китае по аграрному вопросу.

Более подробное представление о нем можно составить из собственноручных «Заметок „Учителя“» (под таким псевдонимом Чэнь проходил у резидента «Абрама») от 16.1.36 г. Во время своей учёбы в американских университетах у него «уже появились сомнения в верховенстве власти правительства». Но впервые с марксизмом он познакомился, когда начал преподавать в пекинском университете. В этот период он хотел «сочинить основной труд об истории Китая с точки зрения марксизма». Но шанхайские события 30 мая 1925 г. нарушили его намерения, и он «всецело отдался студенческому движению против Пекинского правительства и империалистов». В этих целях был создан комитет, в работе которого кроме него принимали участие его товарищи, «из которых двое теперь работают один у Чан Кайши и другой у Ван Цзинвэя, министра в Нанкине». В начале 1925 г. Чэнь был рекомендован для поступления в Гоминьдан. В этот период у него появились знакомства в советском посольстве. Он оказывал содействие Линхарду (Шульце), который был послан Вильгельмом Мюнценбергом для организации секции Межрабпрома в Китае. В событиях 18 марта 1926 г., когда по распоряжению правительства Дуань Цижуя была расстреляна демонстрация против японского империализма, он «был накануне гибели, но спасся, получив лёгкую рану в руку». После этого случая Гоминьдан начал развёртывать нелегальную работу на севере. Главной квартирой (войск Ханькоу) Чэнь был назначен членом политического Совета в Пекине и Области Тяньцзина. В конце 1927 г., когда «Ханькоуский режим был ликвидирован», профессор Чэнь выехал из Пекина в Москву через Японию.

Пребывание Чэнь в Москве не получило огласки, и поэтому он беспрепятственно вернулся в Китай в 1928 г. Сначала он работал в одном книжном издательстве, потом нанкинское правительство назначило его на должность в китайской академии («Академия Синика»), которая имела свой филиал в Шанхае. Чэнь, по его словам, это назначение принял потому, что «хотел получить легальную базу и потом попробовать работать нелегально, чтобы помогать революционному делу». Он «уже начал оказывать помощь немедленно после встречи со Смедли в 1930 г. В начале 1931 г. он помогал Ике (под таким именем Зорге был известен Чэнь и его жене. – Авт.) собирать информацию о Сычуанских и Шенсийских генералах и войсках». Во время боевых действий в Шанхае между японскими войсками и китайской 19-й армией в январе 1932 г. он «работал в шанхайском гражданском комитете и тоже имел связь с офицерами 19-й армии».

В июне 1933 года Чэнь Хансэн занимал должность директора Института общественных наук в Нанкине. Это был учёный с мировым именем. Именно на исследование классового состава деревни в 1933 г., проведённое Чэнь Хансэном, ссылались авторы статьи, посвящённой Китаю в первом издании Большой советской энциклопедии.

Порядок подачи информации в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» был следующий: порядковый номер, фамилия («прозвание» – для китайца), которые были приведены далеко не во всех случаях, псевдоним и собственно характеристика. «Прозвание» «связи» использовалось в переписке с Центром помимо порядкового номера. В скобках рядом с «прозванием» на русском языке приведена фамилия и имя «связи» на немецком.

«Рамзай» охарактеризовал профессора в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» следующим образом:

«№ 112. Чэнь (Сhen-han-San). Хан.

Один из умнейших и лучше информированных нанкинских китайцев. Марксистски образован [имеет марксистское образование] и принадлежит к крайне левому крылу интеллигенции, хотя его воззрения не открыто коммунистические [если даже не к явно выраженным коммунистам]. Обладает исключительными связями до высших правительственных кругов и связями во всех группировках. Лично очень трудный человек, ибо работает лишь тогда, если питает доверие к человеку и связан с ним по-приятельски. Рамзай занимался с ним больше года, пока получил от него кое-что. Теперь он связан с № 4 (Агнес Смедли. – Авт.), к которому привязывает его дружба. Если № 4 уедет, нужно принять меры для личного контакта (пропуск в русском тексте. – Авт.), [т. к. он очень ценный. Вполне надёжный и очень умелый в работе – вариант перевода немецкого текста. – Авт.], но почти чрезмерно осторожный». Как следовало из характеристики, Чэнь далеко не сразу стал сотрудничать с разведкой.

Спецификой сотрудничества китайцев с разведкой было то, что они сотрудничали семьями. Почти всегда рядом с мужем работала его жена. Так было и в случае с профессором Чэнь. У его жены «Мэри» Су Тун-джен (Su Tung-jen) – «было интеллигентное, красивое лицо, смуглая кожа, ямочки на щеках и белоснежные зубы. Она активно участвовала в политической работе и обладала организаторским талантом».

«Мэри» была учительницей в средней школе в Пекине. 18 марта 1926 г., «Мэри» стала инициатором участия в антиправительственной демонстрации учащихся своей школы. Войска встретили демонстрантов выстрелами. Десятки студентов и школьников были убиты. «Мэри» «получила рану в голову и еле-еле спаслась». Вследствие шанхайских событий «Мэри» отказалась от школьной работы на севере и поехала в Шанхай помогать организации госпиталей для раненых солдат. Через Агнес Смедли она вручала денежные фонды, которые собирала в Шанхае для борьбы против японской армии, а также для финансирования комитета всеобщей забастовки рабочих на японских текстильных фабриках. Летом 1932 г. «Мэри» начала кампанию по сбору денег для открытия новой школы в Шанхае, но не смогла реализовать этот план. Не хватило денег на взятку чиновникам из китайского бюро образования. «Мэри» помогала Агнес Смедли «переводить и подбирать материалы» для её последней книги о Китае. «В случае необходимости оказывала немедленную помощь Смедли, пряча людей» в своём доме. Иногда Смедли встречалась с Ика в доме «Мэри» для переговоров. Когда Смедли отсутствовала дома, «Мэри» присматривала за её квартирой. Ика посылал «Мэри» на север найти связь с людьми у Чжан Сюэляна. Её поездка не имела успеха, потому что Чжан подал в отставку и в скором времени уехал за границу. Потом «Мэри» отправили в Ханькоу, чтобы наладить связь с людьми генерала Хо Ченг-тзен, и здесь она «нашла лично информатора, который писал доклады Ике о военных действиях в Верхнем Янцзы, особенно в районе Ханькоу». «Мэри» получала информацию от жены секретаря Чан Кайши и его «правой руки», которую передавала Зорге.

По одной из версий, перед отъездом в Кантон Цай с мужем «порекомендовали Агнес двух товарищей», а та, в свою очередь, познакомила их с Рихардом. Это были Чжан Фан [-ю] и Лю Иепин. В «Тюремных записках» Зорге назвал их «Ван» и «Ли» соответственно.

И оба эти китайца были привлечены Зорге к работе в шанхайской резидентуре.

Однако это произошло далеко не сразу. Этому предшествовал период их изучения, в ходе которого Чжан и Лю использовались Зорге «в качестве переводчиков китайской прессы».

Уже находясь в Москве, Зорге писал о них в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры»:

«№ 1. Чжан (Сhang – Fang [-yu]). Рудольф.

Самый старший и проверенный китайский сотрудник, завербованный в Китае. Мы его знаем уже больше 3-х лет. После продолжительного наблюдения был втянут в нашу работу в качестве переводчика, позже в качестве вербовщика и, наконец, в качестве организатора и связи. Мелкобуржуазного происхождения, принадлежит революционным студенческим кругам Бэйпина. Активно участвовал в национал-революционном движении, особенно в период Ханькоуского правительства. Принадлежал к коммунистическому кругу. В период последовавшего на это террора скрылся в качестве учителя в разных школах. Впервые был найден Рамзаем в Кантоне. С Р[амзаем] поехал в Шанхай, где и был привлечён к работе. Ему приблизительно 33 года. Очень решительный и твердый характером. Безусловно, надёжный и в денежных делах. Получает от нас только скромное жалование, если нужно работает день и ночь, говорит по-английски. Очень ценный». В резидентуре «Абрама» Чжану был присвоен № 601.

«№ 2. Лю (Lui Yieh-ping). Ганс.

Работает у нас приблизительно 2 года, происходит из социалистических студенческих кругов, при постоянном руководстве и контроле вполне заслуживает доверия и очень полезен. Но не так силён и умён как № 1. Не особенно пригоден для самостоятельной работы ввиду неуверенности и неопытности. Нанкинские провалы сильно затронули его, и нами был отправлен на Север. Необходимо в дальнейшем его изолировать и держать под контролем, чтобы не смог совершить легкомыслие в теперешней тяжёлой ситуации. Так как он ещё очень сильно связан с семейством, существует опасность, что для того, чтобы повидаться с семьёй, может допустить неосторожность. За работу получает жалование. Говорит по-английски». В резидентуре «Абрама» Лю был присвоен № 603.

Чжан Фан вступил в компартию зимой 1927 г., но вышел из неё в 1928 г. В части привлечения его к сотрудничеству имеются небольшие противоречия. Рамзай утверждал, что встретил Чжана в Кантоне и привёз его с собой в Шанхай, а по словам Цай выходило, что это она порекомендовала Рамзаю Чжана, с аналогичным утверждением выступала и Агнес Смедли. Как бы то ни было, Цай знала Чжана ещё до знакомства с Зорге. Вместе с Чжаном в последующем к сотрудничеству была привлечена и его жена Роза.

И «Рудольф», и «Ганс» ещё не рассматривались Рихардом как агенты, не говоря уже, как его помощники – вербовщики и групповоды. К ним нужно было ещё присмотреться, и, по словам Зорге, «приложить большие усилия, чтобы подружиться», что делало «возможным вести откровенные разговоры».

«После двух-трёх месяцев общения», если кандидаты подходили, Зорге «в общих чертах» рассказывал «о своих целях» и предлагал работать вместе. В дальнейшем уже его помощники, после предварительного обсуждения с Зорге или без оного, подыскивали среди своих знакомых «подходящих для нашей работы людей». Однако далеко не всегда между знакомством и предложением о сотрудничестве пролегал долгий промежуток времени. В ряде случаев Зорге рекомендованным Смедли людям сразу же предлагал оказывать ему помощь. Так это было в случае с Цай и её мужем.

Из переписки с Центром не следует, что Зорге был знаком лично с женой «Рудольфа» – «Рудольфиной», которую муж привлёк к сотрудничеству с разведкой. «№ 110. Рудольфина, – писал о ней „Рамзай“ в своей „Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры“. – Жена сотрудника № 3 (№ 1. – Авт.) Исключительно умелая и верная сотрудница. К сожалению, занимается в МИДе не очень важной работой и получает при этом только случайно хороший материал. У неё в её нанкинской квартире размещается фотостудия. Около 24 лет, с нами связана с тех пор, как её муж у нас работает. Была также в Ханькоу как сотрудница. Обязательно должна дальше развиваться. Немного говорит по-английски».

Целям изучения будущей агентуры служило, в том числе, и так называемое информбюро, созданное по рекомендации Агнес Смедли. Пояснения насчёт информбюро дала сама Смедли: «По моём возвращении из Шанхая [в Шанхай] я организовала перевод китайской прессы для наших иностранных товарищей в Шанхае, одну треть расходов оплачивал Ф. Ровер (корреспондент ТАСС. – Авт.), одну треть Р. Зорге и одну треть представитель Коминтерна. Чжан и Сяо (о нём пойдёт речь далее. – Авт.) начали сперва у нас работать в качестве переводчиков китайской прессы. Они доставляли свои переводы мне, а я передавала три копии Р. Зорге, который передавал их дальше. Я передавала экземпляр Роверу и один брала себе».

В определённой степени подобные связи для нелегальной резидентуры могли привести к её расконспирации, чего, однако, не произошло. Более того, Центр, получив доклад о создании подобной структуры, счёл её существование и финансирование возможным. И лишь в 1936 г. был поставлен вопрос о нецелесообразности организации таких переводов – «материалы в Бюро переводились с китайского на английский; затем пересылались в Центр, где вторично переводились с английского на русский». При этом, делая подобные выводы, совершенно не задумывались над тем, что из Шанхая поступал большой объем материалов, который, будь он на китайском языке, так бы и остался невостребованным.

Как это ни странно, все первые китайцы, предложенные Зорге Агнес Смедли, подошли «для нашей работы», и все они стали его китайскими помощниками – вербовщиками и групповодами. Непосредственные контакты Р. Зорге поддерживал с очень небольшим числом китайцев, ключевой фигурой среди которых был Чжан Фан-ю (Фанъю), «Рудольф».

В 1931 году и особенно во второй половине 1932 года Чжан играл ключевую, ведущую роль в подборе китайских источников и руководстве ими и, по оценке «Рамзая», «стоял в центре нашей работы».

Вот что об этом писал Зорге в своих «Тюремных записках», называя Чжан Фанъю родовым именем «Ван»: «В Шанхае я был прямо связан только с Ваном и лишь в исключительных случаях имел дело с другими членами группы. Ван из самых различных источников добывал информацию и материалы, которые мы вместе анализировали. В случаях же, когда возникала необходимость получить особо достоверные пояснения и сообщения, мы вдвоём с Ваном непосредственно встречались и беседовали с человеком, передавшим информацию и материалы. Все указания и поручения по сбору информации шли через Вана, и, кроме исключительных случаев, я непосредственно не встречался для разъяснения своих указаний с отдельными агентами. Однако если агент приезжал в Шанхай из других мест, то я сам встречался с ним в присутствии Вана. С течением времени определилось, к каким проблемам каждый агент имеет особые склонности и способности, в связи с чем работа в Шанхае была в основном распределена так, чтобы использовать сильные стороны каждого человека».

Агенты в Пекине, Ханькоу и Кантоне, по словам Зорге, не имели такого жёсткого распределения функций.

Встречи с агентами проводились обычно поздно вечером и, если позволяла погода, на людных улицах. Встречались и в частных домах: в доме «Рудольфа», в домах иностранцев, проживавших в Шанхае, которые мог свободно посещать Зорге.

Места встреч меняли, так как бросалось в глаза, если встречи проходили в одном и том же месте. По возможности избегали использовать для места встреч дом Зорге. Перед началом той или иной операции Зорге нередко предварительно встречался с «Рудольфом», чтобы ещё раз обговорить её детали. «Однако это не было невозможным, поскольку в то время в Шанхае не было особого риска в подобных делах».

В апреле 1931 года в шанхайской резидентуре появился Сяо Пин-ши, которого «Марианна» с мужем очень хорошо знали до этого, «но он учительствовал в то время в Амой (Amoy)» (в «Тюремных записках» Зорге назвал его «Чаном»). Как заявляла Агнес Смедли, помимо Чан Фан-ю, Чэнь Хан-сена и Цай Юн-шан, ею был привлечён к сотрудничеству Сяо Пин-ши.

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём в январе 1933 г.:

«№ 3. Сяо (Hsiao Ping-shih). Эрнст.

Принадлежит к революционной интеллигенции, раньше был тесно связан с партией, потом был нами изолирован и привлечён к нашей работе, переменив основательно своё местопребывание. Мы его считаем умнейшим и способнейшим нашим сотрудником. От № 1 отличается лишь тем, что физически слабее и поэтому не может с такой выдержкой работать, как тот. Иначе [в остальном] вполне предан и надёжен. Может быть поставлен на самостоятельную работу. Обладает достаточным опытом в нелегальной работе. Ему также около 35 лет, говорит по-английски. Очень ценный человек. Свыше двух лет работает у нас. Наше внимание было обращено на него № 1 и № 801, окончательное привлечение совершено Рамзаем. У него жена и ребёнок, которая служит связующим звеном из Гонконга в Кантон к 801. Теоретически и политически хорошо образован. Первоначально работал у нас в качестве переводчика, а впоследствии был направлен в Гонконг, чтобы оттуда руководить и наблюдать за работой в Кантоне. К концу 32-го был вызван в Шанхай для усиления работы и в интересах лучшего разделения труда. Теперь он выполняет шанхайскую работу и связь с Паулем». В резидентуре «Абрама» Сяо стал № 101.

Разнобой в части того, кто кого рекомендовал Зорге, лишь говорит о том, что все друг друга знали.

Сяо вступил в Коммунистическую партию Китая весной 1927 г., стал секретарём Пекинского муниципального комитета партии, участвовал в партийной работе в Шанхае в 1928–29 годах и в Амой Фуцзяньской провинции в течение 1929–1931 годов. И в Шанхае, и в Амой Сяо занимался преподавательской работой в местных университетах (по другим данным, он преподавал не в университетах, а в школах).

«В начале 1931 года в местной партийной организации произошёл провал. Сяо угрожал арест, но он успел скрыться и в апреле 1931 г. прибыл в Шанхай (выделено мной. – Авт.). Ордер на его арест видели в провинциях Цзянси, Хунань, Хубэй, Чжэцзян и Цзянсу».

Сяо в качестве агента-групповода начал играть одну из первых ролей в шанхайской резидентуре уже после отъезда Рамзая.

Со Смедли Сяо познакомился, ещё когда она только приехала в Шанхай.

Сяо, как и Чжан, как и Лю до него, прошёл «обкатку», занимаясь переводом китайской прессы, что позволяло Рихарду присмотреться к нему.

Привлечение Сяо к сотрудничеству с разведкой было связано, конечно, с известным риском, и если бы он не представлял для резидентуры значительной ценности, то от его агентурных услуг отказались бы. Однако этот риск был не настолько серьёзен, чтобы оправдать отказ от использования Сяо в интересах разведки. Принималось также во внимание, что Сяо не являлся для полиции крупной фигурой (он даже в провинциальном масштабе не был руководящим работником коммунистической партии), и считали, что полиция не пойдёт на те огромные усилия и расходы, которые потребовались бы для его розысков.

Время подтвердило правильность этих рассуждений. Действительно, Сяо благополучно работал в Шанхае и в Японии, из которой был отозван в Советский Союз после шанхайского провала в мае 1935 г.

Эта возможность для китайцев легко раствориться среди жителей больших городов и, таким образом, достаточно надёжно укрыться от полицейского ока всемерно учитывалась в агентурной работе, используя для этих целей, в особенности, территории иностранных концессий. В шанхайской резидентуре предпочитали расселять своих сотрудников на территории французской концессии, «где и полицейский надзор был поставлен гораздо слабее, и меньше было влияние японцев и китайцев на полицию».

«Цзян все равно, что Петров в Москве» («Абрам» – Бронин)

Как же могло случиться, что человек, разыскиваемый полицией, был в состоянии долгие годы благополучно работать? Как объяснить, что шанхайская резидентура решилась использовать такого работника и поручала ему ответственные агентурные задания, что Центр не только против этого не возражал, но и, взвесив обстоятельства дела, санкционировал посылку Сяо в 1934 г. на работу в Японию? Ведь в европейской стране при подобных обстоятельствах агента пришлось бы тщательно изолировать. И речи быть не могло о его использовании на агентурной работе.

Доподлинно не известно, изменил ли Сяо, перебравшись из Амой в Шанхай, полностью и имя, и фамилию, или все-таки, сохранил лишь фамилию, чтобы не оказаться в затруднительном положении при встрече с человеком, который знал его как мистера Сяо. Он назвал себя не Сяо Пинг-ши, а иначе, например, Сяо Лю-вень. Как нашли бы его в этом случае?

В данном случае учитывалось своеобразие обстановки в Китае в тот период. Тогда в Китае не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населенных пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.

Даже если бы полиции стало бы известно, что он проживает в Шанхае, то как разыскать его, если среди трёх миллионов китайских жителей Шанхая имелись сотни тысяч людей с фамилией Сяо? Найти мистера Сяо в Шанхае всё равно, что разыскать товарища Петрова в Москве. Впрочем, все Петровы в Москве того времени были должным образом зарегистрированы, чего нельзя было сказать о мистерах Сяо в Шанхае. Перемена самой фамилии создавала бы ещё большие трудности для розысков полиции. Следует также учесть, что население относилось к полиции враждебно или, по меньшей мере, равнодушно.

Это, конечно, не означало, что китайская полиция совсем не могла найти разыскиваемого человека, но для этого требовались необычайные усилия, немалые расходы и полиция лишь в чрезвычайных случаях ставила перед собой задачу во что бы то ни стало найти разыскиваемого человека. Дополнительные трудности для китайской полиции возникали на территории иностранных концессий, особенно в таком городе, как Шанхай, где работал беглец из Амой.

Семейно-клановые и корпоративные отношения – основа формирования надёжной агентурной сети

Специфика китайского общества 30-х гг. XX в. и взаимоотношений в нем, в том числе устойчивые семейные, клановые и корпоративные связи, наложила отпечаток на организацию агентурной работы в Шанхае.

Термин «семья» в китайской грамоте обозначается иероглифом «цзя», который графически представляет собой сочетание знаков «крыша дома» и «свинья». Таким образом, идеографическая этимология хорошо передаёт экономическое и ритуальное значение семьи в Китае: редкий крестьянин не держал в своём доме свиней, и та же свинья была у китайцев главным жертвенным животным, благодаря которому в дни семейных празднеств осуществлялось общение живых с умершими предками. Так, в иероглифе «цзя» отобразились важнейшие признаки семьи: родство по крови или браку, общность имущества, хозяйственная и культовая самостоятельность.

В Китае издавна преобладала малая семья. Обследование, проведённое в 1929 г., дало цифру в 5,2 человека, причём от 63 до 70 % обследованных семей включало в себя только родителей и их детей. Средняя продолжительность жизни китайцев составляла в то время около 34 лет.

«Без семьи человек ничто» – гласит китайская пословица. Внутри каждой такой ячейки общества царил культ предков, отношения между её членами основывались на безоговорочном подчинении старшим и уважении к ним. Одновременно все члены семьи несли полную ответственность за своих родственников. Отец отвечал за проступки всех домочадцев, а те, в свою очередь, считались виновными, если преступление совершали родители, т. е. существовала система «круговой поруки» (ответственности).

Значение институтов родства в китайском обществе далеко не ограничивалось отдельными семьями. Существовал, например, круг семей, охватывавший всех кровных родственников по мужской линии до пятого колена. Все большее значение в общественной жизни приобретали кланы, которые включали в себя мужчин, имевших общего мужского предка. Это теоретически, а фактически в кланы включались и женщины – сестры, жёны братьев и даже родственники жён братьев.

Далее, очень большое значение в жизни китайцев играли корпоративные связи: совместная учёба, длительная совместная работа в одной организации. Китайцы были верны традициям поддержания тесной связи с однокашниками и друзьями, в том числе и по работе в КПК или Гоминьдане в прошлом. И на эти корпоративные связи распространялись традиции, характерные для семейно-клановых отношений, – чувство ответственности друг за друга.

Все вышесказанное применительно к разведывательной деятельности предполагало, что член семьи, клана, корпорации не должен выдавать своего родственника, пусть даже самого дальнего, или однокашника, будучи допрошенным или арестованным полицией, даже если ему и было известно о сотрудничестве последнего с разведкой. В противном случае такой человек, ко всему прочему, ещё и «терял лицо».

Ядро агентурной сети Зорге было создано с помощью его китайских помощников в основном на базе семейно-клановых и корпоративных отношений, что находилось в полном соответствии с национально-психологическими особенностями китайцев.

Так, в первую очередь, по свидетельству Сяо, к сотрудничеству были привлечены его старший дядя (находился в провинции Хунань с 1931 по 1933 г.) и брат его жены, да ещё жена брата, правда на «короткое» время. И, конечно же, жена самого Сяо. Какая агентурная работа без привлечения к участию в ней жены?! И так было почти у каждого из групповодов агентурной сети шанхайской резидентуры.

Сяо, Чжан, Цай, её муж Тун, Chang Tsin (№ 205 в резидентуре «Абрама») – все они были студентами Иенчинского (Yenching) университета в Пекине и уже в пору учёбы были знакомы друг с другом. Это свидетельствовало о том, насколько их жизни и судьбы были лично переплетены. Именно их, а также Чэнь через Агнес Смедли привлёк к сотрудничеству с разведкой Рихард Зорге. Остальная китайская сеть уже формировалась без непосредственного участия Зорге этими лицами и, в первую очередь, Чжаном («Рудольфом»).

Chang Tsin работал в министерстве иностранных дел в Нанкине, имел доступ к некоторым секретным материалам. Регулярно давал копии телеграмм, посылаемых в МИД китайскими послами за границей. Кроме того, от 205-го поступали сводки штаба шанхайского гарнизона. От него же поступали все информационные донесения шанхайской полиции. К сожалению, эти, безусловно, нужные материалы поступали нередко с изрядным опозданием, что снижало их ценность. Политически надёжный человек, 205-й в то же время не любил рисковать и свои возможности до конца не использовал. По определению Центра – «ценный агент, при желании может дать многое». Он был завербован в конце 1932 года своим однокашником по институту Сяо и начал активно работать с весны 1933 года. С 1927 года он состоял членом китайской коммунистической партии, но потерял с ней связь в 1930 г.

Среди привлечённых к сотрудничеству с разведкой в шанхайской резидентуре значились и Сун (Sun Ssu-yi, № 14, «Руди»; № 105 в резидентуре «Абрама»), и Лу Хайфан (Lu Hai-fang; № 103 в резидентуре «Абрама»). Жёны Чжана и Суна были сёстрами, кроме того «он (Сун. – Авт.) был революционером и был полезен нам».

Из «Характеристики лучших связей шанхайской резидентуры», составленной Зорге в январе 1933 г., следовало:

«№ 14. Sun (китайская фамилия. – Авт.). Руди.

Шурин № 3 (Сяо. – Авт.), 30 лет приблизительно. Очень серьёзный и очень умный человек. Вполне надёжный. Пришёл к нам только после очень длительной и основательной обработки, но потом сразу же принялся за работу для нас в качестве информатора и связиста и вербовщика в собственных кругах, к которым иначе у нас не было бы доступа. Раньше состоял офицером в Фуцзяньской армии».

Наличие Лу Хайфан (Lu Hai-fang) в агентурной сети не нашло отражение в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» «Рамзая». Ко всему прочему Зорге и не знал его лично. Тем не менее, как следовало из дальнейшей переписки, именно Лу завербовал 701-го – Чэнь (Chen Siao-han), который «к моменту вербовки состоял секретарём штаба 19-й армии, отличившийся в боях против японцев в Шанхае в 1932 году». Чэнь «использовался как военный информатор. Очень развитой и надёжный человек; работал в основном по идейным мотивам. Завербован китайским сотрудником аппарата 103-м (нумерация, полученная Лу, в аппарате „Абрама“. – Авт.). В 1927 году 701-й был членом китайской коммунистической партии, но потом потерял с ней связь».

В резидентуре «Рамзая» был источник под № 103, «чертёжник арсенала в Нанкине», который ничего общего не имел с Лу № 103 из резидентуры «Абрама». Скорее всего, когда речь шла о «Пауле» (К. М. Римм) и «Абраме» (Я. Г. Бронин, настоящая фамилия Лихтенштейн), они стремились прервать преемственность агентуры с резидентурой «Рамзая» и представить её как совершенно новую, собственноручно приобретённую.

В апреле 1935 г. в бытность резидентом в Шанхае «Абрама» Лу Хайфан станет предателем. Но до этого должно было пройти ещё четыре года.

«Как поступил Лу на нашу работу? – задавался вопросом уже после провала Сяо. – Он был в Ухане, где работал вместе с Чжаном, Капитаном, больным товарищем, военным из 19-й армии и Мэри (Су Тун-джен). После он работал с Чжаном в Шанхае и Хэнани. (Я думаю, что Чжан использовал его на нашей работе в 1930 г., но, получив лучшую работу в Шаньдуне, он без нашего разрешения уехал туда. Об этом может Чжан больше рассказать.) В Шаньдуне он был довольно активен как революционер. Он мне говорил об этом, и были некоторые подтверждения этому. После Маньчжурского инцидента он должен был оставить Шаньдун. Он нашёл Чжана в Шанхае. Чжан рекомендовал его для нашей работы. Чжан был очень недоволен им, и он также говорил о Чжане плохо. (Не Чжану самому, а мне, после того как Чжан уехал из Шанхая.) Я прибыл из Гонконга, чтобы принять работу в Шанхае. С самого начала я имел с ним неприятности.

…

Что сделал для развития работы? Очень мало. Какие связи он нашёл? Самая важная – это была связь с военным из 19-й армии. (Я думаю, что даже его нашёл Чжан. Так или иначе, мы бы нашли его без Лу.) Военный из 19-й армии дал нам своих братьев. Следующий, это тот, который давал нам Commander Post, фашистскую секретную газету. Но он показал себя очень неспособным в обхождении с этим человеком. Это все, что он сделал за все эти годы. Его переводы были медленны и плохи».

Следует оговориться, что Сяо не мог быть объективным, так как давал характеристику предателю, поэтому и вербовка офицеров гоминьдановской армии и последующая работа с ними ничего «не стоила» в глазах Сяо.

И далее Сяо привёл перечень «неприятностей», которые он имел с ним:

«1) Один раз он саботировал работу. За 8 дней он перевёл 5 страниц, и перевод был совершенно бесполезен. Он жаловался, что он болен, но это не соответствовало истине. Я исправлял его английский язык, и он очень сердился за это. …

2) Он и его семья никогда не были удовлетворены получаемыми деньгами. Вместо того, чтобы попросить повышение жалования, он заложил нашу пишущую машинку, таким образом саботируя переводческую работу и одновременно намекая, что его жалование недостаточно. В то же самое время он думал, что мы (Капитан, Чжан и я) получаем большое жалование. …

3) Он хотел рекомендовать своего брата на нашу работу, я отказал на том основании, что нам не нужен новый человек. Лу тогда сказал: „Ты не должен пренебрегать моим братом, он раньше начал работать для нас, чем ты“. Под работой он понимал статью, которую он написал о Красной армии в Иньчоу».

Лу Хайфан (№ 107 – в резидентуре «Пауля» и «Джона»; № 103 – в резидентуре «Абрама»), «имел двух братьев, которые знали каждого из нас, – продолжал Сяо. – Его жена и братья знали всех и каждого. …Сун был рекомендован нам Чжаном через семейные связи – его жена является сестрой жены Чжана. …Капитан (Цай. – Авт.) была на юге, но каждый знал её и она знала каждого. Как группа мы не дискутировали политически о работе, но мы часто встречались вместе, болтали или ходили в ресторан».

К этому следует добавить, что между Сяо и женой Лу Хайфана завязался роман, который не прошёл незамеченным для мужа. «Он очень тревожился, потому что чувствовал, что его жена любит меня», – так комментировал эту коллизию Сяо. «Это явление пагубное и довольно частое среди наших китайских работников», – отреагировал на это сообщение С. Урицкий.

Все вышеперечисленные лица, а также Лю Ие-пин (Lui Yieh-ping, № 2, «Ганс»; № 603 в резидентуре «Пауля» в Тяньцзине), привлечённые к сотрудничеству при «Рамзае», в последующем уже при резидентах «Пауле» и «Абраме» играли наиболее ответственную роль в шанхайской резидентуре. И все они хорошо знали друг друга. «Все знали всех». Безусловно, это было грубое нарушение правил конспирации, когда создавались горизонтальные связи, строившиеся на личных отношениях.

«Я встретила Лу в июне 1931 г. во время моей поездки из Кантона в Шанхай, – вспоминала Цай в 1935 г., находясь в Москве. – Нашей работой руководил тогда Зорге (Вальтер). Чжан имел в Шанхае под своим руководством несколько китайских товарищей – 101 (Сяо. – Авт.), Лю и Лу, – все мои знакомые, Чжан сказал им о моем прибытии и устроил им встречу со мной. Я имела непосредственную связь только с Зорге и Чжаном. Было абсолютно не нужно мне видеться с ними. Но мы были неопытны, и наша работа носила скорее личный характер, чем организационный. Так что все наши работники общались между собой, то же самое относится и к семьям наших работников. Например, жена Чжана (Роза, она тогда не работала), жена 101-го, два младших брата Лю [Luis], они все знали о связях своих мужей и своего старшего брата». Таким образом, жены сотрудников знали очень многое об агентурных делах не только своих мужей, но и тех работников аппарата, которые были известны их мужьям.

Цай вторила Сяо в части влияния семейной проблемы на работу: «Но так как группа была лично так переплетена, то было просто невозможно иметь тайны. Проблема семьи всегда существует в работе в Китае. Видимо, наши работники не должны жить вместе с семьёй, и если это невозможно, то встречи с товарищами, переводческая работа и хранение материалов не должны происходить дома». Но как это было возможно реализовать на практике?

Понимал ли сам Зорге о серьёзных недостатках в организации агентурной сети? «…Старые китайские сотрудники Абрама в прошлом (во времена тесного сотрудничества с китайской партией) имели широкие связи в партии, которые были впоследствии прекращены, но, полагаю, во многих случаях формально, так как китайцы в этом отношении чрезвычайно туго расстаются со своими традициями поддержания тесной связи с друзьями и однокашниками, а в особенности с родственниками, хотя бы и дальними. На эту черту китайских работников жалуются все, и об этом мне говорил ещё Рамзай», – отмечал «Макс» (Овадис Иосиф Ефимович), прибывший в 1932 г. в Шанхай под прикрытием корреспондента ТАСС в Китае.

Вопросам обучения соблюдению правил конспирации в работе китайских агентов, да и не только китайских, в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания. Тот же Сяо вспоминал в 1935 г., находясь в Москве: «Связи скорей были личные, нежели организационные. Секретной работе не уделялось никакого внимания. Семейная проблема не была разрешена. Так как наши кадры не были из лучших, то вопрос учёбы становился тем более важным. И как раз здесь мы совершили большую ошибку. Мы работали и иногда неплохо работали, но нас никогда не учили. К тому же одна практическая проблема. Мы были заняты. Технически нам не было разрешено встречать и знать друг друга, но фактически мы встречались и знали друг друга».

И ещё по поводу подбора кадров: «С самого начала подбор кадров не был достаточно тщателен. Но я думаю, этому мы не могли помочь. Мы должны были брать то, что могли, иначе мы ничего бы не имели. Но как раз, имея это в виду, мы должны были считать более важным организацию и технику конспирации, а как раз здесь мы совершили ошибку».

Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых, корпоративных отношениях, в разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.

Казалось бы, такая агентурная сеть должна была рассыпаться в одночасье под напором спецслужб. Но этого не произошло. В этом и состоял китайский парадокс, основанный на национально-психологических особенностях народа. Всё перечисленное являлось не только слабостью китайской сети, но и одновременно, как это ни странно, её сильной стороной.

Агентурная сеть, костяк которой был создан на семейных и корпоративных связях ещё при Зорге, плодотворно работала более четырёх лет, и происходившие время от времени локальные провалы не являлись следствием вышеперечисленных «слабых» сторон резидентуры. Именно семейные и корпоративные связи в тот период, при тех условиях цементировали резидентуру и положительно влияли на результаты её работы.

Вопросам обучения китайских агентов (да и не только китайских) правилам конспирации в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания.

Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых и корпоративных отношениях. В разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.

Отсутствие ощутимых провалов агентуры, как во времена Зорге, так и после него, вплоть до 1935 г. (провала «Абрама») объяснялось во многом и тем, что межмилитаристские войны и внутригоминьдановские разборки продолжались вплоть до начала 1934 г., что всячески затрудняло централизацию и координацию деятельности китайских спецслужб.

Однако семейно-клановые и корпоративные связи таили в себе ещё одну опасность, с которой столкнулись резиденты уже после Зорге, когда речь зашла об освобождении резидентуры от существовавшего «балласта», когда надо было резать «по живому». И к тому же, когда, как часто выяснялось, единственным средством существования у агентов являлись те весьма небольшие деньги, которые они получали от разведки. Поэтому в ряде случаев приходилось платить символические деньги людям, утратившим агентурные возможности.

И более того, бывшие агенты могли быть озлоблены за «увольнение» и попытаться свести счёты со своим руководителем.

Вот что об этом писал «Пауль» (Римм) в 1936 г., имея в виду сокращение агентурного аппарата уже после отъезда «Рамзая» из Шанхая: «Нужно оговориться, что жёсткое и механическое сокращение группы 601 (Чжан Фан-ю. – Авт.) поставило последнего в весьма тяжёлое положение, потому что три кит[айских] товарища остались буквально на улице без куска хлеба и 7–8 парней в волонтёрских частях и частях северо-восточных армий пропали, не будучи использованными до конца. Для дальнейшей работы 601-го стали опасными два его ближайших помощника, которых он отшил и которые не могли некоторое время найти службы. Обстановка работы для 601-го со стороны отшитых работников стала настолько угрожающей, что его пришлось изолировать и в июле прошлого года выслать в Центр. С отъездом из Тяньцзиня 601-го атмосфера значительно разрядилась и работа пошла спокойнее».

Среди тех немногих, которых лично знал Зорге и которые знали его под настоящей фамилией, был ещё и № 13, «Шопкипер», член партии с 1928 г. Сяо утверждал, что это он нашёл № 13, с которым не имел родственных связей. Пальму первенства в привлечении к работе в разведке № 13 отстаивала и Агнес Смедли. (Это лишний раз подтверждает тот факт, что относившиеся к «ядру» резидентуры друг друга знали.) Он принадлежал к средним слоям буржуазии, имел большой круг знакомых, тесные приятельские и родственные связи в деловом мире и среди гоминьдановских чиновников, в том числе влиятельных.

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём:

«№ 13. Шопкипер (лавочник. – Авт.). Китаец. Техник. Владелец собственного технического магазина. Там и сям доставляет военное снаряжение нанкинскому правительству. Постоянно связан с управлением снабжения нанкинского военного министерства. Вполне надёжный, работает не из-за денег, а из-за сочувствия [симпатии]. Он также путешествует для доставки материалов из Нанкина. У него связи также с Ханькоу, которые собирает[ся] организовать для нас [в будущем]. Раньше был связан с партией. Теперь не связан. Личный друг № 1 и № 3, его жена учится в Москве».

Сяо, в свою очередь, характеризовал следующим образом: «108 (под таким номером проходил № 13 в резидентуре „Абрама“. – Авт.) является смелым товарищем, способным и верным. Его английский язык не очень хорош, но не будет трудностей беседовать с ним. Он немного беззаботен. Японским он владеет очень хорошо. Его социальный уровень очень высок, деловой человек с 10-летним пребыванием в Шанхае, он из семьи с высокой репутацией, имеет много родственников и друзей в окружении Чан Кайши, включая Чэнь Лифу и Чэнь Гофу»[15].

1.6. «Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард» (Урсула Гамбургер). Привлечение к сотрудничеству иностранцев

Что касается привлечения к сотрудничеству иностранцев, Зорге и в этом случае в первую очередь подыскивал нужную кандидатуру из окружения Агнес Смедли. Именно она познакомила «Рамзая» с Урсулой Гамбургер (Ursula Hamburger, № 8, «Улла»; литературный псевдоним «Рут Вернер»).

Как следовало из её автобиографии от 13 июля 1933 г., Урсула родилась 5 мая 1907 г. в Берлине в еврейской семье экономиста доктора Рене Кучински. В семье было шестеро детей: старший – сын и пятеро дочерей. Трое старших детей состояли членами Коммунистической партии Германии. Сын – доктор Юрген Кучински, 28 лет, по профессии экономист, член партии с 1930 г., работал в Берлине в Отделе иностранной прессы ЦК КПГ. Совместно с отцом издавал «Финанц-политише Корреспонденц». Бригитта Кучински, 24 лет, посещала высшее учебное заведение по истории в Гейдельберге. И третий член КПГ – сама Урсула.

С шести до 16 лет посещала лицей в Берлин-Целендорфе, после этого училась в торговой школе, изучила машинопись, стенографию, торговое счетоводство, бухгалтерию и т. д.

Семнадцати лет Урсула поступила в качестве ученицы в книжный магазин Р. Л. Прагера и через два с половиной года получила свидетельство о том, что она может работать помощником продавца в книжном магазине. Магазин Р. Л. Прагера занимался торговлей юридической и общественно-политической литературой, а также был известен как крупнейший немецкий антикварный книжный магазин по социалистической литературе.

Поступление на учёбу в книжный магазин совпало с членством в Коммунистическом союзе молодёжи Германии. Она была прикреплена к 10-му району Берлин-Целендорф, по месту своего жительства. Спустя полгода Урсула была одним из руководителей комсомольской организации 10-го района. В том же году стала членом профсоюза служащих.

По окончании учебы, в 1926 г., она поступила на годичные курсы библиотекарей и одновременно состояла на практической работе в Берлинской народной библиотеке. В том же 1926 г. она вступила в КПГ.

Урсула исполняла обязанности организационного руководителя 10-го района КПГ. По окончании курсов библиотекарей Урсула получила место в издательстве «Ульштейн» (отдел пропаганды). Одновременно по партийной линии она была переведена в производственную ячейку при предприятии «Ульштейн». Там она стала рабкором.

Два года спустя её уволили, когда владельцам издательства стала известна её политическая деятельность, и, не найдя работы, «с разрешения партии» она в 1928 г. уехала в США.

В Америке Урсула давала уроки немецкого языка детям одной квакерской семьи из Филадельфии. Затем переехала в Нью-Йорк, где недолгое время работала в качестве горничной в гостинице «Пенсильвания», а затем нашла себе место в одном американском книжном магазине. Всего Урсула пробыла в Америке девять месяцев. Так как оформление её перевода на партработу в Нью-Йорк длилось примерно четыре месяца, то для собственно партработы там осталось мало времени. По партийной линии она «работала в ячейке и функционером МОПР» – Международной организации помощи борцам революции. В связи с истечением срока визы, выданной на 10 месяцев, Урсула вернулась в Германию.

В 1929 г. Урсула вышла замуж за дипломированного инженера-архитектора Рудольфа Гамбургера, в гражданском браке с которым она состояла с 1926 г. Рудольф сочувствовал компартии, был членом МОПР.

В 1929 г., по возвращении в Германию, агитпроп КПГ поручил Урсуле организовать Марксистскую рабочую библиотеку. Четыре месяца спустя библиотека в 6000 томов была открыта в Берлине. Её муж, как и она, в то время были безработными. И как только Рудольф подыскал себе работу в 1930 г. в Китае, в Шанхайском муниципальном совете, партия дала Урсуле разрешение поехать вместе с ним, но при условии, если она найдёт вместо себя соответствующего библиотекаря. Найдя замену, в июле 1930 г. Урсула с мужем выехали в Китай.

А подыскал себе работу Рудольф следующим образом. Хороший друг Рудольфа, Гельмут Войдт, работавший коммерческим директором Шанхайского отделения германской фирмы АЭГ (AEG), пообещал им помочь трудоустроиться в Китае. И в один прекрасный день от него пришла телеграмма, сообщавшая, что английской администрации городского управления требуется архитектор. Рудольф тотчас направил телеграмму с предложением своей кандидатуры.

По приезде в Шанхай Гамбургеры остановились в доме у Войдта. Урсулу, невзирая на её беременность, которая уже бросалась в глаза, в конце октября взял к себе на работу Плаут, руководитель телеграфной Трансокеанской службы Киомин. Плаут был, по мнению Урсулы, «большим дельцом», но при этом «одним из крупнейших знатоков Азии и Китая». Через него Урсула познакомилась с рядом журналистов, аккредитованных в Китае, в том числе и с представителем ТАСС. Плаут был знаком и с американской журналисткой Агнес Смедли, корреспондентом газеты «Франкфуртер цайтунг» в Китае. Урсула ещё в Германии «с большим вниманием и интересом» прочитала ее автобиографическую книгу «Одинокая женщина». Урсуле очень хотелось познакомиться со Смедли, но она стеснялась подступиться к такой для неё «крупной личности».

Когда Плаут узнал о желании Урсулы, он связал её с Агнес по телефону, и женщины договорились встретиться на следующий день. Урсула так обрисовала по телефону свой портрет: «Двадцать три г., рост – один метр семьдесят, очень тёмные волосы и большой нос». Американка расхохоталась и ответила: «Тридцать четыре г., среднего роста, особых примет нет».

Следующий день было 7 ноября 1930 г.

Урсула прониклась симпатией к Агнес. Впервые после прибытия в Шанхай она не стала делать тайны из своего мировоззрения и упомянула, что очень страдает от своей изоляции. Урсула не просила при этом помочь установить нужные контакты. Хотя и сказанного было вполне достаточно.

Урсула с Агнес стали большими друзьями. Не проходило и дня, чтобы они не встречались или не говорили по телефону.

Вскоре после знакомства Агнес сказала Урсуле, что, если она не возражает, её мог бы «навестить один коммунист», которому она вполне может доверять. Этим коммунистом оказался Рихард Зорге. Он пришёл один, без Агнес Смедли. Встреча состоялась в ноябре 1930 года в доме Войдта.

Рихарду Зорге было тогда тридцать пять лет. Урсула «нашла его обаятельным и красивым»: «Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные тёмными ресницами, красиво очерченный рот».

По Урсуле было видно, что она ожидает ребёнка. Рихард сказал, что он слышал о её готовности помочь китайским товарищам в их работе. Он говорил «…о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасности, связанной с малейшей помощью товарищам». Пока ещё есть возможность отказаться, заметил Рихард, и никто не будет её в этом упрекать.

Урсуле показалось обидным это предложение. Только позднее она поняла, что Рихард Зорге «…сам себе задаёт аналогичные вопросы и что он бы не пришёл сам, если бы не был уверен в её согласии». Удостоверившись, по воспоминаниям Урсулы, в её твердом намерении «работать в духе интернациональной солидарности», Рихард обстоятельно обсудил с Урсулой вопрос о возможности организации встреч с китайскими товарищами на её квартире. Она должна была лишь предоставлять комнату для проведения встреч, но не присутствовать при беседах.

После того, как Урсула познакомилась с Рихардом, она узнала, что о ней стало известно Коминтерну и что от неё ожидают сотрудничества. Рихард же считал необходимым, чтобы Урсула состояла в его группе. И она «осталась с Рихардом и его группой, не задумываясь над тем, какие особые задачи они выполняют». Значительно позднее Урсула узнала, что речь идёт о работе в советской разведке Генерального штаба Красной Армии.

Для неё это ничего не меняло. Урсула «знала, что её деятельность оказывает помощь товарищам страны», в которой она живёт.

Таким образом, на первых порах Урсула Гамбургер не отделяла сотрудничество с военной разведкой от сотрудничества с Коминтерном и китайской коммунистической партией. Именно так представил это сотрудничество в своей первой беседе с ней Зорге.

«После трёх месяцев тщетного ожидания перевода меня в Компартию Китая, я самостоятельно нашла эту связь через Агнес Смедли, с 4-м Отделом (IV-м Управлением. – Авт.), – писала в своей биографии Урсула Гамбургер. – 10 месяцев спустя, когда прибыл мой официальный перевод в Кит[айскую] ком[мунистическую] партию, 4-й отдел выразил желание оставить меня на работе, на что я дала своё согласие».

В январе 1933 г. Рихард Зорге давал следующую характеристику Урсуле Гамбургер:

«№ 8. Ursula Hamburger. Улла. Бывшая немецкая комсомолка, вышедшая замуж за беспартийного архитектора, работающего в Шанхае. Она работает в качестве связи между нашими внутренними сотрудниками. Её дом служит для явки во время отсутствия мужа, и она прячет для нас важные и неудобные документы. Вполне надёжна и усердна, правда без особого опыта, с не особенно большим политическим кругозором. Её использование могло бы быть лучше без её мужа. Она могла бы развиваться дальше. Она страшно хочет поехать в СССР. В качестве секретарши она могла быть использована и в других странах, правда, кроме мужа у неё ребёнок. Привлёк её к работе Рамзай».

Необходимо отметить, что использование Урсулы как агента, относившегося к обеспечивавшей агентуре, в данном случае в качестве связника, частично (во время отсутствия мужа) как хозяина конспиративной квартиры, где ко всему прочему хранились документы («хранился чемодан с архивом»), относившиеся к деятельности резидентуры, было очень важно для жизнедеятельности резидентуры Зорге. И причин тому было несколько.

Конспиративную квартиру нельзя было устраивать в доме, заселённом китайцами. Китайцы того круга, среди которых было легко найти агента – владельца конспиративной квартиры, в основном проживали в густонаселённых домах, куда приход иностранца неизбежно привлекал бы внимание. Кроме того, китайцы, которых можно было бы привлечь для этих целей, имели – в прошлом или настоящем – те или иные связи с коммунистами, и нельзя было исключать возможность того, что, невзирая на строжайшие инструкции, продолжали их поддерживать. Наконец, владельца конспиративной квартиры можно было завербовать лишь через какого-нибудь «своего» китайского агента. А это означало бы, что последнему она была бы известна, чего ни в коем случае не следовало допускать. Таким образом, хозяином такой квартиры следовало иметь иностранца, причём иностранца «экстерриториального». Впрочем, Урсула, как и все немцы в Китае, не обладала правом экстерриториальности. Но, что называется, на «безрыбье».

По рекомендации Рамзая семья Гамбургеров сняла собственный дом на территории французской концессии. Первого апреля 1931 года они переехали на авеню Жофра, 1464, впоследствии номер изменился на 1676.

Со всех четырёх сторон дом окружала зелень. Было существенно и то, что в доме имелось два выхода, и весь этот зелёный массив примыкал к двум или трём различным улицам. «Рихард и его соратники встречались у меня раз в неделю рано утром; иногда промежутки между встречами затягивались, – писала Урсула – Рут Вернер. – Помимо Рихарда, приходило двое или трое китайцев, а также один или двое товарищей-европейцев. Я ни разу на этих беседах не присутствовала и лишь следила за тем, чтобы товарищам не мешали. Встречи проходили на втором этаже: бельэтаж не обеспечивал безопасности, поскольку там часто бывали посетители.

…Китайские товарищи, которые приходили наиболее часто, поочерёдно обучали меня китайскому языку. Тем самым были легализованы их посещения.

На встречи товарищи приходили в разное время. Уходили они из дома поодиночке, с короткими интервалами. Рихард уходил последним, побеседовав со мной полчаса или ещё несколько дольше. В случае необходимости моё знакомство с ним можно было бы объяснить тем, что мы оба знакомы с Агнес. Порой он давал мне какую-нибудь журналистскую работу для переписки, обеспечивая тем самым алиби для своих визитов. Впрочем, европейцы столь часто общались между собой, что контакты между ними не нуждались в каком-либо объяснении. И действительно, о посещениях нашего дома Зорге никто, кроме членов нашей группы, не знал, хотя за два года он минимум восемьдесят раз бывал у нас».

Квартира Гамбургеров была отнюдь не идеальное место для проведения встреч, которые должны были проводиться в отсутствие мужа, не посвящённого в тайную жизнь своей жены. Существовала ещё китайская прислуга. И все объяснения Урсулы, что прислуга была изолирована от жизни «белых господ», не выдерживали никакой критики: «Комнаты прислуги, вернее сказать, каменные клетки, были изолированы. Они не имели окон и прямого входа в дом. Повар, кормилица и бой проходили через двор и попадали на кухню через чёрный вход. … Во всех случаях слуги не входили в комнаты, если их не вызывали звонком». И далее: «Семь родственников повара и Аммы (кормилицы) жили в то время у нас. Типично, что английская компания, который принадлежал наш дом, обратилась к нам с письмом, в котором говорилось, что, согласно договору, дома не могут сдаваться китайцам и что ими получена жалоба о нарушении нами этого пункта договора. Встреча товарищей в нашем доме не прерывались. В течение дня все китайцы находились во дворе. Тем не менее Рихард мне впервые сделал замечание, сказал, что моя готовность оказать помощь слугам разительно отличается от поведения других иностранцев и поэтому бросается в глаза».

«Рамзай» ещё мог бы добавить, что такое количество пар любопытных глаз, даже упрятанных от посетителей, навряд ли способствовало конспиративности проведения встреч.

Рут Вернер оставила описание о том, как Рамзаю удалось установить отношения доверительности с ней, преодолеть присущую ей в его присутствии робость:

«В первые недели весны – моему сыну было примерно два месяца – Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалёку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

…Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. …Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное решение. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. …Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице – его нога была в гипсе, другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью».

Беседуя с Рихардом, Урсула заметила, что он интересуется разговорами, которые у неё были, когда к ним в дом приходили гости или она сама с мужем бывала в гостях, а также при посещении немецкого клуба, членами которого состояли супруги Гамбургер. Среди знакомых четы Гамбургеров были немецкий консул фон Колленберг, адвокат Вильгельм (партнёр Фишера – адвоката Руэггов), доктор Фогель, президент Торговой палаты, Бернштейн, представитель «Опенштайн и Коппель» – железной дороги на Дальнем Востоке, Плаут – руководитель Транс-Осеан-Ньюс-Сервис (работодатель Урсулы до рождения ребёнка), корреспонденты кёльнской «Фолькс цайтунг» и ряда других германских газет, некоторые профессора германо-китайского университета, их приятель Войдт, который помог устроиться мужу Урсулы на работу и на первых порах приютил их в своём доме, барон фон Унгер-Штернберг и целый ряд других лиц.

«Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард, – вспоминала Урсула Гамбургер. – По выражению его лица я чувствовала, важно это было для него или нет.

Так незаметно, благодаря манере его общения со мной, я научилась понимать, что представляло для него интерес, и выработала в себе привычку разговаривать с собеседниками в соответствующем плане. Таким образом, для меня стало ясно, что для него необходимо, хотя я и не знала, на кого работает Рихард. …Вероятно, моя информация и не имела для него важного значения – у него самого были значительно более широкие связи, но, видимо, она дополняла его сведения. Возможно, что мои оценки характера, поведения и взглядов людей по различным экономическим и политическим вопросам представляли подчас для него интерес…»

Так, под руководством «Рамзая» Урсула стала более избирательно встречаться с людьми и более целенаправленно проводить с ними беседы.

В своей оценке деятельности Урсулы Рамзай не счёл нужным упомянуть об этом её аспекте, но именно среди лиц, с которыми она поддерживала отношения и которых подробно характеризовала при встречах с Зорге, последний выделил двоих и привлёк их в последующем к сотрудничеству. Это были доктор Войдт и Плаут, в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» проходившие под №№ 6 и 26, соответственно.

До переезда на свою собственную квартиру семья Гамбургеров жила в доме Войдта. Его репутация служила хорошим прикрытием для нелегальной работы – в его доме устраивались встречи. Однако они не могли быть слишком частыми, так как, по словам Урсулы, жена Войдта «всё время торчала дома».

Навряд ли подобная организация связи отвечала требованиям конспирации, когда не только жена Войдта, но и он сам не были привлечены к сотрудничеству с разведкой.

В 1930 г. Зорге не воспринимал ещё Урсулу Гамбургер как агента.

Встречи с иностранцами, привлечёнными к сотрудничеству с разведкой, выглядели, по словам Зорге, следующим образом. Большей частью Рихард приходил к таким иностранцам домой, но часто использовал для встреч и свой дом. Встречи проводились очень часто, о них договаривались обычно по телефону. Впоследствии для встреч стали использовать и дома знакомых членов группы.

Иногда ужинали в ресторане или встречались в барах и танцевальных залах. Все предпочитали встречаться во французском сеттльменте.

«Собранные материалы и подготовленные отчёты мы хранили дома, – писал Зорге в „Тюремных записках“. – После отправки доклада в Москву материалы я уничтожал или возвращал, но, тем не менее, у нас на руках всегда имелось много документов». Наиболее ценные материалы Рихард просил сохранить у своих друзей, не ставя их в известность, какого рода были эти материалы. В отличие от Японии, в Шанхае в то время подобное отношение к хранению агентурных материалов было «сравнительно безопасно», считал Зорге.

1.7. «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны…» (Ли Лисань)

В период с февраля до второй половины июня 1930 г. происходило формирование левацкой платформы руководства Коммунистической партии Китая и в ряде её местных организаций. Это находило отражение в нарастании завышенных оценок масштабов и уровня развития рабочего и крестьянского движения, партизанских действий вооружённых формирований КПК. Руководство Коминтерна считало, что в условиях революционного подъёма в Китае революция может победить сначала в одной или нескольких провинциях. Поэтому генеральным направлением тактики КПК была подготовка к захвату одной или нескольких провинций.

Этот тезис категорически отвергал Ли Лисань, фактически возглавлявший в период с 1929 г. по сентябрь 1930 г. Политбюро ЦК КПК. Он, в частности, подчеркивал, что «…когда революция окажется способной победить в одной или нескольких провинциях, различные реакционные клики, милитаристы разных провинций, особенно разные империалистические страны, сразу же временно отбросят взаимные конфликты с целью совместного подавления революции». Ли Лисань утверждал, что вопрос об одержании победы сначала в одной или в нескольких провинциях нельзя рассматривать как вопрос, оторванный от общереволюционного подъёма в Китае. И далее он указывал: «…Особенно серьёзный вопрос – это о связи китайской революции с мировой революцией. Мы считаем, что Китай есть самый яркий и заострённый узел, где сконцентрированы все противоречия империалистических держав. И поэтому мировая революция может иметь сначала взрыв в Китае. С другой стороны, взрыв китайской революции может вызвать приближение непосредственно революционного положения во всем мире. И китайская революция одержит полную победу в этой решительной схватке в международной масштабе (и она победит только в этой схватке)…»

Один из основных тезисов Ли Лисаня сводился к тому, что «великие события» в кратчайшие сроки способны превратить КПК и её профсоюзы в мощные массовые организации.

С начала 1930 г. в Коминтерне возобладали представления о начале нового революционного подъёма в ряде крупнейших капиталистических, полуколониальных и колониальных стран под влиянием мирового экономического кризиса и в результате поворота в политике Коминтерна (усиление борьбы против «правых» и т. д.), связывавшегося с именем И. В. Сталина.

В духе таких установок в феврале 1930 г. прошёл расширенный президиум ИККИ, в тезисах которого говорилось о новой волне «революционных крестьянских выступлений (партизанские и крестьянские армии)» в Китае.

Данные о быстром нарастании рабочего и крестьянского движения в Китае, его размахе отвечали стремлению вписать его в число стран, охваченных революционным подъёмом. Эта тенденция усилилась в ситуации, когда весной 1930 г. в Китае началась крупномасштабная война милитаристских группировок. Опираясь на эти данные, отдельные эксперты-китаеведы в Москве уже в апреле 1930 г. склонялись к выводу о том, что положение в Китае, в особенности развитие революционной борьбы в деревне, можно расценивать как приближение революционной ситуации.

18 июля 1930 г. в ИККИ была получена телеграмма ЦК КПК, в которой говорилось о его решении организовать восстания в Нанкине и Учане и всеобщую стачку в Шанхае. В ответной телеграмме от 23 июля 1930 г. Исполком Коминтерна категорически возражал против принятого решения руководством китайской компартии об организации восстаний и всеобщей забастовки.

На период с конца июля до конца августа 1930 г. пришёлся период «пика» лилисаневского курса и его прямой конфронтации с Коминтерном, возникшей после захвата 27 июля 1930 г.г. Чанша частями Красной армии Пэн Дэхуая.

Выступая на Политбюро ЦК КПК (1 и 3 августа 1930 г.), Ли Лисань изложил планы всеобщих восстаний в основных городских центрах Китая. Он выступил также за организацию восстания в Маньчжурии, которое означало бы, по его словам, войну Японии против СССР и должно было «явиться прологом к международной войне». «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны, – настаивал Ли Лисань. – Коминтерн должен теперь перейти к наступательной политике, прежде всего СССР. СССР должен энергично готовиться к войне».

Курс на провоцирование мировой войны был, по сути, стержнем политической концепции Ли Лисаня, поддержанной Мао Цзэдуном и другими деятелями КПК. Феномен ультралевого крена в КПК был не чем иным, как следствием борьбы против «правого уклона» в ВКП(б) и Коминтерне, что было перенесено и на китайскую почву.

Москва в тот период решительно выступила против планов восстаний и забастовок в крупнейших городах. 13 августа 1930 г. И. В. Сталин телеграфировал В. М. Молотову из Сочи: «Крен китайцев фантастичен и опасен. Всеобщее восстание в Китае в данной обстановке – чепуха. Организация совправительства есть курс на восстание, но не во всём Китае, а там, где есть шансы на успех. Китайцы уже наглупили, поторопившись с захватом Чанши. Теперь они хотят наглупить во всем Китае. Этого нельзя допустить».

В директиве Центральному комитету КПК, принятой 25 августа 1930 г. на Политбюро ЦК ВКП(б), руководству ЦК КПК ещё раз предлагалось отвергнуть планы вооружённых восстаний в крупных городах, так как это являлось «вреднейшим авантюризмом». Ли Лисаню предписывалось «незамедля отправиться сюда» – в Москву.

Главная задача КПК сжато формулировалась следующим образом: «Опираясь на настоящую Красную армию, хотя бы в одном обеспеченном районе создать и укрепить советское правительство Китая». В целом положения этой директивы означали дальнейшую корректировку китайской политики Москвы: создание территориальной базы Советов теперь не связывалось с захватом городских центров.

Победа над северной коалицией позволила Чан Кайши приступить к реализации своих планов по уничтожению частей Красной армии. Первый карательный поход гоминьдановских войск против советских районов в Китае продолжался с октября 1930 по январь 1931 г. и был начат силами местных милитаристов, враждовавших с центром.

К началу декабря 1930 г. в состав Красной армии Китая входило 13 корпусов (1–11, 16-й и 20-й) общей численностью более 75 тыс. бойцов и командиров. Резервом Красной армии являлись бойцы крестьянских партизанских отрядов и местного крестьянского ополчения. Корпуса имели на вооружении более 50 тыс. винтовок, на каждую из которых приходилось 10–20 патронов. Во всей армии насчитывалось до 200 артиллерийских орудий.

Основной базой борьбы КПК и Красной армии против нанкинской армии стал наиболее крупный советский район на стыке юго-восточной провинции Цзянси и западной – Фуцзяни, получивший название Центральный советский район. Административным центром этого района и всех освобождённых районов стал г. Жуйцзинь.

Главный штаб НРА, которому было известно о недостатке вооружения и боеприпасов у Красной армии, весьма низко оценивал её боеспособность. Оснащение гоминьдановской армии оружием и боевой техникой значительно превосходило Красную армию. Чан Кайши также рассчитывал на численное превосходство своих войск и на более высокую боевую выучку гоминьдановской армии благодаря работе иностранных инструкторов в частях и штабах НРА. При этом не учитывалось, что гоминьдановскую армию обучали классическим принципам военного искусства, не считаясь с особым характером вооружённой борьбы, когда противники ведут её не по законам войны, а в зависимости от сложившихся обстоятельств.

Одновременно с планами разгрома Красной армии и ликвидации советских районов Чан Кайши стремился осуществить свои планы ослабления местных генералов-милитаристов (в первую очередь в южных провинциях) и полного подчинения их центральному правительству.

События развивались следующим образом. 24 октября 1930 г. Чан Кайши подписал приказ командованию гуанси-гуандунской группировки: «В короткий срок, до 1 декабря 1930 г., уничтожить Красную армию и ликвидировать её базу в Гуандуне, Цзянси и Фуцзяни. Наступление начать 7 ноября 1930 г.».

Боевые действия против отрядов Красной армии разворачивались и в других районах Центрального Китая, но не имели такого масштаба задействованных сил и средств.

Получив приказ Чан Кайши, генералы, командовавшие войсками в Гуандуне (пять дивизий) и Гуанси (три дивизии), не желая объединять свои силы, решили действовать каждый самостоятельно и вести наступление по отдельным направлениям, чтобы ликвидировать противника в ходе наступления. К началу наступления противник имел абсолютное превосходство в численности и вооружении. В этих условиях решающее значение приобретала выработка адекватной тактики.

В создавшейся обстановке наиболее целесообразным был принцип сочетания маневренной партизанской формы борьбы со своевременным сосредоточением сил для нанесения противнику ударов там, где он оказывался в невыгодных условиях.

Бойцы Красной армии вели боевые действия по принципу: «Враг наступает – мы отступаем, враг остановился – мы тревожим, враг утомился – мы бьём, враг отступает – мы преследуем». Сам противник создавал для этого благоприятные возможности. Недооценивая силы Красной армии, он продвигался в колоннах без боевого охранения и прикрытия флангов и тыла. Поэтому его войска оказались чрезвычайно уязвимыми.

Первые же боевые столкновения продемонстрировали способность частей Красной армии вести успешную борьбу против превосходящих сил противника.

1.8. «Давайте два миллиарда и берите дорогу» (Л. М. Карахан)

Нанкинское правительство, ограничив советско-китайскую конференцию рамками обсуждения вопросов, относившихся к КВЖД, всячески затягивало работу конференции. По вине китайской стороны в 1930 г. состоялось только два заседания конференции – 11 октября и 4 декабря. Неожиданно заседания были прерваны: в середине декабря китайский представитель Мо Дэхой сообщил, что ему предписано выехать для доклада в Китай.

Помимо этих официальных заседаний между главами советской и китайской делегаций Л. М. Караханом и Мо Дэхоем имели место 26 встреч. В ходе одной из последних встреч Мо Дэхой передал Карахану письмо, содержавшее предложения о выкупе Китаем КВЖД. Наряду с пожеланием создать соответствующую комиссию в «Предложениях» содержались следующие позиции:

«…3) Правительство СССР принимает на себя полную ответственность перед держателями акций и облигаций, а также кредиторами по всем обязательствам правительства России до революции 9 марта 1917 г. (Так в тексте: надо 27 февраля 1917 г. – Авт.)

4) Выкупная стоимость дороги должна быть уменьшена на суммы, подлежащие возмещению Китаю со стороны дороги, а также на суммы чистых доходов дороги».

Несуразность китайских предложений и полнейшая некомпетентность представителя Китая были вскрыты в ходе последней встречи Карахана с Мо Дэхоем, состоявшейся 18 декабря 1930 г. Китайский представитель попытался выяснить мнение Карахана о сделанных предложениях. Заместитель народного комиссара по иностранным делам заметил, что это письмо пока не обсуждалось, и что с письмом ознакомился только он сам. Диалог двух дипломатов с небольшими купюрами выглядел следующим образом:

«Карахан. Ваше письмо сформулировано чрезвычайно кратко и неясно, и принципы, изложенные в этом письме, мне не особенно понятны. Я боюсь, что если бы выкуп дороги был произведён на основании этих принципов, то в таком случае советское правительство должно было бы не только передать Китаю дорогу даром, но и ещё приплатить денег, чтобы Китай эту дорогу взял.

Мо. Очевидно, вы всё-таки внимательно ознакомились с этим письмом, раз у вас составилось столь определённое убеждение.

Карахан. Я не говорю, что я его не читал. Я внимательно прочёл его шесть – семь раз. Я лишь говорю, что мы его не обсуждали. В вопросе, который в нём изложен, я ничего не понимаю. Это – предмет для обсуждения специалистов. Я лишь попытался вникнуть в него и составить о нём некоторое впечатление…

Мо. …Я сам не специалист… в этих вопросах разбираюсь плохо…

Карахан. Во всяком случае, китайская сторона, вероятно, больше нас думала над вопросом о выкупе КВЖД. Может быть, у вас все эти расчёты давно произведены. Не найдёте ли вы возможным прямо сообщить мне ту цифру, которая исчислена китайской стороной для выкупа дороги?..

Мо. Я этой точной цифры не помню.

Карахан. Возможно, вы назовёте её мне приблизительно?

Мо. Примерно двести с десятками миллионов [китайских долларов]. Так приблизительно миллионов двести двадцать пять.

Карахан. Это дешевле, чем на слом.

Чжан (видимо, переводчик Мо. – Авт.). Боюсь, что цифра выкупа переведена неправильно. По-моему, выходит два миллиарда (вычисляет на бумаге).

Карахан. Если два миллиарда, то нам и разговаривать не о чем. Давайте два миллиарда и берите дорогу.

Чжан. Нет, действительно выходит двести миллионов.

Карахан. Я повторяю, что если продать дорогу на слом, то и то выйдет дороже.

Мо. Эта цифра выражает примерно стоимость имущества дороги. Принципы, на которых построены эти вычисления и которые изложены в моём письме, таковы: возьмем, например, харбинский мост. При постройке он стоил столько-то. Теперь, за вычетом амортизации, – столько-то.

Карахан. Этот принцип не совсем верен. Представьте себе, например, мою левую руку. Сколько она стоит? Если её отрезать и положить на стол, то ей грош цена. Потому что её нужно будет закопать в землю, и всё. Когда же она связана с моим туловищем, ногами и головой, когда она является частью одного организма – это дело совершенно другое. Дорога представляет собою стройный организм. Если вы сложите сумму всего её инвентаря, сложенного в кучу: рельсы, шпалы, здания, части мостов и т. д., то вы всё-таки не получите стоимости дороги. Дорога, как единое целое, как работающий организм, является ценностью гораздо большей. Это нужно учитывать. (Пауза.) Ну, хорошо. А где вы думаете взять деньги?

Мо. Мы предполагали прибегнуть к методу займа и собрать нужную сумму путём выпуска облигаций внутреннего займа.

Карахан. Но разве вы сумеете достать таким путём необходимую сумму денег?

Мо. Вероятно, что такую сумму удастся собрать в течение некоторого периода времени. Например, трёх – пяти лет. Во всяком случае, мы не будем прибегать к помощи третьего в этом отношении. Мы твердо считаем, что дорога должна быть выкуплена на китайские деньги.

Карахан. Это, конечно, верно. Дорога должна быть выкуплена на китайские деньги, однако в Китае вы вряд ли соберёте столько денег.

Мо. Под залог самой дороги необходимую сумму, я думаю, удастся собрать.

Карахан. Но как же Китай сумеет заложить дорогу, пока он и не является её хозяином? Для того чтобы заложить дорогу, нужно сначала её выкупить.

Мо. Ну, об этом, я надеюсь, мы договоримся. Может быть, советское правительство согласится дать нам для этой цели заём.

Карахан (смеясь). Да у нас у самих денег нет. Нет, я думаю, что чем разговаривать с нами о займе, которого мы вам всё равно дать не можем, нам лучше сейчас же приступить к вопросам об урегулировании спорных вопросов на дороге и об её положении».

20 декабря 1930 г. Мо Дэхой выехал в Китай. В Москву он вернулся только в конце марта 1931 г.

С 1927 г. Советский Союз открыто заявлял о близкой опасности войны. И это было не нагнетание в стране истерии «осаждённой крепости», а восприятие руководителями страны окружавшего СССР мира и констатация существовавших реалий. Н. И. Бухарин, выступая с докладом на XV съезде партии (2–19 декабря 1927 г.), подчеркивал, что за истекшие два года со времени последнего съезда в мире произошёл «ряд крупнейших явлений», и в том числе «…нависшая опасность войны, и в первую очередь войны против СССР».

На VI конгрессе Коминтерна (17 августа – 1 сентября 1928 г.) было подтверждено наличие «угрозы империалистической войны»: «…Противоречия между империалистическими державами в борьбе за рынки выявляются все более отчётливо. Но ещё больше, чем эти противоречия между империалистическими державами, растёт главное противоречие, делящее весь мир на два лагеря: с одной стороны – весь капиталистический мир, с другой стороны – Союз Советских Социалистических Республик, вокруг которого группируются международный пролетариат и угнетённые народы колоний.

Борьба за уничтожение советской власти и китайской революции, за неограниченное господство над Китаем и овладение рынком России, т. е. за возможность использования огромнейших резервуаров сырья и рынков сбыта в этих странах, является вопросом громаднейшей важности для международного капитала и базой, непосредственно грозящей в настоящее время опасности новой империалистической войны».

Пока это были больше результаты теоретических умозаключений.

На XI Пленуме ИККИ (25 марта – 13 апреля 1931 г.) уже конкретно говорилось о подготовке военной интервенции против Союза Советских Социалистических Республик, и давались тому конкретные подтверждения.

«Опасность военной интервенции против Союза Советских Социалистических Республик стала непосредственной опасностью для всего мирового пролетариата, – отмечалось на Пленуме Исполкома Коминтерна. – …Пролетариат Союза Советских Социалистических Республик… опираясь на колхозных крестьян, на крестьянскую бедноту в союзе с середняком… заканчивает построение экономического фундамента социализма на одной шестой части земного шара… В этих условиях международный империализм ставит вновь вопрос о разрешении исторического спора между капитализмом и социализмом путём войны… Французская буржуазия – этот главный организатор антисоветской войны – уже создала ряд политических и военных союзов с целью окружения Союза Советских Социалистических Республик (Польша, Румыния, Финляндия, государства Малой Антанты). Те же цели окружения Союза Советских Социалистических Республик преследуют планы стран Европы и планы коалиции так называемых аграрных стран Юго-Восточной Европы и т. д. (Румыния, Венгрия, Югославия, Болгария и т. д.)».

Иначе в Советском Союзе действия Франции воспринять не могли.

Глава 2. «И в Китае коровы не доятся чистым маслом» («Рамзай» – Центру). Шанхай (январь – сентябрь 1931 г.)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

12. С обречёнными шпионами мы имеем дело тогда, когда делаем что-либо открыто – для обмана, и позволяем нашим шпионам узнать об этом и донести противнику. [Ту Ю дает лучшее толкование этого положения: „Мы нарочно делаем что-нибудь с расчётом обмануть наших собственных шпионов, которые в критический для них момент должны подумать, что они обнаружены случайно. Таким образом, когда эти шпионы оказываются арестованными на территории противника, то дают ложную информацию, и противник принимает соответствующие меры, убеждаясь в конечном итоге, что мы делали нечто совершенно противоположное. Шпионы за это расплачиваются головой“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]

Уцелевшие шпионы – это те, которые приносят сведения, добытые в лагере противника [Это самая обычная категория шпионов, составляющая, по сути дела, часть армии. Ду Му говорит: „Ваш уцелевший шпион должен быть человеком живого интеллекта, выглядящим как дурачок; под его невзрачной внешностью должна скрываться железная воля. Он должен быть ловок, вынослив, силён и, конечно, смел; он должен быть привычен к разного рода грязной работе, к холоду и к голоду, а также ко всяческим унижениям“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

2.1. «Чан Кайши уволил и арестовал Ху Ханьминя, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам…» («Рамзай» – Центру)

Два с лишним года назад Гоминьдан провозгласил завершение военного периода революции, объединение страны под властью нанкинского правительства и начало эры мира и успокоения. За эти два года не было и недели, в течение которой где-нибудь в Китае не происходили военные действия; страна прошла через несколько «больших» милитаристских войн, и весь Центральный и Южный Китай запылал пожаром выступлений красных отрядов.

Как писала одна из бэйпинских газет, «видимость упрочения положения, которое как будто имеется налицо, по существу ненадёжна». Одновременно газета отмечала, что «предстоящий год будет самым критическим в истории нанкинского правительства».

Вся основательность этого сдержанного пессимизма следовала прежде всего из того факта, что в Китае продолжал свирепствовать жесточайший экономический кризис, проявлявшийся в продолжавшемся падении цен, банкротствах, всё растущей безработице и нищете широких масс. Кризис китайской торговли и промышленности развивался на основе чудовищного аграрного кризиса, порождённого специфическим сочетанием и колониального и феодального гнёта, тяготевшего над китайским крестьянином. Сравнительно хороший урожай 1930 года лишь обострил этот аграрный кризис, всегда сочетавший в себе элементы кризиса недопроизводства (потребительских культур) с кризисом перепроизводства (технических и вообще торговых культур). По вполне официальным данным нанкинского министерства внутренних дел, в течение 1930 г. в Китае голодало свыше 60 млн человек. По другим данным, в одной провинции Ганьсу умерло от голода 4 млн человек, а в провинции Шэньси нынешней зимой умерло ещё 1 млн.

Банкротство гоминьдановской реакции сказывалось одинаково в вопросах внутренней и внешней политики. Объединение Китая под властью Нанкина оставалось мифом: Нанкин по-прежнему хозяйничал только в нескольких провинциях Центрального и Южного Китая, в которых непосредственно были расположены его собственные войска. На юго-западе продолжалась война с войсками гуаньсийских генералов и Чжан Факуя, занимавших настолько сильные позиции, что ещё недавно они предлагали мир на условиях передачи им в полное владение провинции Гуаньси. В западной части Китая – в Сычуани, Гучжоу, в Китайском Туркестане и в Ганьсу – правили местные генералы, лишь номинально признававшие авторитет Нанкина. В последней из названных провинций имелись ещё части Фэн Юйсяна и сверх того происходило крупное мусульманское восстание. В провинцию Шэньси вторглись два сычуаньских генерала, и здесь начинались военные действия. Северный Китай находился в том же самом положении, в котором он был перед началом последнего конфликта, с той лишь разницей, что вместо эфемерной комбинации Фэн Юйсяна и Янь Сишаня руководившей силой являлась более опасная для Нанкина мукденская клика. Мукденцы, помимо своей маньчжурской вотчины, укрепились в провинции Хэбэй (быв. Чжили) и Чжахаре. Шаньси по-прежнему была занята войсками Янь Сишаня и Фэн Юйсяна.

Шаньдун и Хэнань были наводнены армиями различных «серых» генералов (главным образом, из армий Фэн Юйсяна), которые постепенно втягиваются в орбиту мукденского влияния. В результате последней войны, стоившей ему свыше 100 млн долларов, Нанкин не приобрёл даже новой территории, и в конечном счёте его влияние на Севере Китая не усилилось, а ослабело.

Нынешние церемонные отношения между Нанкином и Мукденом являлись лишь прикрытием подготовки нового конфликта, в котором последний станет во главе антинанкинской коалиции.

Обещание Чжан Сюэляна передать в ведение Центра не только дипломатические, но и военные, и финансовые дела своей вотчины осталось, разумеется, неосуществлённым: Мукден по-прежнему полный хозяин своей собственной территории. К этому времени мукденцы энергично осваивали захваченный ими район собственного Китая и укрепляли свои связи с различными местными генералами. Мукденский арсенал работает с усиленной нагрузкой. Характерно, что именно Чжан Сюэлян взял на себя функцию реорганизации шаньсийской армии и фэнюйсяновских войск. Нанкин вынужден из своих средств субсидировать эту реорганизацию, которая должна была пойти на пользу его противнику.

Все это свидетельствовало о бесплодности попыток «национального» правительства ликвидации милитаризма в Китае. Нанкину до сих пор не удалось добиться возвращения другими милитаристами захваченного ими железнодорожного состава. Ещё более бесплодны были попытки нанкинского правительства заставить других милитаристов разоружиться и отнять у них самостоятельные источники дохода. Правда, он упразднил лицзинь (ликин) (внутренняя таможенная пошлина, собираемая местными властями на границах провинций и часто даже уездов. – Авт.) и заменил его специальным налогом («налог на потребление». – Авт.). Однако эта мера не была рассчитана на улучшение условий внутреннего товарооборота и укрепление позиций отечественного капитала. Она преследовала иные цели. Упразднение лицзиня должно было для местных милитаристов повлечь за собой уничтожение существенного источника доходов, а введение специального налога должно было одновременно централизованным порядком все эти доходы перевести в казну нанкинского правительства. Местные сатрапы, пользуясь своей полной бесконтрольностью, предпочли не отказываться от этого источника дохода в пользу Нанкинского правительства. В результате отмена лицзина привела попросту к тому, что на его место введено до 19 новых налогов.

Этим собственно исчерпывались «достижения» нанкинского правительства в области внутренней политики. Они были не более блестящи и в области внешней. Таможенная автономия, якобы полученная Нанкином, – вовсе не автономия, так как по договору с Японией Нанкин закрепил на три года вперёд ставки тарифа на основные предметы ввоза и новый нанкинский таможенный тариф хотя и должен был повысить таможенные поступления, однако не смог обеспечить достаточной защиты национальной китайской промышленности. В вопросе об экстерриториальности, несмотря на прошлогоднюю декларацию Нанкина об односторонней её отмене, не удалось добиться заявленного. Англия вернула Китаю Вэйхайвэй, но сохранила на его территории базу своего военного флота, она вернула также Китаю свою долю боксёрской контрибуции, но при условии, что эта доля будет целиком использована на субсидирование английской промышленности, поставлявшей Китаю втридорога железнодорожные материалы. Даже иностранные кабельные компании, державшие в своих руках дорого стоившую Китаю монополию на телеграфные сношения с Европой и Америкой, сохранили в результате переговоров свои монопольные права ещё на 14 лет. Нанкин получил жалкую бельгийскую концессию в городе Тяньцзине и также две английских концессии в Чиньцзяне и в Амое, но как раз эти концессии не представляли для иностранных держав никакого интереса и не получили развития. Крупные иностранные концессии в Шанхае, Тяньцзине, Кантоне, Ханькоу остались по-прежнему в руках иностранных держав так же, как и «арендованные территории» и дипломатический квартал в Пекине.

Иностранные державы по-прежнему имеют на китайской территории свои гарнизоны; по внутренним водам Китая по-прежнему плавают их коммерческие суда и военные корабли, причём последние активно осуществляли интервенцию в пользу Нанкина против красных войск; громкими фразами о дипломатических успехах Нанкин прикрывал капитуляцию перед империалистами.

10 января 1931 года «Рамзай» сообщил из Шанхая «общее содержание плана ЧКШ для подавления красных (выделено мной. – Авт.)»:

«1) Изоляция главных сил красной армии.

2) Уменьшение роли провинциального руководства военного действия созданием в разных районах и соединением некоторых формаций под руководством одного начальства, получав[шего] инструкцию из отделения Главного штаба в Ханькоу.

3) Устранение провинциальных границ в отношении движения и содействия дивизиям разных провинций.

4) Попытка разложения красных денежными подарками для вернувшихся в лагерь правительства.

5) После дальнейшей изоляции красных на ю/в [юго-востоке] Цзянси, усиливать кампанию в Хубэе. К 1-му пункту: изоляция красных удалась только на юге Цзянси, уже видно стремление правительства изолировать во вторую очередь армию Хэ Луна и Линь Хэчуна».

По большей части это были общие стратегические установки, которые, однако, не могли уже изменить исход первого карательного похода частей гоминьдановской армии против советских районов в провинциях Цзянси и Фуцзянь. Начатый в ноябре 1930 г., этот поход закончился поражением войск гуандун-гуансийской группировки в январе 1931 г.

15 января 1931 года «Рамзай» телеграфировал из Шанхая:

«На основании разных информаций поездка Суня [Сунь Фо] и Вана [Ван Цзинвэй] на север, по нашему мнению, означает:

1. Использование Нанкином недовольства генералов Фэна [Фэн Юйсяна] и Яня [Янь Сишань] планом Чжан Сюэляна о реорганизации войск в Шаньси.

2. Попытка Нанкина подкупить Чжан Сюэляна, чтобы он уехал в Мукден и прервал бы связь с Фэном и Ван Цзинвэем. Говорят, что Нанкин предлагает Чжан Сюэляну компромисс в вопросе о СССР и место вице-президента Китая, если он не начнёт войну весной.

Инструктор сообщает, что они получили приказ закончить организацию новых дивизий в Нанкине и Ханьчоу до 1 апреля, некоторые из групп инструкторов поехали в Сюйчжоу руководить фортификационными работами. У Чан Кайши было заседание с генералами войск, расположенных на жел[езной] дороге Пукоу – Сюйчжоу.

Р.

Ценный [материал].

Ма[маев]».

О сложности внутриполитической обстановки в Китае этого периода докладывал А. Ю. Гайлис Я. К. Берзину в своём письме из Шанхая от 10 февраля 1931 г.:

«Дорогой Старик!

… Первое, что сейчас привлекает внимание, – это вопрос о том, в какой степени Нанкину удалось умиротворить и объединить страну под властью Центрального правительства. Вопрос взаимоотношений Нанкина с Мукденом я затрагивать не буду. Вы по этому вопросу имеете лучшую информацию, чем мы здесь. Здесь только необходимо подчеркнуть тот факт, что Мукден в результате вступления в войну (хотя он совершенно не воевал) здорово укрепил своё положение в отношении Нанкина. Несмотря на все усилия Нанкина, никакого объединения Севера с Югом нет. Они так объединились, что драка между ними совершенно неизбежна. Мукден жмёт Нанкин в отношении денежной помощи, которая ему нужна для того, чтобы прибрать к рукам шаньсийские и фэновские части. [Имеются в виду войска Янь Сишаня и Фэн Юйсяна. – Авт.] Неприятности Нанкина в Хубэе, Хунани, Цзянси (советское движение) играют на руку Мукдену. Однако в отношении войны Севера с Югом у нас пока данные о том, что инициатором её будет Мукден. Вряд ли это сейчас выгодно для Японии. Нанкин же воевать сейчас не может. Он прекрасно знает, что новая война сметёт его к чёрту. Советское движение получит новый мощный толчок. Отсюда мораль для него – сперва покончить с коммунизмом в Центральном и Южном Китае, а потом можно будет иначе разговаривать с Чжан Сюэляном. Умиротворение Цзянси, Хунани и Хубэя – это центральная задача Нанкина, без разрешения которой у него руки связаны. Чан Кайши великолепно это понимает. Но помимо глухой войны Нанкина с Мукденом. В данный момент привлекают два следующих события. У Пэйфу – эта старая сволочь, воспользовавшись моментом, вылез из Сычуани и своими войсками вступил в Южную Ганьсу. Хочет создать правительство Северо-Западного Китая. С другой стороны, в то время когда ген[ерал] Хуан Шаосюн (гуансийская клика) [в 1928–1929 гг. – член ЦИК Гоминьдана; в 1927–1930 гг. – губернатор провинции Гуанси; в 1931–1932 – в отставке; в дальнейшем – на военных и государственных постах в Китайской республике и КНР. – Авт.] находился в Нанкине и заверял последнего в своей лояльности, Чжан Факуй и Бай Чунси совершили переворот в Гуанси и разоружили его части. Чан Кайши из кожи лез вон, чтобы уговорить гуансийских генералов подчиниться Нанкину, имея в виду часть их войск бросить против соврайонов. Теперь эта перспектива рухнула. Когда мы говорим об „объединении“ нации, то необходимо иметь в виду ещё и Фэн Юйсяна. По нашим данным, он никогда в Тяньцзинь не ездил, а сидел и продолжает сидеть в Шаньси. Один из его генералов прибыл в Шанхай и вертелся вокруг партии, указывая, что Фэн послал делегацию в СССР (документов о пребывании делегации Фэн Юйсяна в Москве не обнаружено. – Авт.), а он по собственной инициативе прибыл просить у компартии людей, чтобы создать в Ганьсу коммунизм. Мы его, конечно, послали к чёрту. Указали, что если хочешь помочь нам и себе, то освободи коммунистов, которых у Фэн в концентрационном лагере очень много. Фэн сидит в Шаньси не зря. В удобный для него момент он обязательно выплывет на поверхность. Ведь все его генералы находятся в войсках Гоминьдана. С ними он имеет связь. Такова картина объединения нации …»

В Кантоне, как и в Нанкине, власть принадлежала коалиции сторонников Чан Кайши и Ху Ханьмина, но в отличие от Нанкина последние имели значительный перевес. Ху Ханьмин, старый гоминьдановский деятель, соратник Сунь Ятсена, занимавший теперь крайне правую ориентацию, служил соединительным звеном между Нанкином, с одной стороны, и гуаньсийцами с гуандунцами с другой. Он был крупнейшей фигурой после ЧКШ в нанкинском правительстве. В отличие от группы ЧКШ с её американской ориентацией Ху Ханьмин был связан с английскими кругами. В самое последнее время он, однако, по-видимому, изменил эту ориентацию, ибо решительно высказался в пользу американского проекта серебряного займа Китаю, который оказался неприемлемым даже для Чан Кайши и его непосредственных сторонников, выдвинувших в противовес этому американскому предложению проект золотого займа через посредство Лиги Наций. Ху Ханьмин был давнишним, наиболее непримиримым и наиболее откровенным врагом советско-китайского соглашения. Он был непосредственным вдохновителем всех антисоветских актов нанкинского правительства.

Сотрудничество Ху Ханьмина и Чан Кайши всегда было только временным блоком, который рано или поздно должен был распасться.

В самом нанкинском правительстве в это время проявились серьёзные разногласия по вопросу о созыве Национального собрания, на чём настаивал Чан Кайши, стремясь придать своему режиму законный конституционный характер. Против выступил Ху Ханьминь. Он не желал, чтобы таким образом было узаконено верховенство Чан Кайши в партии и в стране. 28 февраля 1931 г. Ху Ханьминь ушёл с поста председателя Законодательного юаня. Чан Кайши арестовал Ху Ханьминя (с февраля по октябрь 1931 г. он находился под домашним арестом). В знак протеста ряд министров и членов ЦИК ГМД покинули Нанкин.

О проходивших в Китае процессах Зорге докладывал 5 марта 1930 г. в Москву «тов. Берзину»:

«Чан Кайши уволил и арестовал, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам:

1) Группа Ху Ханьмина действительно контролировала организацию народной конференции (Национального собрания. – Авт.) в таком духе, что она могла образовать правительство против диктаторских намерений Чан Кайши.

2) Уничтожить последнее влияние партии, чтобы успокоить нервность Мукдена в отношении конференции и нац[ионального] пра[вительства].

3) Развивать переговоры с делегатами Лиги Нации о займе; переговоры не могли так долго быть серьёзными, так как Ху Ханьмин вел переговоры (с американцами. – Авт.) о серебряном займе.

4) Начать переговоры с левыми, чтобы изолировать Чжан Сюэляна от Ван Цзинвэя и Фэна [Фэн Юйсяна]; переговоры со сторонниками Вана уже начались в Шанхае. Империалисты за Чан Кайши. Противодействия против шагов Чан Кайши со стороны Гоминьдана или отдельных генералов не видно.

Во время дискуссии о дипотношениях с СССР выявились 3 течения в нацпра:

1) Дипотношениям с СССР мешают переговоры с либералами, Си Ти Ванг (Ван Чжэнтин, в 1928–1931 гг. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана, министр иностранных дел. – Авт.) и Ху Ханьмин.

2) Нынешняя международная политика нац[ионального] пра[вительства] бесполезна, необходимо дружественное отношение к СССР, Германии, Италии, Мукдену, Чэню (Чэнь Цзитан. – Авт.) и Яню.

3) Надо начать переговоры с СССР, чтобы успокоить Мукден, настоящее сближение с СССР возможно только тогда, если нынешняя политика в отношении к либералам не скоро даст успехи, Ван Чунхуй и Чан Кайши. Надо иметь в виду, что избежание конфликта с Мукденом является для Чан Кайши делом первой необходимости.

Р.

III.

Копию: Штерну, Гамарнику, Карахану.

Т[аиров]».

Отставка и арест Ху Ханьмина знаменовали в определённой степени укрепление группировки Чан Кайши в Нанкине и в Гоминьдане. Но разрыв блока с Ху Ханьмином вместе с тем развивал центробежные тенденции в лагере, поддерживавшем до этого национальное правительство, и, в частности, должен был отразиться на положении Нанкина в Южном Китае, где особенно сильны сторонники Ху Ханьмина. Его арест в Нанкине послужил сигналом для консолидации сил противников Чан Кайши на местах.

«Первая генеральская атака против нас сорвалась, несмотря на большое превосходство сил противника, – отмечал Гайлис в своём письме Берзину от 10 февраля 1931 г. результаты первого похода гоминьдановских войск против советских районов и обращал внимание на подготовку последующего (второго) похода. – Причина этого заключается в следующем: не было ни одного [единого] руководства и координации действий различных провинциальных войск. Хэ Цзянь заботился о Хунани, Лу Дипин о Цзянси и т. д. Друг другу не помогали. Фуцзяньские дивизии дошли до границ и остановились. Им, как говорится, наплевать на Цзянси. То же хунаньские части. Пока Чан Кайши был в Наньчане, дело как будто заладилось. После его отъезда снова каждый действует по-своему, друг друга не признают и т. д. Войска Гоминьдана с красными драться не желают. Кроме того, у них много возни с партизанами, которые мешают вести регулярные операции. С отходом Красной армии уходит всё население со всем своим хозяйством. Войска Нацпра остаются без местных средств, проводников и т. д. …Чан Кайши сейчас собирает всё и бросает на фронт. Три новые дивизии уже частью переброшены, частью перебрасываются. Хочет взять из Шаньдуна помимо пехоты и конницу, усиливает авиацию и другие технические средства. Хочет создать огромное превосходство и задавить совдвижение. Назначил военмина Хэ Инциня главкомом по подавлению красных. Хэ уже в Наньчане. Сам Чан Кайши тоже собирается ехать на фронт. Газеты указывают, что Нанкин решил бросить ещё новых 100 000 войск против нас. Вряд ли ему удастся собрать такое количество. Но, во всяком случае, готовятся новые бои».

XI пленум ИККИ (проходил в Москве с 23 марта по 13 апреля 1931 г.), давая оценку «революционного кризиса» в Китае, констатировал следующее: «В Китае революционный кризис выражается в организации советов и Красной армии на территории с несколькими десятками миллионов населения, что ставит Китай в национально-революционном движении колониального мира на первое место».

Второй карательный поход против Центрального советского района (стык юго-восточной провинции Цзянси и западной части провинции Фуцзянь) состоялся с марта по июнь 1931 г. и проводился, как и первый поход, силами местных милитаристов. Тем самым Чан Кайши сберегал преданные ему части и обескровливал своих потенциальных противников.

Для участия в походе было сосредоточено более 25 дивизий (200 тыс. солдат и офицеров, свыше 400 орудий). С воздуха карательную операцию должны были поддерживать 23 самолёта. Гоминьдановские войска, как и в первом карательном походе, получили задачу продвигаться в семи направлениях вглубь Центрального советского района, чтобы рассечь оборонявшие его силы по частям. Операцией руководил начальник Главного штаба НРА генерал Хэ Иньцин.

Военный совет Красной армии выдвинул к границам Центрального советского района шесть корпусов общей численностью около 80–90 тыс. бойцов и командиров. Было принято решение применять в ещё больших масштабах манёвренную тактику. Части и соединения Красной армии должны были осуществлять последовательный отход вглубь территории советского района, ведя арьергардные бои, задерживая противника на выгодных рубежах. Одновременно с этим подвижные группы должны были выходить во фланг и тыл противника и наносить ему внезапные удары.

Участвовавшие в походе хунаньские, аньхуйские, чжэцзянские и юньнаньские генералы-милитаристы занимали двойственную позицию. С одной стороны, они хотели разгрома Красной армии, опасаясь за свои позиции в соответствующих провинциях. С другой стороны, они с недоверием, а многие из них и с враждебностью относились к Чан Кайши, стремившемуся подчинить себе не только территорию, но и армии провинций, т. е. лишить провинциальных милитаристов силы, обеспечивавшей им власть и являвшейся источником доходов.

Как и в первом карательном походе, части гоминьдановских войск продвигались очень медленно, «с оглядкой», в среднем не более 1,5–2 км, так как генералы-милитаристы боялись потерять свои армии, являвшиеся залогом их политических и военных позиций.

11 апреля 1931 г. в Москве состоялось лишь третье заседание советско-китайской конференции по проблемам КВЖД. Накануне, 10 апреля, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило советскую позицию на переговорах «Об основных принципах выкупа КВЖД». Советское руководство подчёркивало, что «дорога должна быть выкуплена Китаем на его национальные средства по справедливой цене». При этом отмечалось, что «Правительство Китайской Республики не передаст частично или полностью третьей державе или какой-либо иной организации специальных прав и привилегий, от которых… Правительство СССР отказалось. …причем КВЖД не может быть использована для каких-либо военных надобностей третьей стороны».

Однако ситуация кардинальным образом изменилась 18–19 сентября 1931 г., и многолетние переговоры о продаже КВЖД уже проходили без участия представителей «национального» правительства в Нанкине.

17 апреля 1931 года «Рамзай» сообщил о скором прибытии в Нанкин «ещё 9 немецких инструкторов и 10 японских». Одновременно Зорге доносил, что французское правительство обеспечивало поставки «амуниции и оружия через Индокитай для гуансийских генералов, заказанных в Шанхае». Протест нанкинского правительства был отклонён французскими представителями «в Шанхае и Индокитае». Копии телеграммы по указанию Берзина были направлены «Наркому и Начштаба».

Центром нового выступления против Нанкина стал Кантон. К началу 1931 г. реальная власть в Гуандуне сосредоточилась в руках генерала Чэнь Цзитана (в 1928 г. – командир 4-го корпуса НРА; в 1929–1931 гг. – командующий 8-й армией, затем командующий 1-й армейской группой НРА; с начала 30-х годов контролировал провинцию Гуандун; с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана).

Чэнь Цзитан 28–29 апреля совершил переворот в Кантоне и изгнал из Кантона правительство, состоящее из сторонников Чан Кайши. Чэнь Цзитан заключил соглашение о сотрудничестве в противостоянии Нанкину с генералами гуансийской группировки.

В этой связи Зорге докладывал 1 мая 1931 года из Шанхая: «Отмечается развитие борьбы против Чан Кайши. Фактическое соединение групп Ху Ханьмина, Ван Цзинвэя, гуансийских, кантонских сторонников Ху Ханьмина, Чэнь Южэнем (Евгений Чэнь. – Авт.), Чу Вэ-яна, членов нацпра Сунь Фо, Юй Южэнь и Ван Чунхуй, которые секретно выехали из Нанкина и ведут переговоры с Чэнь Южэнем в Шанхае о создании нового правительства с включением Ван Цзинвэя. Декларацию независимости юга можно скоро ожидать. Из генералов нацармии связано с оппозицией Хэ Иеньчэнь, губернатор Анхуя Чэнь Тяоюань, Хо Чэнь, Чун (?) в Ханькоу, Хэ Цзянь и генералы 8-й армии и как утверждают генералы 60-й и 61-й дивизий 19-й армии в Цзянси. Везде слухи о движении войск Фэна и Ши Юсаня против Нанкина. Большинство этих сообщений из разговоров Чэнь Южэня с нашим человеком; от профессоров узнали, что Нанкин мобилизовал 5 дивизий, но какие дивизии, пока неизвестно.

Р.»

Переворот в Кантоне означал, что от Нанкина отложились все оппозиционные силы Юга Китая. Это, в свою очередь, не могло не оказать влияния на положение в Северном Китае, где также имелось достаточно горючего материала. Не могло не обостриться положение в самом Нанкине, где имелось влиятельное крыло, близкое Ху Ханьмину и новым кантонским властям.

Примечательно, что этот крах «стабилизации» нанкинского режима произошёл за несколько дней до торжественного открытия в Нанкине созванного Чан Кайши национального собрания, которое должно было продемонстировать единство страны и крепость гоминьдановской власти.

А ведь казалось, что самым большим и самым серьёзным препятствием для Чан Кайши являлся Чжан Сюэлян, и Чан Кайши предпринял все усилия, чтобы привлечь Чжан Сюэляна на свою сторону. После долгих переговоров Чжан Сюэлян прибыл в Нанкин и принял там участие в открытии «национального собрания». Кантонские мятежники отказались принять участие в его работе.

Национальное собрание, состоявшее из одних нанкинских ставленников и прибывшего после долгих уговоров Чжан Сюэляна, превращалась в фарс.

Тем не менее 5 мая 1931 г. в Нанкине открылось национальное собрание (продолжало свою работу до 17 мая), делегаты на которое не избирались, а назначались Гоминьданом. Оно приняло проект Временной конституции, сосредоточившей власть в руках председателя правительства (право назначения председателей пяти юаней (палат) и министров, объявления войны и заключения договоров).

Действие Временной конституции Китайской Республики было объявлено на период «политической опеки Гоминьдана» (рассчитанный первоначально на шесть лет, он фактически растянулся до 1949 г.). Согласно Временной конституции, Китайская Республика делилась на 28 провинций и две особые территории – Монголию и Тибет. Провинции состояли из уездов. К 1935 г. их насчитывалось 1964. С целью установления неусыпного военно-полицейского контроля над населением гоминьдановские власти реанимировали существовавшую в императорском Китае систему «баоцзя» – круговой поруки жителей каждых десяти и ста дворов. Во главе «бао» и «цзя» стояли помещики и шэньши, а иногда богатые крестьяне.

7 мая 1931 г. в Москве А. Ю. Гайлис, вернувшийся на родину из Китая, выступил с содокладом «Советские районы и Красная армия» на расширенном заседании коллегии Восточного секретариата ИККИ.

«Регулярная Красная армия, организованная примерно так, как организована Красная армия СССР, по тем же организационным принципам, насчитывает сейчас примерно по самым скромным подсчётам около 100 000 человек, – отмечал Гайлис. – Если считать крестьянскую гвардию, тех, которые в очень большой степени также имеют оружие, то вооружённых людей в Китае, главным образом в середине р. Янцзы и южнее в пяти провинциях – Хубэй, Хунань, Цзянси, Аньхуй, часть Гуандуна и Фуцзянь, будет примерно около 500 000 человек, причём вооружённых из них примерно половина.

…Против этой 100 000 армии, сосредоточенной, главным образом, в трех основных советских районах – в Цзянси, Центральном советском районе, Северо-Западной Хунани и Юго-Западном Хубэе, а также на стыке провинций Хунань, Хубэй и Аньхуй, против этой 100000 армии… в течение полугода, после окончания войны Нанкина с северными милитаристами, борются примерно 30 дивизий нанкинцев. Эта полумиллионная армия контрреволюции до сих пор никакого успеха в борьбе с Красной армией в советских районах не имела».

Точку зрения Гайлиса насчёт регулярной Красной армии не разделял китайский журнал «Чайна Уикли Ревью», который в пространной статье писал: «Истребление красных – вопрос годов, а не месяцев, так как структура красных армий не позволяет вести с ними регулярную войну. Приходится воевать с толпой, дерущейся наподобие зверей. Нельзя, однако, забывать, что толпы неоднократно меняли ход истории народов».

Видимо, истина лежала где-то посредине.

«Сейчас, в связи с переворотом в Кантоне, в Гуандуне положение для советского движения улучшается, – указывал в своём докладе Гайлис. – Это не простой откол одной провинции от Нанкина. В результате этого переворота мы, можно ожидать, будем свидетелями новых событий, который ещё больше будут разлагать гоминьдановский режим. Мы уже имеем данные относительно того, что Хэ Инцинь, главнокомандующий гоминьдановскими армиями, склонен на всякие сделки с гуандунской кликой против Чан Кайши. Имеются также данные относительно того, что ряд министров гоминьдановского правительства являются личными друзьями Ху Ханьмина и Ван Цзинвэя и др. Создаётся большая коалиция против Нанкина. Мы имеем сведения о том, что 19-я армия и 61-я дивизия, которые дрались против красных, направляются обратно в Кантон, следовательно, эти события неминуемо ослабят гоминдановскую армию, и нам предстоят большие шансы с гоминьдановской армией».

19 мая 1931 года в Москву ушла шифртелеграмма за подписью Зорге:

«Прибыли ожидаемые 11 японских инструкторов, все инженеры и крепостные офицеры. Работа их заключается в практическом обучении войск. Переговоры между группировками Ван Цзинвэя и Ху Ханьмина о совместной программе против Нанкина прерваны, пока план создания нового Нацпра в Кантоне отложен. Идут бои между сторонниками Чэнь Миншу и Чэнь Цзитана. Прибыла 9-я бригада 19-й армии в Та-ю Цзянси-Гуандунской грани, держит связь с 63-й дивизией 8-й армии, 6-я независимая бригада 8-й армии переброшена из Гуанси в Сватоу. № 14.

Рамзай.

III. копию Наркому».

Центром нового выступления против Нанкина стал Кантон. Противники Чан Кайши из числа гоминьдановской верхушки провели в мае 1931 г. в Кантоне так называемую Чрезвычайную сессию ЦИК ГМД с участием лидеров античанкайшистской коалиции юга и юго-запада страны и главы «реорганизационистов» Ван Цзинвэй. К ним присоединилась часть связанных с Ху Ханьминем членов ЦИК Гоминьдана, в том числе сын Сунь Ятсена Сунь Фо и Чэнь Южэнь, занимавший ранее видные посты в Нанкине. Сессия потребовала отставки Чан Кайши и освобождения Ху Ханьминя. 28 мая в Кантоне было образовано параллельное Национальное правительство из представителей различных милитаристских группировок Южного Китая и ряда видных гоминьдановцев. В ответ на резкую телеграмму Чан Кайши Чэнь Цзитан разоружил преданные Чан Кайши нанкинские войска (в Вампу), арестовал офицеров и объявил войну Нанкину. Дальнейшее развитие событий показало, что выступление Кантона было подготовлено и что оно опиралось на все группировки недовольных.

Участие в правительстве Кантона Сунь Фо и Евгения Чэня (Чэнь Южэнь), прибытие в Кантон Ван Цзинвэя и объединение части оппозиционно настроенных генералов наилучшим образом раскрывали глубину политического кризиса в Китае. Тем временем противники нанкинского правительства проводили переговоры со своими потенциальными сторонниками.

27 мая 1931 года Зорге доносил в Центр из Шанхая: «Тайная депеша левых из Тяньцзина сообщает, что Янь Сишань уже окончательно решил выступить против нацпра и принять командование над разными северными генералами. Специальный уполномоченный Яня в дороге на Кантон для конкретных переговоров. Это решение может только вытекать из соглашения между Янь и стариками, которые против нацпра и политики Чжан Сюэляна. Чжан Сюэлян остаётся на долгое время в Бэйпине, получает ежемесячно от нацпра 50 000 после уже полученных 10 миллионов».

Одновременно Зорге доложил дислокацию гуандунской армии, полученную агентурным путём:

«Шанхай 29 мая 1931 года. Дислокация гуандунской армии: 59-я дивизия у средней части железной дороги Кантон – Шаогуань, с центром в Индэ. 62-я дивизия на восток по реке между Кантоном и Вэй-чжоу. 63-я дивизия в Шаогуань, Наминь, Мейлинь, Таю. 16-я новая дивизия на железной дороге Кантон – Сань-шуй. I-я независимая бригада севернее Сватоу. 6-я независимая бригада в Вэй-чжоу. 3-й независимый полк в Индэ. I-я новая дивизия, бывшая в Гуанси, по неблагонадёжности расформирована. Также 14-я дивизия в направлении Хунань из Ханькоу. Это значит фактическое устранение влияния Хэ Цзяня».

Кантонская коалиция установила контакты с северными генералами. В связи с этим во второй половине июля один из генералов Фэн Юйсяна Ши Юсань предпринял попытку захвата Тяньцзина. Евгений Чэнь, занявший пост министра иностранных дел правительства в Кантоне, летом вёл переговоры с японскими деятелями в Токио.

1 июня 1931 года Зорге сообщил в Москву: «Между Тунгуань и Киань 28-я дивизия Кунь Пиньфана и одна бригада 43-й дивизии совершенно разбиты красными. Немецкий генеральный консул считает положение Чан Кайши весьма критическим и начинает брать установку анти Чан Кайши. № 26.

Р.»

4 июня 1931 года «Рамзай» сообщал в Москву:

«За болезнью Чжан Сюэляна кроется полнейшая изоляция его через Ши Юсяна и важнейших шансийских генералов, а также группы стариков в Мукдене, которые его политику с успехом саботируют. Японская военная разведка активно помогает кантонскому движению. Шанхайский резидент Ямада организовал проезд Сунь Фо в Кантон, последний находится теперь в Кантоне в роли его помощника. Цзянсийский резидент Дохи активно заинтересован в участии Хань Фуцзюй (в 1931 г. – председатель правительства провинции Шаньдун. – Авт.) в кантонском движении. Цель японцев – ослабление Нацпра. № 30.

Р.

Копию наркому.

8/VI 31 Берзин».

10 июня 1931 года Рамзай телеграфировал в Центр о развёртывании дивизий НРА на случай отражения атаки со стороны Кантона: «Источник инструктора. Расположение нацармии против юга на двух линиях: 1 линия южнее Хэнчжоу из 19-й и новой 31-й (32? – так в тексте. – Авт.) хунаньдивизий. 2 линия около Чанша из 48 и 14. Нацпра дивизии усилены хунаньвойсками. Преданность их относительна. Главные [силы в] Хэнани до Жёлтой реки (Хуанхэ. – Авт.). Расположены так, что 2-я и 3-я дивизии могут обороняться в случае атаки из западного угла Хэнани. Дальше вдоль северного берега Жёлтой реки по главным оборонительным пунктам на правом фланге Кайфын из 1-й и 9-й дивизий. 6-я дивизия вместе с бывшими гоминьцзюнем (бывшие войска Фэн Юйсяна. – Авт.) и смешанными войсками по обеим сторонам желдороги между Хэнчжоу и границей Хубэя. № 32.

Р.» (Повтор. Смотри стр. 113).

11 июня Рамзай, ссылаясь на «источник Ханькоу», Генштаб (Главный штаб. – Авт.) доложил дислокацию дивизий НРА с именами командиров дивизий, указав для ряда дивизий их бывшую дислокацию.

14 июня 1931 года на основе информации, полученной от того же источника, Зорге телеграфировал: «Источник Ханькоу, Генштаб. Эскадрилья отправилась 8 июня в Чжэнчжоу и Хонван (Хэнъян). 23-я и 6-я дивизии 9 июня отправлены в Цзянси. 2-я и 3-я дивизии отправлены на желдорогу Пекин – Ханькоу около Чжэнчжоу. 1-я дивизия находится на Лунхайской желдороге между Чжэнчжоу и Кайфын. № 34.

Р.»

Базируясь на полученных материалах конференции по реорганизации 8-й армии, проведённой 27 мая в Кантоне, Зорге телеграфировал 14 июня 1931 г. из Шанхая: «… 8-я армия называется анти Чан Кайши арме[йская] группа. 1-й армией командует Ю Хан-мо, раньше командовал 59-й дивизией. 1-й дивизией командует Ли Чэн-хо, 2-й дивизией – Вань-Чи. В 3-й дивизии нет ещё командира, 2-й армией командует Чиань Хан-инь, раньше командир 2-й дивизии. 4-й дивизией командует Чань Муй-сунь, 5-й дивизией – Чжунь Тао, в 6-й дивизии нет командира. 3-й армией командует Ли Янь-чинь, раньше командир 63-й дивизии. 7-й дивизией командует Ван Иен-чинь, 8-й дивизией Вань Минь, в 9-й дивизии нет командира. № 35.

Р.»

Карательная экспедиция против Красной армии тем временем выдыхалась. «От инструкторов узнали, что 2-я бригада гардедивизии (образцовая дивизия. – Авт.) в Наньчань и Фучжоу, также Личуань, – телеграфировал Зорге 30 июня 1931 года из Шанхая. – 3-я бригада строит оборону на границе Чжэцзян – Цзянси (провинции. – Авт.) около Чаншань, новоорганизованная 4-я бригада гардедивизии занимает позицию в Чжэцзян – Фуцзянь на границе Цзянси, чтобы сдержать красных в случае их отхода на Чжэцзян и Фуцзянь. Главный удар войск Чан Кайши направлен из Цзянси – Личуань, Фучжоу. Самый старший инструктор Гацтель фактически руководит операцией. Пришли бригады гардедивизии, где также есть инструктор. Самочувствие инструкторов тяжёлое и пессимистическое, видят, что в следующие недели кампании решается судьба Чан Кайши, а заодно и их собственная. № 52.

Р.

т. Ворошилову».

За четыре месяца (с марта по июнь 1931 г.) колонны противника углубились на территорию Центрального советского района всего на 45–50 км, потеряв за это время около 18 тыс. убитыми и ранеными, 30 тыс. пленными (в их числе было много перебежчиков), 53 орудия и бомбомёта, более 20 тыс. винтовок, много боеприпасов и снаряжения. Положение наступающих войск осложнялось ещё и тем, что командование гуандун-гуансийской группировки без санкции из Нанкина отдало приказ своим войскам прекратить карательную операцию.

Все это заставило Чан Кайши 23 июня 1931 г. отдать приказ о прекращении наступления и отводе войск за пределы Центрального советского района.

3 июля 1931 г., наскоро сколотив группировку в 30 дивизий (300 тыс. солдат и офицеров, около 850 орудий), Чан Кайши сам возглавил третий карательный поход. При этом, как отмечал японский наблюдатель, «у него не хватало времени для выработки иной тактики, чем уже провалившейся, – продвижение по направлениям вглубь советских районов, рассечение обороняющихся войск Красной армии, их окружение и уничтожение. Единственно „новым“ в этой тактике был террор в отношении всего населения прифронтовой полосы, в том числе и в отношении торговцев, владельцев небольших заводов и фабрик, которые также объявлялись агентами коммунистов».

Против столь многочисленной группировки гоминьдановских войск командование Красной армии могло выставить всего 110–120 тысяч слабо вооружённых бойцов. Наспех формировались новые отдельные части и соединения из партизанских отрядов местной крестьянской самообороны.

21 июля в Кантоне было объявлено о новой карательной экспедиции, на сей раз против Чан Кайши, а в начале августа части кантонского правительства перешли границу Хунани.

Борьба Нанкина и Кантона в основе была новой фазой милитаристической борьбы. В ней Япония стремилась использовать кантонскую коалицию против США, стоявших за спиной Нанкина, а Англия ставила своей задачей использовать эту борьбу для усиления своих позиций и в Нанкине, и на юго-западе Китая. Но если нанкинская клика была связана преимущественно с крупной банковской, а также торговой и промышленной буржуазией Шанхая, то кантонская оппозиция отражала недовольство политикой этих групп со стороны мелких и средних помещиков, средней и части мелкой городской буржуазии.

Вследствие наводнения реки Янцзы в июле 1931 г. в Центральном Китае перед лицом голодной смерти оказалось около 80 млн человек. Наводнение на реке Хуанхэ в этом году затопило огромную территорию и оставило без крова 28 млн человек. Число утонувших при этом составило 143 тыс. человек.

Умелые партизанские действия Красной армии, а также распри между нанкинским и кантонским правительствами приводили к провалу и третьего карательного похода Чан Кайши.

25 июля 1931 г. Центр запросил Рамзая: «Несмотря на начавшееся 2.7 наступление Чан Кайши [на] Цзянси, никаких сведений от Вас не имеем.

Срочите развитие наступления, положение красных армий.

Таиров,

Никонов».

Ссылаясь на «офицера 19-й армии», Зорге доложил 30 июля 1931 г. о боевых действиях частей 19-й армии под командованием Чэнь Миньшу (с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана) в провинции Цзянси. «… Убеждены, что вышесказанные факты показывают окончание самой серьёзной части кампании против красных и что Чан Кайши хочет покрыть безрезультатность кампании взятием пары больших местностей в Цзянси, хотя бы без единого поражения красных армий», – подвёл итог Рамзай.

Тем временем складывались новые антинанкинские комбинации и распадались старые.

«На военной конференции в Бэйпине, – докладывал Зорге 4 сентября 1931 года, – выступили шаньсийские генералы и Хань Фуцзюй (в 1931 г. – председатель правительства провинции Шаньдун. – Авт.) сплочённо с Янь Сишанем, ввиду чего Чжан Сюэлян, несмотря на Нанкин, готов на компромиссы. Одновременно Чжан Сюэлян передал Хань Фуцзюю требование Чан Кайши, чтобы его арестовать в Бэйпине.

В связи с плохим стратегическим положением Чжан Сюэляна между Шаньси (шаньсийскими генералами. – Авт.) и Ханем считаем возможным развитие новой ориентировки Чжан Сюэляна по линии новой комбинации с Янь Сишанем и Ханем с известным уклоном против Чан Кайши.

Р.»

9 сентября Центр вновь запросил Рамзая о положении Красной армии: «По имеющимся сведениям образовался соврайон с красной армией на стыке Шаньси, Шэньси и Сычуани. Срочите всё, что известно об этом.

Берзин».

У Сычуани не было стыка с Шаньси. У провинций Шаньси и Шэньси существовал стык с провинциями Хэнань и Хубэй на востоке и с Внутренней Монголией на севере страны.

14 сентября Рамзаю был направлен новый запрос о положении на фронтах Красной армии: «По сведениям яп[онской] прессы Цзиань занят красными, наступают на Наньчан. 16-й корпус наступает на Наньчан с севера. Сообщите положение Цзянси.

Берзин».

15 сентября 1931 года Зорге доложил об успехах частей Красной армии в провинции Цзянси: «Японские источники подтверждают, что в связи с переходом красных в контрнаступление 47-я, 54-я, 6-я и 8-я дивизии в Цзянси разгромлены, 8-я независимая бригада на юго-востоке Хубэя частично разбита, частично перешла к красным. В последние дни красные восточнее Ханчжоу концентрически атаковали 19-ю дивизию, но результат неизвестен, думаем, что 19-я дивизия слишком крепка. № 116.

Рамзай».

Агрессия японцев вынудила Чан Кайши прервать в сентябре 1931 г. третий карательный поход против Красной армии и советских районов.

2.2. «Прошу послать указание в Шанхай, чтобы Рамзай сделал всё возможное для освобождения Анри» (Абрамов – Берзину)

В Москве многие руководящие работники Коминтерна по-прежнему с трудом воспринимали специфику «маршрута» развития революции в Китае. Об этом как нельзя лучше свидетельствовало выступление О. В. Куусинена (Отто, в 1926–1935 гг. – член Политсекретариата ИККИ; в 1928–1935 гг. – заведующий Восточным секретариатом ИККИ) на заседании Президиума ИККИ по китайскому вопросу 15 апреля 1931 г., где он заявил: «Товарищ Браудер (с 1930 г. генеральный секретарь Компартии США. – Авт.), сказал, что мы должны учиться говорить по-китайски (имелось в виду изучение опыта революционной борьбы в Китае. – Авт.). Это действительно необходимо. Но это нелегко. Вы знаете, что в китайском языке очень многое зависит от интонации. Одно „ти“ можно произнести шестнадцатью различными способами. И всякий раз это означает нечто другое. То же самое происходит с нашими политическими понятиями. Когда по-китайски произносят „коммунистическая партия“, это означает совсем другое, чем в Европе. Всякий раз, когда здесь говорят, – а об этом говорится уже в течение ряда лет, – что рабочие в китайской партии составляют лишь 5–6 %, почти все товарищи удивляются. Они забыли, что такой факт имеет место. И такого факта нет больше нигде. И Красная армия в Китае совершенно другая, чем где бы то ни было. И Советы совсем другие. Кулак тоже другой. Буржуазно-демократическая революция в Китае также иная, чем буржуазно-демократическая революция где бы то ни было. Мы имеем там советские районы. Но если рассмотрим основные черты тамошнего развития, то там картина совсем иная, чем должна быть по европейским стандартам. Как, в какой последовательности идёт развитие революции? Сначала образуется широкий слой пролетариата. Затем внутри пролетариата создаётся коммунистический авангард: сначала отдельные коммунисты, затем коммунистическая партия, потом коммунистическая массовая партия; создаются профсоюзы. Авангард начинает работу в деревне, он устанавливает связь с беднейшим крестьянством. Затем возникает революционная ситуация. Идёт борьба за власть, а после этой борьбы за власть – если всё удачно – переходят к установлению Советов и созданию Красной армии.

Однако там, в Китае, мы наблюдаем совершенно иную последовательность. Сначала отдельные коммунисты создают подразделения Красной армии, а они устанавливают новую пролетарскую власть. Затем создаются элементы Советов, потом начинают – только сегодня начинают – создавать центр для партии; затем приступают к организации бедных крестьян, и в последнюю очередь решается самая серьёзная задача – развитие широкого слоя пролетариата».

В силу общей концепции советского движения и оценок положения в Китае как углублявшегося всеобщего экономического и политического кризиса призыв заведующего Восточным сектором выявить специфику и реальное содержание процессов в советских районах и на несоветских территориях не получил отклика ни в ходе заседания, ни после его завершения.

Что касается компартии Китая, то к началу 1931 г. ясно выявился разрыв между укреплением позиций компартии в сельских местностях и повсеместным ослаблением её сил в городах – организаций самой партии, связанных с ней профсоюзов, молодёжных и других организаций.

Постепенно советские районы делались не только основной сферой активной политической деятельности КПК, но и становились почти единственной.

Тяжёлый урон организации КПК в городах понесли в результате усилившихся полицейских преследований. «В данный момент даже трудно говорить о местных партийных организациях, – писал А. Ю. Гайлис 10 февраля 1931 г. из Шанхая Я. К. Берзину, – трудно, потому что их в целом ряде крупных пунктов нет. Руководящие органы разгромлены. В Кантоне, Ханькоу, Нанкине, Наньчане, Чанша, Гонконге, Сватоу, Амое парторганизаций, по существу, нет сейчас; есть отдельные партийцы, отдельные небольшие группы партийцев. Руководящие (и далеко не только руководящие) товарищи арестованы и перестреляны, организации в целом разгромлены. Сейчас одной из самых важных задач Шанхая является задача по восстановлению парторганизаций на местах».

Резко сократилось и число рядовых членов компартии в городах. Так, руководитель Дальбюро П. А. Миф отмечал, что число членов партии в Шанхае в 1931 г. составляло одну тысячу человек (из них в аппарате руководящих органов партии 600, а в низовых организациях 360–400 человек). Таким образом, в Шанхае – основном центре деятельности КПК в городах (здесь по-прежнему располагались и ЦК, и Политбюро) – практически сохранились лишь функционеры, слабо связанные с рабочими.

Невзирая на запрет деятельности компартии Китая, введённый Чан Кайши в 1927 г., партия продолжала оставаться на «полулегальном» положении и не уделяла должного внимания организационному укреплению нелегального аппарата. Не существовало чёткого разграничения функций между деятельностью партии и массовыми легальными общественными организациями, такими как Всекитайская федерация профсоюзов, МОПР, Антиимпериалистическая лига Шанхая, Союз китайских моряков и т. д. Позиции КПК в профсоюзах хотя и были довольно слабые, но всё же имелись. Все наиболее активные работники компартии, до этого действовавшие в Гоминьдане и служившие в Народно-революционной армии, были широко известны под своими именами. Складывалась ситуация, когда лица, открыто работавшие в легальных и полулегальных организациях, одновременно ведали нелегальным аппаратом. Происходила излишняя концентрация связей в одних руках. При этом сам аппарат ЦК КПК в Шанхае был чрезвычайно раздут и насчитывал до 150 человек, большинство из которых выступали в качестве маленьких начальников, заведующих, что предполагало наличие при каждом из них своего аппарата. Сокращение руководящего аппарата ЦК на 75 % никоим образом не сказалось бы на результатах работы.

Здесь же, в Шанхае, находились провинциальный комитет КПК (провинция Цзянсу), районные комитеты и комитеты молодёжных организаций (Комитет союза молодёжи Китая), которые в своей деятельности тесно переплетались.

Находясь до 1927 г. на легальном положении, КПК не имела большевистского опыта работы в подполье, и со стороны Коминтерна ничего не было сделано, чтобы потребовать от руководства компартии соответствующей перестройки своей работы. Следствием этого являлись массовые случаи легкомысленного проведения собраний в гостиницах или случайных квартирах, отправление почтой личных писем «с описанием партийной жизни».

Продолжалось поддержание связей со своими знакомыми по службе в армии и работе в Гоминьдане и находившимися к тому времени по ту сторону баррикад. В ходе дружеских бесед с такими людьми коммунисты бывали излишне откровенны.

Проявлялось «неряшливое отношение отдельных товарищей к вопросам конспирации». Об этом свидетельствовали факты, когда письма передавались через случайных лиц, когда встречи были «слишком многолюдны» и проводились в «неподходящем месте», когда «товарищ, едущий на выполнение серьёзного поручения, везёт с собой записанные на бумаге адреса, без которых он бы мог обойтись», когда проводились совместные прогулки по городу, когда велись громкие разговоры о Коминтерне и т. д.

«До сих пор слабо используется метод псевдонимов, и все наиболее активные работники партии широко известны под своими именами».

Даже своим внешним видом китайские коммунисты выделялись среди окружающих. Многих коммунистов отличало наличие чемоданов в то время, когда в массе населения их никто не имел. Коммунисты надевали европейские ботинки и прочие предметы одежды, чуждые китайским горожанам, что облегчало полиции работу по их выявлению.

Требовалось «во много раз усилить работу по укреплению нелегального аппарата партии, по борьбе за политически отобранные и проверенные кадры, по борьбе за полную и безоговорочную конспирацию и за предупреждение провокации». Однако вышеописанная картина продолжала сохраняться и в 1932 г., пока, наконец, Восточным секретариатом ИККИ не было составлено письмо «О конспирации», адресованное ЦК КПК. В Китай письмо попало в мае 1932 г., но «никаких сведений о том, как это было принято и проведено в жизнь» не имелось.

16 января 1931 г. Зорге запросил Москву, «можем ли мы поддерживать непосредственную связь с Фрейлихом», хотя категорический запрет на поддержание связи с ним уже поступил. «По-нашему, необходимо принимать и передавать телеграммы для него, – телеграфировал Зорге. – Деньги (2500) приняли, но не знаем, сколько нам причитается. Вследствие вздорожания жизни на 70 % просим увеличить жалованье некоторым сотрудникам».

Центр 18 января согласился с предложением Зорге по поводу взаимодействия с группой Фрейлиха: «Никакой личной и организационной связи с Фрейлихом не поддерживать, обеспечить лишь передачу шифровок через посредника, соблюдая при этом максимальную предосторожность».

Дальнейшее развитие событий показало, насколько Центр отошёл от своих требований. В течение всего 1931 и 1932 гг. Зорге тесно взаимодействовал с представителями Коминтерна в Шанхае (Дальбюро ИККИ), а в определённые моменты – и непосредственно с представителями Китайской коммунистической партии, следуя указаниям Москвы или их отсутствию. И причиной тому были угрозы провалов или провалы, сотрясавшие как представителей Коминтерна, так и руководящих органов КПК в Шанхае.

29 января 1931 года через рацию шанхайской резидентуры была передана телеграмма «Фрейлиха»: «Исключённый из партии правый фракционер Ло Чжанлун[16] опубликовал брошюру против ЦК и Бюро, главным образом против Вильгельма (П. А. Миф. – Авт.), называя его настоящей фамилией. Бухаринцем. Прямая провокация, полиция наверняка уже знает о пребывании Вильгельма здесь». Речь шла об одном из руководителей китайской КПК, который участвовал во внутрипартийной фракционной борьбе и опубликовал брошюру «Тезисы доклада о решительной борьбе за созыв Чрезвычайной конференции партии против IV пленума ЦК КПК». В китайской компартии вполне освоили «правила игры», использовавшиеся в Коминтерне для дискредитации противников: наклеивание им ярлыков наиболее одиозных в глазах ИККИ уклонов или политических партий («правые», «сторонники кулацкой линии», «лилисаневцы», «реорганизационисты», «социал-демократы») и предъявление обвинений в контрреволюционной деятельности.

4 февраля 1931 года из Шанхая поступила телеграмма, подписанная «Вильгельмом» (Мифом) и «Фрейлихом» (Гайлисом): «По данным Рамзая, дом Анри (Я. М. Рудник. – Авт.) обложен полицией. Анри переменил дом, по нашему мнению, это при серьёзной слежке не гарантирует от провала. Вышлите помощника, который мог бы при необходимости его заменить. Дополнение информации Фрейлиха. Луджулун [Ло Чжанлун. – Авт.] предлагает парторганизациям требовать отзыва Вильгельма и Буто. За раскольническую деятельность, сознательную помощь полиции Луджулун исключён из партии. …».

Итак, ещё в начале февраля Зорге предупреждал об угрозе провала представителя ОМС в Китае Рудника. Для его предотвращения требовался срочный отзыв последнего, чего, однако, не произошло. Последствия такого шага для представителей Коминтерна в Шанхае, и не только для них, были катастрофическими. Эти последствия втянули «Рамзая» в деятельность, ничего общего не имевшую с разведывательной, требовавшую колоссальной затраты сил собственно Рамзая и сотрудников его резидентуры, отвлечения его от работы, ради которой он там находился, и постоянно грозившей расконспирацией и провалом.

Дальнейшее развитие событий целесообразно рассмотреть с точки зрения соблюдения в Шанхае советскими и китайскими нелегальными работниками рекомендаций по организации и ведению нелегальной работы, которые были разработаны в Исполкоме Коминтерна.

В течение 1927–1928 гг. в Постоянной комиссии по нелегальной работе при Орготделе ИККИ была подготовлена фундаментальная работа «Правила партийной конспирации», основанная на опыте подпольной работы большевиков. Этим правилам должны были следовать сотрудники Коминтерна, находившиеся на нелегальной работе за рубежом. Им же необходимо было обучить и членов иностранных компартий на нелегальном положении. В «Общих замечаниях» «Правил партийной конспирации» отмечалось, в частности: «…Необходимо помнить, что нередко малейшее упущение в конспирации является причиной самых крупных и ничем не оправдываемых разрушений аппарата партии, арестов активных членов её и проч. …Необходимо иметь в виду, что никакая нелегальная деятельность, как бы она тщательно ни конспирировалась, не гарантирована абсолютно от раскрытия противником. Поэтому кроме прямого охранения нелегальной организации необходимо принимать меры к локализации провала, если таковой случится, и к обеспечению тайны корреспонденции и пр. документов на случай их провала». В связи с этим предлагалось нелегальный аппарат партии «…строить с таким расчётом, чтобы самый тяжкий провал или самая крупная провокация не могла привести к разрушению всего аппарата».

Принцип организации партии должен был быть следующим: «Разделение функций отдельных работников, разграничение областей работы их таким образом, чтобы никто, даже из самых ответственных работников, не мог предать всей организации – если бы и хотел это[го]».

В «Правилах партийной конспирации» отмечалось: «Нелегальная работа в условиях нелегального проживания требует постоянного и огромного напряжения воли. Большинство провалов опытных нелегальных работников происходит вследствие нервного переутомления, вызывающего апатию и мешающего чутко реагировать на все признаки угрожающей опасности».

В «Правилах» приводился перечень требований, предъявляемых к «конспиративным квартирам и явкам»: «…Конспиративная квартира (для нелегального проживания, для типографии, литературного пункта и пр.) устраивается в квартире, торговле, мастерской и т. п. надёжного товарища». Хозяин конспиративной квартиры и другие лица, проживавшие в ней в качестве обычных жильцов, не должны были занимать ответственных должностей, которые считались полицией революционными. Нелегальному работнику никогда не следовало «…подъезжать к конспиративной квартире на наёмном автомобиле или извозчике или садиться у неё в такой экипаж». Необходимо было неослабно следить за тем, как хозяева квартиры соблюдают конспирацию и разъяснять им все их промахи. Конспиративные квартиры не должны были быть общими для нескольких нелегальных работников, каждый из которых должен был иметь не менее двух квартир.

Конспиративную квартиру следовало обязательно покинуть при следующих обстоятельствах:

«…а) когда имеется основание считать, что за ней установлено наблюдение;

б) когда о ней узнали лица, надёжность которых в конспиративном отношении неизвестна;

в) когда арестовано лицо, которому известна квартира;

г) когда не вернулось к назначенному часу лицо, которое получило связанное с риском провала задание и которому известна квартира».

Встречи в конспиративных квартирах следовало «…устраивать лишь в случаях, когда имеет место совещание или беседа, которая по своему характеру или продолжительности не может состояться на открытом воздухе».

«Для сообщения сведений, передачи корреспонденции, для совещаний и пр. нелегальные работники встречаются в явках», – указывалось в «Правилах партийной конспирации». Явки следовало назначать в открытых местах, «…как-то: на улице, дороге, в парке и т. д. – и только в исключительных случаях в конспиративных квартирах». Не рекомендовалось назначать явки в ресторанах, «кофейных» и других людных заведениях. При встрече назначалась следующая явка. Не следовало назначать явок подряд несколько раз на одном и том же месте. Отправлявшийся на явку должен был удостовериться, не следят ли за ним. В случае обнаружения слежки следовало принять меры, чтобы уйти из поля зрения наблюдателей. Если же это не удавалось, то идти на явку не следовало ни в коем случае.

Конспиративную связь рекомендовалось осуществлять главным образом курьерами. В виде исключения предлагалось пользоваться телефоном, почтой, телеграфом, газетными объявлениями. Почтой, телеграфом, телефоном следовало пользоваться со всей осторожностью для передачи заранее условленных сведений в виде «невинного» сообщения. Условные газетные объявления, опять-таки «невинного» содержания, предписывалось использовать «…для вызова в явку, подтверждения получения пакетов, выбытия или прибытия курьера и пр.». Явки предполагали введение паролей и опознавательных знаков. На случай перерыва связи должны были быть предусмотрены «запасные линии». По непонятной причине «Правила партийной конспирации» не относили конспиративные квартиры и явки к конспиративной связи.

Положения, изложенные в «Правилах партийной конспирации», должны были восприниматься как обязательные для практической деятельности как нелегальных работников Коминтерна в Шанхае, так и китайских коммунистов. Конечно, если первые знали о существовании этих правил и следовали им, и, более того, сочли для себя возможным довести эти правила до сведения последних. Однако этого не произошло. Расслабляющее действие оказывала, на первый взгляд, свободная обстановка в международном сеттльменте и французской концессии.

Итак, для предотвращения провала представителя ОМС требовался срочный его отзыв, чего, однако, не произошло.

В это время группа Гайлиса («Фрейлиха») – Фельдмана сократилась до Гайлиса и Малышева («Клайнса»). Фельдман был отправлен в Харбин ещё в начале января.

В письме Берзину от 10 февраля 1931 г. Гайлис сообщал о работе, проделанной за пять месяцев: «За последнее время в связи с борьбой с правой фракцией вся практическая работа партии почти замерла. Вот почему, главным образом, мы до сих пор в деле защиты соврайонов, в деле помощи им двигались прямо-таки как на черепахе. Все наши предложения как по линии общеполитической, профсоюзной, военной, организационной остаются в значительной мере на бумаге. Специально военными вопросами ЦК за последнее время занимался мало. Это как бы вотчина Чжоу [Эньлая] (руководитель „военки“ – Военной комиссии ЦК КПК. – Авт.). Методы руководства ЦК зачастую отдают бумагой, схематизмом. Много пишут, много дискутируют, разговаривают. То же в военке…»

Трудности, стоявшие перед ними, Гайлис и сотоварищи осознавали и боролись с ними, но «перелома» пока ещё не создали. «А перелом нужен во что бы то ни стало именно сейчас, – отмечал Гайлис. – …Несмотря на трудности, я всё же уверен, что связь с соврайонами установим прочную и регулярную (живую и радио), людей посылать будем более быстрым темпом, будет перелом в деле по разложению [войск противника]. …Не делаем никаких иллюзий насчёт быстрых сроков. Работа идет по-китайски медленно. Кроме того, есть трудности, для преодоления которых требуется время. Связь с Кр[асной] армией для посылки людей есть, но недостаточно надёжная. Укрепляем её. Новая посылка людей началась. Если у Мао [Цзэдуна] есть рация (сведения говорят, что есть), то связь с Шанхаем по рации будет восстановлена быстро. Секретарь военки и радист посланы. Посылка раций остальным (Хэ Луну и 1-му корпусу) займёт некоторое время. К Мао [Цзэдуну] пойдут в самое ближайшее время три рации. Связь установлена. Функционирует новая радиошкола. Пока обучаются 8 человек, немножко увеличим людей. Надо готовить радистов также и у вас».

«Надо во что бы то ни стало послать (в переводе) сюда для напечатания. Здесь мы переделали и перевели наш полевой устав. Но это, конечно, недостаточно. То же по вопросам вооружённого восстания. Надо по этому вопросу, если нет лучше, пока перевести моё творение „Вооружённое восстание“ (А. Ю. Нейберг [Гайлис]. Вооружённое восстание. М.-Л., 1931. – Авт.). …» – настоятельно рекомендовал автор «творения» Гайлис – «Фрейлих».

По поводу трудности организации связи в Исполком Коминтерна месяц спустя докладывал и «Вильгельм» (П. А. Миф):

«Мы имеем курьерскую службу, и она постоянно улучшается. Трудно лишь находить надёжных и соответствующих местным условиям людей. Как правило, 50 % курьеров попадают в руки противника и являются потерянными для работы. Не всегда легко найти замену, так как помимо надёжности они должны ещё знать местные языки и ничем не бросаться в глаза и не отличаться от местного населения».

Из содержания письма никак не следовало, что курьерская связь с советскими районами «постоянно улучшалась».

А «Фрейлих» – «Клайнс» продолжали предпринимать попытки выбраться из Шанхая в советские районы Китая.

«Едем на днях, – писал Берзину в уже цитируемом письме Гайлис. – Как будто ничего, всё, что можно было сделать в целях конспирации, – сделано. Едем попами. Роль очень незавидная, но она обеспечит успех. Усиленно изучаем приёмы обращения с божественными принадлежностями, приходится учиться произносить проповедь и всё, что с этим связано. Бумаги есть. Едет с нами товарищ-китаец (раньше был попом, сейчас член партии). Китайца пришлём обратно для возможного сопровождения других, если пришлёте их. При благоприятном ходе этого дела дней через 20 можем быть в Цзянси, т. е. в самый нужный момент».

24 февраля 1931 года радистом «Рамзая» была отправлена телеграмма, адресованная «Старику» (Берзину) и «Михаилу» (Пятницкому):

«Есть возможность переброски Фрейлиха и Клайнса под видом миссионеров с соответствующими липами и в сопровождении китайского миссионера, теперь коммуниста. Налицо большой риск. Срочите немедленно, следует ли рисковать и использовать эту пока единственную возможность».

Спустя четыре дня «Фрейлиху» в копии Дальбюро пришла телеграмма: «Проезд в соврайон в нынешних условиях не разрешается. Старик и Большой дом».

В этот же день, 28 февраля, ещё до получения запрета Москвы, с согласия «здешнего филиала» (Дальбюро ИККИ) и с санкции «главного руководства местной фирмы» (Политбюро ЦК КПК) была предпринята попытка «на японском пароходе отправиться на Юго-Запад, а оттуда дальше» с тем, чтобы с помощью сопровождавших «гидов», выступавших в качестве слуг, достичь намеченного пункта. Однако попытка сорвалась. Прибыв на пароход, «Фрейлих» и «Клайнс» подверглись обстоятельному расспросу со стороны капитана и ещё одного японца, представившегося работником японского посольства, на предмет, кто они такие, цели их поездки и кто сопровождавшие их люди. В завершение разговора несостоявшимся путешественникам были показаны анкеты, которые вместо них заполнялись китайцами и где была указана фамилия «секретаря того общества», которое они якобы представляли. Как выяснилось, капитан сделал запрос в «это общество» и получил отрицательный ответ – ни Гайлиса, ни Малышева, ни сопровождавших их китайцев секретарь не знал. Никакие уговоры, никакие заверения, что это недоразумение, на капитана не подействовали. Пришлось возвращаться на берег.

Оказалось, что существовала договорённость с хозяином «учреждения», которое они «представляли», а запрос попал к секретарю, оказавшемуся не в курсе дела.

«Самое скверное из всего этого то, – писал в письме Берзину Гайлис, – что не только не удалось поехать, но что запачканы и наши сапоги (паспорта. – Авт.) и что мы должны здесь сидеть без сапог».

Самое скверное было не в том, что не удалось поехать, и не в том, что были «запачканы сапоги», а то, что они попали под «колпак» японской контрразведки.

Дальбюро в эти месяцы вело активную работу, оказывая существенную помощь и содействие китайской (и не только китайской) компартии в партийном и военном строительстве.

Существенная часть шифрпереписки Дальбюро шла через резидентуру Зорге.

Заседания Дальбюро ИККИ проводились каждую неделю для решения плановых и оперативных вопросов. В период работы IV Пленума ЦК КПК собирались почти ежедневно.

На собраниях Дальбюро присутствовало до 11 человек, в том числе П. А. Миф, А. Ю. Гайлис, В. П. Малышев, И. А. Рыльский («Остен»), представитель Профинтерна С. Л. Столяр («Леон»), «мопровец» Джеймс Дольсен[17], два новых «тосовца» (сотрудники Тихоокеанского секретариата профсоюзов) – Ч. Крумбейн[18] и М. Каул[19] (направлены на работу в Шанхай по решению Политкомиссии Политсекретариата ИККИ от 23 декабря 1930 г.) и Я. М. Рудник.

Члены Дальбюро встречались до четырёх раз в неделю с разными членами ПБ КПК. Кроме того, «комсомолец» (представитель КИМа Г. М. Беспалов) и «профсоюзники» проводили встречи со своими китайскими товарищами. Состоялось несколько встреч с руководителями женского движения. Регулярно (раз в неделю) представитель бюро встречался с заведующим Агитпропа и редактором органа ЦК КПК, а также с заведующим Орготделом. И это ещё не всё – выделенный от Дальбюро представитель встречался еженедельно с руководителем Шанхайской организации КПК. Периодически проводились также встречи с работниками «военки» (Военной комиссии) и с большинством приезжавших из советских районов. Постоянно происходили встречи с «формозцем» (жителем Тайваня), японцем, корейцем, малайцем, соответственно выделенными членами бюро.

При такой интенсивности встреч, взаимных контактов людей разных национальностей, среди которых далеко не все имели навыки конспиративной работы, провал был только вопросом времени. Он мог прийти и со стороны китайской компартии.

Причём провал одного руководящего работника затронул бы всех, от членов Дальбюро до руководства ЦК КПК. Сама по себе работа в таком ритме, продолжавшаяся многие месяцы с бездумным пренебрежением требований конспирации, могла объясняться только теми тепличными условиями для подпольной деятельности, которые существовали в Шанхае на территориях международного сеттльмента и французской концессии.

В середине марта Гайлис сообщил Берзину, что работавший в Кантоне китайский коммунист «Калугин» – Хуан Дихун предал местных друзей и сообщил о бюро и что «его письма читал Чан Кайши». «Калугин» окончил военную школу Вампу и Коммунистический университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в Москве. «Здесь же», в Китае, он начал учиться в Военной академии, из которой был отчислен в ходе проведённой «чистки» в 1930 г.

По решению Дальбюро Гайлис встретился с Хуан Дихун и удостоверился в его предательстве. Целесообразность такого шага, явившегося следствием коллегиального решения, вызывает большие сомнения. Слежки за собой, утверждал Гайлис, пока не замечал. «Пока», если вообще он мог выявить слежку. И даже тот факт, что после провала поездки в советский район он и его спутники перестали выходить днём на улицу, не менял положения вещей.

22 марта последовала реакция Центра. В связи с провокацией «Калугина» «хозяин» (видимо, И. В. Сталин. – Авт.) и «Михаил» (И. А. Пятницкий. – Авт.) считали необходимым Гайлису и Мифу прекратить работу максимально и, если нужно, совсем прервать всякие связи, отсидеться до возможного выезда. Окончательное решение о выезде должно было поступить дополнительно.

В письме Дальбюро в Исполком Коминтерна от 28 марта 1931 г. Миф вынужден был признать, что «…день ото дня работа становится всё труднее. Много людей знает о нас».

30 марта в Политкомиссию Политсекретариата ИККИ поступила через Зорге телеграмма, в которой сообщалось, что Дальбюро стоит перед опасностью новых предательств. В этой связи дальнейшее пребывание Гайлиса и Мифа было чрезвычайно опасным. Поэтому запрашивалось разрешение на отъезд, который по техническим причинам должен был состояться не позднее 20 апреля. Предполагался отъезд и других членов бюро. В Шанхае планировали оставить только двух его членов – И. А. Рыльского и Ч. Крумбейна.

Вопрос отзыва Гайлиса и Мифа, однако, не был в компетенции руководства Коминтерна. 2 апреля И. А. Пятницкий направил копию телеграммы И. В. Сталину и В. М. Молотову, которую сопроводил следующими рекомендациями: «Посылаю Вам, при сём, сообщение от Дальбюро ИККИ от 30.3.31. Можно ли дать указание о том, что Г[айлис] и М[иф] могут выехать? Я думаю, что надо дать согласие на отъезд. Пятницкий».

6 апреля Центр сообщил, что вопрос отъезда Гайлиса и Малышева решён положительно. Предписывалось выехать «возможно скорее», соблюдая при отъезде максимальную осторожность. Москва предостерегала от использования морского транспорта и рекомендовала добираться железной дорогой с посадкой за «пару» станций от Шанхая. Подобные указания по своей линии получил и Миф. Выезжать следовало «обязательно всем отдельно».

В апреле руководство Компартии Китая накрыло волной провалов. 9 апреля Гайлис докладывал Берзину о провале «внутренней связи» ЦК, аресте пяти курьеров и восьми работников аппарата ЦК и губкома («почти все с документами»).

Обстоятельства провала были следующие. 5 апреля при входе в помещение Всекитайской федерации профсоюзов был арестован заведующий Отделом связи ЦК КПК У Дэфэн. При нем были обнаружены письмо от китайских коммунистов из маньчжурской тюрьмы в МОПР, письмо провинциального комитета, письмо ЦК к Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП), 1000 мексиканских долларов, адрес аньхойского провинциального комитета и расписки работников ЦК о получении зарплаты.

Непонятно, зачем с работников ЦК КПК, находившихся на нелегальном положении, надо было брать расписки и, получив их, носить с собой по городу. После ареста У Дэфэна полиция задержала ещё семь человек, явившихся в профсоюз для выяснения различных вопросов. Среди них были ответственный в ВФП за связь с профсоюзным активом, ответственный за связь с МОПР, работники отдела связи ЦК. Как выяснилось в ходе проведённого расследования, У Дэфэн знал адреса двадцати двух товарищей из аппарата ЦК, трёх – из провинциального комитета, четырёх – из ВФП и двух – из МОПР. Для локализации провала было решено сменить все помещения, известные арестованным. Если бы это могло помочь!

Аресты руководящих сотрудников КПК тем временем продолжались. Вследствие провала аппарата связи ЦК было арестовано ещё несколько партийных работников. Секретные материалы ЦК попали в руки японской полиции. Подтвердилось также, что китайской полиции известно о Мифе, Гайлисе и Малышеве.

Первые двое разными путями выехали из Шанхая 14 апреля, а Малышев – 18 апреля.

А. Ю. Гайлис, В. П. Малышев и Л. С. Фельдман в ходе пребывания в Шанхае сыграли определённую позитивную роль в перестройке военной работы Компартии Китая. В начале 1931 г. в результате усилий Военной комиссии ЦК КПК, в организации работы которой важную роль сыграли военные советники из Москвы, была установлена относительно стабильная курьерская связь с советскими районами, отдельные соединения китайской Красной армии были снабжены радиопередатчиками. Однако эти меры не могли радикально изменить серьёзный отрыв баз советских районов и частей Красной армии от общепартийного центра в Шанхае. Информация, которой располагали Политбюро ЦК КПК и Дальбюро, оставалась ограниченной и эпизодической. К тому же Гайлис, Малышев и Фельдман так и не решили поставленную перед ними задачу – проникнуть в советские районы Китая.

А провалы в китайской компартии тем временем не затихали.

Особенно критическое положение сложилось в конце апреля в связи с арестом кандидата в члены Политбюро ЦК КПК Гу Шуньчжана[20]. С ноября 1928 г. Гу был заведующим Специальным (Особым) отделом ЦК КПК. Существовавший аппарат довольно эффективно боролся «со шпионажем и провокацией в рядах партии» и проводил «деструктивную» работу в организациях и армии противника. Кроме того, этот отдел подыскивал квартиры для членов ЦК и ПБ, обслуживал заседания ЦК, ПБ, пленумов партии, комсомола и профсоюзов, ведал типографиями, складами литературы.

В своей работе Специальный отдел опирался на довольно хорошо налаженную информацию о деятельности противника, получаемую либо путём внедрения коммунистов на ответственные посты в гоминьдановские организации, либо используя личные связи некоторых ответственных лиц с работниками Гоминьдана. Позже была признана грубейшим просчётом в организации деятельности Специального отдела слишком большая централизация власти и, как следствие, информации в руках одного человека.

Арестовали Гу Шуньчжана 24 апреля в Ханькоу, куда он приехал, чтобы подготовить покушение на Чан Кайши (в начале апреля Гу благополучно сопроводил члена ПБ ЦК КПК Чжан Готао в 1-й корпус). В одном из городских парков его опознал провокатор: Гу давал там представления под видом бродячего фокусника (до вступления в КПК он занимался этим ремеслом в Шанхае). Дрогнув перед угрозой расстрела, Гу предпочёл «потерять лицо»: он перечислил все должности, которые занимал, и предложил свои услуги полиции, требуя перевода в Нанкин для беседы с Чан Кайши.

Уже в упоминавшихся «Правилах партийной конспирации» отмечалось следующее: «Необходимо иметь в виду, что при известном осторожном отношении к выбору работников предательство – редкое явление, пока работник не попал в руки противника. Но на допросе, в тюрьме и проч. известный, хотя и сравнительно небольшой, процент теряется и даёт показания, так или иначе раскрывающие конспирацию. Поэтому необходимо иметь за правило, что при аресте или пропаже работника следует не пользоваться средствами конспирации, известными арестованному (или пропавшему без вести). Кроме того, нельзя забывать, что при аресте кого бы то ни было могут быть найдены следы, наводящие на след конспиративной квартиры».

14 мая Зорге доложил, что «провокаторство Гу, повторяю – Гу (спросите у Фрейлиха), доказано». «В Нанкине из-за его показаний уже расстреляно 7 человек. 14 мая приезжает в Шанхай для дальнейшей провокационной деятельности». Гу выдал полиции все адреса и явки Политбюро ЦК, провинциального комитета КПК Цзянси. Только благодаря имевшейся связи в нанкинской полиции (имеется в виду Цянь Чжуанфэй) партия была оповещена о предательстве Гу раньше, чем китайской полиции удалось разгромить все известные предателю «партийные организации и звенья партийной работы», а по сути, обезглавить весь центральный аппарат КПК, находившийся в Шанхае.

Временно была приостановлена работа Политбюро ЦК КПК, провинциального комитета и всех отделов. Квартиры, известные Гу, а он знал все, были ликвидированы (по крайней мере, так доложили в Исполком Коминтерна). Деятельность издательского аппарата и связь с ним оказались нарушенными апрельскими арестами. «Остен» (Рыльский) обращался к Пятницкому с просьбой прислать из Москвы китайских товарищей, неизвестных арестованному. Срочно требовались деньги.

Результатом предательства явился арест в мае – июле 1931 г. более трёх тысяч китайских коммунистов, многие из которых были расстреляны. Жертвой предательства Гу стал даже генеральный секретарь ЦК КПК Сян Чжунфа. Он был арестован 21 июня 1931 г. во французской концессии французской же полицией, так как гоминьдановцам было запрещено действовать на этой территории, и передан местным китайским властям. Сян Чжунфа, не выдержав пыток, дал показания. Это, правда, не спасло ему жизнь: человека такого масштаба, даже сломленного, гоминьдановцы предпочли казнить 24 июня.

Месть коммунистов Гу Шуньчжану была страшной. Не будучи в силах покарать самого предателя (после ареста его перевезли в Нанкин, где он находился под усиленной охраной), бывшие товарищи вырезали почти всю многочисленную родню Гу, включая жену, тестя и тёщу. По одним данным – семнадцать, по другим – более тридцати человек. Пощадили только двенадцатилетнего сына. Спустя много лет один из исполнителей этой акции объяснил совершённое злодеяние тем, что в доме Гу часто проходили заседания высшего руководства партии и все домочадцы знали вождей КПК в лицо. Рассчитывать на молчание этих людей не приходилось. Что же касается самого Гу Шуньчжана, то он нашёл свой конец в декабре 1934 г. Гоминьдановцы сами казнили предателя, заподозрив его в двойной игре.

Череда провалов привела к потере связи Коминтерна с Дальбюро. 12 июня Центр сообщил в Шанхай Зорге, что «Большой дом» (Коминтерн) потерял связь с бюро. Ему предлагалось выяснить в осторожной форме «состояние его здоровья» и докладывать шифром. Одновременно предписывалось организовать через надёжного человека связь с Дальневосточным бюро, чтобы выяснить положение в советских районах и китайской Красной армии. Связь с Дальбюро должна была быть организована так, чтобы до шанхайской резидентуры не могли добраться спецслужбы.

16 июня в Москву поступила телеграмма, сообщавшая, что связь шанхайской резидентуры с Дальбюро налажена. Далее шёл текст за подписью «Остена» (Рыльского), адресованный «Михаилу» (Пятницкому).

«Остен» доложил, в частности, что приехал «Джек» – С. Райс[21], которого успели уже вызвать в американское консульство. В этой связи Рыльский просил отозвать «Джека», «…а то он только затрудняет положение». Далее следовало сообщение, последствия которого «Остен» не смог правильно оценить и поэтому ограничился единственной фразой: «Арестован связист Хенри». Речь шла об аресте шанхайской муниципальной полицией (полиция международного сеттльмента, руководимая англичанами) представителя ОМС в Китае – «Анри» (Рудника).

На следующий день Зорге сообщил Берзину для передачи Пятницкому, что «Генрих и Генриетта арестованы» 13 июня (на самом деле арест произошёл 15 июня). Зорге считал, что существовала опасность обнаружения полицией важных документов и что все сотрудники «Большого дома» скомпрометированы, исключая «Фрица» (Шмидта[22]).

Предполагалось, что «Остен» (И. А. Рыльский), положение которого Зорге расценивал как «очень опасное», пока остаётся в Шанхае, чтобы не потерять связь. Зорге просил прислать как можно быстрее кого-нибудь по линии ОМС.

«Фриц», он же Шмидт – сотрудник пункта ОМС в Харбине, – был вызван в Шанхай после провала Рудника. Удивительно совпадение фамилий и псевдонимов двух харбинских Шмидтов, одного – сотрудника советской военной разведки, а второго – Коминтерна. Только у сотрудника ОМС фамилия «Шмидт» была подлинная. Псевдонимы, по задумке их авторов, должны были говорить о принадлежности лиц, которым они давались, к немецкой нации. Отсюда «Фриц». На большее фантазии не хватило. Попадался, правда, и «Ганс», как было в случае с Максом Клаузеном. И опять-таки не в единственном числе.

20 июня Зорге передал из Шанхая для Пятницкого, что немецкий адвокат О. Фишер подтвердил конфискацию полицией документов, найденных в помещениях, которые Рудник арендовал. По словам юриста, достаточно было, чтобы бельгийский консул подтвердил подданство арестованного, в этом случае ему удалось бы выйти на свободу, иначе его должны были выдать китайцам. По утверждению авторов книги «Дело Рихарда Зорге» Ф. Дикина и Г. Стори, во время ареста Рудника было найдено два паспорта: бельгийский и канадский. Первый паспорт был якобы на фамилию бельгийца Нуленса.

И. А. Рыльский при получении германской визы должен был выехать «кругом домой», в противном случае предполагалось «спрятать» его. Вся связь с китайской компартией, за исключением передачи денег, временно была прервана. Одновременно с Рудником британской полицией в Сингапуре был арестован француз Жозеф Дюкру[23] (псевдоним «Дюпон», «Серж Лефранк»), инструктор Орготдела (Постоянная комиссия по работе в армии) ИККИ, отвечавший за организацию антиимпериалистической работы в армии и флоте иностранных государств.

Причин провала Рудника («Анри») могло быть несколько:

Первая – неконспиративная деятельность его самого и беспечность в организации связей с представителями КПК. Достаточно вспомнить телеграмму со ссылкой на «Рамзая» о том, что «дом Анри обложен полицией» и что смена Рудником своего местожительства «…при серьёзной слежке не гарантирует от провала».

Вторая – отсутствие конспирации в работе представителей ЦК КПК, с которыми поддерживал постоянную связь Рудник.

Третья – предательство Гу, который, несомненно, знал Рудника.

Четвёртая – провал Рудника мог поизойти в результате вскрытия полицией деятельности Дальбюро.

И, наконец, пятая – арест инструктора ИККИ Коминтерна Дюкру в Сингапуре. Среди его бумаг якобы были обнаружены телеграфные адреса и номер почтового ящика в Шанхае: «Хиланоул. Почтовый ящик 208». Расследование продолжила шанхайская муниципальная полиция, что привело её, опять-таки по предложенной муниципальной полицией официальной версии, к некоему «Хилари Нуленсу, учителю французского и немецкого языков». Весьма сомнительная и маловразумительная версия провала.

Соображения по поводу причин ареста Нуленса (Рудника) высказал и Зорге в «Тюремных записках»: «Арест произвела полиция шанхайского иностранного сеттльмента по требованию нанкинского правительства и передала его этому правительству. Нанкинское правительство арестовало руководителей КПК и из их показаний узнало о существовании и деятельности Нуленса, а в довершение всего и о местах, где Нуленс встречался с представителями партии. Нуленс и его семья были арестованы у себя в доме, где были обнаружены и конфискованы в качестве важных улик весьма секретные документы…»

Скорее всего, к провалу Рудника привела совокупность причин, каждая из которых могла явиться последней в чаше терпения шанхайской муниципальной полиции. В этой связи хочется отметить ещё раз, насколько всё-таки были благоприятны условия для деятельности Коминтерна в Шанхае, если процесс перехода количества в качество был столь продолжительным и, судя по всему, окончательно так и не состоялся до оккупации Шанхая японцами.

Обыск, проведённый на квартире Рудника, по версии шанхайской муниципальной полиции, ничего не дал, кроме ключа от английского замка. Как выяснилось в последующем, ключ был от квартиры в доме по адресу Нанкин-роуд, 49. В ходе проведённого на квартире обыска по указанному адресу были найдены документы шанхайского отделения Тихоокеанского секретариата профсоюзов, дальневосточного филиала Профинтерна и Дальневосточного бюро Коминтерна.

Часть документов была зашифрована. Однако в Библии и в книге «Три принципа Сунь Ятсена» были обнаружены ключи к шифрам, что позволило расшифровать часть документов. В данном случае использовались так называемые «книжные шифры», которыми и были найденные в Библии и книге. Шифрознаками являлись номера страниц, строк, мест в строках, где находились шифруемые буквы. Книжные шифры обладают определённой криптографической стойкостью. Тем не менее в «чёрных кабинетах», где дешифровали такие шифры, было подмечено, что шифрознаки, соответствующие большим номерам строк или мест в строке, обозначали, как правило, редко встречающиеся знаки открытого текста. Это была зацепка для раскрытия сообщения и поиска соответствующей книги. Дело в том, что, как правило, каждый корреспондент предпочитает находить в книге буквы, стоящие недалеко от начала строки или начала страницы. В противном случае подсчёт занимает много времени, и при этом увеличивается вероятность появления ошибки. Все эти сложности и соображения по поводу дешифрования найденных документов были сняты, так как были обнаружены ключи к шифрам.

Хотя полиции было уже известно о существовании Дальбюро Исполкома Коминтерна, ознакомление с документами открыло детали деятельности Бюро в Китае и степень распространения его влияния.

Провал представителя ОМС, как выяснилось в последующем, мог затронуть и шанхайского резидента. Один из находившихся в распоряжении Нуленса почтовый ящик имел номер 1077. В то время как, прибыв в Шанхай, Зорге арендовал почтовый ящик № 1062. Шанхайская муниципальная полиция, которая осуществляла наблюдение за почтовыми ящиками «Нуленса», установила наблюдение и за почтовым ящиком Зорге, и не только за ним, но и заодно за квартирой Рихарда на Вонгшоу-гарденз. Наблюдение продолжалось с июля 1931 года по январь 1932 года. Из полицейских рапортов за этот период следовало, что Зорге бывает дома очень мало, а когда бывает, «проводит время, играя с друзьями в шахматы». «Получает много телефонных звонков и очень осторожен, старается сделать так, чтобы его разговоры не мог услышать никто из его домашних». Не исключено, что полиция подозревала Зорге в принадлежности к Тихоокеанскому секретариату профсоюзов. Это могло быть и просто превентивным мероприятием. Как бы то ни было, своим поведением Зорге не дал оснований полиции заподозрить его в противоправной деятельности.

21 июня «Остен» через шанхайскую резидентуру получил телеграмму, составленную заведующим ОМС А. Л. Абрамовым по поручению Пятницкого: «Шнейдер просит перевести 1000 долларов адвокату, но он не указал имя, фамилию адвоката и из какой страны перевести эти деньги. Шнейдера с нашей клиентурой не связывать. Отвечайте этим же путём».

Под псевдонимом «Шнейдер» скрывался Фридрих К. Фейергерд («Фриц»), один из совладельцев компании «Метрополитен Трейдинг К», открытой при финансовом участии Коминтерна, по документам которого он проходил как сотрудник пункта связи ОМС в Шанхае в 1927–1928 гг. Шнейдер, коминтерновский аналог братьев Эммерсон (Гольпер), имел непосредственную связь с руководством ИККИ и оказывал финансовые услуги международному коммунистическому движению (в том числе использовался в качестве курьера) не безвозмездно.

23 июня Абрамов обратился с просьбой к Берзину послать указание в Шанхай, «чтобы Рамзай сделал всё возможное для освобождения Анри», оговорив, что «весь расход за наш счёт». Это свидетельствовало о том, что для руководства Коминтерна не являлось тайной назначение «Рамзая» по линии IV управления в Шанхай.

Центр, казалось, понимал всю опасность втягивания Зорге в операцию по спасению арестованных. В этот же день, когда поступила просьба из Коминтерна, в Шанхай ушла телеграмма за подписью «Старика»: «Большой дом очень просит помочь его заболевшим: нанять им рехтсанвалта (адвоката, нем. – Авт.), организовать питание в тюрьме, если можно, подкупить врачей. Все это по мере сил и возможности нужно делать, но чрезвычайно осторожно, через третьих лиц. Вы лично нигде не должны репрезентироваться, держать себя тени и не компрометировать себя. Если так дело нельзя поставить, лучше отказаться. Расходы покрывает большой дом, телеграфируйте ответ».

Однако, к сожалению, такой, безусловно, правильной позиции в части «держать себя в тени» сам Центр в дальнейшем не придерживался, бесконечно подталкивая Зорге к решению проблем, относившихся к спасению арестованных.

Как бы там ни было, Зорге, понимая (возможно, сразу и не до конца) порочность и опасность для него самого и резидентуры участия в этой операции и имея формальные основания от неё отказаться, пошёл на всё. Сказалось ли в этом шаге коминтерновское его прошлое, близкое знакомство с Пятницким и Абрамовым, или на его решение повлияло представление о партийном товариществе, или же это было проявление простого человеческого сострадания, но Зорге не смог отказаться от поставленной задачи. Согласился, возможно не сознавая на первых порах всю обременительность поставленной задачи и её опасность для деятельности нелегальной резидентуры. Видимо, и Центр изначально не представлял, во что выльется такая просьба.

Следствием провалов явилась длительная приостановка (почти до конца года) деятельности центральных органов Компартии Китая и представительства Исполкома Коминтерна (Дальбюро) в Шанхае. Вся последующая переписка Зорге с Центром показывает, что он принял на себя функции представителя ОМС, и не только в части затянувшегося спасения четы Рудник, но и на определённый, пусть непродолжительный, срок, временно, в части поддержания и передачи связей с китайской компартией. И такая ситуация возникала регулярно, каждый раз при смене коминтерновского «караула», вызванного очередным провалом.

В ситуации, связанной с освобождением четы Рудник, поражает безоглядная и порой абсурдная (с точки зрения последствий) забота руководства Коминтерна о судьбе «Анри» и его жены. Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала готов был пойти на любые расходы, бросать в «бой» всё новые силы, расконспирировать все структуры, прямо или косвенно связанные с ним, задействовать любые средства в международном масштабе, лишь бы освободить своих сотрудников из тюрьмы. Может быть, находясь в токийской тюрьме, Зорге считал, что и для его спасения принимаются если не такие титанические, то хоть какие-то усилия.

Основная проблема освобождения арестованных состояла в том, чтобы при неудачной попытке добиться их освобождения путём подкупа властей решить вопрос передачи Рудника с женой под юрисдикцию страны, которая пользовалась в Китае правом экстерриториальности, и не допустить передачи рассмотрения их дела в китайский суд. В этом случае можно было рассчитывать на мягкий приговор. Но для того, чтобы суд иностранной державы принял дело к рассмотрению, нужно было ещё доказать, что чета Рудников являлась гражданами этой страны. При передаче рассмотрения дела в китайский суд арестованным грозила в худшем случае смертная казнь, в лучшем – длительное тюремное заключение.

В уже цитируемых «Правилах партийной конспирации» имелся и специальный раздел «Меры после провалов», в котором, в частности, предписывалось следующее: «После провала необходимо доискаться до причины его и, если она оказалась следствием недостатков нелегальной организации, приложить все усилия к устранению возможности повторения подобного явления в будущем». И далее: «После массового провала, дающего основание заключить если не о предательстве, то, во всяком случае, о значительном раскрытии конспирации, следует в этой организации временно приостановить организационную работу». Организационная деятельность могла быть начата «…вновь по выяснении причины провала и строгой изоляции подозрительных членов организации».

«Правила партийной конспирации» включали в себя и рекомендации по поведению на допросе и под стражей. «Нелегальный работник, – отмечалось в этой связи в коминтерновском документе, – должен ясно отдавать себе отчёт в том, что, несмотря на все меры предосторожности, он может быть арестован. Поэтому он должен всегда быть твердо готов вести себя на допросе достойным образом, какими бы мерами ни пытались заставить его предать организацию». Арестованный должен был не только помнить, что своей стойкостью на допросе он нередко может добиться своего освобождения, «…но также, что он не вправе компрометировать авангард рабочего класса в глазах широких масс, ни предательством, ни взваливанием „вины“ на других, ни заявлением, что работал несознательно („за плату“ и т. д.)».

Вопросу поведения арестованных коммунистов на следствии и суде были посвящены и директивные указания Секретариата ИККИ от 1927 г. В указаниях, в частности, подчёркивалось: «Необходимо наперёд поставить в известность товарищей, какими правами располагает задержанный или арестованный на основании существующих законов: после какого срока обязательна передача полицейскими властями судебным, вызов прокурора, право на общение с семьёй, допущение защитника и т. д.». Указания регламентировали и основные правила при даче показаний: «а) Не оговаривать других лиц, не давать сведений о деятельности партии и др. организаций; б) Если с арестованным захвачен компрометирующий других товарищей материал, надо стремиться локализовать дело, быть осторожным в показаниях, чтобы не дать следствию данных для привлечения других… Во всех таких случаях особенно важно действовать по указаниям партийного комитета».

В директивных указаниях обращалось также внимание, что одним из первых и трудных вопросов, который должен был решить арестованный: заявлять или нет о принадлежности к партии? В этой связи рекомендовалось не отрицать таковую принадлежность, когда налицо все данные, а, наоборот, «…твердо, без колебаний заявить о своей принадлежности к партии и готовности стоять в ее рядах до конца…»

Насколько арестованный Рудник был поставлен в известность, какими правами после ареста он обладал, сказать трудно. Однако признавать принадлежность к Коминтерну, а значит – к партии, он не собирался, несмотря на всю её очевидность.

25 июня Пятницкий распорядился, чтобы «Леон» (Столяр) и «Остен» (Рыльский) выезжали домой любыми путями.

В тот же день Исполком Коминтерна потребовал от Шанхая сообщить немедленно фамилию, под которой сидят «Анри» (Рудник) и его жена. Получается, что Отдел международных связей ИККИ не имел представления, под какой фамилией в Китае работал их представитель Рудник. Из ответной телеграммы Зорге следовало, что Рудник был арестован с бельгийским паспортом.

В конце июня Зорге доложил, что немецкий адвокат Фишер не сможет взять на себя защиту в первой инстанции, «но гарантирует перенять апелляцию». Подобные услуги должны были стоить больших денег, и, вероятно, выделенной на это тысячи могло не хватить. «Как далеко можем идти?» – запрашивал Зорге. По мнению Фишера, дело тянуться будет довольно долго. Необходимо было подтвердить гражданство Бельгии, а для этого требовались усилия Центра, и немалые. Фишер рекомендовал, чтобы действительная особа бельгийского паспорта «Анри» исчезла из Бельгии.

Бельгийский консул не признал подданства «Анри», и дело должно было быть передано в китайский суд.

О подкупе говорить было пока ещё рано. Для суда первой инстанции, по докладу Зорге, имелось две кандидатуры. Уже был найден китайский адвокат, который потребовал 1800 «амов». Нужны были деньги и на взятки. Зорге просил Москву дать немедленный ответ.

По рекомендации Фишера остановились на китайском адвокате «Вильгельме». Он работал вместе с Фишером в адвокатской конторе с названием «Муссо, Фишер и Вильгельм».

Из телеграммы следовало, что Рудник был арестован с бельгийским паспортом. Теперь оставалось подтвердить гражданство Бельгии, а для этого требовались усилия Центра, и не малые.

В дальнейшей переписке с Центром «Анри» и его жена будут называться «больными», тюрьма – «больницей», адвокаты – «врачами», а мероприятия по их освобождению (оплата услуг адвокатов, подкуп чиновников и консульских работников и т. д.) – «лечением».

27 июня 1931 года «Рамзай» сообщал в Москву: «Остену удастся выехать кругом только 1 июля. Рейс выезжает 27-го. Остаётся его жена („Остена“. – Авт.) для денежной связи с китайскими товарищами. С ней держим связь. Француз (Дюкру. – Авт.) в Сингапуре получил 18 месяцев, с ним 16 малайцев, их сроки неизвестны. 23-го арестован секретарь политбюро Сян Чжунфа, выдан китайцам. По газетным сведениям, выдал разные вещи и расстрелян, но товарищи сомневаются в его предательстве. Москвин (Чжоу Эньлай, с 1928 г. член ПБ ЦК КПК. – М.А.) и Голубев (Чэнь Шаоюй[24], член ЦК КПК. – Авт.) предложили перевести целое политбюро в сов[етский] район, но восточн[ое] бюро отклонило. …Бельгийский консул не признал подданства Генри [Анри]. Дело пойдёт перед кит[айским] судом. Нужен китайский адвокат, который требует 1800 амов, кроме этого нужны взяточные деньги. Немедленно срочите, согласиться ли на эти условия. Фишер тот самый, что на Сычуань род, выехал 27 через Сибирь, направляясь в Европу. Адвокат Анри (Фишер. – Авт.) требует 2000 амов. Есть виды, что жену выпустят за 400 иен. (? – так в тексте. – Авт.)».

Выехать из Шанхая 1 июля «Остену» не удалось.

30 июня Абрамов адресовал в IV Управление телеграмму для последующей передачи следующего содержания: «Тов. Берзину. Прошу сообщить срочно нашим: средства на лечение Анри будут. Сообщите приблизительно, сколько понадобится. Не дожидаясь ответа, авансируйте расходы на их защиту. Срочите немедля, под какими фамилиями Анри и жена в больнице. Привлеките спокойно подходящих врачей, лечение ведите всеми способами. О последующем ставьте регулярно нас в известность».

Из «наших» в то время в Шанхае кроме «Остена» (Рыльского), который жил в ожидании ареста, оставался лишь «Рамзай».

3 июля Пятницкий обратился к Берзину с очередной просьбой: «Прошу сообщить Рамзаю в Шанхай: Алисе (жене „Остина“. – Авт.) немедленно выехать Москву западным путём. Деньги пусть оставит вам. Сохраните возможные связи с китайцами. Срочите, можно ли и каким путём через Вас восстановить связи с китайцами нашим выезжающим новым товарищам».

В этот же день, 3 июля, Пятницкий обратился к Берзину ещё с одной просьбой – надо было срочно восстанавливать высший орган компартии, выводить из-под удара полиции оставшихся на свободе руководителей КПК, укреплять политическое руководство в советских районах. Телеграмма начиналась уже известными словами:

«Прошу сообщить нашим в Шанхай следующее (здесь и далее выделено мной. – Авт.): Москвину (Чжоу Эньлай. – Авт.) и Голубеву (Чэнь Шаоюй. – Авт.) рекомендуем выехать в соврайоны и работать там в качестве членов бюро. Если проезд опасен, оба должны выехать верным путём в Москву. Во всяком случае, принять все меры к полнейшему обеспечению их сохранности.

Создайте временное Политбюро. В состав последнего могли бы войти Лофутан (Лу Футань, кандидат в члены ПБ ЦК КПК. – Авт.), Воровский (Хуан Пин[25], кандидат в члены ЦК КПК. – Авт.), Цайхосян (Цай Хэсэнь, член ПБ ЦК КПК с 1931 г. – Авт.), Люшаочи (Лю Шаоци[26], член ЦК КПК. – Авт.), Измайлов[27] (Чжан Вэньтянь, член ЦК КПК с 1931 г. – Авт.), Погорелов (Цинь Бансянь, член ЦК КПК с 1931 г. – Авт.) и Лю. Можете, конечно, внести изменения и дополнения, сообщив нам окончательный список. Местопребывание временного Политбюро, если нельзя в Шанхае, перенесите в Тяньцзин, Пекин или Харбин, приняв меры к сохранению связи с нами. Срочите передачу этой директивы адресатам».

До происходящих событий в советские районы выехали члены Политбюро ЦК КПК Чжан Готао (апрель 1931 г.) и Сянь Ин (в октябре 1930 г.).

Основную роль в передаче этой, предыдущих и последующих директив вынужден был сыграть сам Зорге, которому было просто некому поручить выполнение этой ответственной задачи. А времени было в обрез, и список был немалый, да к тому же шла охота на «Остена» (Рыльского). Трудно переоценить значение телеграмм, переданных в те критические недели через шанхайскую резидентуру, и роль «Рамзая» в этой передаче.

Временное Политбюро ЦК КПК было сформировано. В него вошли прежние члены Политбюро Чэнь Шаоюй, Чжоу Эньлай, рекомендованные Москвой Лу Футань, Ло Фу (настоящая фамилия Чжан Вэньтянь), Бо Гу[28] (настоящая фамилия Цинь Бансянь) и Ли Чжушэн (русский псевдоним «Славин»), Чэнь Юнь (настоящая фамилия – Ляо Чэньюнь), Кан Шэн[29] (он же Кон Син, настоящая фамилия Чжан Цзункэ). Бо Гу, Ло Фу и Ли Чжушэн, не будучи членами ЦК, были введены в состав временного Политбюро. Все они учились в Коммунистическом университете трудящихся Китая в бытность ректором университета П. А. Мифа. Цай Хэсэнь к этому времени был схвачен в Кантоне и замучен гоминьдановцами.

Все эти люди, за исключением Лу Футаня и Ли Чжушэна, переметнувшихся на сторону Гоминьдана, будут в дальнейшем занимать ведущие позиции в партийном и государственном строительстве Китайской Народной Республики.

У исследователей не возникает сомнения, что состав временного Политбюро ЦК КПК был сформирован по указанию представителя ИККИ «Остена» (Рыльского) на основе директив Исполкома Коминтерна.

Однако представляется, что в той обстановке Зорге не мог оказаться в стороне от создания временного высшего партийного органа Компартии Китая и ограничиться только ролью (даже очень ответственной) «почтальона». Памятуя его предложения о «совершенной смене, по крайней мере, верхов коммунистического аппарата», вчерашний коминтерновский работник Рихард Зорге, как думается, внёс свои коррективы и дополнения в предложенный Москвой список кандидатов.

Именно в эти дни Зорге познакомился с Чжоу Эньлаем, возглавлявшим Военный отдел ЦК и курировавшим Специальный (Особый) отдел, и Чэнь Шаоюем, который останется в истории Компартии Китая и Коминтерна под псевдонимом «Ван Мин» (выехал в Москву в конце сентября 1931 г.). Не могло не состояться и знакомство Зорге ещё с двумя членами временного Политбюро ЦК КПК – Кан Шэном и Чэнь Юнем. Оба они входили в состав руководства Специального отдела ЦК, причём Чэнь Юнь, 28-летний шанхайский печатник, являлся его заведующим.

После предательства Гу Шуньчжана Спецотдел ЦК был немедленно реорганизован. В его новой структуре было создано три основных отдела, отвечавших за «парттехнику», «работу в армии» и «борьбу с провокацией». Под «парттехникой» понималось обеспечение связи с советскими районами и Дальбюро ИККИ, подбор конспиративных квартир для руководства компартии, «обслуживание» – обеспечение безопасности заседаний ЦК, Политбюро, пленумов партии и т. д.

Вскоре Чжоу Эньлай в качестве члена Политбюро ЦК КПК выехал в Центральный советский район.

5 июля «Остен» (Рыльский) доложил «Михаилу» (Пятницкому) через «Рамзая», что из-за того, что «Маргарита» «тревожена полицией», она должна была выехать 4 июля в Геную. «Маргарита» – Маргарет Каул, была сотрудницей ТОС в Шанхае с начала 1931 г. Поэтому Рыльский вынужден был отложить собственный отъезд и остаться в Шанхае. Он просил срочно прислать человека, только тогда он мог выехать: «без никого» нельзя было оставить китайцев – складывалось очень тяжёлое положение. А для себя Рыльский потребовал «сапог» (паспорт) «немедленно».

В 10-х числах июля «Рамзай» получил телеграмму от «Старика»: «Сегодня газеты сообщают о переводе Анри и жены в кит[айскую] больницу, что может кончиться смертью. Большой дом просит принять все меры по освобождению Анри, не стесняясь в средствах. О возможных мероприятиях и перспективах телеграфируйте».

17 июля Рамзай, наконец, ответил на запрос Центра, под какой фамилией находились «больные» в тюрьме: «т. Михаилу. Из Бельгии ответили, что паспорт за № 21382 на имя Вандеррусен /?/ (так в тексте. – Авт.) настоящий, но данное лицо проживает в Бельгии. Срочно проверьте правильность этого и в данном случае попробуйте, чтобы исчезло, и постарайтесь это сообщение изменить.

Адвокату нужно немедленно для подкупа суда 10 000 амов. Срочите согласие и переведите деньги. Авансировать не из чего. Суд 3 августа».

Шанхайская муниципальная полиция арестовала Рудника как Хилари Нуленс. По отдельным утверждениям, при аресте у Рудника нашли два паспорта – бельгийский и канадский. Возможно, Нуленс и была фамилия по канадскому паспорту. Как таковая, эта фамилия ни разу в шифрпереписке 1931 г. не прозвучала. Первой перед властями международного сеттльмента Шанхая была озвучена фамилия Вандеркрюйссена, бельгийского подданного. Вместе с тем и китайская пресса, и Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, и Чан Кайши изначально идентифицировали представителя ОМС в Шанхае как Нуленса. Фамилия «Нуленс» («Нулэнс») была озвучена в коминтерновской переписке 1932 г. и в последующие годы, равно как и фамилия «Руэгг», которая, как мы увидим, появилась далеко не сразу.

Тем временем помощником начальника IV Управления В. Х. Таировым была получена телеграмма от заведующего ОМС Абрамова: «Прошу срочно сообщить Рамзаю от Михаила:

21 июля из Москвы выехало лицо со специальным заданием содействовать лечению Анри. Информируйте его о положении Анри и нужные связи. Содействуйте ему полностью. Звать его Адольф Майер, австриец. Остановится в Палас Отеле. Если не найдёт там комнаты, будет 3, 4 и 5 августа (файф-о-клок) находиться в ресторане Палас. Подтвердите прибытие. Прошу ни на йоту не ослаблять Вашей заботы по лечению Анри».

Германа Зиблера, по паспорту Адольфа Майера, Рихард Зорге хорошо знал, поэтому не требовались пароль и отзыв. В дальнейшей переписке Зиблер-Майер проходил под псевдонимом «Герман».

21-го же числа из Москвы в Шанхай выехал «временный омсовец». Он, как и Майер, должен был остановиться в «Палас Отель», где он должен был «искать Шмидта». Для облегчения контакта «временный омсовец» имел при себе «фото ребёнка и паспортную фамилию Шмидта». Вероятно, «фото ребёнка» выступало в качестве опознавательного признака. Псевдоним приезжего был «Малей» (Малли). При этом он не должен был «связываться со Шнайдером». Под псевдонимом «Малей» скрывался Карл Лессе[30].

Итак, в один день из Москвы выехали два посланца по линии Коминтерна, которые следовали в один и тот же пункт и должны были остановиться в одном и том же отеле, только встречать их должны были разные люди – Зорге и Шмидт. Шмидт, который являлся сотрудником пункта ОМС в Харбине, ещё только должен был повторно прибыть в Шанхай, но к назначенному сроку в городе так и не появился.

25 июля Центр уведомил «Рамзая»: «Большой дом для сидящего ассигнует до пяти тысяч амов. Предлагают пока использовать все наличные средства. Приезжающие собой везут деньги для этой цели. От адвоката старайтесь получить возможные гарантии».

Перед самым приездом посланцев Москвы Рыльский сообщил, что Шмидт давно уже уехал обратно. Поэтому он просил инструкций, как найти «приезжающего ОМС» – «Малея» и сообщить фамилию, под которой тот прибывает в Китай. «Можно ли его будет найти через приезжающего одновременно к соседям Германа?» – задавал вопрос Рыльский. Однако разведупровец «Герман» на сей раз ехал не к «соседям» (к сотрудникам военной разведки), а по делам «Большого дома».

5 августа Коминтерн информировал, что приезжающий «Малей» «Германа» не знает.

«Малей» (Карл Лессе) тем временем уже 2 августа был в Шанхае. Здесь состоялась его встреча со старыми знакомыми. Вот что об этом писал Макс Клаузен: «Однажды я вместе с Зеппелем отправился в отель Мюнхен встретиться с Карлом Лессе, который руководил нашей коммунистической ячейкой в Гамбурге, перед моим отъездом в Москву. У Карла Лессе была забавная легализация. Он продавал лекарства от [Leрra sickness] болезни в китайских провинциях. В это дело не верил он сам». Lepra – проказа по латыни.

С помощью Зорге и «поляка Джона» (Стронского[31]) приезжие коминтерновцы установили связь с «Остеном» (Рыльским).

В 20-х числах июля Центр уведомил Зорге, что «Большой дом» ассигнует «для сидящего» до пяти тысяч «амов». Предлагалось пока использовать все имевшиеся наличные средства. Приезжавшие должны были привести с собой деньги для этой цели. От адвоката требовалось получить возможные гарантии. В тот же день через Зорге от Рыльского потребовали сообщить, «…какие связи сохранились с корейцем, малайцем, индокитайцами и другими вне Китая», а также какие имелись возможности для возобновления всех связей.

6 августа Зорге сообщил в Москву Таирову: «Остен дольше не может оставаться. Выедет 14-го пароходом кругом. Вызвал телеграфно Шмидта. Просит нас временно перенять связи с китайцами. Срочите нам решение или большой дом даст другие инструкции. Срочно ответьте». Рыльский отплыл из Шанхая на немецком пароходе, как и было запланировано, 14 августа.

К тому времени Большой дом ещё 3 июля дал «добро» Рамзаю на сохранение связи с китайцами. Итак, в критический момент многократного провала, который потряс до основания и ЦК КПК и Дальбюро ИККИ, когда под угрозой находились связи с компартией, шанхайская резидентура Рамзая пусть временно, пусть ненадолго, но переняла эти связи, не дала оборваться нити, соединявшей Коминтерн с КПК. Более того, Зорге вынужден был поддерживать связь и с отделением ОМС в Харбине.

А в деле с арестованными появилась новая интрига. 1 августа Таиров сообщил Рамзаю: «Большой дом просит, чтобы он историю со швейцарскими документами сейчас же приостановил. До нашего указания ему не следует ничего предпринимать…». На смену бельгийскому готовился швейцарский вариант. Однако об этом до сих пор никакой речи в переписке не было.

Возможно, этот вариант вводился Коминтерном помимо Рыльского и Зорге из-за Шнейдера (Ф. К. Фейергерд), находившегося в тот момент в Шанхае. Зорге предписывалось осторожно выяснить положение Шнейдера. Подобное указание можно объяснить только тем, что от «Анри» (Рудника) могли выйти на (Шнейдера) Фейергерда, так как «Чайна Трейдинг Ко» тесно сотрудничала с берлинской компанией (если не являлась её филиалом), которую тот представлял.

6 августа ещё Герман доложил «срочно Михаилу»: «Задержать историю со швейцарским документом не возможно. Швейцарский консул послал уже запрос своему правительству. Срочите разъяснение».

На следующий день поступил ответ из Москвы: «Шанхай. Рамзаю для Германа. Из Швейцарии сообщают о поступившем уже туда запросе из Вашего города. Мы примем все меры, чтобы был положительный ответ и чтобы нейтрализовать родных. Мы дали Вам 1-го указание приостановить швейцарскую публикацию, ибо лицо было обнаружено недалеко от Швейцарии.

С Б. будут большие трудности, когда дело появится в печати. Предпочли бы ещё переменить на другого, которого надеемся ещё найти. Всё же примем все меры. Михаил».

Под Б., возможно, имелся в виду швейцарец Бере, фамилией которого, на сей раз, назвался Рудник. Весь вариант, слепленный наспех, не выдерживал первой проверки. А уже готовилась международная кампания в защиту Анри с женой.

В очередной телеграмме Рамзаю уже для «Германа», только что прибывшего в Шанхай Адольфа Майера, констатировалось:

«Б. не только находится вблизи родного города, но его родители находятся в той же стране. Если даже первый акт будет благополучно закончен (сообщат, что такой имеется), то газетная кампания может заставить Б. и его родных сообщить о фальши. Мы принимаем меры к нахождению в нашей стране годных для этого людей с обеспечением всего. Сообщите, возможно, ли будет применить новую комбинацию? Швейцарская комбинация была затеяна без достаточной подготовки. (Она может принести много вреда. Что же теперь можно сделать? Возможно ли купить владельца и его родных и как приступить к этому? Опасность и в этом случае имеется. Они могут сообщить властям ещё до того как они что-либо узнают из прессы или от властей. – Все зачёркнуто в первоначальном тексте. – Авт.) Какой можете дать совет? Попытайтесь подкупить какого-либо консула. Абрамов».

Телеграмма свидетельствовала об отсутствии в Москве чёткой линии поведения в сложившейся ситуации.

10 августа Майер сообщил для Пятницкого: «Второе постановление суда, что если не швейцарцы, то выдать китайцам. Из Швейцарии получили пока положительный ответ, но ещё проверят фотографии больных. Другие комбинации поздны. Если не оправдаются швейцарские документы, то больные погибли».

Для спасения арестованных Коминтерном задействовалась «тяжёлая артиллерия». В этот же день, 10 августа, в Шанхай поступила «кричащая» телеграмма из Москвы:

«Рамзаю для Германа. Примите все возможные меры к спасению обоих из рук палачей. Одновременно пусть Вильгельм (китайский адвокат. – Авт.) обратится сейчас же к приезжающей Сун Цинлин, жене Сунь Ятсена, которая выехала 1-го из Берлина, с настоятельной просьбой спасти обоим жизнь. Она его по всей вероятности примет».

В очередной телеграмме Зорге для Майера сообщалось, что Б. не только оказался вблизи своего родного города, но и его родители находились там же. Высказывалось опасение, что планируемая газетная кампания могла заставить Б. и его родных сообщить о фальсификации. В этой связи Москва выясняла, возможно ли будет применить новую комбинацию. Швейцарская комбинация, как оказалось, была затеяна без достаточной подготовки и могла принести много вреда. Запрашивались предложения, и предлагалось попытаться подкупить «какого-либо консула».

Телеграмма свидетельствовала о полной растерянности в Москве. Да и какой совет мог дать Зорге, находившийся в Шанхае, – подкупить настоящего владельца паспорта и его родных и подсказать, как приступить к этому? Новый вариант готовился явно второпях.

12 августа Рамзай отправил телеграмму «для Михаила»: «Герман просит перевести ему деньги. Ребёнок больных называется Джими, ему три года, а не семь. Фридман сообщает, что фотография уже в дороге из Швейцарии для здешнего консула. Международная пресса должна соединить выдачу больных с историей англичанина Торбурна».

Англичанин Торбурн был убит в июне по личному приказу командира нанкинского гарнизона Ку Чиньлуна.

13 августа из Шанхая была отправлена телеграмма: «Вчера вечером больные выданы кит[айским] военным властям. Скотланд-ярд нашёл, что Б. работает в Брюсселе. Швейцарский консул отказался. Дайте инструкцию».

14 августа в Шанхай от ИККИ поступили очередные инструкции, которые следовало передать «больным». Рудник должен был продолжать выдавать себя за швейцарца со следующей краткой биографией: «Имя: Пауль. Фамилия: Кристен. Год рождения: 7.IX.1897 г. Первая профессия – обойщик; вторая – сельхозраб., сейчас – безразлично. Родился в Энерт Моос у Станс. Там же учился. Рекрутеншуле с IX по XI 16 г. в горном батальоне… В марте 1924 г. переехал в СССР. Оттуда якобы нелегально поехал на Восток. 8.II.1924 г. женился. Жена – Эльза, урожденная Вебер из Менцикоха…»

Сами Кристены находились в то время в Советском Союзе. Их родные в Швейцарии готовы были подтвердить, что на фотографиях, которые поступят из Шанхая, изображены именно они, и, более того, сами тоже обратятся к Сун Цинлин. В действительности родственники Кристенов ещё пребывали в неведении о той роли, которую им отводил Коминтерн.

Определить время введения очередной комбинации предоставлялось Майеру с Зорге.

Текст телеграммы был написан от руки, малоразборчивым, корявым почерком. Поэтому при передаче сам текст не мог быть воспроизведён без искажений. Нетрудно представить, какие искажения были внесены при шифровании в Москве в этот текст, от которого зависела жизнь двух человек.

Биографии Кристенов следовало ещё передать «больным», и сделать это мог только китайский адвокат и только в том случае, если военный суд допускал к участию в судопроизводстве адвокатов. Москва же надеялась, что родители Кристенов признают в арестованных в Шанхае своих детей, и тогда планировалось поднять большой шум в прессе с требованием освобождения и т. д.

15 августа «Герману» через «Рамзая» поступила новая телеграмма от Михаила: «…Срочите, связались ли с известной Вам китаянкой, которую впредь будем называть Лия, повторяю Лия. Михаил». В последующей переписке Зорге использовал этот псевдоним.

Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, родилась в 1893 году и принадлежала к влиятельной в Китае семье Сунов. Отец четверых детей Чарльз Сун сделал состояние на торговле Библией. Сестра Сун Цинлин, Сун Мэйлин, являлась женой Чан Кайши. Её другая сестра, Сун Айлин, была замужем за крупным шэньсийским финансистом Кун Сянси, имевшим отдалённое отношение к клану самого Конфуция, а брат, Сун Цзывэнь, в 1928–1931 гг. был министром финансов нанкинского правительства, в 1929–1931 гг. – заместителем председателя Исполнительного юаня. Все четверо детей Чарльза Суна получили образование в США. Пасынок же Сун Цинлин, Сунь Фо, занимал видные государственные посты – в 1929–1931 гг. был министром железных дорог, заместителем Председателя Экзаменационного юаня. Женитьба на Сун Мэйлин укрепила позиции Чан Кайши не только в Гоминьдане, но и в Китае в целом.

Сун Цинлин была не только вдовой Сунь Ятсена, но и известным политическим и общественным деятелем. С 1926 по 1945 гг. она являлась членом ЦИК Гоминьдана, с марта по июль 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана, член Уханьского правительства, с 1927 г. – Почётный председатель Антиимпериалистической лиги, а с 1932 по 1933 гг. – председателем Исполкома Китайской лиги защиты гражданских прав. Она имела широкие связи в правительственных, партийных и армейских кругах. Так, она поддерживала тесные отношения с Цай Тинкаем, командующим 19-й армией, дислоцируемой в Шанхае и его окрестностях. К этому следует добавить, что Сун Цинлин была не только видным левым деятелем в Гоминьдане, но и являлась очень богатой женщиной.

С осени 1927 г. по лето 1931 г. она находилась в эмиграции.

Учитывая высокий авторитет Сун Цинлин в Китае, её тесные связи со времён Сунь Ятсена с руководством Коминтерна, Чан Кайши использовал её как канал доведения своей позиции до руководства Советского Союза, а также и до китайских коммунистов. Так, через неё ЧКШ сообщал Москве о своем желании дать толчок переговорам по нормализации советско-китайских отношений. Сун Цинлин сыграла одну из ведущих ролей в создании единого антияпонского фронта между Чан Кайши и коммунистами. Так, в 1936 году Сун Цинлин в ответ на личную просьбу Мао Цзэдуна передала последнему для Красной армии собственных 50 тысяч долларов. По другой версии она выступила лишь в качестве передаточного звена между Мао Цзэдуном и ИККИ, а переданные деньги принадлежали Коминтерну. Учитывая привилегированную позицию свояченицы, Чан Кайши не только смотрел «сквозь пальцы» на её связи, но и, как представляется, поощрял их. И более того, поддерживал в безопасности каналы такой связи, оберегал их от провала. Знал ли он, что передаточным каналом в ряде случаев являлась военная разведка, а не Коминтерн?

Коминтерн же сначала через «Германа», а в последующем через «Рамзая» пытался использовать её как агента влияния в решении сначала частного вопроса спасения арестованных, а потом в 1936–1937 гг. для наведения мостов между коммунистами и Чан Кайши. Уже тогда Зорге понял, какую неоценимую пользу могут принести люди такого калибра и какое влияние они могут оказать на ход событий.

Со временем Зорге включит Сун Цинлин в число своих «лучших связей». Несомненно, никаким агентом она не являлась, что прекрасно понимал и сам Рамзай. Никакого отношения к агентуре она не имела, да и не могла иметь, а передавала Зорге информацию на доверительной основе.

Сумела подружиться с вдовой Сунь Ятсена и Агнес Смедли, и знакомство их могло состояться ещё в Берлине. Однако Рамзай познакомился с вдовой Сунь Ятсена самостоятельно в ходе решения вопросов, относившихся к освобождению арестованных.

Тем временем Коминтерн переправил в IV управление новые предложения: Берзину для Зорге: «Необходимо принять все меры к установлению дальнейшего контакта с консулом, дабы он подтвердил фото наших. Даём новую комбинацию: фамилию Б. больные взяли, не желая огорчать своих родителей». Конечно, это была не комбинация, а плохая мина при плохой игре.

Обмен телеграммами проходил чуть ли не ежедневно.

В ИККИ рассчитывали также на то, что вдове Сунь Ятсена удастся смягчить участь обвиняемых.

Сун Цинлин, как и следовало ожидать, обещала сделать все возможное. Как выяснилось, китайский адвокат «Вильгельм» к «больным» доступа не имел, но предложил вместо себя человека, который якобы за 3500 «амов» мог быть допущен к арестованным. Военный же министр потребовал взятку в 200 тыс. иен, гарантируя тогда жизнь чете Рудников.

А из Шанхая по согласованию с Москвой, наконец, после неоднократного откладывания отъезда готовился уезжать «засвеченный» «Остен» (Рыльский). Связи с китайскими коммунистами предполагалось передать представителю ОМС в Харбине Шмидту, если он останется в Шанхае. В противном случае связи должен был взять на себя «Малей» (Карл Лессе), пока из Москвы «не пришлют человека». В ИККИ рассматривалась также возможность временной передачи связей Зорге. У самого Зорге такая перспектива не вызывала особого энтузиазма.

Состояние же дел на месте у представителей Коминтерна было довольно плачевное. Из-за «харбинских дел» и положения в Шанхае принятие связи с китайцами для Шмидта представлялось невозможным. Больше месяца оставаться в Шанхае он не мог. Из-за отъезда Рыльского и позднего прибытия Шмидта Зорге вынужден был бы поручить одному из сотрудников резидентуры или агенту перенять связь с китайскими коммунистами, что означало, по признанию Зорге, полную изоляцию «нашего работника» от резидентуры, и дальнейшее продолжительное поддержание таких связей ставило под вопрос его обратное возвращение на «нашу работу».

А из Исполкома Коминтерна через резидентуру Зорге потребовали от Шмидта, который всё ещё находился в Шанхае, выяснить, передал ли Шнейдер «…десять тысяч амов, доставленных его женой?» Деньги предназначались китайским коммунистам.

«Десять тысяч переданы давно, ещё Остеном (И. А. Рыльским. – Авт.). Шнейдер ведёт себя сумасшедше: не хочет никого знать и никаких денег. Говорит, что уедет в Японию. Предупреждаем, как бы не вышла история», – докладывали 20 августа из Шанхая «Шмидт, Малей и Рамзай». Срочно курьером запрашивались деньги.

Представитель харбинского пункта связи ОМС Шмидт попал в поле зрения полиции ещё в свой июньский приезд в Шанхай. Но, тем не менее, вопреки соображениям конспирации он опять был вызван в Шанхай. «Спустя некоторое время он снова вернулся, но был без работы, – отмечал „Малей“ (Лессе). – В отеле „Палас“ двое венгерских служащих явно заинтересовались характером его деятельности и пр. Кроме того, мы были без денег, поэтому вдвоём там (в отеле. – Авт.) дальше жить было невозможно. К тому же его предприятие в Харбине („Шмидт энд Ко“. – Авт.) также оказалось без денег, и каждые два дня в Шанхай оттуда приходили письма».

Однако в Харбин Шмидт был отправлен отнюдь не сразу.

В отчёте о работе в Китае, написанном уже в Москве 14 января 1932 г., Лессе отмечал о своём пребывании в Шанхае следующее: «Люди [из] в[оенной разведки], учитывая специфику своей работы, не хотели больше поддерживать связи с Китайской [ком]партией. Я повременил с налаживанием контактов ещё несколько недель, чтобы немного ознакомиться с положением дел и лишь затем их установить». И эта пауза, по словам самого писавшего, продолжалась до 10 октября.

22 августа в Шанхай за подписью «Михаила» ушла телеграмма:

«Тов. Рамзаю для Германа. Родители дали согласие, то есть родители опознают фотографии обоих. Срочите, успели ли передать больным вторую комбинацию. Передачу комбинации и все к ней дополнения необходимо провести через адвоката. О второй комбинации поставьте в известность Лию». Речь шла о комбинации со швейцарцами по фамилии «Кристен».

В этот же день, 22 августа, Зорге сообщил о результатах встречи с Сун Цинлин – «Лией»:

«Чан Кайши отрицает Лие, что больные убиты, пробует вынудить от Лии политические концессии за обещание больным. Да, наши старания в Нанкине получить доводы, что больные живы, не удались, скептически смотрим на утверждение ЧКШ. Герман имеет связь со швейцарским консулатом, просит, чтобы родители больных послали депешу швейцарскому консулу с опасением, что за больными скрывается их сын. Секретарь консулата денежно заинтересован». В первый раз «Рамзай» отметил, что Чан Кайши ожидает политических уступок за послабление в отношении арестованных и действует через свою свояченицу.

Москва тем временем требовала принять все меры для проверки сведений о «больных». Необходимо было выяснить, «живы ли оба». Одновременно требовалось добиваться через адвоката свидания с ребёнком. Через «Лию» предлагалось оказывать максимум давления, чтобы добиться этого свидания. Москва также запрашивала, удалось ли передать имена «второй комбинации». В положительном случае можно было начать газетную кампанию в защиту «больных».

27 августа Рамзай доложил, что усилия направленные на передачу «новой комбинации» пока не увенчались успехом: «Передача новой комбинации очень трудна. Вильгельм отказался. Лия ответа ещё не дала, пробуем через китайцев. Кампанию с новой фамилией можно начать с версией, что больные не хотят признаваться в своей (собственной. – Авт.) фамилии из личных мотивов. Родители пусть телеграфируют консулу. Обращаем внимание, что фото могут быть высланы из Швейцарии для проверки здесь на месте. …Герман просит переслать ему деньги. …»

Москва тем временем готовила очередную «новую комбинацию». 1 сентября за подписью «Михаила» (Пятницкого) в Шанхай была отправлена следующая телеграмма: «Герману и Рамзаю. Нашли новую швейцарскую комбинацию. Если Кристен больным ещё не сообщён – пользуйтесь следующим. Имя Пауль, фамилия Рюг (по буквам р у умлаут е и два г), родился 30.3.1898 г. в Цюрихе. До 1916 г. там жил и учился. Работал столяром в фирме Эшер-Висс и Ко. Потом работал на машиностроительном заводе в Берне. Потом на автомобильной фабрике в Женеве… до декабря 1917 г. Апрель 1918 г. рекрутеншуле, потом служба на границе… С марта 19-го разъезжает за границей. В СССР прибыл в феврале 1924 г., откуда выехал якобы нелегально на восток…

У Рюга один брат, Карл, 27 лет, и 4 сестры…

Жена Гертруд, урожденная Фишбах. Родилась 22 августа 1895 г. в Берлине… За Рюга вышла в 1920 г. замуж. …

Повторяем, если про Кристена уже сообщено больным, сделаем все возможное, чтобы продержаться и с ним».

Преимущества этой комбинации состояли в том, что как родители, так и сестры обоих Рюгов были членами партии и готовы были всё подтвердить. «С Рюгом, – считала Москва, – можно было выдержать более длительную кампанию в прессе». В последующем советская пресса использовала следующее правописание новой фамилии «больных» – Руэгг, которая и закрепилась применительно к чете Рудников. На этом правописании остановимся и мы.

Москва допускала, что вариант с Кристенами уже был сообщён «больным», и готова была сделать все возможное, чтобы продержаться и с этим вариантом.

На сей раз текст, поступивший для передачи в IV управление, был более развернут, детализирован и отпечатан на машинке.

29 августа Рамзай ответил на запрос Москвы о деньгах, привезённых женой Шнейдера, и затронул проблемы, связанные с китайскими коммунистами: «Десять тысяч переданы давно, ещё Остеном. Шнейдер с женой выехал 21, будто в Японию, если не дал маху. Малей просит переслать ему на контору „Дейтше Азиатише Банк“ деньги. Высланы ли курьером деньги для кит[айских] товарищей? Когда можно ожидать денег для них? Просим ответить на запрос о связи с кит[айскими] товарищами». В связи с исчезновением Шнейдера Зорге телеграфировал 15 сентября: «… О Шнейдере в деловых кругах никаких подозрений нет, удивляются только его отъезду, говорят, что много потеряет». В конечном итоге Шнейдер с женой оказался в Москве.

2 сентября Зорге сообщил о постигших его неудачах с передачей в тюрьму предыдущей комбинации: «Все попытки передачи больным пока не удались. Лия старается уклониться от всякой большей связи с нами и не хочет встретиться с Ровером. Секретарь швейцарского консула согласен передать больным только тогда, когда снова получится запрос из Берна. Постарайтесь всеми средствами [обеспечить] приезд Фишера». По непонятным причинам Сун Цинлин пытались вывести на связь с корреспондентом ТАСС в Шанхае Ровером.

Таким образом, в дело могла быть запущена новая присланная комбинация, проблемы с передачей которой оставались всё теми же. Нанкин, по словам Зорге, якобы предлагал «больным» признаться, что они советские подданные, обещая взамен сохранить им жизнь.

Вокруг судьбы арестованных продолжали кипеть страсти. Китайские чиновники почувствовали запах больших денег. 8 сентября Зорге телеграфировал Берзину: «Вильгельм (китайский адвокат. – Авт.) и Герман просят срочно вызвать Фишера из Вены и переправить его аэропланом для ускорения его прибытия сюда. Высокопоставленное лицо предлагает за 50 000 амов, что он останется при жизни, она свободна. Плата только после оправдания вышесказанного. Дело, кажется, передано публичному суду, который состоится в скором времени. Срочно отвечайте».

10 сентября из Шанхая была отправлена телеграмма за подписью «Германа» с предложением новых услуг и с новыми расценками: «Вильгельм требует 7000 амов за защиту больных перед Нанкинским гражданским судом. Предлагаю отклонить, так как адвокат неспособен и без связей. Предложение через экс юстиц[ии] министра, имеет влияние на Чан Кайши. Посредничает секретарь-швейцарец. Сколько за посредничество и взятка, телеграфирую послезавтра».

Реакция ИККИ была несколько неожиданна: «Герману – Рамзаю от Михаила. Обсудите детально, можно ли устранить Вильгельма, он ведь много знает о наших комбинациях, Вам виднее. Решайте вопрос о защитнике сами. Почему Малей хочет выехать? Может, он должен там остаться? 3.IX.-31». Как выяснилось в последующем, речь шла не о физическом устранении китайского адвоката, а лишь о его удалении из Китая.

Коминтерн был готов пойти на очень большие расходы, лишь бы добиться освобождения жены Рудника, а её мужа спасти от смертной казни:

«Герману – Рамзаю от Михаила. Гонорар защитнику в пределах обыкновенной нормы выдайте, нас предварительно не запрашивая.

Если же под видом защиты речь идёт о взятке (Ваше требование 25 000) для спасения больных, то можно вести переговоры и дать обещание в пределах до 25 000 лишь под условием, что обещанная Вами сумма будет передана после освобождения и отъезда из Китая жены и уверенности, что ему будет сохранена жизнь. Ваше согласие на требование сверх такой суммы давайте лишь после получения согласия от нас.

Сегодня даём указание матери Рюгга о первых шагах. Срочите, удалось ли уже передать новую комбинацию через врача или секретаря? 16.IX-31».

Передача «новой комбинации» застопорилась. В этой связи из Шанхая «Германом» был предложен вариант – «дать депешу от имени немецких адвокатов» китайскому адвокату «Вонг Ню-Линг» «с поручением защиты арестованных в Нанкине Рюд (так в тексте. – Авт.) Пауль с женой Гертруд». В результате многочисленных шифровок и расшифровок Рюг стал Рюдом. Предполагалось, что после получения депеши Вонг возьмёт на себя официально защиту и начнёт переговоры с Чан Кайши. Вскоре Вонгом была получена телеграмма от немецкого адвоката Апеля с соответствующим поручением. Однако, как выяснилось, дело должно было разбираться в военном суде, куда адвокат не допускался. И предложенный вариант с Вонгом не сработал.

Ситуация разрешилась лишь благодаря Рамзаю и связям, имевшимся у шанхайской резидентуры:

«Шанхай, 24 сентября 1931 года. Михаилу. Вчера передана больным новая комбинация через нашу связь в секретариате Гоминьдана в Нанкине (выделено мной. – Авт.). С согласия Германа стараемся дальше работать по этой линии. Пресса здесь больше ничего не опубликовала. Дело должно разбираться в военном суде, где адвокат не допускается. Просим нажать на дипломатическую интервенцию и развить кампанию протеста. Чтобы здешняя пресса печатала депеши, старайтесь передавать через Юнайтед Пресс. Срочно нужны деньги, переводите телеграфом. Рамзай».

2.3. «…Я приобрел достаточно опыта в отношении основного занятия, охватывающего все отрасли работы» («Рамзай» – Центру)

В 1931 г. Советский Союз жил в ожидании развязывания против него новой войны. «Интервенционистские стремления вокруг нашей страны по степени интенсивности ведущейся подготовки, развиваясь в своей неумолимой логике, – близки к своему завершению, т. е. открытому выступлению против нас, – ориентировал 18 марта 1931 г. Центр резидента IV Управления в Токио. – Нельзя точно предопределить, на каком театре поведётся это наступление на нас. Однако, где бы это ни случилось, нужно быть готовым и на востоке и на западе, и из этих установок необходимо исходить при проведении всех практических мероприятий на ближайшее время». «Организационные мероприятия и темпы самих мероприятий, – указывал Центр, – как по разветвлению сети, так равно и по укреплению существующей, – должны пойти более энергично и в более обширных размерах. Вербовка должна получить активный характер, ибо, повторяем, отрезок времени для завершения работы остаётся сравнительно небольшой».

Зорге подобных предупреждений направлено не было – Китай не собирался нападать на Советский Союз, а из Шанхая военных приготовлений Японии тогда отследить он ещё не мог.

В Плане агентурной работы IV Управления на 1931 год «По шанхайской нелегальной резидентуре» отмечалось:

«Резидентура располагает сравнительно развитым аппаратом, включающим в себя вербовщиков, связистов, 3-мя рациями (2 – в ШАНХАЕ и 1 – в КАНТОНЕ), но имеет большой минус, обусловленный отсутствием на продолжительное время опытного руководства на месте, вследствие чего сеть осведомителей не получала должного развития. Поэтому основной задачей резидентуры является укрепление руководства и создание сети осведомителей, как в военно-политических центрах Нанкинской группировки, так и у империалистов в Китае».

Именно тремя рациями, а не тремя радистами.

Для решения вышеперечисленных задач в «текущем», 1931 г., предусматривалось провести в жизнь следующие мероприятия:

«1. Посылка резидента. IV.

2. Организация сети в НАНКИНЕ. VII.

3. Организация рации и сети в ХАНЬКОУ. VIII.

4. Организация резидентуры в ГОНКОНГЕ и рации в МАКАО. X».

Римскими цифрами был обозначен месяц исполнения поставленных задач.

17 января 1931 г. Рамзай телеграфировал: «От русского мастера узнали, что Гогуль, бывший сотрудник Джима, приехал в Шанхай. Сообщите, кто он?»

21 января из Шанхая поступила тревожная телеграмма: «Из-за старого провала Шерифа положение моё и Зепеля (вариант написания псевдонима „Зеппель“. – Авт.) ухудшилось, требуется временное сокращение работы до точного выявления нашего положения». Одновременно Зорге просил «срочно выслать на имя Зепеля из Берлина на Нью-Йорк Сити Банк 2000 марок на всякий случай, но не из Гамбурга и [не] от Кина (от Кина поступали деньги из Германии в Шанхай для Зорге. – Авт.)». Также Рихард запросил «для легализации Филипса отпустить какую-нибудь определённую сумму, так как при данной сильной реакции без службы нельзя».

Однако Центру было не до легализации Шмидта («Филипса») – он уже принял решение о его отзыве в Харбин. 20 января 1931 года Зорге был поставлен перед фактом:

«В связи с необходимостью переброски Филипса на новую работу к Косте необходимо ему быть у Кости первого февраля. Срочите, может ли Филипс окончательно переехать на север или придётся ещё раз возвратиться в Шанхай? Постараемся найти нового … (пропуск в тексте. – Авт.) послать к Вам. Срочите».

«Рамзай» выполнил указание Центра и доложил 25 января, что «Филипс выезжает 30-го», «но должен возвратиться обратно».

И далее Зорге всё-таки выразил своё отношение к этому решению: «Я протестую против отъезда Филипса на север». 31 января он высказал соображения в связи с дальнейшей организацией работы без Шмидта: «Филипс уехал на север. Если решение о переходе его на работу на севере окончательно, считаю нужным срочно послать сюда работника для шифрования, который был бы в состоянии иногда временно заместить меня в случае выездов из Шанхая для развития работы и по причине моей легализации. Такой работник был бы важнее, чем опять новый резидент».

Эта телеграмма подтвердила, что все телеграммы, направляемые в Центр, зашифровывал сам Зорге, а также свидетельствовала о том, что он почувствовал в себе силы для руководства резидентурой и не видел в этой связи острой необходимости в присылке нового резидента.

Москва недоумевала, чем вызвано подобное ухудшение положения Зорге и Вейнгарта («Зеппеля»), и запрашивала, знал ли «Кур» (Р. Курган) Зорге и его радиста.

4 февраля из Шанхая пришла телеграмма, рассеивавшая первоначальные опасения Зорге: «В отношении положения Зепеля и Рамзая выяснилось: полиция думала, что Шериф скоро приедет обратно на восток, так как она знает, что мы приехали вместе на пароходе. Она начала проявлять интерес к Зепелю и Рамзаю, но ввиду отсутствия доказательств, сильной позиции Рамзая у официальных лиц и других ошибок …, она отступила. Наше положение не опасно. Придётся только соблюдать строжайшую конспирацию в работе и ещё укрепить легализацию, особенно для Зепеля, Для этого мы запросили денег из Германии на его имя, чтобы в случае надобности доказать, на что он живёт. Дело не имеет значения для Вили. Кур нас лично не знал, но считаем возможным, что он узнал что-нибудь о сотрудниках Шерифа».

9 февраля 1931 года Рамзай сообщил о провале корейца «Вили» («Вилли»): «Считаю необходимым отправить Вили на север. Имею доказательства, что один из корейцев, с которым он начал работать, японский провокатор. Дальше узнал, что среди корейцев много разговоров о нём, так что очень опасно для него. Просим сообщить на север, что необходимо помочь ему проехать домой или использовать его на севере. У него явка и пароль, которые мы всегда использовали для встречи на севере».

25 февраля Шмидт («Филипс») из Харбина направил в Центр «Докладную записку», в которой «счёл необходимым в кратких чертах обрисовать организационное положение» шанхайской резидентуры. Дав высокую оценку лично Рамзаю, Шмидт поставил вопрос о переводе его и двух радистов (Вейнгарта и Клаузена) в другое место Китая: «Несмотря на довольно хороший состав работников р[езидентуры], интенсивность и энергию их – особенно Рамзая, – р[езидентура] переживает хроническую болезнь и поэтому не даёт желаемые результаты. Не помогло и не поможет весьма удачное и хорошее положение Рамзая, который имеет право вращаться во всех сферах общества. Не помогли осмотрительность и осторожность. И следует откровенно сказать, что положение Рамзая и Зепеля в настоящее время уже настолько скверное, что следует подумать об их откомандировании в другой район. А т. к. Макс (Клаузен. – Авт.) всё время с ними был тесно связан, то и его следует перебросить и заменить их совершенно свежими работниками, т. е. необходимо прислать через короткое время управляющего, его заместителя и одного мастера, которые, соблюдая абсолютную конспирацию (нельзя появляться вместе в общественных местах и на улицах), должны принять все дела и начать работу самостоятельно». Под хронической болезнью Филипс понимал постоянную угрозу провала работников шанхайской резидентуры.

Шмидт попытался ответить на вопрос, который должен был, естественно, возникнуть у Центра: чем же было вызвано такое положение и кто виноват в этом или в чём кроется причина подобного положения?

Со слов Рамзая и Зепеля, «тень на них падает ещё со времён Шерифа». «Нехорошо было, что они вместе ехали в Штеттин (Шанхай. – Авт.), – докладывал „Филипс“, – но ещё хуже подействовала болтливость жены Шерифа, которая сообщила кому не следует (Б.), что кроме Шерифа и его жены в Штеттине имеются ещё два н[аших], которые с ними вместе ехали. А так как кроме этих „двух н[аших]“ там больше н[аших] не было, то вопрос очень ясный. Кроме того, якобы жена Ш. проболтала ещё ненужное, а т. к. Б. не был глупым, то можно допустить мысль, что он успел сообщить и всё это дальше». Кто был такой Б., сказать трудно. Далее Шмидт допускал и то, «что во многом виноваты и Рамзай, и Зепель», но он не располагал фактами, чтобы сказать наверняка, а гадать не был намерен. Далее Шмидт сообщил, что перед его отъездом в Харбин к «Зепелю» явился на квартиру «коммерсант» англичанин, который интересовался о торговой деятельности «Зепеля» и, более того, чтобы проверить всё услышанное, не поленился зайти в немецкое консульство. Кроме того, «Филипс» обращал внимание на то, что за последнее время в Шанхае реакция крайне усилилась и «провокаторов народилось больше, чем грибов в лесу». Правда, с «Рамзаем» и Максом такого ещё не стряслось, как с «Зепелем», делал оговорку Шмидт, «но т. к. они уже с самого начала работы были тесно связаны и в обществе их знают как приятелей, то, чтобы окончательно излечиться от хронической болезни, – необходимо и их откомандировать». При этом он счёл нужным указать «и на то обстоятельство, что при таком отзыве мы потеряем 4–5 информаторов (н[емецкий] профессор, Лига Н[аций], барона (Жирара де Сукантон[32], „правой руки Семёнова“. – Авт.) и др.), но всё-таки останется ещё 6, с кем можно продолжать работу».

В части срочности отзыва указанных работников Шмидт затруднялся ответить, «т. к. нет никакой гарантии, что будет завтра». По мнению же «Рамзая», они могли «максимум продержаться» месяца три-четыре, но в этом у него уверенности не было. Шмидт считал, что так как «Рамзай» имел «некоторую связь с профессорами и студентами в Пекине и Тяньцзине, желательно было бы его и Зепеля перебросить в этот район или Мукден, а Макса отозвать совсем или, в крайнем случае, на время оставить в Кельне [Кантоне. – Авт.]», если там ещё планировалось развернуть самостоятельную резидентуру. В данное же время Макс перебрасывался опять в Шанхай «на поддержку Зеп[пеля], т. к. русский мастер уже настолько болен, что через 2–3 мес. можно ожидать его смерти».

«Профессорами» «Рамзай» называл немецких инструкторов в Национально-революционной армии Китайской Республики.

С отъездом Макса «мастерская в Кельне» «закрывалась», но оставалась на месте. Посылать Рамзая и Зеппеля «дальше на Юг» не было смысла, «т. к. они там продержаться долго не могут». «Вилли», по мнению «Филипса», был хорошим работником, который «серьёзно взялся за дело, но наскочил на провокатора», в связи с чем и был отправлен из Шанхая. «Филипс» предполагал, что через несколько месяцев ситуация может измениться и его можно было направить обратно, но пока об этом говорить было преждевременно. Японец «Джордж», по оценке Шмидта, – «плохой работник, и, несмотря на все наши усилия, ничего положительного от него не добились, он просто работает переводчиком». «Если вы можете его использовать лучше, можете отозвать», – писал «Филипс».

Шмидт отметил, что в Кантоне имеются двое, «которые работают очень энергично и присылают много, но не всё ценное». Речь шла о Цай с мужем. Им по возможности давались соответствующие указания и, «если так удачно пойдут дела вперёд, будет очень хорошо». В Ханькоу был также один, «но уже слабее». «В Нанкине имели одного, но из-за Вилли надо от него отказаться». Там уже был найден другой, но ещё трудно было судить. В Шанхае имелось четыре человека, «но по своему служебному положению много дать не могут». Кроме них, имеются ещё некоторые лица, «от которых посредством бесед кое-что можно выудить». «Вообще говоря, ценных источников нет, – подводил итог Шмидт, – а теперь Р. работать по-прежнему нельзя, т. к. необходимо быть очень осторожным, чтобы не подослали того, кого нежелательно иметь. Приобрести на постоянную службу к себе кого-нибудь из н[емецких] профессоров почти невозможно, т. к. они весьма хорошо оплачиваются. От них можно выудить только по знакомству. Положение, вообще, не особенно приятное, но при упорном труде и крайней осторожности добиться улучшения положения можно, если будут присланы хорошие работники».

Завершил «Докладную записку» Шмидт на той же ноте, на которой её начал: «Рамзай очень хороший работник, и ваш долг его, по возможности, скорее перебросить в другой район, т. к. иначе может получиться печальная история».

На «Записке» Шмидта начальником II агентурного отдела В. В. Давыдовым[33] были сделаны следующие пометки:

«1. Намечен пом-ком к Рамзаю СТРОНСКИЙ – он уже выехал.

2. На замену самого Рамзая предложен К. из К. Если это перемещение К. состоится, то резидентура руководством будет обеспечена очень хорошо!»

Судя по всему, под К. из К. Давыдов имел в виду Крымова Маргазиана Галлиуловича, который являлся резидентом в Константинополе (с мая 1927 г.) под прикрытием сотрудника аппарата военного атташе при полпредстве СССР в Турции, который в описываемый период находился ещё в Константинополе (командировка в Турции закончилась в марте 1931 г.).

5 февраля 1931 г. Центр выразил недовольство качеством материалов, направляемых в Москву из Шанхая: «Фотосъемки последних материалов Рамзая и Фрейлиха произведены неудовлетворительно. Многие не имеют начала и конца, текст правой стороны не весь заснят и т. п. Примите меры к более аккуратному фотографированию».

13 марта Центр повторил свои претензии в оргписьме: «Поступающие документы на фотоплёнках невозможно использовать по причине неудачной съемки: часть имеет передержку, часть недопроявлена. Примите меры для улучшения или посылайте непроявленными тчк Вили приехал на север. Деньги переводим».

И снова в телеграмме от 7 апреля: «Материал, присланный фотоплёнкой от 1 марта, нельзя использовать ввиду абсолютно слабой съёмки. Прошу повторить. Съёмка произведена не в фокусе. В официальной продаже можно получить инструкцию для пользования Лейкой. Очень прошу ознакомиться с ней, иначе материал по этим причинам теряет свою ценность».

Об этом же шла речь оргписьме, направленном Рамзаю в феврале 1930 г.: «При фотографировании документов обратите внимание на аккуратность процесса съёмки, т. к. последний раз получали от Вас материалы в таком состоянии, что они наполовину теряют свою ценность. Во-первых, пропущены целые страницы; во-вторых, на заснятых страницах нет полного текста (правых, верхних и нижних краёв). При фотографировании материалов обязательно нумеруйте страницы и следите за тем, чтобы не было пропусков и выходили бы страницы текста полностью».

Центр также с облегчением констатировал, что «дела уж не так плохи, несмотря на обнаружившуюся опасность, и что Вы можете с соблюдением осторожности продолжать свою деятельность». Под опасностью имелось в виду, что провал Шерифа мог затронуть «Рамзая» и «Зеппеля». При этом было обращено «внимание на другой весьма досадный факт приезда в Ваш город господина Г.[Гогуля] без нашего указания и разрешения, который знаком с мастером М[ишиным]». По отношению к господину Г. предлагалось «взять строгую линию изоляции его от нашей работы и людей, предупредив М., чтобы он при встречах с ним утверждал отъезд всех наших работников и ликвидацию В/фирмы ещё год тому назад, что в В/городе вообще никого нет из бывших коммерсантов». Одновременно с этим дать «директиву мастеру М. бдительно следить за намерением, планами и настроением приехавшего коммерсанта Г.». Кроме того, предписывалось сообщить «конкретно свою сеть осведомителей и Ваши намерения по развитию информационной сети». Сообщалось также о подготовке «одного коммерсанта вам в помощь, который в ближайшее время должен уже выехать к месту назначения».

20 февраля Зорге выехал на 10 дней для ликвидации «мастерской» (радиостанции) в Кантоне «и развития дела информации оттуда». «Макс должен работать в Шанхае, – доложил он в Центр, – так как русский мастер, вероятно, умирает, а одного резервного мастера надо иметь здесь».

18 марта 1931 года, вернувшись из Кантона, Рамзай телеграфировал: «Состояние здоровья русского мастера безнадёжно. Макс работает уже у нас… Помощник для меня необходим. Инструкцию, как снимать документы, передайте Филипсу, он снимал нашу почту, из важных документов могу послать второй раз только один доклад. Всё другое, а также расчётов у нас больше нет». Центр прореагировал резолюцией: «тов. Давыдову. Насчёт фотогр[афирования] Стронский уже обучен, который скоро будет там. Таиров».

В конце марта Зорге доложил в Москву: «Могу купить за сумму около 350 амов копии документов 8-й армии в Гуандуне. Дислокация, организация 8-й армии и местных частей для подавления красных, о материальном положении солдат, вооружении разных частей, воздушном флоте 8-й армии. Офицеры штаба 8-й армии готовы копировать эти документы. Я советую купить, но прошу скорейшим образом Ваш ответ». «Пусть купит, но только убедившись, что эти материалы подлинные», – распорядился Берзин.

17 апреля Зорге доложил в Центр, что Клаузен уже работает в Шанхае. Одновременно он сообщил, что «русский мастер» умер, что в Шанхае остались его жена и мать, и просил в этой связи указаний, как быть дальше. В октябре в Шанхай поступил ответ: жену «мастера», если она не активная белогвардейка, направить в Хабаровск, предварительно сообщив её имя и фамилию, чтобы можно было дать распоряжения об оказании содействия о её устройстве. Зорге ответил, что у жены Мишина есть мать. Они уроженки Ленинграда и не согласны ехать в Хабаровск на постоянное место жительства. Рихард также не рекомендовал оставлять женщин на Востоке и просил срочного решения вопроса. Указание Центра поступило только в конце ноября: жене и матери русского радиста разрешалось выехать к постоянному месту жительства в Ленинград. Однако выезд на родину так и не состоялся. Вот что об этом поведал Клаузен. После смерти Мишина его жена получила некоторую помощь от Рихарда, купила лавочку, где она со своей матерью открыла торговлю. «Зепель» (Вейнгарт) выставил на продажу в её магазине немецкие консервы. Зорге предложил вдове Мишина выехать в СССР, но она отказалась, так как полюбила Вейнгарта. Но тот женился на другой женщине, что вдову Мишина очень расстроило. После этого связь с ней была прекращена.

В 20-х числах апреля Зорге выехал «на юг организовать связь с офицером 8-й армии». А 30 апреля он уже докладывал из Шанхая: «Связь с 8-й армией установлена хорошо. Ожидаем 4 недели документы из 8-й, а также из 19-й армий».

Тем временем Центр сообщил об отправке в Шанхай долгожданного помощника: «К Вам помощником из Европы по польскому [паспорту] Герцберг Жорж (Hercberg George). Прибудет к Вам между 20 и 30 апреля. Остановится в Палас Отеле (Palase Hotel). Вы сами должны установить с ним связь. Пароль для Вас при обращении: Вам привет от старого друга Энрико. Ответ – Очень рад, что Вы его видели. С прибывшим можно говорить по-немецки. Приезд и установление связи, пожалуйста, донесите телеграфно».

30 апреля Зорге доложил о приезде «Джона» (Стронского) в Шанхай.

Стронский (он же Герцберг) Григорий (он же Игнат) Львович. Родился 6 сентября 1904 года в г. Лодзи (Польша) в семье «купца-промышленника», поляк, член КП Польши с 1923 года. Образование – высшее. Специальность – инженер-электрик. Кроме русского владел польским, немецким и французским языками.

«…Ему были поручены функции по связи, – писал о нем в „Тюремных записках“ Зорге, – а также важные задачи по шифрованию и фотографированию».

Урсула Кучински-Гамбургер вспоминала: «У него были тёмные, с залысинами на висках, вьющиеся волосы, мраморно-белый лоб, тёмные глаза и скуластое лицо. О себе Гриша рассказывал мало. Замкнутый и серьёзный, производил впечатление более сложной натуры, чем Макс или Франц (Йозеф Вейнгарт. – Авт.)».

Шанхайская резидентура по-прежнему страдала от нехватки денег. В конце июня Зорге взывал к Центру: «Просим переслать через брата доктора 8000–10 000 амов для нашей работы на следующие месяцы. Теперешнее положение, когда мы в данном случае имеем деньги только на один месяц, абсолютно невозможное. Просим скорее привести в порядок пересылку денег Зепеля. Джон никаких денег… тоже не получил. Согласна ли фамилия перевода с паспортным продлением. Выслано ли телеграфно».

С прибытием Стронского возникла проблема его легализации. И опять в качестве палочки-выручалочки предлагалось обратиться к братьям Гольпер («Эмерсон» и «Доктор») или же попытаться открыть собственное дело, что требовало первоначально около 2000 «амов».

«Никакого собственного дела открывать не следует. Пусть поступает на работу», – распорядился Таиров. «Рамзай» возразил 3 августа, что «перемена условий» за последнее время «вынуждает основательно легализоваться, что Джону учёбой немыслимо». Требовалась «действительно деловая легализация», и не только Стронского. На рассмотрение Центра были вынесены следующие варианты: «1) Брат доктора предлагает открыть фабрику (мыла? – Так в тексте. – Авт.). Имеет для этого дела подходящего спеца-компаньона, который войдёт также с денежным вкладом. Джону нужно в этом случае не меньше 2500 ам. долларов. Брат гарантирует окупаемость и второе, дело реальное. 2) Джон с Максом открывает какую-нибудь лавку за 2000 амов. Минус – в случае провала одного и другой пострадает; дело не будет реально и самоокупаемо как первое. 3) Зепелю для закупки консервов хватит 300 амов. Срочите ответ».

Центр ответил отказом на предложение брата «Доктора»: «Повседневная практика подсказывает необходимость легализации не путём создания фирм, тем более не можем выделить столько денег». Что же касается Макса, то его предполагалось перебросить в другую страну, о чём Центр запрашивал мнение Рамзая.

7 июля Таиров поднял вопрос о сокращении расходов и выразил недовольство состоянием информационной работы резидентуры: «Условия общего положения требуют резкого сокращения расходов, усиления представления продукции. Ограничиваться только одними депешами для информирования нас нельзя при расходовании столь значительной сметы. Учтя всё это, просим повысить продукцию количественно и качественно».

31 июля Зорге ответил на упрёки Центра в том, что он «снабжает» Москву только телеграммами: «Протестую против безответственности фирмы на севере, которая нашу почту № 1 в 2-х книжках из 3-х фильмов задерживает с начала июня у себя. Второй раз должен отвергнуть ответственность за Ваше недовольство нашими посылками. Запрашивали два раза, получили ли нашу почту № 1, но ответа [не имеем], что исключает контроль с нашей стороны. Просим сообщить нам о неположительности севера и подтвердить получение почты № 2 сохранности фильмов, чтобы уничтожить ненужный материал».

А уже в августе Рамзай направил письмо в Центр, в котором подвёл итог своего 11-месячного пребывания в Шанхае в качестве резидента и постарался ответить на поступавшие в Шанхай указания и требования Центра. Он сообщил, что «к сожалению» он не смог направить с этой почтой подробный оргдоклад, но обязательно пошлёт таковой со следующей. Причины: «1) Эта почта получилась непредвиденно большого объёма. 2) Я болен, так что еле справился с данной почтой. 3) Как раз за эти недели мы завязали ряд новых связей и знакомств, с другой же стороны потерпели крушение старые связи, так что нецелесообразно в этот переходный период дать конкретный, определённый доклад. В связи с провалом Большого дома и концентрацией внимания на некоторых наших работниках нецелесообразно в данный момент посылать с этой почтой подробный оргдоклад, так как нужно считаться с данными возможностями».

Комментируя указание Центра в I полугодии 1931 года «получить связи, дающие оригинальные документы», Зорге ответил, что «с этой почтой начинается такая поставка документов, хотя покамест в скромных размерах».

Зорге признавал, «что наша продукция не соответствует требованиям». «Несомненно, что поднятие производительности происходит весьма медленно и далеко отстоит от поставленных целей», – соглашался он. Но вместе с тем Зорге подчёркивал: «Наше желание скорее достигнуть необходимый уровень работы не меньше вашего».

Далее Зорге остановился на телеграмме Центра, предписывавшей сократить расходы «при одновременном увеличении производственных показателей». По его мнению, такой приказ был дан без учёта «следующих факторов здешней работы»:

«Ровно 11 мес[яцев] тому назад я здесь принял фирму (резидентуру), совершенно разрушенную. Детали вам известны. Я должен был начинать с самого начала. Все связи с югом я должен был бросить. Но не только это. Банкрот[ство] прежней фирмы мне и моим компаньонам повредило в такой степени, о которой вы, как видно, не даёте себе отчёта. Ведь остаётся же фактом, что мы здесь работаем, встречая открытую и подчёркнутую вражду „конкуренции“. Подозрение к нашей фирме высказывается совсем явно и только тем, что мы не даём никаких конкретных поводов, фирма ещё существует. Этим самим неизбежно замедляется темп работы фирмы. Об условиях нашей работы вы уже информированы нашим северным другом. Кроме того, здешнее положение должно же быть вам известно от бывш[его] руководителя здешн[ей] фирмы. Вы должны были поэтому с самого начала при передачи мне дел фирмы предвидеть, что темп работы не будет таковым, как при не пострадавшем от банкротства деле.

Темп ещё более замедлен тяжёлым заболеванием Виля, спеца по всем туземным связям. Этот случай заставил начать всё дело туземных связей с самого начала. Заболел Виля в феврале или даже в марте, и вы сами можете подсчитать, сколько нужно времени до сегодняшнего дня, чтобы вновь организовать всё дело. Зачатки этой нашей работы вы можете найти в этой почте».

Как и в предшествовавшие разы, письмо отправлялось с курьером в фотоплёнке, и поэтому «Рамзай» прибегал к иносказаниям. Под «конкуренцией» он имел в виду деятельность контрразведывательных органов. А «болезнь» корейца «Виля» («Вили», «Вилли») представляла собой не что иное как провал агента, который повлёк за собой его отправку на Север.

«Нам кажется, что вы не учитываете, что здесь в данный период, вообще нельзя иметь постоянно действующих связей, – писал „Рамзай“. – Этим мы хотим подчеркнуть, что кроме весьма здесь возможных быстрых провалов, все связи могут иметь лишь временный характер. Пример: прекрасная связь с Югом в несколько недель была уничтожена вследствие переворота на юге, перетасовки всех войск и коренной перемены личного состава учреждений. Несмотря на это, мы уже имеем некоторые небольшие зачатки. Но мы должны указать, что имевшаяся хорошая связь с 19-й (армией. – Авт.) опять уничтожена, т. к. 19-я не имеет уже бюро в Кельне (Кантоне. – Авт.) и состав 19-й в Кельне должен был удирать или арестован. То же в Неаполе (Нанкине. – Авт.). Месяцами мы искали связи со знаменитой Г.Д. (Гвардейской дивизией. – Авт.) Когда мы, наконец, достали человека, который почти что являлся пом[ощником] ком[андира] большой войсковой части – вся Г.Д. была рассеяна по всем направлениям. Одним словом, нет той важной войсковой части или учреждения, которые больше нескольких месяцев остаются неизменными».

И далее Рамзай ответил на вопрос, который мог возникнуть в этой связи у Центра, «почему не продолжаются связи по новым местам клиентов?»: «Тут такая строгая цензура всех почтовых линий, что всякая связь с Кельном, Гамбургом или Неаполем может быть поддержана только курьерами. Всякий иной способ связи (я этим себя обвиняю) граничит с легкомыслием. И при таком положении, где с каждой мизерной почтой надо посылать специального человека, вы требуете сокращения расходов. 5) Кроме того, у вас там как будто себе не совсем ясно представляют, что все туземцы, которые с нами поддерживают связь, в отличие от 1926/27 гг. рискуют при этом своей головой. Получить этих людей бесконечно труднее, чем 2 года тому назад». Употребление в переписке Рамзаем, как и многими другими резидентами, слова «туземцы» отнюдь не несло в себе уничижительного оттенка. Туземец, местный житель – так переводилось с немецкого языка слово «Einheimischer».

«Всеми этими причинами (их ещё значительно больше), – докладывал Зорге, – я отнюдь не хочу завуалировать слабость теперешней работы или даже отрицать, но лишь указать, что „и в Китае коровы не доятся чистым маслом“».

Вернувшись к теме сокращения расходов, Зорге указал, что до сих пор не делалось «особых расходов на „легализацию“ кого-нибудь из здешних друзей». Вместе с тем Рихард «при нынешнем тяжёлом и обострённом положении» считал себя вправе требовать средств для легализации, по крайней мере, двух человек – «Джона» и Макса. Поэтому уменьшение выделяемых средств перечёркивало какие бы то ни было мероприятия по легализации сотрудников резидентуры. Всего же за время пребывания Зорге на посту резидента на эти цели было истрачено не более 200 долларов. А «наши расходы за месяц до сих пор не превышали в среднем 500 дол.». И при всём при этом поддерживалась телеграфная связь и направлялась почта «не реже 1 раза в 2 месяца».

«Прошу поэтому при оценке нашей работы, – призывал Зорге, – не упускать из вида все эти факты и не делать нам таких необоснованно важных упрёков, если вы даже не можете считаться с теми особыми трудностями, при которых мы начали, проводим и медленно развиваем нашу работу, и сопоставить её с фактическими нашими расходами. Просьба эту мою откровенность не понимать неправильно. Но в нынешнее тяжёлое время, когда большую часть времени и усилий надо употреблять на борьбу с затруднениями, вызванными крахом Большого дома, и нашим собственным тяжёлым положением, мы ещё встречаем затруднения в правильном финансовом снабжении и в ответ на соответствующий наш запрос получаем упомянутую телеграмму, я могу только таким образом защищаться».

После долгих проволочек почта № 1 и № 2 поступила в Москву, о чем сообщалось в организационном письме Центра, датированном 2 сентября 1931 г.:

«1. Наконец, получили Ваши почты за № 1 и № 2.

Присланный материал представляет для нас значительный интерес. Особое значение имеют доклады советников и переводы китайских отчётов. Доклады о положении на Юге достаточно полно освещают вопрос. Но большая часть материалов так плохо сфотографирована, что не представляется возможным их обработать полностью. Мы же телеграфно сообщили Вам, какие именно материалы следовало бы повторить, если, понятно, Вы имеете эту возможность. Для сведения повторяем, что плохо засняты материалы под литерами Б, Ц, Д, О, П, Р, С (B, C, D, O, P. R, S. – Авт.)». В телеграмме, направленной из Центра по этому же поводу, высказывалось предположение, что «плохое качество материалов следствие недостаточного наведения на фокус».

В оргписьме из Москвы от «Рамзая» требовалось:

«А. Наладить поступление отчётов советников, хотя бы по основным кадровым дивизиям Чан Кайши (гвардия, первые 14 дивизий) и по штабу.

Б. Осветить техническую оснастку нанкинской армии.

В. Выяснить роль Японии в шаньсийском выступлении Яня [Янь Сишань] и Фэна [Фэн Юйсян].

Г. Внутреннюю борьбу кантонского блока.

Д. Систематически и полнее освещать борьбу Красной армии, давая периодические обзоры её деятельности».

Не остались без внимания и достаточно резкие возражения Зорге, связанные с требованиями Центра об экономии средств: «Хотелось бы прочитать Ваше организационное письмо, но, к сожалению, даже с лупой трудно его разобрать. По отдельным словам и выражениям можно судить, что тон Вашего письма достаточно нервозный и, пожалуй, своеобразный, редко встречающийся в нашей практике. Именно поэтому необходимо Вам дать некоторое разъяснение. По письму можно догадаться, что наша телеграмма по поводу экономии денег подействовала на Вас не так, как нужно было бы. Мы являемся частью нашей страны, болезни и нужды которой отражаются также и на нас. Наши сметные ассигнования довольно ограничены, а потому нет ничего удивительного, что перед каждым нашим работником мы ставим задачу просмотреть свои бюджетные расходы для того, чтобы выделить как можно больше средств на оперативные нужды, на получение материалов. От Вас, в частности, кроме телеграфных сообщений до сих пор мы ничего не получали».

Письмо Центра заканчивалось на мажорной ноте и давало в целом положительную оценку проделанной работе: «Первые две почты, которые мы только что получили, указывают нам, что организационный период в Вашей работе можно считать законченным. Очевидно, работа Ваша уже направлена на добывание нужных нам материалов, т. к., судя по почте, Вы уже завязали кое-какие интересные связи. Необходимо только наладить организацию связи с севером и добиться, чтобы почта от Вас поступала бы регулярно. Если в месяц раз мы будем получать от Вас такого же содержания почты, нас устраивало бы полностью».

Насчёт пожелания получать из Шанхая почту раз в месяц было уже чистой фантазией, не подкреплённой действительным положением вещей. Так, с одной стороны, было просто невозможно уложиться в столь ограниченные сроки, так как следовало получить документы с мест и успеть их обработать. А с другой стороны, тяжело было обеспечить такой частый график поездок курьера из Шанхая в Харбин и наоборот, если это не совпадало с оказией – отъездом работников резидентуры в связи с провалом или коммерческими поездками братьев Гольпер и их домочадцев в Европу через Москву. Вероятнее всего, Центр понимал это, но хотел подстегнуть Зорге «на новые подвиги».

Братья Гольпер продолжали поддерживать связь с «Воствагом» и, в том числе, с одним из его директоров – Злочевером (Злоцовером). И они подняли вопрос перед Зорге, а тот, в свою очередь, перед Москвой об осуществлении проекта, предложенного Злочевером, – судя по всему, речь шла о закупке мехов и кишок в Китае, с последующей их перепродажей в Европе и Америке (как это делало представительство «Воствага» в Монголии). Положительное решение этого вопроса напрямую связывалось с «трудоустройством» Стронского. «Просим дело кишок соединить с нами, – писал Зорге 4 сентября 1931 года. – Сумеем тогда затруднить (трудоустроить. – Авт.) Джона у нас. Просим также ответ насчёт мехов. Все это было оговорено с Жоржем (один из братьев Гольпер. – Авт.)».

В очередной телеграмме на этот счёт от 15 сентября 1931 г. Зорге писал: «1. Брат доктора объясняет, что при устройстве дела Злоцовера освободится у брата место и тогда сумеет затруднить (трудоустроить. – Авт.) у себя в деле Джона. Срочите, может ли Джон рассчитывать на эту легализацию».

Спустя четыре дня Таиров сообщил: «Ожидается проезд Злоцовера, ближайшие дни переговорю. Если большой нужды в легализации Джона нет, лучше воздержаться. Прибегнуть к фирме только в крайнем случае не возражаем. …»

23 сентября Рамзай ответил: «Легализация Джона необходима, если не в фирме, то должен быть собственный офис, что обойдётся в пару сот амов. Переговорите, но просим окончательное решение предоставить нам здесь. Можно ли нам переговорить с приезжающим, брат доктора крутит, не знаем, что и как с ним уславливались. Пробуем наш аппарат развить на север, но без увеличения средств невозможно».

В телеграмме от 15 сентября «Рамзай» давал также ответ на указание Центра о переброске Макса в другую страну: «2. Макс три года в Китае, с переброской его вполне согласны при заранее прибытии взамен нового. Макс имеет жену, которую должен забрать с собой, по крайней мере до центра».

А история женитьбы, вернее гражданского брака, Макса Клаузена была следующая.

Так как у Вейнгарта было много работы, приняли решение развернуть вторую станцию. Клаузен хотел перебраться в пансион Бакли, где была свободная комната, однако она оказалась неудобной для работы. На третьем же этаже, под крышей, имелись две большие и одна маленькая комнаты. Обе большие были пригодны для ведения радиосеансов, но они были заняты. В одной комнате жила семья, которая согласилась переехать в другое место жительства при условии, что разницу в оплате (5 долларов в месяц) будет покрывать Макс. Маленькую комнату занимал русский механик, переселять которого не было никакой нужды, так как он возвращался домой очень поздно. Получить вторую большую комнату оказалось значительно сложнее, так как там жила женщина, которая ни под каким предлогом не хотела её покидать. Наконец она согласилась поменяться комнатами – Макс к тому времени занимал одну из больших комнат. Это была, по словам Макса, «энергичная и хорошая женщина». Со временем Макс познакомился с ней «поближе». Имя этой женщины было Анна Георгиевна Валениус. Она была эмигранткой из России, родом из Новониколаевска (Новосибирска). Анна родилась в семье скорняка Жданкова, но с трёх лет воспитывалась как приёмная дочь у купца Г. Попова. Закончила четыре класса начальной школы. В 16 лет была выдана замуж за финна Эдуарда Валениуса, владевшего в Новониколаевске небольшим кожевенным заводом. Анна выезжала с мужем в Финляндию и получила там финский паспорт. Валениусы были довольно известной семьёй в Финляндии. Во всяком случае, брат мужа – Марти Валениус был генералом и служил в финском Генштабе (в 1937 г. он приезжал в Японию во главе финской военной миссии). Вернувшись в Россию, Эдуард купил мельницу под Семипалатинском. С началом Гражданской войны супруги Валениус уехали в Китай и обосновались в Шанхае. В 1927 г. Эдуард умер, а Анна осталась в Шанхае и работала медсестрой. У неё был только эмигрантский паспорт китайского правительства.

Вейнгарт одобрил выбор приятеля. Вскоре Клаузен рассказал Зорге о своей связи с этой женщиной. Рихард решил познакомиться с ней. Встречу назначили в одном из кафе. Зорге поговорил с Анной и сказал Клаузену, когда они оказались наедине, что ничего против его избранницы не имеет. Тем самым Рихард принял решение, что будущая совместная жизнь Макса с Анной не будет препятствовать разведывательной работе.

Клаузен, по его утверждению, вначале ничего не рассказал своей избраннице, кто он и какие задачи решает в Шанхае. Анна, по мнению Макса, была «…женщиной практичной, свободной от влияния религии». Макс постепенно начал знакомить Анну с «…политикой и с движением рабочего класса», «…рассказал ей о своей жизни в Германии». Позднее Клаузен занял все три комнаты под крышей и начал монтировать радиостанцию в самой большой комнате. Стало работать значительно легче, так как теперь рядом с Максом был близкий человек, который оберегал его от нежелательных визитов. Так в Шанхае появилась вторая станция. Официально Макс и Анна зарегистрировали брак только в 1936 г. в германском консульстве в Шанхае.

В феврале 1932 г. Зорге счёл нужным ещё раз вернуться к своей реакции на июльскую телеграмму В. Х. Таирова и последовавшей отповеди Центра:

«Последняя почта, полученная от Вас, датирована 2 сент[ября] 1931 г. Так как не только в Вашем письме имеются указания насчёт сокращения расходов, но такого же рода указания я получил через Пауля, то я думаю, что поступаю правильно, возвращаясь к тому моему письму, которое было послано в ответ на вашу телеграмму относительно немедленного сокращения расходов. Я не намерен в этом письме оправдываться, я вполне сознаю, что было бы лучше, если бы указанного письма я вовсе не посылал. Все же я хотел бы объяснить, при каких обстоятельствах это письмо было написано. Мы получили Вашу телеграмму, очень короткую и резкую в своих требованиях, в тот момент, когда обанкротился Большой дом, и мы должны были заботиться не только о больном (Рудник-Руэгг. – Авт.), об организации защиты для [н]его, но были вынуждены перенять также все связи Большого дома и его местных отделений (выделено мной. – Авт.).

В связи с нашим положением здесь, не совсем лёгким, это потребовало от нас больше работы, чем обычно, также мы взяли на себя и больше ответственности. В этот момент мы получили Вашу телеграмму, которая содержала очень резкую критику нашей работы и такое же резкое требование о немедленном сокращении расходов. Как раз в это время, когда получилась Ваша телеграмма, почти с точностью, принятой в армии, мы выполнили на самом деле Ваше задание о необходимости подойти в течение первого полугодия вплотную к необходимым нам источникам. …Во всяком случае, мы хотим подчеркнуть, что это письмо не содержит ничего такого, что можно рассматривать как пессимизм в отношении к работе, в нём нельзя усмотреть никаких колебаний в выполнении наших обязанностей, в нём нет также никаких следов демобилизационных настроений. Письмо может быть недопустимым в переписке с главной фирмой, но оно не содержит никаких моментов, указывающих на ослабление нашего внимания к работе, к нашим обязанностям. Ничего подобного с нами случиться не может, мы уже постарели на работе. Если я и являюсь самым молодым в известной отрасли работы и вследствие этого незнаком с некоторыми навыками и вещами, тем не менее я приобрёл достаточно опыта в отношении основного занятия, охватывающего все отрасли работы. В этом отношении вы не должны иметь дома никаких опасений. Наше положение иногда здесь было хуже, чем вы знали и предполагаете, может быть гораздо серьёзнее, но это не помешало нам ни в коей степени трезво и настойчиво продолжать нашу работу».

Глава 3. «22 сентября 1931 г. в Китае началась вторая мировая война» (Чан Кайши)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

14. …В отношении шпионов должна проявляться исключительная щедрость. В шпионском деле соблюдается такая секретность, как ни в одной другой работе. [Ду Му использует образное выражение „рот к уху“. Именно так должно происходить общение со шпионом. Здесь стоит процитировать Тюренна, который пользовался услугами шпионов, пожалуй, больше, чем какой-либо полководец до него: „Шпионы верно служат тем, кто им щедро платит. Их отношения с окружающими подчиняются требованиям глубочайшей секретности. Никогда не сообщайте им ничего нового, кроме того, что им совершенно необходимо знать“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

3.1. «Японцы ведут переговоры… о создании независимой Маньчжурии и Монголии. Одновременно японцы подготавливают большую провокацию в долине Янцзы» («Рамзай» – Центру)

Маньчжурию и Монголию называли в Японии «жизненно важной линией». В 1930 г. японский экспорт в Маньчжурию составил 8 % всего объёма экспорта, причём туда было вывезено 14 % всего экспортированного сахара, 12 % хлопчатобумажных тканей и 37 % машин и оборудования. Эти цифры свидетельствовали, каким важным рынком сбыта была для Японии Маньчжурия.

Северо-Восточный Китай являлся для Японии также серьёзным источником сырья, полезных ископаемых и сельскохозяйственной продукции. 11 % всего японского импорта (а по отдельным видам сельскохозяйственной продукции и того больше) приходилось на этот регион Китая. Вместе с тем во всей внешней торговле Маньчжурии первое место твердо занимала Япония, оттеснив остальные страны на второй план.

Одновременно Маньчжурия являлась для Японии широким полем для ввоза капитала. Инвестиции Японии в Маньчжурии превосходили японские капиталовложения в остальном Китае и составили 73 % всех иностранных инвестиций. 23 % капиталовложений приходилось на долю СССР (КВЖД).

Сближение между Мукденом и Токио даже в самое лучшее время имело свои границы, но всё же поведение Чжан Сюэляна свидетельствовало о его дистанцировании от Японии. При этом в последние годы проявилось его заигрывание с иностранцами, в частности с американцами.

Тенденция к отказу Мукдена от самостоятельной внешней политики, очередной всплеск гражданской войны в Китае, концентрация внимания Нанкина на уничтожении китайской Красной армии и советских районов, нарастание антияпонского бойкота, проявление известной активности китайским и иностранным капиталом, опасения за ухудшение своих позиций в Маньчжурии – всё это заставило Японию готовиться к разрешению маньчжурского вопроса радикальным путём.

Всякий захват той или иной державой части территорий Китая или приобретения дополнительных привилегий на этих территориях сплошь и рядом обосновывались потребностями «защиты граждан» заинтересованного в захвате иностранного государства. Равным образом всякому военному проникновению и дипломатическим требованиям о предоставлении этих привилегий обычно предшествовал тот или иной «инцидент», в котором при более чем подозрительных обстоятельствах оказывались пострадавшими именно граждане заинтересованной в захвате страны.

Что представляли собой в это время японские резиденты в Северо-Восточном Китае? В Маньчжурии проживало 203 тыс. японских граждан (по другим данным – 250 тыс.). Находившиеся здесь японцы проживали почти исключительно в так назывемой «японской зоне», т. е. на Квантунском (Ляодунском) полуострове, в зоне прохождения Южно-Маньчжурской железной дороги и принадлежавших ей предприятий. Из общего числа «маньчжурских» японцев только 10 тыс. работали в качестве простых рабочих на горных промыслах. Ещё меньшее их количество (около 2300 человек) занимались земледелием. Остальные же японцы занимали административные должности в промышленности, торговле, на транспорте, состояли на государственной службе в качестве чиновников. 45 тыс. японцев в Маньчжурии было занято в торговле.

Эти цифры свидетельствовали о неудаче предпринимавшихся в предыдущие годы попыток японской колонизации Маньчжурии. Подобное положение вещей побудило администрацию Южно-Маньчжурской железной дороги проводить политику переселения в Маньчжурию уроженцев Внутреннего Китая. На долю же японских резидентов оставалась роль колониальных администраторов и предпринимателей.

Итак, требовался лишь повод, чтобы оправдать агрессию. Спровоцированное японцами столкновение китайских крестьян с корейцами в Ванбаошане послужило поводом для избиения китайских резидентов в Корее и Японии и вызвало уже в июле 1931 г. волну антияпонского бойкота в Китае.

В августе, по утверждению японской печати, во Внутренней Монголии китайскими солдатами был убит капитан японского Генштаба, который вместе со своими спутниками («одним русским и одним монголом») «занимался исследованием Хингана» (так называемое «дело Накамуры»).

Расследование обстоятельств происшедшего, проведённое Мукденом, не обнаружило доказательств убийства. В сентябре совет министров Японии вынес постановление потребовать от мукденского правительства провести повторное расследование. В случае затягивания следствия или «неудовлетворительного поведения» Китая после окончания следствия Япония заявила о своей решимости принять «необходимые меры для защиты японских интересов», поручив выработку конкретных шагов Министерству иностранных дел совместно с Военным министерством.

К этому времени в Японии была завершена разработка плана оккупации Маньчжурии.

В состав Квантунской армии, развёрнутой на Ляодунском полуострове перед вторжением, входили 2-я пехотная дивизия и шесть отдельных батальонов охранных войск ЮМЖД. Общая численность армии составляла около 15 тыс. человек. В случае необходимости предусматривалась переброска 19-й и 20-й пехотных дивизий, дислоцированных в Корее, а в метрополии были дополнительно подготовлены к отправке одна дивизия и одна пехотная бригада.

18 сентября в 10 часов вечера севернее Мукдена (Шэньяна) у железнодорожного полотна ЮМЖД произошёл взрыв, инсценированный японской разведкой. Никому и в голову не могло прийти, что этот несущественный инцидент явится сигналом к войне. Взрыв был настолько незначительным, что не помешал своевременному прибытию поезда, следовавшего в южном направлении со станции Чанчунь. Спустя час после взрыва японские солдаты начали нападение в Мукдене на казармы китайских войск.

К вечеру 19 сентября Мукден и все крупные города к северу от Мукдена и до южного берега реки Сунгари были захвачены японскими солдатами. Потери китайских войск за тот день составили 400 человек, в то время как японцы потеряли только двоих.

В Северо-Восточном Китае японцам в это время противостояла более чем 100-тысячная армия Чжан Сюэляна, которая имела возможность дать отпор захватчикам. Однако ещё 11 сентября Чан Кайши приказал китайским войскам не вступать в столкновения с японской армией. Как только начались военные операции, он отдал по телеграфу вторичный приказ во избежание расширения «инцидента» не оказывать сопротивления.

Сам Чжан Сюэлян в это время находился в Бэйпине, а его главные силы были сосредоточены в районе Бэйпин – Тяньцзинь. Маньчжурский правитель, не рассчитывая на помощь нанкинского правительства, предпочёл следовать общепринятой тактике среди китайских милитаристов – не рисковать своими войсками.

Чжан Сюэлян 19 сентября заявил нечто невразумительное в оправдание своего бездействия. Он, в частности, сказал, что, когда японские войска начали враждебные действия, его войска оказались беззащитными и не подготовленными к нападению, так как китайским войскам недавно был дан приказ сдать оружие в китайский арсенал.

Как выяснилось из документов, ставших достоянием гласности после поражения Японии во Второй мировой войне, план операции был разработан японским Генеральным штабом до выхода на рубеж реки Сунгари. Развитие дальнейших действий в Северной Маньчжурии ставилось в зависимость от следующих факторов: от нарастания сопротивления китайских войск, от позиции нанкинского правительства, а также от позиции западных держав. Такой немаловажный фактор, как позиция Советского Союза, в расчёт принят не был.

Военный министр генерал Минами нашёл аргумент, чтобы успокоить премьер-министра Японии в связи с высказанными опасениями по поводу возможной негативной реакции западных держав в связи с развязанными боевыми действиями. Генерал Минами, в частности, заявил, что операция в Маньчжурии предпринята не только в целях защиты жизни и интересов японских граждан, но и для создания барьера на пути распространения коммунизма, а также для предотвращения советской угрозы интересам Японии и других великих держав в Китае.

19 сентября 1931 г. официальный представитель СССР на проходившей в Москве советско-китайской конференции Л. М. Карахан (он же заместитель наркома по иностранным делам) в беседе с полпредом Китая на этой конференции Мо Дэхоем сообщил о полученных из Шанхая телеграммах по поводу оккупации японскими войсками 18-го вечером и 19-го утром ряда пунктов Южной Маньчжурии. По словам Мо, японцы обвинили Китай в недостаточной охране резидентов (в августе 1931 г. в Маньчжурии был убит японский разведчик капитан Накамура), что послужило основанием для занятия китайского города Мукдена и части Маньчжурии. Мо охарактеризовал Японию как «сильную и агрессивную империалистическую державу», с которой «не обладающий воинственным характером Китай не собирается воевать».

В этот же день, вечером, к Карахану был приглашён японский посол Хирота. Последний сообщил, что вечером 18 сентября к северу от Мукдена китайские войска разрушили полотно Южно-Маньчжурской железной дороги. Защищая железнодорожную линию от разрушения со стороны китайских солдат, японская охрана вступила в бой с китайцами, в результате чего между сторонами «произошло сражение». Что касается Мукдена, то там, по данным Хирота, полный порядок. Карахан заявил, что советская сторона придаёт самое серьёзное значение событиям в Мукдене, прежде всего потому, что они происходят в непосредственной близости к КВЖД и тот или другой ход событий в Южной Маньчжурии будет иметь непосредственное влияние на нормальную работу дороги и на положение в полосе отчуждения КВЖД. Карахан попросил Хирота дать более подробную информацию в связи с событиями, а также уточнить факт занятия японскими войсками Куаньчэнцзы, конечного пункта южного участка КВЖД.

21 сентября 1931 года Рамзай направил телеграмму из Шанхая:

«Японский военный атташе утверждает, что маньчжурская операция начата без согласия японского правительства и ограничивается Маньчжурией. 270 японских офицеров в гражданском посланы в Мукден для назначения гражданской администрации. Японцы рассчитывают, что Америка не будет противодействовать. Думаем, что движение ещё не носит активного антисоветского характера». Телеграмма была разослана Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову.

С этого дня и до конца января 1932 г. информация со ссылкой на японские источники и, в первую очередь, на японских военного атташе и консула поступала от японского агента Ходзуми Одзаки.

21 сентября 1931 г. Чан Кайши собрал политических и военных лидеров. На встрече он выразил сомнение в возможности Китая вступить в войну с таким сильным противником, как Япония. Реальная угроза со стороны Японии заставляла враждовавших соперников протянуть друг другу руки. Начались длительные переговоры между Нанкином и Кантоном о прекращении боевых действий и формировании объединённого правительства.

В этот же день китайское правительство обратилось к Лиге Наций с просьбой принять меры «к воспрепятствованию осложнения положения, создающего угрозу миру народов, к восстановлению статуса кво анте и к установлению объёма и характера возмещения» нанесённого ущерба.

21 сентября, в своей второй телеграмме, отправленной за этот день, Зорге доложил о ситуации в правительстве в связи с интервенцией Японии:

«Из разных правительственных источников узнали, что среди нацпра резкий конфликт в связи с выступлением японцев. Т. В. Сун предлагает две комбинации: первая – мир с Кантоном на почве сотрудничества Ван Цзинвэя и Чан Кайши и высылки Ху Ханьмина за границу, или соединение группы Ху Ханьмина с Чан Кайши. Вторая – группа из нанкинских стариков и других требует радикальной перемены правительства с Сун Цунлин, Ху Ханьмин, Ван Цзинвэй и некоторых нанкинских стариков, даже жертвуя Чан Кайши, и дальше радикальной перемены иностранной политики, ища поддержки у Советского Союза. Чан Кайши срочно вызван обратно в Нанкин.

Думаем, что внутреннее положение нацпра в высшей степени критическое, военные действия между Нанкином и Кантоном уже прекратились.

Вероятен раскол в кантонском правительстве. № 122.

Р.»

Итак, Япония начала открытую интервенцию с целью захвата Маньчжурии. При этом нанкинское правительство (правительство Китайской Республики) оказалось в особенно сложном положении, так как у него в тылу существовало кантонское правительство, действовали значительные антиправительственные вооружённые формирования, существовали довольно обширные районы, находившиеся под властью ещё одной оппозиционной силы – КПК.

В этой ситуации Чан Кайши и его окружение не смогли поставить национальные интересы страны выше своих групповых, местнических либо личных интересов. Группировка Чан Кайши исходила из того, что Китай слишком слаб, чтобы решиться на военное противостояние Японии. Идея развёртывания народной войны против агрессора представлялась Чан Кайши социально чуждой и, кроме того, несущей опасность его личной власти в условиях соперничества в борьбе за власть различных группировок в Нанкине и на местах. Надеясь на использование противоречий держав в Китае, на выступление в защиту Китая международного сообщества – Лиги Наций, на изменение внутриполитической ситуации в Японии, Чан Кайши и его сторонники практически избрали тактику умиротворения агрессора, вплоть до отказа от сопротивления его агрессивным действиям на северо-востоке Китая. Вместе с тем подрыв позиций Чжан Сюэляна, происшедший в результате «выдавливания» его из Маньчжурии, отвечал интересам нанкинского правительства.

Угрозу расширения японской агрессии Чан Кайши решил использовать для объединения страны под своей эгидой, для подавления своих противников, выдвинув лозунг «сначала умиротворение внутри, затем – отпор внешнему врагу». Главным «внутренним врагом» Нанкин представлял силы коммунистической партии Китая.

Кроме того, на местах и в Нанкине действовали прояпонски настроенные группировки, рассчитывавшие укрепить свои позиции во власти при поддержке Японии ценой новых уступок агрессору.

Коммунисты отвечали Гоминьдану и его руководству тем же. Для обеих крупнейших политических партий страны – Гоминьдана, в котором отсутствовал даже намёк на единство действий, и Компартии Китая – победа в гражданской войне стояла на первом месте. Обе партии жертвовали интересами страны ради власти даже не над всей страной, а только над её частью.

При этом Чан Кайши не сомневался, что японцы уже не выведут свои войска из Маньчжурии. «Я знаю японцев. Я знаю японскую философию, – утверждал он, – они скорее позволят уничтожить Токио и Японский архипелаг, нежели уйдут из Маньчжурии». В его дневнике 22 сентября 1931 г. появилась следующая запись: «С началом японской агрессии в Китае началась вторая мировая война» (выделено мной. – Авт.).

Отказ от немедленного отпора агрессору не нашёл понимания в армии, среди рядовых членов Гоминьдана и среди населения страны. Более того, такой подход получил отторжение у большей части китайского общества. Преобладал подъём оскорбленного национального чувства. Многие рвались на войну, войну общими силами всех китайцев.

Внутри руководства Гоминьдана отдельная, правда незначительная часть влиятельных политиков выступала за то, чтобы хоть как-то воевать, прежде всего и главным образом против японцев, оставляя в тылу вооружённые силы оппозиции или деля с ней власть. Продолжалась ожесточённая борьба за власть, раздавались требования к Чан Кайши уйти в отставку.

В создавшейся ситуации Советское правительство решило занять нейтральную позицию. И. В. Сталин, находившийся на отдыхе в Сочи, телеграфировал в Москву 23 сентября 1931 г. своё видение проблемы и указал Л. М. Кагановичу и В. М. Молотову, какую позицию должно занять советское правительство. 25 сентября 1931 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) (протокол № 64) было принято следующее решение:

«1. О Китае.

а) Дать печати указания в соответствии с указаниями тов. Сталина. …»

«1) Вероятнее всего, что интервенция Японии проводится по уговору со всеми или некоторыми великими державами на базе расширения и закрепления сфер влияния в Китае. 2) Не исключено, но маловероятно, чтобы Америка подняла серьёзную бучу в защиту Чансуеляна (Чжан Сюэляна – сост.) против Японии, ибо при нынешнем положении она может обеспечить себе „свою долю“ в Китае и без конфликта с Японией, даже с согласия самих китайцев. 3) Не исключено и даже вероятно, что японцы имеют согласие на интервенцию со стороны некоторых влиятельных милитаристских групп Китая вроде группы Фэна (Фэн Юйсяна. – Авт.), или Янь Сишаня, или старомукденцев типа Чжан Цзосяна (имелись в виду члены фэнтяньской (мукденской) клики милитаристов, прекратившей своё существование летом 1928 г. после убийства её лидера Чжан Цзолиня. – Авт.), или всех этих групп вместе. 4) Наше военное вмешательство, конечно, исключено, дипломатическое же вмешательство сейчас нецелесообразно, так как оно может лишь объединить империалистов, тогда как нам выгодно, чтобы они рассорились. 5) Запросить японцев, чтобы они держали нас в курсе событий, конечно, следует, но одновременно нужно запросить китайцев, хотя бы через Харбин. 6) В печати надо вести себя так, чтобы не было никаких сомнений в том, что мы всей душой против интервенции. Пусть „Правда“ ругает вовсю японских оккупантов, Лигу Наций как орудие войны, а не мира, пакт Келлога как орудие оправдания оккупации, Америку как сторонницу дележа Китая. Пусть кричит „Правда“ вовсю, что империалистические пацифисты Европы, Америки и Азии делят и порабощают Китай. „Известия“ должны вести ту же линию, но в умеренном и архиосторожном тоне. Умеренный тон „Известий“ абсолютно необходим. 7) Следовало бы особо навострить коминтерновскую печать и вообще Коминтерн. 8) Этого будет достаточно.

Сталин. 23 сентября 1931 г.».

23 сентября из Шанхая ушла очередная телеграмма, основанная на информации, полученной Зорге из разных источников, в том числе и от военного атташе Японии:

«2[– я] японская дивизия концентрируется возле Чаньчуня, воен[ный] атташе утверждает, с целью движения на Харбин. Из Кореи и Порт-Артура переброшены в Маньчжурию по одной дивизии, инструктора говорят, 77-й и 73-й полки. Семёнов срочит из Мукдена, что конфликт с Советами неизбежен, утверждает также, что между Англией, Америкой и Японией существует тайный договор о маньчжурском вопросе. Япония оставила Чжан Сюэляна совершенно, пробует работать с Чжан Цзосян (в 1928–1932 гг. – председатель правительства провинции Цзилинь, заместитель командующего пограничными войсками Северо-Восточного Китая. – Авт.).

Нанкин требует мира с Кантоном через примирение с хуханьминской группой, отбрасывая группу Ван Цзинвэя. Чан Кайши согласен даже сложить все посты, кроме главкома. Заметно растёт мнение, также в Нацпра [национальном правительстве] за радикальную перемену иностранной политики».

В последующих телеграммах Зорге, опираясь на сведения, полученные от Одзаки, дал упреждающую информацию в Центр:

«Шанхай, 28 сентября 1931 г. Японцы ведут переговоры с монгольскими принцами (князьями. – Авт.), императором Пу-И и разными маньчжурскими генералами о создании независимой Маньчжурии и Монголии. Одновременно японцы подготовляют большую провокацию в долине Янцзы (выделено мной. – Авт.) В Нанкине 2 мал[ых] крейсера, в Шанхае – большой „Цусима“ с десантом. 39-я бригада прибыла из Кореи в Мукден, 15-я бригада из Мукдена в Чанчунь. Рамзай».

30 сентября 1931 года Зорге докладывал о внутренних противоречиях, раздиравших китайских руководителей, и об их попытках прийти к компромиссу и о цене такого компромисса:

«Нанкин ожидает ультимативного требования Японии ведения непосредственно переговоров под угрозой Японии всеми средствами низложения Чан Кайши. Переговоры Нанкина с Кантоном о слиянии осложняются требованием Японии, чтобы Кантон не уступал от устранения Чан Кайши. Японцы влияют данными в кредит оружием и амуницией на 5 000 000 иен. № 135.

Р.

Копии

2/Х 31 Берзин».

Копии были направлены Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову.

30 сентября Совет Лиги Наций принял лицемерную резолюцию, призывавшую обе стороны не допускать дальнейшего расширения инцидента. В ней не был установлен срок вывода японских войск и не содержалось каких-либо решительных требований к Японии. Совет принял к сведению заявление, сделанное японским делегатом, о том, что «японское правительство будет стараться как можно скорее закончить отвод войск в железнодорожную зону (ЮМЖД. – Авт.) по мере действительного обеспечения безопасности японских граждан».

«Прежние данные инструкторов, что 13-я и 77-я дивизии в Маньчжурии, неверны, – вносил правки в предыдущие доклады Рамзай 2 октября 1931 г. – По кит[айским] источникам находятся кроме 2-й дивизии, 19-я и 20-я из Кореи. 20-я главным образом находится в Мукдене, Синьбине и Гоубанцзы. На корейско-маньчжурской границе оперируют части 6-й дивизии, дошли до Тунхуасяна и севернее, охраняет форсированное окончание железной дороги Гирин – Корея. № 137.

Р.»

И новая телеграмма из Шанхая от 6 октября 1931 г., составленная на основе информации, полученной от Одзаки:

«От японского консула узнали, что Япония готова занять не только Маньчжурию, но и другие важные места. В Шанхай прибыли 3 крейсера – „Мору“, „Хиноко“ и „Кашу“. В Сасебо стоят 26 военных судов и транспортные пароходы для 50 000 для экспедиции в Китай. В Шанхае можно ожидать провокационных столкновений между японцами и китайцами. Рамзай (выделено мной. – Авт.)».

И таковые столкновения произошли спустя три месяца, с конца января 1932 г.

Тем временем продолжался торг между Нанкином и Кантоном. Лидеры кантонского правительства опубликовали декларацию, в которой настаивали на упразднении поста главнокомандующего, находившегося в руках Чан Кайши.

В этой связи Рамзай телеграфировал 7 октября 1931 г.:

«1. Чан Кай-ши из-за условий Кантона не заинтересован в соединении и старается выиграть время. Возможно, что Ян и Фын прогонят Чжан Сюэляна из Пекина. Чжан Сюэлян просит у Нацпра в этом случае помощь.

2. Даём фамилии лиц, причастных будто бы к нам, за которыми китайцы строго следят и собираются произвести аресты: Левин, Коршунов, Ротфильд, Кокорин, или Кокотин, с женой, Козлов, Данилов и Логинов. Сообщите, есть ли в этом доля правды? № 147.

Рамзай.

II отд. Нужно предупредить соседей.

11. X. 31. Берзин».

Японские военные действовали всё более бесцеремонно. Через неделю после резолюции Лиги Наций командующий японскими войсками в Маньчжурии генерал Хондзе заявил, что Япония не признаёт власти Чжан Сюэляна. 8 октября японская авиация подвергла бомбардировке г. Цзиньчжоу. Более того, японский представитель представил Лиге Наций «жалобу» по поводу развития антияпонского движения в Китае.

Нанкинская дипломатия, продолжая лавировать, в первой декаде октября попыталась осуществить неофициальные мирные переговоры с Японией. Чан Кайши направил в Токио своего уполномоченного с поручением передать японской стороне о согласии на фактическую уступку северо-восточных провинций при условии гарантирования целостности 18 провинций Китая. Японцы отклонили это предложение, так как рассчитывали, в конечном счёте, на подчинение всего Китая.

В то же время японцы передали американскому поверенному в делах в Токио, что готовы вести переговоры с правительством Чан Кайши на следующих условиях: прекращение всех форм антияпонской деятельности, свобода экономического предпринимательства и поселений в Северо-Восточном Китае, признание договоров, ранее заключённых между Японией и Китаем в отношении этого района.

Одновременно японцы приступили к формированию в Маньчжурии «независимых правительств» из угодных им людей. Новым председателем гиринского провинциального правительства стал Си Ся, бывший начальник штаба гиринских войск. Пост председателя мукденского провинциального правительства был предложен японцами Юань Цзинькаю. Японские ставленники обращали оружие своих войск против китайских войск, продолжавших оказывать сопротивление японской агрессии.

Однако далеко не все бывшие мукденские военачальники пошли на службу завоевателю. Японским агрессорам оказывал упорное сопротивление своими войсками генерал Ма Чжаншань, уже бывший председатель правительства провинции Хэйлунцзян.

В связи с поступавшими агентурными сведениями о готовившейся в ближайшем будущем новой японской провокации в Центральном Китае, на сей раз в долине Янцзы, Рамзай докладывал в Москву 10 октября:

«По имеющимся сведениям, Чан Кайши приказал в случае японской высадки Нанкин оборонять и эвакуировать правительство в Пукоу. Условие для невысадки японского десанта в Нанкине – решительное подавление антияпонского движения. 47-я дивизия из Цзянси в количестве 4500 человек транспортируется вниз по Янцзы, 54-я дивизия концентрируется в Цзюцзяне. От инструкторов узнал, что 1-я гвардейская дивизия в Нанкине подкреплена одним полком 2-й гвардейской дивизии из Ханчжоу, 3-я бригада 2-й гвардейской дивизии концентрируется в Уси между Шанхаем и Нанкином. Все японские инструкторы отосланы в Японию». ОСТАВИТЬ КАК ЕСТЬ.

10 октября 1931 года Зорге доложил «расположение военных судов, находящихся на 9 октября на Янцзы»:

«В Шанхае: Уяи, Яанаги, Атака, Токива с десантными войсками; в Нанкине: Цусима с отрядом в 700 человек, Каси; в Чжэньцзяне: Момо, Уху, Фусими; в Цзюцзяне: Тоба, Дае Сета и Хиноки; в Ханькоу: Хирато, Ураказе и Тотака в дороге; в Чанша: Сумида, Ичане, Фумита и Катада; в Чунцин: Хира и Татами.

По японским источникам, 11-я и 14-я дивизии потеряли в начале сентября между Синго и Линсянь 5000 винтовок и 100 пулемётов, 54-я дивизия 8000 винтовок и 100 пулемётов.

Р.»

В последнем абзаце телеграммы шла речь о НРА в ходе сражений с частями Красной армии.

Поиски компромисса между Нанкином и Кантоном тем временем зашли в тупик.

«Из военминистерства сообщают, – докладывал Рамзай 12 октября, – что Чан Кайши намеревается с гарде (образцовые дивизии. – Авт.) и верными дивизиями уйти в Хэнань, все полит[ические] вопросы оставить Кантону, чтобы после их банкротства возвратиться обратно. Военмин г. Шу (военным министром нанкинского правительства в 1931–1932 гг. был Хэ Инцинь. – Авт.) с 60-й и 61-й дивизиями останется на это время гувернёром Шанхая и Нанкина, правильность этого не гарантируем, но считаем совершенно возможным. 4-я дивизия уже в Кайфыне с 4 профессорами. 47-я дивизия в Пенг-Пу. Также ожидается уход Чжан Сюэляна. № 151.

Р.».

И очередная телеграмма от 14 октября в развитие предыдущего доклада:

«Посланный в Нанкин сотрудник подтверждает предыдущее сообщение о намерениях Чан Кайши, лично видел большие транспорты войск из Пукоу на север, вывоз документов военного и финансового министерств на север и Шанхай. Устранение Чан Кайши и его верных войск из Нанкина одно из условий Кантонгруппы для перенятия правительства. Возможность приглашения Фэна к новому правительству.

Р.

Копии.

Б.»

Копии телеграммы, как и большинство из предыдущих, были направлены Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову.

15 октября 1931 года из Шанхая была отправлена телеграмма, составленная на основании информации, полученной Одзаки «от японского военного атташе»:

«От японского атташе узнаем, что Япония решила уничтожить мукденскую армию в Маньчжурии, перерезать отступление в Шанхайгуань, некоторые части реорганизовать в войска независимого правительства. Подкрепление уже в дороге в Шанхайгуань. В ближайшие дни должно произойти что-то важное в Бэйпине, предполагаем уход Чжан Сюэляна. Железная дорога Мукден – Хайлун работает под японским управлением. Р.»

«От прибывших из Кантона людей узнали, – телеграфировал 22 октября Зорге, – что среди них растёт стремление оставить Сунь Фо министром финансов, но под контролем нового финансового комитета. Чан Кайши должен остаться только военным министром, освободив его от других постов. Наши японские связи обращают серьёзное внимание (Поступили серьёзные сведения – правка Таирова перед рассылкой по адресатам. – Авт.) на возможность фашистского переворота в Японии (выделено мной. – Авт.). С приездом кантонских людей в Нанкине растёт стремление подавить антияпонское движение и вступить в непосредственные переговоры с японцами.

Р.

Копии.

Б.»

17 октября 1931 г. государства – члены Совета Лиги Наций и участники пакта Келлога – Бриана (воспрещение войны в качестве орудия национальной политики) направили меморандум правительствам Японии и Китая, в котором выражали надежду, «что оба заинтересованные правительства с полным сознанием значения этих торжественных обязательств и обязанностей, которые они несут по отношению к другим участникам пакта, тщательно воздержатся от всякой инициативы, которая могла бы скомпрометировать успех усилий, уже сделанных для обеспечения урегулирования мирным путём возникшего конфликта». Более лицемерно-бессмысленный документ, к тому же ставивший на одну «доску» агрессора и жертву, было трудно придумать.

24 октября 1931 года Зорге впервые сообщил о подготовке Японией войны с Советским Союзом весной 1932 г.:

«По непосредственному сообщению от Семёнова, независимое движение Монголии по заключённому договору с принцами расширяется на Внешнюю Монголию, как подготовка самое позднее в марте войны между Японией и СССР (подчёркнуто в тексте от руки. – Авт.). Семёнов руководит монгольским движением теперь из Порт-Артура с помощью посланных уже в Монголию белых офицеров. № 165.

Рамзай.

Копии. Таиров.

Расшифрованная криптограмма отпечатана в 6 экземплярах и разослана:

№ 1 – по адресу.

№ 2 – Ворошилову.

№ 3 – Гамарнику.

№ 4 – Тухачевскому.

№ 5 – Егорову.

№ 6 – Артузову».

27 октября открылась конференция делегатов Нанкина и Кантона в Шанхае. В Кантоне и Нанкине прошли параллельно съезды Гоминьдана.

На следующий день, 28 октября, Зорге докладывал разноплановую информацию: «Конференция в тупике. Чан Кайши, несмотря на уже принятые решения, неожиданно передал через Чэнь Миншу, что отказывается уступить какой-либо пост.

Передвижение нанкинских войск на север подтверждается. 2-я гвардейская дивизия в Чжэнцзянь и в крепости Усун (на побережье Янцзы близ Шанхая. – Авт.) против японского десанта (в январе 1932 г. частей 2-й дивизии в окрестностях Шанхая отмечено не было. – Авт.). № 167.

Рамзай.

Копии.

Т[аиров]».

Группа войск генерала Ма Чжаньшаня пыталась оказать сопротивление японцам в районе Цицикара, но эти войска были сбиты со своих позиций подвижными частями японской 10-й дивизии и переброшенной сюда из Кореи 29-й смешанной бригады (всего более 14 тыс. солдат и офицеров). Однако Ма Чжаньшань отвёл свои войска за вал Чингисхана, перенёс свой штаб в район Хайлара и продолжал оказывать сопротивление. Остальные силы Чжан Сюэляна поспешно отходили в южном и юго-восточном направлениях к железной дороге Пекин – Цзиньчжоу.

28 октября 1931 г. японский посол Хирота посетил Л. М. Карахана и по поручению японского правительства сделал заявление. В нем говорилось: «…недавно в Маньчжурии распространились слухи, что генерал Ма Чжаншань, армия которого дислоцирована в Цицикаре, на западной линии КВЖД, по некоему имеющемуся соглашению получает из Советского Союза военные аэропланы, зенитные орудия, снаряды, лётчиков, инструкторов. По словам генерала Ма, в СССР около станции Даурия концентрируются советские войска в количестве 20–30 тыс. человек, а также 600–700 товарных вагонов, готовых к отправке в Маньчжурию».

Выполняя поручение Политбюро, Карахан пригласил 29 октября Хирота и сделал ему «по поручению правительства СССР» ответное заявление – «ни в цицикарских войсках, ни в войсках любой другой провинции Маньчжурии нет советских инструкторов, нет никакого военного оружия или военного снабжения из СССР».

Японцы попытались нейтрализовать генерала Ма, предлагая ему занять прежний пост председателя правительства провинции Хэйлунцзян.

В ноябре 1931 г. началось продвижение японских войск на север, на Цицикар, находившийся к северу от КВЖД, в направлении советских границ. Хотя советское руководство было озадачено таким поворотом событий, однако, следуя указаниям Сталина вести себя с Японией «поосторожнее», оно решило 11 ноября 1931 г. не «встревать» в военные столкновения между китайскими и японскими войсками в районе Цицикара, поскольку они, «видимо, перестают быть случайным эпизодом и могут принять серьёзный и длительный характер». НКИД была дана «директива о проведении строжайшего нейтралитета на КВЖД».

Агрессия японцев вынудила Чан Кайши прервать в октябре 1931 г. «третий карательный поход» против Красной армии и советских районов. Провал этих карательных операций и продолжающееся развитие советского движения привели к складыванию ряда уже стабильных советских районов: Центрального советского района на территории ряда уездов южной части провинции Цзянси и западной части провинции Фуцзянь – в полосе между сферами контроля нанкинской и гуандунской группировок; районов на стыке провинций Хубэй – Хэнань – Аньхой, Хунань – Хубэй (по обоим берегам Янцзы к западу от Уханя), Цзянси – Фуцзянь – Чжэцзян, Шэньси – Ганьсу, Шэньси – Сычуань и в некоторых других местах.

Стабилизация и укрепление советских районов позволили поставить вопрос об их политическом объединении. С 7 по 20 ноября в г. Жуйцзине (юго-восточная часть провинции Цзянси) состоялся I Всекитайский съезд представителей советских районов. Съезд провозгласил Китайскую Советскую Республику и принял конституцию, а также законы о земле, труде, экономической политике. Конституция определяла Советы как органы демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Провозглашалось право всех наций, населявших Китай, на самоопределение вплоть до образования самостоятельных государств. Закон о земле предусматривал безвозмездную конфискацию всех земель крупных землевладельцев и кулаков и уравнительное распределение земли между малоземельными и безземельными крестьянами при предоставлении кулаку трудового надела. Председателем ЦИК Китайской Советской Республики и советского правительства был избран Мао Цзэдун, а его заместителями – Чжан Готао и Сян Ин.

Повсюду в Китае возникали патриотические организации и добровольческие отряды для помощи повстанцам в Маньчжурии, против которых японское командование должно было официально начать кампанию в декабре 1931 г.

Подъём национально-освободительного движения затруднил ведение междоусобной милитаристской войны и вынудил борющиеся клики искать компромисс в ходе открывшейся конференции в Шанхае.

Процесс этот шёл долго и мучительно:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 4–5 ноября 1931 года.

1) От японского атташе, а также из Нанкина узнали, что вынужденное решение Чан Кайши не уступать и не идти ни на какой компромисс с Кантоном вызвано интервенцией американского посла. В этом направлении работает представитель Лиги Наций, который вместе с Суном (Сун Цзывэнь. – Авт.) имеет самое большое влияние на иностранную политику в Китае.

2) Внутри кантонской делегации имеется два течения: Ван Цзинвэй склонен войти в правительство с Чан Кайши; Сун (Сун Цзывэнь. – М.А.), Лу (Ло Вэньгань. – Авт.) и Евгений Чэнь строго против, воздерживаются ехать обратно в Кантон, боясь, что Чэнь Цзитан подкуплен Чан Кайши.

3) Под контролем Чжу Шаоляна (командующий 32-й армией. – Авт.) также ещё 11-я дивизия – ранее шаньсийских войск. Дивизия состоит из трёх бригад. Войска почти распались, но Чжу Шаолян снова развивает. 66-я дивизия 32-й армии Чжу Шаоляна осталась в Шаньси и не состоит под его командой.

4) Сун ведёт в Шанхае переговоры о большом займе для Нацпра с американскими, английскими, французскими и итальянскими банками. Небольшая часть 19-й армии прибыла в Нанкин и Шанхай.

№№ 72, 73, 75, 77

Рамзай».

Конференция представителей Кантона и Нанкина в Шанхае завершила свою работу 7 ноября, перенеся окончательное решение спорных вопросов на IV съезд Гоминьдана, который открылся 12 ноября 1931 г.

Тем временем не только Цицикар, но и все города и железнодорожные станции севернее реки Сунгари были в руках японских войск.

Утром 5 ноября Чжан Сюэлян телеграфировал Чан Кайши в Нанкин о создавшемся положении и требовал поддержки гоминьдановских войск, «чтобы не пустить японские войска на железную дорогу Пекин – Цзиньчжоу, нанести контрудар по этим войскам и вернуть Мукден, все города и железнодорожные станции Северной Маньчжурии». К полудню того же дня поступил ответ от Чан Кайши: «Китайское правительство обратилось к Лиге Наций и рассчитывает на её влияние на Японию, чтобы прекратить агрессию».

5 ноября китайское правительство уведомило председателя Совета Лиги Наций о том, что японцы приближаются к Цзиньчжоу и что с целью избежать военного столкновения гоминьдановские власти согласны на создание в этом районе нейтральной зоны и на отход китайских войск к Шаньхайгуаню – Великой китайской стене. Китайское правительство соглашалось на то, чтобы эта зона была временно занята войсками Англии, Франции, Италии и других государств под наблюдением Лиги Наций.

По целому ряду причин это предложение Китая не было реализовано. Тогда правительство Чан Кайши потребовало от Лиги Наций применения к Японии ст. 16 Устава, предусматривавшей возможность экономических санкций. Эффективность санкций в значительной мере зависела от позиции САСШ: на долю Америки падало около одной трети японской внешней торговли. В конце долгих прений решение о применении ст. 16 не было одобрено: ни одно государство не настояло на принятии реальных мер для пресечения агрессии.

Руководство СССР 11 ноября дало советской части правления КВЖД директиву продолжать проводить принцип нейтралитета и ни в коем случае не соглашаться на перевозку на фронт той или иной воюющей стороны по КВЖД. Несмотря на трудности, режим нейтралитета должен был сохраняться. У СССР вызывало «серьёзное беспокойство значительное расширение военных операций в Маньчжурии далеко за пределы первоначальной их зоны». Японский посол Хирота сообщил наркому иностранных дел Литвинову, что «японские части, преследуя армию Ма, избегали станции Ананьци и пересекли КВЖД на большом расстоянии от неё» и что «японские войска считались с интересами КВЖД».

13 ноября 1931 года Рамзай телеграфировал о манёврах Японии с целью нейтрализовать противодействие со стороны западных держав своей агрессивной политике:

«Объединение Нанкина с группой Ван Цзинвэя возможно только на платформе борьбы против красных. Это подтверждают сами люди Вана.

Япония вынуждена в возрастающей мере провоцировать выступление против СССР (выделено мной. – Авт.), дабы ослабить растущую активность других империалистов против япон[ской] политики в Китае. Это подтверждают многие здешние японцы».

Ван Цзинвэй, как и Чан Кайши, отдавал приоритет борьбе с КПК. «Подавление коммунизма, – писал некогда прославившийся своей „левизной“ Ван Цзинвэй, – есть, в сущности, оборонительная мера против иностранной интервенции, поскольку если в период военных действий обдумывается наступление на фронте, то здесь прежде всего должна быть обеспечена безопасность тыловых позиций».

17 ноября 1931 г. Зорге доложил «из материалов партии» дислокацию Красных армий в провинции Цзянси.

На следующий день, 18 ноября, Зорге телеграфировал, что конфликта с Советским Союзом можно будет избежать:

«От япон[ского] атташе в Шанхае Ташеро узнали: Япония решила занять всю провинцию Хейлунцзян и перейти линию КВЖД. Думает, что конфликта с СССР можно избегнуть, хотя среди япон[ских] офицеров в Маньчжурии большое стремление к вызову такого. Чтобы избегнуть этой опасности и взять под большой контроль квантунскую армию – Ташеро посылают в ближайшее время в Маньчжурию на ответственную должность. Он считается лучшим и умнейшим японским офицером. Рамзай».

18 ноября из Шанхая была отправлена телеграмма, составленная по данным, полученным из Мукдена:

«Из Мукдена наш источник доносит: вся 2-я дивизия, за исключением одного полка, который находится в Чанчуне, сконцентрирована в районе Сыпингай – Таонань – Ананци. После взятия Цицикара намерены занять Большой и Малый Хинганы. Численность японских войск больше 20 000 человек. Число возрастает, замена теперешних войск только прикрытие. Новые войска прибудут как подкрепление. № 197.

Рамзай».

На IV-м съезде Гоминьдана (завершил свою работу 22 ноября 1931 г.) был избран новый состав руководящих органов – новые объединённого ЦИК и ЦКК ГМД, в которые вошли члены этих органов, избранные тремя предыдущими съездами, и, кроме того, по 24 новых члена, избранных каждым из двух съездов, прошедших в Кантоне и Нанкине. В составе ЦИК были восстановлены исключённые ранее по политическим мотивам Фэн Юйсян и Янь Сишань.

Новый состав руководящих органов почти на равных объединил основные враждовавшие между собой группировки – нанкинскую и гуандун-гуансийскую. Но чаша весов в их борьбе качалась то в одну, то в другую сторону.

Съездом Гоминьдана была единогласно принята резолюция, в которой Чан Кайши предлагалось немедленно выехать в Северо-Восточный Китай «для защиты страны и возвращения Маньчжурии».

Вместе с тем решения, принятые высшим органом Гоминьдана, фактически поддерживали курс умиротворения агрессора, проводимый правительством Чан Кайши. Так, съезд постановил, во-первых, оправдать оборонительные действия генерала Ма против японской агрессии; во-вторых, обратить внимание стран, подписавших устав Лиги Наций, пакт Келлога и вашингтонское соглашение, на их «священный долг» (потребовать от Японии следовать положениям этих документов); в-третьих, одобрить политику «терпения и умеренности», проводившуюся правительством со времени оккупации Мукдена; в-четвёртых, уполномочить правительство принять все оборонительные меры, которые оно сочтёт нужным.

Было принято также предложение о дальнейшем проведении кампании по подавлению коммунистического движения, несмотря на серьёзность положения в Маньчжурии.

Таким образом, руководство Гоминьдана с начала маньчжурских событий воздерживалось от выдвижения лозунга о войне с Японией. Различные группировки Гоминьдана, начиная с Чан Кайши и кончая Ван Цзинвэем, единогласно заявляли, что Китай ни в коей степени не может воевать с Японией, так как Китай слишком слаб, Китай должен подчиниться решению Лиги Наций.

28 ноября 1931 года Зорге дал «срез» военной обстановки в Китае:

«Японские войска, действующие против Цзиньчжоу, принадлежат 8-й смешанной бригаде, недавно прибывшей из Хиросаки. В Тяньцзинь прибыло подкрепление 200 чел., крейсер Акумо из Сасебо в дороге. Чжан Сюэлян готов сопротивляться, если Чан Кайши со своими войсками примет участие. Военные документы и части воздушных сил из Нанкина вывозятся в Лоян и Чжэнчжоу. № 213.

Рамзай.

Копии.

Берзин».

Наряду с телеграммами, содержавшими военно-политическую информацию, Рамзай направлял в Центр донесения чисто военного характера:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 2 декабря 1931 года.

Японские войска в Маньчжурии:

6 батальонов железнодорожных и др. спецвойск, 2-я Маньчжурская дивизия, 77-й и 78-й полки 20-й дивизии, главные части 20-й корейской дивизии, 4-я бригада 8-й хиросакской дивизии равно одной дивизии, 30 000 волонтёров, всего около 80 000 человек.

В Дайрене находится главная квартира воздушных сил. Новые аэродромы в Чаньчуне, Тайлае, Таонани.

В Тяньцзинь прибыло 30 разобранных самолётов.

Рамзай».

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 10 декабря 1931 года. По японским источникам, в окрестностях и в Цзиньчжоу находятся следующие китвойска: 7-я бригада Ван Ичжэ, 9-я Хэ Чжуго, 12-я Чжан Тиншу, 8-я Дин Сичунь. В Шанхайгуане – 19-я бригада Сун Дэцзань и отдельные части конницы. В Гоубанцы одна смешанная бригада, один полк артиллерии и бронепоезда. В Дахушань 3-я конная бригада Чжан Шушэнь, части 3-й пех. бригады и отделение артиллерии.

Рамзай».

10 декабря после месячных дискуссий в Совете Лиги Наций по предложению японского правительства была учреждена Комиссия обследования, или Комиссия (Комитет) пяти, под председательством лорда Литтона (Великобритания). Комиссии предстояло «провести изучение на месте и доложить Совету обо всех обстоятельствах, которые, затрагивая международные отношения, угрожают нарушить мир между Китаем и Японией или доброе согласие между ними, от которого зависит мир».

«Изучение» комиссией обстановки давало Японии дополнительное время для завершения намеченных военных операций.

Антияпонский подъём вылился в поход в декабре 1931 около 60 тысяч студентов на Нанкин, с захватом правительственных учреждений.

16 декабря Чан Кайши отказался от всех постов и уехал из Нанкина в Чжэцзян. Пленум нового ЦИК ГМД назначил новых председателей палат и министров (председатель правительства Линь Сэнь; председатель исполнительной палаты Сунь Фо; министр иностранных дел Евгений Чэнь).

Новое правительство в Нанкине, не располагавшее ни доверием народных масс, ни поддержкой шанхайских банкиров, могло опереться лишь на 19-ю армию, перемещение которой в район Шанхай – Нанкин было одним из условий компромисса. Ху Ханьмин, Ван Цзинвэй и Чан Кайши, избранные пленумом в состав верховной тройки ЦИК ГМД, под теми или иными предлогами отказывались собраться.

Ху Ханьмин после освобождения в октябре из-под домашнего ареста выехал в Кантон и не принимал участия в работе IV съезда Гоминьдана. В конце 1931 г. Ху Ханьмин занял пост председателя созданного Юго-Западного политического совета, местного органа власти, лишь формально подчинённого центральному правительству. В Юго-Западном политическом совете были представлены кантонская клика милитаристов во главе с генералом Чэнь Цзитаном и гуансийская военная группировка, возглавляемая генералом Ли Цзунжэнем, но фактически руководимая генералом Бай Чунси. Юго-Западный политический совет раздирался внутренними противоречиями. Ху Ханьмин стремился с первого дня использовать юго-западных милитаристов для вытеснения Чан Кайши из Нанкина, Чэнь Цзитан, в свою очередь, выступая против Чан Кайши, пытался подчинить своему влиянию совет для укрепления своего личного положения в Гуандуне. Особняком в Юго-Западном политическом совете держались группа старейшин (Тан Шаои, Сяо Фучэн) и кантонская организация ГМД. Внешнеполитическая ориентация совета определялась, главным образом, зависимостью Гуандуна и Гуанси от английского Гонконга.

17 декабря 1931 года, со ссылкой на Сун Цинлин, вдову Сунь Ятсена, Зорге телеграфировал следующее:

«Лия сообщает: Велингтон Ку предложил полный уход войск Чжан Сюэляна из Маньчжурии. В Нанкине имеется течение договориться с Японией против КВЖД и СССР, считает возможным развитие этой тенденции, если Инукай организует новое японское правительство.

Рамзай.

III (информационный отдел. – Авт.).

17/XII Берзин».

Практически все группировки правящего лагеря рассчитывали, что угрозу дальнейшего наступления Японии на Китай удастся отвести или ослабить, если острие её экспансии так или иначе направить против Советского Союза или вызвать японо-советскую войну. И такая тенденция сохранялась до 1937 года.

«Новые властители» не представляли собой однородного целого и не вызывали особого доверия иностранных держав. Кантонцам не суждено было обрести такую же силу и власть в Нанкине, которыми они обладали в Кантоне.

Чан Кайши знал цену временному отходу от политических дел и предполагал, что те элементы, которые требовали его отставки, будут скоро «настаивать» на его возвращении, но уже на условиях, им продиктованных.

Это удалось рассмотреть Рихарду в Шанхае и предвидеть в будущем союз Чан Кайши с Ван Цзинвэем.

«Уход Чан Кайши вынужденный окончательно студентами, – телеграфировал Рамзай 20 декабря 1931 года, – приводит к власти группу Ху Ханьмина, временно поддерживаемую группой Сунь Фо против Ван Цзинвэя. Ван решительно намеревается в будущем совместно работать с Чан Кайши против клики Ху Ханьмина. Поэтому надо со временем считаться с обратным приходом Чан Кайши (выделено мной. – Авт.). Он колеблется, временно остаётся на своём посту».

Отставка Чан Кайши не повлияла на проводившуюся реорганизацию милитаристских частей германскими инструкторами.

«Инструкторами в Ханькоу реорганизуется 11-я армия, – сообщал Зорге 21 декабря 1931 года. – 10-я дивизия составляется из разных частей Гуй Лихун на дороге из Цзянси в направлении Ханькоу; 6-я дивизия – из Цзянси в направлении Хэнани; новая 10-я дивизия – Сяньнин около Тунчэна на юге Хубэя, новая 11-я дивизия – на севере Хунани между Личжоу и Дунтинху озерами, 27-я дивизия – Лэ-Ань Цзян-Си, 22-я дивизия – Шаньдун, Яньчжоу; 75-я дивизия – западнее Цзинань, Шаньдун; 76-я дивизия – Хэнань, Суйсянь; 36-я, 73-я, новая 6-я – нам неизвестно».

В течение 1931 г. Рихардом Зорге было направлено в Центр около 230 информационных шифртелеграмм. Из них порядка 130 были доложены руководству РККА, Исполкому Коминтерна и ИНО ОГПУ (Ворошилову, Пятницкому, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову, Штерну и Артузову). Остальные телеграммы были адресованы в III (информационный) отдел и «приняты к сведению».

3.2. «Я его [Одзаки] знаю по своей совместной работе с ним в Китае, тем проверен, питаю к нему полное доверие» («Рамзай» – Центру из Токио)

В «Тюремных записках» Зорге пишет, что «…ещё будучи в Шанхае, приступил к изучению Японии и намеревался стать знатоком японской истории и внешней политики».

17 сентября 1931 г. Зорге сообщил в Москву о провале японского агента резидентуры Гинити Кито:

«Наш японский сотрудник по фамилии Кито со времён Шерифа арестован. Возвращаясь в августе из Японии на пароходе, встретился со знакомым старым партработником японцем, ехавшим сюда на работу. В связи с арестом японца взят и наш. Здесь Кито ничего не видел, вывезен в Японию для дальнейшего следствия. Опасно, что может отозваться на старой тройке. Считаем нужным прислать нового мастера. Если история окажется без последствий, то можно его использовать взамен Макса. В связи с этой и старыми историями, как и двухгодичным пребыванием в Китае Рамзая, просим заранее подготовить смену (выделено мной. – Авт.)».

Под старой тройкой Рамзай имел в виду себя и радистов, Вейнгарта и Клаузена.

Кито Гинити (оперативный псевдоним «Жорж», «Джордж» – как вариант в переписке), судя по всему, являлся членом японской секции американской компартии. В США (на тот момент САСШ) он и был привлечён к сотрудничеству с IV Управлением. В Шанхай Кито прибыл в августе 1929 г. Полной ясности в части его использования у Центра на тот момент не было. Первоначально предполагалось направить его в Корею с заданием «найти интересующие нас военные связи». Одновременно ему ставилась задача выяснить «возможность своего переезда в Японию для ведения нашей работы в будущем». Уже в сентябре Центр отказался от своих планов и решил вернуть японца в Шанхай, где ему предстояло легализоваться и вести работу в местной японской колонии. В конечном итоге «Жорж» устроился работать служащим японской транспортной конторы, где «благодаря хорошему знанию английского языка и общей интеллигентности» быстро продвигался по службе. Шериф всячески оберегал его, рассчитывая его использовать в перспективе, по мере занятия им определённых позиций на работе.

От Кито ожидали, что он будет работать в шанхайской резидентуре в качестве «вербовщика-осведомителя». Но таковым он не стал. Кито так и не удалось никого завербовать, и от него не поступило никаких документов, представлявших интерес для разведки. О нём в переписке содержались лишь скупые упоминания отрицательного свойства, если не считать надежд, которые возлагал на него Улановский.

Японец «Жорж», по оценке Шмидта, был «плохим работником», от которого, несмотря на все усилия, ничего «положительного» не добились, он «просто» выполнял обязанности переводчика. «Если вы можете его использовать лучше, можете отозвать», – рекомендовал Шмидт Центру.

На «Яп[онца]» приходилось нажимать – «очень инертный». Это уже совместная оценка Шмидта и Зорге. Шанхайскаий резидент явно был о Кито невысокого мнения, и, видимо, заслуженно. Однако он ничего не предпринял, чтобы изменить отношение японского агента к разведывательной деятельности, не попытался даже оценить возможности «Жоржа», исходя из должности, которую тот занимал в японской транспортной компании. Более того, Зорге был не в курсе продолжавшихся контактов Кито с представителями компартии Японии, что, в конечном итоге, и послужило причиной провала японского агента. За двухлетнее пребывание Кито Гинити в составе шанхайской резидентуры, Центр ни разу не попытался прореагировать на столь очевидно неудовлетворительные результаты работы агента, которого сам же подыскал и направил в Китай.

В своих «Тюремных записках», давая пояснения относительно Кито, Зорге категорически отмежевался от него. «Он не был членом моей группы и не работал со мной – это я твердо заявляю. Я несколько раз слышал о нём от Смедли и Одзаки, но между нами совершенно не было личных отношений. Хотя я помню о других членах группы, о нём совершенно не помню». И здесь же: «Кроме того, мне было запрещено Москвой брать в партнёры известных людей, вроде Кито». В чём состояла известность Кито и чем был продиктован такой решительный отказ от связи с ним, сказать трудно. Возможно, Зорге хотел отвести подозрения от Кито.

21 сентября 1931 года Рамзай доложил из Шанхая: «Наше положение в связи с арестом японского сотрудника улучшается. Арест и следствие сводится, главным образом, к знакомству его с арестованным японским товарищем. Японская полиция не думает, что он что-нибудь знал или играл какую-нибудь роль».

На телеграмме была поставлена резолюция

«II отд.

Независимо от этого замену Рамзаю нужно готовить и, вообще, укомплектовать шанхайский аппарат (выделено мной. – Авт.).

24/IX/ 31 Берзин».

В связи с арестом Кито Гинити Зорге писал в октябрьской почте № 5:

«До сих пор он как будто держится молодцом. Надолго ли, трудно сказать. Если он не выдержит, то его показания составят для нас, т. е. Ра. и Се. (Зеппель. – Авт.), такую тяжесть, которую вряд ли кто может выдержать без разрушения здоровья. Тут необходимо принять во внимание все большие и малые свинства последних недель и прошедших 1 1/2 лет. Мы не хотим вас обеспокоить, но нам всем тут по горло достаточно, и мы охотно бы уехали домой (выделено мной. – Авт.). Мы ведь тут уже 2 года, что очень много при теперешнем положении в стране». Своим домом Зорге считал Советский Союз.

18 ноября 1931 года Рамзай направил телеграмму в Центр, в которой, в том числе, сообщил о положении японца «Жоржа»: «… Наш япон[ский] сотрудник Кито сидит в Токио в полицейском метрополитене. Держится хорошо, просим для него что-нибудь. Полиция предполагает связь в Шанхае, нам очень трудно ему помочь».

Под телеграммой появились две резолюции: «II [отдел] Пр[ошу] переговорить.

21/XI Берзин», и «Об этом нам до сих пор ничего не известно. Давыдов».

Ссылка на то, что Кито «держится хорошо», свидетельствовала о наличии источника в полиции.

Арест Кито совпал с японским вторжением в Маньчжурию 18 сентября 1931 г. Вторжение коренным образом изменило ситуацию на Дальнем Востоке. Оно сопровождалось превентивными мероприятиями со стороны японской полиции по аресту противников правивших властей, и в первую очередь коммунистов. Уже спустя три дня Зорге направил телеграмму со ссылкой на информацию, полученную от японского военного атташе. Телеграмма была разослана наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову, первому заместителю наркома по военным и морским делам СССР Гамарнику, заместителю председателя Реввоенсовета СССР, начальнику вооружений РККА Тухачевскому, начальнику Штаба РККА Егорову и начальнику Иностранного отдела ОГПУ (внешняя разведка) Артузову.

Между арестом Кито и телеграммой со ссылкой на японского военного атташе прошло всего несколько дней. До этого телеграмм с подобным обозначением источника Зорге не отправлял. 23 сентября из Шанхая ушла очередная телеграмма, основанная на информации, полученной из разных источников, в том числе и от военного атташе Японии. Через два дня в Центр была отправлена новая телеграмма, опять-таки базировавшаяся на данных, поступивших от японского атташе. И так на протяжении четырёх месяцев.

Буквально за считанные дни, прошедшие после провала Кито, Зорге начал работать с Ходзуми Одзаки, со своим «самым главным соратником», и работать очень плодотворно.

В июле 1935 г. в «Характеристике источников, связей и сотрудников Рамзая» токийский резидент Рихард Зорге с большим пиететом отозвался об Одзаки. Он, в частности, писал о нем:

«2. Отто. Туземец [Einheimischer – местный житель, туземец. – Авт.], около 35 лет, по профессии газетный работник. Политически развит очень хорошо, очень умён и очень полезен. Я его знаю по своей совместной работе с ним в Китае, тем проверен, питаю к нему полное доверие. …»

Необходимо дать пояснения по поводу подхода Рихарда Зорге к комплектованию агентурной сети из числа граждан японской национальности. В «Тюремных записках» он подчёркивал: «Если бы Кито был членом моей группы, я, наверное, не стремился познакомиться с Одзаки. Дело в том, что я хотел иметь только одного способного и знающего сотрудника из японцев и никак не собирался создавать большую группу в пять или шесть человек».

Кито Гинити в оргписьмах чаще всего проходил под № 6; такой же номер был присвоен Ходзуми Одзаки, о существовании которого Зорге знал задолго до этого от Смедли и уже был с ним знаком.

На допросе 19 декабря 1941 г. Зорге показал, что он познакомился с Одзаки в конце декабря 1930 г. или в начале 1931 г. Были знакомы между собой и Кито с Одзаки. Однако только с арестом Кито к сотрудничеству с разведкой был привлечён Одзаки, и только с отъездом последнего в агентурную сеть был включён очередной японец.

Вместе с тем связь Одзаки с военной разведкой совпала с началом оккупации Маньчжурии японцами, которая фундаментально повлияла на расстановку сил в Китае и последующее развитие событий. Может быть, как раз этот фактор явился решающим для Зорге, и независимо от провала Кито Одзаки всё равно был бы привлечён к сотрудничеству, так как Центру необходима была информация о планах и намерениях Японии на материке. Тем более что через Одзаки Зорге в последующем привлёк к сотрудничеству ещё одного японца, но всё-таки не для работы в Шанхае, а в Маньчжурии.

Ходзуми Одзаки родился 1 мая 1901 г. в Токио. В том же году семья переехала на Тайвань, где отец начал работать журналистом в местной газете города Тайбэя – «Тайван нити-нити». В 1919 г. Одзаки вернулся в Токио и стал учащимся Первой школы высшей ступени «Дайити». В 1922 г. он поступил на юридический факультет Токийского императорского университета и окончил его в 1925 г., получив степень доктора права. Ещё в университете Одзаки примкнул к левому студенческому движению и стал членом «Синдзинкай» (Общества новых людей).

После окончания университета Одзаки в течение года стажировался там же по специальным дисциплинам. В частности, он участвовал в семинаре известного экономиста и марксиста профессора Ёситаро Омори по работе Н. И. Бухарина «Теория исторического материализма (Популярный учебник марксистской социологии)». В то же время Одзаки познакомился с «Капиталом» Маркса и некоторыми ленинскими работами. Одновременно он начал серьёзно изучать Китай, интерес к которому у него возник ещё на Тайване.

В 1926 г. Одзаки поступил на работу в газету «Токио асахи». На это время пришёлся и небольшой период профсоюзной активности Одзаки. Он стал членом журналистской секции токийского отделения профсоюза печатников Канто, входившего в левое профсоюзное объединение «Хёгикай», работавшее под руководством КП Японии. Одзаки работал в профсоюзе под псевдонимом Кэндзи Кусано.

В начале 1928 г. Одзаки перешел на работу в «Осака асахи» и переехал в Осаку. Именно там, где-то в феврале – марте 1928 г., с ним связался товарищ по школе «Дайити» Такэо Фуюно, активист осакского отделения «Хёгикай», и предложил ему вступить в компартию Японии. Одзаки оказался не готов к этому, а Фуюно был арестован полицией во время массовой облавы на коммунистов в 1928 г. и погиб в тюрьме. Этот относительно небольшой эпизод в жизни Одзаки свидетельствовал о том, что в Компартии Японии знали об Одзаки.

В декабре 1928 г. Одзаки уехал спецкором газеты «Осака асахи» в Шанхай. Два фактора – знакомство с марксизмом в Японии и соприкосновение с революционным освободительным движением в Китае – изменили его мировоззрение. Он стал марксистом по своим убеждениям.

В Шанхае Одзаки сблизился с молодыми японскими специалистами по Китаю, обучавшимися в Академии по изучению Восточной Азии («Тоа добун сёин» – японское учебно-исследовательское учреждение, созданное в 1901 г. с целью подготовки японских кадров для колонизации Китая). Сблизился на почве общего интереса к марксизму и общей симпатии к освободительному движению в Китае. Вначале он вёл у них семинар по хорошо известной ему бухаринской работе «Теория исторического материализма», а затем постепенно стал их неформальным лидером. Из учащихся Академии по изучению Восточной Азии его помощниками стали Цутому Наканиси и Сигэру Мидзуно.

Участники семинара свели Одзаки с активистами КП Китая, в частности с Ван Сюэвэнем и Янь Люсинем. Оба окончили императорский университет в Киото. Ван Сюэвэнь был известен тем, что перевёл на китайский язык «Капитал» Маркса. Особенно сблизился Одзаки с Янь Люсинем, который был родом с Тайваня, где окончил школу. Он хорошо говорил по-японски. Одзаки считал, что Янь поддерживал с ним контакты по указанию своего партийного руководства. Однако на допросах после ареста Одзаки подчёркивал, что у него не было организационных связей с КПК и контакты с Янем носили с его стороны совершенно частный характер. В конце 1930 г. Ван Сюэвэнь и Янь Люсинь основали в Шанхае антиимпериалистическую «Японо-китайскую лигу борьбы».

Ещё одним каналом связи с китайскими коммунистами стал для Одзаки журнал «Chinese Workers Correspondece» («C.W.C.»). Учитель китайского языка, нанятый Одзаки, оказался сотрудником этого журнала. Через некоторое время он предложил Одзаки обмениваться информацией, в которой они оба были заинтересованы. Когда Одзаки согласился, этот человек ввёл его в организацию, которую он назвал группой политических советников КПК, находившихся в Шанхае. Этот произошло осенью 1931 г.

На допросах после своего ареста Одзаки подчёркивал, что он точно не знал, кто были эти люди и как назывался партийный орган, который они представляли. Одзаки показал, что у него было четыре или пять встреч с членами этой группы. Разговор с ними шёл на английском языке. В ходе этих встреч Одзаки давал свои оценки событиям или фактам, интересовавшим китайскую сторону, а взамен получал информацию о различных милитаристских группировках, крестьянском движении, о положении в КПК и т. п.

В связи с продолжительным пребыванием в Китае и малочисленностью японской колонии в Шанхае Ходзуми Одзаки знал большинство её членов, в том числе и своего предшественника по работе в шанхайской резидентуре – Гинити Кито.

В Шанхае Одзаки часто посещал книжный магазин «Цайтгайст», который финансировался ИККИ и торговал левой литературой, в том числе и коминтерновской, на английском, немецком и французском языках. Директором книжного магазина с 1930 по 1935 гг. была немка Ирене Вайтемайер[34]. По коминтерновским данным, Вайтемайер в 1936–1937 гг. была сотрудницей советской военной разведки.

Сам Одзаки считал, что Вайтемайер была связана с МОПРом, т. е. с Коминтерном. Скорее всего, этот магазин являлся коминтерновской явкой.

Ирене Вайтемайер стала близкой подругой Урсулы Гамбургер. По словам Урсулы, Ирене приехала в Китай вместе со своим гражданским мужем, «китайским товарищем», с которым не могла жить вместе в Шанхае по конспиративным соображениям. В Москве она оставила двухлетнюю дочь, которая в последующем умерла. Позднее она рассталась со своим мужем, так как между ними возникли политические разногласия – муж Ирене примкнул к одной из троцкистских групп. «О конспиративной работе мы никогда не говорили, – писала Урсула Гамбургер. – Я не знала, знакома ли она с кем-нибудь из группы Рихарда, так же как и она ничего не знала обо мне. Наши частные встречи были легко объяснимы. В Шанхае знали, что, как и она, я по профессии книгопродавец».

Вайтемайер в 1930 г. свела Одзаки с Агнес Смедли. Между Одзаки и Смедли завязались не просто деловые и дружеские, но и глубокие человеческие отношения. Аяко Исигаки, близкая подруга Смедли после её возвращения в США, оставила следующее свидетельство. В феврале 1947 г. она узнала о казни Одзаки в Японии и сообщила об этом Смедли. По её словам, эта новость явилась для Смедли сильнейшим психологическим ударом. Она призналась подруге, что Одзаки являлся для неё фактически мужем.

Одзаки перевёл на японский язык роман Агнес Смедли «Дочь Земли», причём на титульном листе японского издания стоял литературный псевдоним Одзаки – Сирикава Дзиро. Эта книга вышла в токийском издательстве «Каидзо Са» в 1934 г.

Книги Ходзуми Одзаки регулярно появлялись на прилавках книжных магазинов. Только в 1931 г. в токийском издательстве «Интернациональная пролетарская библиотека» вышли две его книги, посвящённые Китаю. В одной из них автор выступал под уже упоминавшимся псевдонимом Сирикава Дзиро, а в другой под именем У Цзоси (китайский иероглиф «У Цзоси» соответствует японскому «Одзаки»).

Как следует из материалов допросов Одзаки, лично он никогда не собирался заниматься разведывательной деятельностью и считал, что лишь стечение обстоятельств привело его на это поприще. «Дружеские контакты со Смедли и другими товарищами в Шанхае привели меня в разведку, у меня никогда не было желания заниматься этим профессионально», – говорил Одзаки. Он добавлял, что к сотрудничеству с разведкой его подтолкнуло также «…полное бессилие японской компартии в этот период». Факт своего сотрудничества с советской военной разведкой Одзаки объяснял тем, что, по его мнению, «…Коминтерн, советская компартия и советское государство представляют собой неразрывное целое».

Одзаки пришёл в шанхайскую резидентуру, продолжая поддерживать при этом тесные контакты с представителями КП Китая, в ходе которых происходил обмен информацией.

Как показал Рихард Зорге на допросе 23 июля 1942 г., японцы, с которыми он работал, не знали его подлинной фамилии. Он был известен им под фамилиями «Джонсон», «Робинсон» или «Йохан». В Шанхае Одзаки знал Зорге как американского журналиста Джонсона. По поводу того, кто конкретно свёл его с Зорге, Одзаки сообщил две версии. Сразу после ареста на допросе в полицейском участке 15 октября 1941 г. он утверждал, что его встречу с «Джонсоном» организовал Кито. А на допросе у прокурора 5 марта 1942 г. он показал, что это сделала Смедли в одном из китайских ресторанчиков в Шанхае на Нанкин-роуд.

Согласно первой версии, именно Гинити Кито разыскал в Шанхае Ходзуми Одзаки и настоятельно советовал ему связаться с американцем по фамилии «Джонсон». Боясь провокации, Одзаки согласился встретиться с Зорге только после консультации со Смедли. Последняя же рекомендовала Одзаки пойти на встречу с Джонсоном, сообщив, что он является «очень большим человеком», и сама представила ему Одзаки в китайском ресторане на Нанкин-роуд. Атмосфера встречи отличалась непосредственностью и взаимным доверием. В конце разговора Зорге попросил Одзаки снабжать его подробностями о японской политике в Китае, и тот не отказался. То, что Джонсон был на самом деле Рихардом Зорге, Одзаки узнал несколько лет спустя после возобновления связи с ним в Японии.

Зорге с непонятной настойчивостью открещивался от Кито: «По моим предположениям, Смедли имела с Кито прямые или косвенные контакты, и не от неё ли, думается, он узнал о моем желании заполучить японца, которому можно было доверять… Я познакомился с Одзаки через Смедли и уверяю, что не было никого другого, кто мог бы меня с ним познакомить».

Как бы то ни было, и Кито, и Смедли знали Одзаки, и в равной степени оба могли познакомить его с Зорге, и, как следует из материалов допроса, оба предпринимали шаги в этом направлении. Можно предположить, что, если Зорге так отрицал всё относившееся к Гинити Кито, именно последний и познакомил его с Ходзуми Одзаки.

Складывавшаяся обстановка подталкивала Зорге к поиску источников информации из числа японцев, находившихся непосредственно в Северном Китае и Маньчжурии. И здесь он обратился за помощью к новому японскому агенту Одзаки, который и подыскал ему подходящую кандидатуру.

В организационном письме, отправленном из Шанхая в октябре 1931 г., Рамзай докладывал: «Наконец мы нашли японца, который согласен работать в № 5. Он на днях должен прибыть на место, и мы ожидаем его первые практические шаги. Мы ожидаем от него очень многое, т. к. я из бесед с ним заключил, что он обладает хорошими качествами.

Но все это лишь первые шаги к расширению нашей деятельности, в том числе и на Севере. Настоящих результатов можем ждать лишь через 6–8 недель».

Под пунктом № 5 имелся в виду Мукден.

В этом же письме Зорге подчёркивал возможности, которые открылись благодаря Одзаки (в переписке проходил под № 6):

«Другим положительным фактом является связь со здешним японским обществом. Кое-какие результаты этого вы уже получили из наших коротких сообщений и из небольших приложений к нашему докладу о положении на севере».

Японцем, который согласился поехать в Мукден, был Тэйкити Каваи, журналист, окончивший университет Мэйдзи. В Китае он находился с 1928 г. и работал в японском журнале «Шанхай сюхо». По данным японской полиции, он был членом Коммунистической партии Китая. С Каваи Зорге познакомил Одзаки. Каваи не знал иностранных языков, поэтому Одзаки выступал в качестве переводчика, и он же и подготовил заранее своего знакомого к встрече с Зорге. На встрече было получено согласие Каваи на поездку в Мукден; в его задачу входило добывание разведывательной информации. В последующем, уже в Японии, Зорге дал Каваи оперативный псевдоним «Ронин».

В «Характеристике источников, связей и сотрудников Рамзая», датированной 28 июля 1935 г. Зорге писал:

«4. Ронин. Старый друг Отто (Одзаки. – Авт.). Я знаю его лично по Китаю, где я работал вместе с ним. Он вращался, главным образом, в низших кругах ронинов в Северном Китае и Маньчжурии. Политически мало развитая авантюристическая натура с установившейся годами привязанностью и верностью к леворадикальному движению…»

По одной из версий, «ронином» в феодальной Японии называли самурая, который не смог защитить своего господина и после его смерти скитался неприкаянным по свету; по другой, упрощённой версии «ронин» – это самурай без хозяина.

Статистика переписки Зорге по японским источникам следующая. 17 сентября он информирует Москву об аресте Кито. А 21 сентября в Центр поступает первая телеграмма со ссылкой на японского военного атташе. Всего с 21 сентября 1931 г. по 1 февраля 1932 г. на основе информации, полученной от Одзаки, было отправлено 20 телеграмм, из них одиннадцать – по данным военного атташе Японии в Шанхае (десять из них были доложены высшему военному руководству страны). Всего же было доложено 12 телеграмм. Остальные не были «расписаны» руководству только потому, что были чисто военного содержания и направлялись в III (информационный) отдел IV управления Штаба РККА для учёта.

Двадцать отправленных в Центр телеграмм – это как минимум двадцать встреч с Одзаки за четыре с небольшим месяца, чаще, чем один раз в неделю. Именно в ходе этих встреч были заложены основы глубокого взаимного уважения и доверия, сыгравшие свою роль в дальнейшем.

«Одзаки был моим самым главным соратником, – писал о нём в своих „Тюремных записках“ Зорге. – Впервые я познакомился с ним через Смедли в Шанхае. Отношения между нами и с деловой, и с человеческой точек зрения были совершенно безупречными. Его информация была чрезвычайно надёжной и наилучшей из той, которую я получал из японских кругов. С ним у меня быстро завязались дружеские отношения. Поэтому, как только я прибыл в Японию, прежде всего принял меры к тому, чтобы установить связь с ним. Он покинул Шанхай в 1932 году, и это была серьёзная потеря для нашей группы».

Сотрудничество с Зорге в Китае для Ходзуми Одзаки было лишь порой ученичества, его час пробил позднее.

3.3. «Весьма рады…, что развитие вашей конторы и деловых связей протекает у вас по возрастающему прогрессивному принципу» (Центр – «Рамзаю»)

В сентябре в почте № 4 Зорге сообщил о состоянии агентурной сети шанхайской резидентуры. Правила конспирации требовали, чтобы фамилии, имена, названия населённых пунктов, мест работы, упоминаемых в организационных письмах, зашифровывались цифрами, буквами, сочетанием букв с цифрами и псевдонимами (на усмотрение резидента). Нередко один и тот же агент обозначался номером и псевдонимом, названия одного города заменялось другим, причём чаще всего в названиях совпадали первые буквы. При этом «Рамзай», как и каждый резидент, следовал своей внутренней логике условных обозначений.

Расшифровка же всех названий, имён и т. д. сообщалась отдельной телеграммой. И этому правилу неукоснительно следовал «Рамзай». К сожалению, его, как, впрочем, и других резидентов, отличала склонность к изменению используемой зашифровки для одного и того же агента, что основательно запутывало Центр, который на месте гадал, кто скрывается под тем или иным номером.

Итак, 26 сентября 1931 года Зорге направил в Центр телеграмму с объяснением цифр к почте № 4: «1 – мастер Зепель; 2 – жена умершего русского мастера; 3 – мастер Макс; 4 – Рамзай; 5 – Джон; Шанхай 1 – американская журналистка Агнес; Шанхай 3 – кит[айский] сотрудник Рудольф; Шанхай 6 – Кито; Шанхай 7 – шанхай[айский] солдат; 99 – белые; 98 – кит[айские] связи; 97 – инструктора; 96 – кит[айский] переводчик инструкторов; 95 – рейхсвер; 94 – личный отдел рейхсвера; 93 – квантун[ская] армия (кантонская армия. – Авт.); 92 – военная академия в Нанкине; 91 – Нанкин … (так в тексте. – Авт.); 90 – мин[истерство] ин[остранных] дел Нанкина; 89 – фортификации; 88 – шанхайский гарнизон; 87 – шанхайский арсенал; 86 – Шаньдун; 85 – Фуцзянь; 84 – Ху… Чангча; 83 – Пекин Цзен Цин; 82 – корреспондентка Франкфуртер Цайтунг Нее; 81 – Франкфуртер Цайтунг; 80 – Известия; 79 – ТАСС; 78 – американский консул; 77 – стюарт; 76 – сеттльмент полиция; 75 – Сингапур, 74 – Вашингтон; 73 – Дайрен».

Приведённая расшифровка содержала в себе как перечень собственно сотрудников резидентуры, так и немногих её агентов, а также населённых пунктов, названий организаций, штабов и частей, где работали источники и откуда поступали материалы. Однако даже после расшифровки далеко не всегда становились известны фамилии агентов.

В расшифровке встречались уже упоминаемые ранее имена: сам «Рамзай», радисты «Зеппель», Макс и жена радиста Мишина, Агнес Смедли, «Джон» (Стронский). Присутствовали здесь и ничего не говорившие обозначения, как «шанхайский солдат», «китайский переводчик», «инструктора» (имеется в виду немецкие), «китайские связи» и т. д. Обозначения «Известия» и «ТАСС» свидетельствовали о том, что Рамзай, как журналист, в той или иной форме поддерживал отношения с представителями советской прессы. В частности, с представителем ТАСС Ровером. В скором времени часть этих обозначений наполнилась содержанием, а часть из них – больше никогда не повторялась. Это касалось прежде всего «корреспондентки Франкфуртер Цайтунг Нее». Агнес Смедли, американка по происхождению, была названа Зорге американской журналисткой, хотя она находилась в Китае в качестве специального корреспондента «Франкфуртер цайтунг унд хандельсблатт». Так что это была ошибка Зорге. При этом искажения в текст вносили зашифровка-расшифровка и последующие ошибки в переводе. Именно вследствие этих причин появился пункт «93 – квантун[ская] армия» вместо кантонской армии.

2 октября 1931 г. «Рамзай» запросил Москву: «Просим уведомить, когда предполагаете забрать мастера Макса, чтобы заранее могли приготовиться? Получили ли почту № 3 в книжке и № 4 из 13 (14) фильмов и их состояние?»

13 октября Центр в своём ответе впервые обошёлся без особых критических замечаний в адрес качества поступившей почты № 5: «Получили в порядке. Состояние фильмов удовлетворительное. Рады возрастающим порциям материалов. О Максе дополнительно. Давыдов».

Тем временем с учётом возраставшей агрессии Японии в Маньчжурии Рамзай озаботился созданием агентурной сети в этом регионе и Северном Китае. «Налаживаем связь с Пекином, Тяньцзинем и Мукденом. Считаем возможным установить маленькую мастерскую в Тяньцзине для связи с нами или при помощи Макса, или новоприсланного мастера. Можем так организовать, что специальный резидент для этого подотдела не нужен. Издержки не больше 150 до 200 амов в месяц. Просим срочно Ваше мнение», – докладывал 5 октября 1931 г. из Шанхая Рамзай. «Макс – намечается в другой пункт», – отреагировал Давыдов.

Однако все планы Центра насчёт дальнейшего использования Клаузена спутало непредвиденное стечение обстоятельств – в Шанхае объявился Гогуль. «Макс должен из-за известного Вам Гогуля немедленно покинуть Шанхай. Срочите отправить его домой или согласны перебросить в Тяньцзинь. Срочно ответьте», – запрашивал решение Центра Рамзай. На телеграмме были поставлены резолюции: «т. Давыдову. Прошу переговорить». – Таиров. «Лучше перебросить в Тянзьцзинь и при отъезде нового зама Пинкус (? Фамилия написана неразборчиво. Авт.) – можно дать связь и туда. Будет очень неплохо. Или Мукден?? Д.»

Вот что об этом поведал сам Клаузен. В октябре 1931 г. однажды выйдя из дома, он увидел Гогуля, прохаживавшегося около его дома. «Как же получилось, что Гогуль вместе со всей семьёй бежал из Владивостока?» – задавался вопросом Макс. В связи с этим возникает встречный вопрос: откуда Макс мог узнать, что Гогуль объявился в Шанхае вместе с семьёй? Только из разговора с бывшим сотрудником шанхайской резидентуры.

Как бы то ни было, Клаузен, не вдаваясь в детали, ограничился тем, что рассказал Рихарду о том, что «случайно» встретил Гогуля. Когда об этом случае сообщили в Москву, Максу было приказано переехать «на север» – в Харбин, куда 3 ноября Клаузен выехал с женой. С собой он взял почту № 5 и «повторение» из почты №№ 1–2 шанхайской резидентуры.

Здесь ему сообщили о принятом решении отправить его в Мукден для развёртывания там радиостанции с подчинением харбинскому нелегальному резиденту.

В декабре 1931 г. Макс Клаузен выехал в Мукден, где должен был встретиться с «…русским, который проживал в маленьком домике в японской концессии». Условия встречи были следующие: Клаузен получил от харбинского резидента половину видовой открытки, вторая половина открытки была у «русского». Максу нужно было войти в его дом и назвать имя хозяина. Обязанностью русского агента было «приносить» информацию с японской стороны.

По приезде в Мукден «я снял комнату в отеле Ленгмюллер», вспоминал много лет спустя Клаузен. От директора отеля, немца, Макс услышал о Мукдене то, что хотел знать. Положение в Мукдене было нелёгким, так как там хозяйничали японцы. Но Клаузен, по его словам, «…по жизни придерживался следующего лозунга: если мы хотим бороться, мы должны иметь противника». Так как японцы следили за каждым вновь прибывшим в город иностранцем очень внимательно, Макс счёл нужным хорошо легализоваться. И вот что он для этого сделал: сразу же пошёл в немецкий клуб и зарегистрировался там. Затем отметился у немецкого консула и снял дом в районе для проживания иностранцев. Вот и вся легализация, о которой у Макса было весьма смутное представление, поэтому он и действовал по собственному разумению.

В Мукдене Клаузену предстояло собрать радиостанцию и передавать на ней собранную информацию в Висбаден – Владивосток. На связь ему был передан русский по имени «Юрий», у которого должна была быть вторая половина открытки. Направлять радиста в Мукден без минимального опыта агентурной работы для сбора информации через нелегальные источники вряд ли было правильным решением.

Тем временем «Рамзай» докладывал в октябре с очередной почтой № 5 о наметившемся прогрессе в делах резидентуры: «Нынешняя V почта подтвердит, что сделанное нами несколько недель тому назад утверждение о медленном, но постоянном улучшении и развитии нашей работы соответствует действительности. К последнему оргдокладу можем добавить след[ующие] новые факты:

Наша фирма в № 1 (см. шифрованное приложение) (Нанкин. – Авт.) развилась качественно и количественно. Мы получили новые и лучшие связи, которые дают возможность ещё больше улучшать качество материалов. Значит, в том месте, где мы целый год терпели неудачи, мы, наконец, укрепились.

Связи в № 2 (Кантон. – Авт.) также улучшились. Со след[ующей] почтой надеемся подтвердить прогресс ещё лучшими материалами.

В последние недели, руководствуясь в/указанием, мы на Севере сделали первые шаги. Фактич[еских] результатов ещё нет, т. к. прошли только 3 недели.

В № 3 (Пекин. – Авт.) имеем теперь постоянного человека, который производит хорошее впечатление, но он должен начать с самого начала, т. к. с нашей работой был не знаком.

В № 4 (Тяньцзин. – Авт.) также имеем связь, менее крепкую, чем в № 3, но могущую как будто развиться.

Наконец, мы нашли японца, который согласен работать в № 5 (Мукден. – Авт.) …»

В своём октябрьском письме Зорге обратил также внимание Центра на расходы, связанные с доставкой почты на север и получением материалов от агентуры:

«… с развитием дела необходимые уже сейчас поездки отнимают почти 20 % нашего бюджета, что совершенно неизбежно при простирании наших деловых связей от Севера до Юга. Теперь, когда Макс уехал, нам совершенно невозможно так часто ездить на Север. Просим вас настоятельно устроить, чтобы, по крайней мере, раз в 2–2 1/2 мес. кто-либо приезжал с Севера за почтой. Например, сегодня почта V уже готова, но пройдёт ещё не менее 10 дней, пока мы найдём возможность её отослать. Ваш Р. (выделено мной. – Авт.)»

14 ноября 1931 года Зорге телеграфировал в Москву: «Джон открыл для легализации собственную контору. В каком размере согласны ассигновать оборотный капитал? Брат доктора предлагает выписать товар, который он ручается продать дальше без убытка. Для этого нужно 700 амов». На телеграмме были поставлены следующие резолюции: «II отдел. Пр. переговорить. 16/XI Берзин. Согласен. Давыдов».

В начале декабря 1931 г. Центр постфактум разрешил Рамзаю организовать «бюро» для «Джона».

В конце декабря Зорге получил сообщение, что ему в помощь направляется работник «Пауль» – Карл Мартынович Римм, который выезжал по эстонскому «сапогу» с паспортной фамилией Клязь Салман (Klyas Salman). «Он старый и испытанный на практике в ряде лет работник, – характеризовался Центром Римм. – Знает военное дело – хорошо, плюс к этому он не новичок в нашем [деле], так что его не придётся обучать видам и способам работы. Владеет немецким языком. В оценках и анализе военного дела и обстановки он Вам будет особенно полезным. Кроме того, он хорошо инструктирован и по флот[скому] делу».

В декабрьском письме Центра в связи с направленным в Шанхай Паулем Рамзаю рекомендовалось «произвести, так сказать, разделение труда по проблемам и задачам», оставляя при этом за собой «всё руководство».

«На Пауля, – указывал Центр, – было бы целесообразно, на наш взгляд, возложить:

А. Разработку военных группировок и усиленное выяснение организационной структуры, уделяя особое внимание определению количественной и качественной сторон армий гоминдановских генералов.

Б. Выяснение фактического состояния кит. красной армии своевременное освещение о ходе их операций против войск правительства Гоминдана (и обратно).

В. Разработку и проверку техники экспедиции товаров.

Г. Налаживание и урегулирование технической стороны материалов с учётом обязательного улучшения фото».

«Рамзаю» же предлагалось «заняться выяснением больших политических проблем и экономики страны».

«В частности:

А. Выяснение политических группировок и их удельного веса на сегодняшний день и в перспективе.

Б. Смена правительств. Влияние их на внутреннюю и внешнюю политику.

В. Проникновение и распространение иностранного влияния на кит. правительство, уделяя особое внимание позиции и поведению АМЕРИКИ в связи с событиями в Маньчжурии.

Все события актуального значения и политической или военной остроты, пожалуйста, доносите по телеграфу.

Г. Экономика страны и её последние изменения в связи с гражданской войной.

Освещение этого пункта нами мыслится как представление обзоров примерно 2–3 раза в год.

Изменение и переключение того или другого вопроса на того или иного Вашего помощника нами всецело представляется на Ваше усмотрение, однако, было бы положительным освещение военного фактора возложить на Пауля».

В части «переключения» имевшихся сил следует напомнить, что до прибытия Римма в распоряжении Зорге находился один «Джон», не считая радистов, которые не привлекались к информационной работе, как, впрочем, и «Джон».

Не иначе как лицемерным не назовёшь, безусловно, правильное, но очень запоздавшее предупреждение Центра по поводу прекращения связей с «соседями» – представителями Коминтерна:

«5. Мы Вас уже телеграфно предупредили о том, что повторные заболевания Ваших соседей вызывают у нас опасения, чтобы эта болезнь не распространилась на Вас самих или на одно из Ваших ответвлений. Поэтому усиленно и во второй раз рекомендуем порвать самым решительным образом поддержание какого-либо контакта и связей по этому направлению, ибо нет никакой не только гарантии, но даже простой уверенности, что при продолжении этого дела вы сами можете захватить инфекцию – заболеть. Соображения профилактического порядка вынудили принять нас это решение. Думаем и уверены в том, что вы также за наше решение, тем более что оно значительно облегчит и без того загруженность Вас».

«Заболевания» – провалы «соседей» были далеко не повторными, просто в Центре не отслеживали ситуацию на месте. Понимание же руководства IV Управления необходимости, если не ограничить, то радикально сократить связи с представителями Коминтерна, было голословным.

Однако обстоятельства оказались, как это уже бывало не раз, выше принятых решений. Весь 1932 год из Москвы продолжали поступать инструкции для «Рамзая» от «Михаила» (Пятницкого), которые вынуждали Зорге и его сотрудников к непосредственному участию в деятельности, направленной к освобождению арестованного Я. А. Рудника с женой, что делало угрозу «захватить инфекцию» перманентной.

23 декабря 1931 г. Центр направил «дорогому Рамзаю» (к такому обращению Центр прибегнул впервые, что говорило о многом) письмо, в котором дал оценку шанхайской почты № 5 (отправлена из Харбина в Москву 11 ноября), а заодно повторил уже набившие оскомину замечания в части неудовлетворительного качества фотографирования почты № 4:

«1. Получение Вашей № 5 (почта состояла из 23 фильмов и нескольких книжек. – Авт.) мы уже Вам, как известно, подтвердили.

2. Весьма рады тому обстоятельству, что развитие Вашей конторы и деловых связей протекает у Вас по возрастающему прогрессивному принципу, подтверждение чему последняя № 5. Остаётся, правда, ещё одно весьма досадное обстоятельство, которое необходимо как-то обязательно изжить. Здесь мы имеем в виду фотографирование материалов, которые в значительной степени теряют свою ценность в силу того, что они иногда так бывают неразборчивы, что никак нельзя прочесть их даже с помощью солидной оптики. В частности, это относится к № 4, где больше чем наполовину не поддаётся никакому зрительному восприятию, даже вооружённому соответственными приборами. Последняя же № 5 в этом отношении выглядит более или менее удачно, хотя пробелы всё-таки встречаются. Просим не ослаблять внимания к этому техническому фактору, который отрицательно влияет на оценку Вашей производительности».

19 января 1932 года из Шанхая была направлена телеграмма, подтверждавшая, что далеко не всё было благополучно с фотографированием почты: «Сообщите состояние фильмов почты № 5 и, если Вы её получили, – номера 6 (отправлена из Харбина 25 декабря и состояла из 26 фильмов. – Авт.). Оказалось, что всё время работали испорченным аппаратом. … Рамзай».

В части техники фотографирования претензии должны были предъявляться к «Джону» (Стронскому), который проходил специальную подготовку в Центре.

В «Докладе о работе агентуры IV Управления Штаба РККА за 1930/31 г. и состоянии её к 1 января 1932 г.» отмечалось, что информационная деятельность «шанхайской резидентуры в течение 1931 г. направлялась, в основном, на освещение:

1. Деятельности феодально-капиталистических группировок /Нанкинской, Фэновской, Яньсишановской и, частично, Мукденской/ и группировок других, так называемых провинциальных правительств.

2. Войск этих группировок, их организацию, состояние и боевых их действий.

3. Политических партий Китая.

4. Международных вопросов: степени проникновения и расширения иностранных держав (великих) САСШ, Японии, Англии и Франции; степени влияния их на центральное и провинциальные правительства.

5. Освещение действий частей Китайской Красной Армии.

6. Деятельности иностранных советников в Нанкинской Армии.

7. Военной промышленности и экономики страны».

При этом в Докладе указывалось, что «вся оперативная работа по этой резидентуре сконцентрирована в руках нашего резидента, имеющего свою резиденцию в Шанхае».

Под рубрикой «Его возможности и связи» отмечалось следующее:

«1. За время своего пребывания в ШАНХАЕ резиденту удалось установить ряд интересных и полезных для нас связей в дипломатических сферах (американцы, немцы). Основываясь на этих связях, резидент представляет свои доклады и донесения военно-политического порядка, оцениваемые здесь, в центре, как ценные.

2. Установил и поддерживает ряд связей с ГЕРМАНСКИМИ ИНСТРУКТОРАМИ в армии Нанкинского Пр-ва, снабжающих нас через резидента своими докладами и материалами о состоянии, организации и боевых действиях армии. Материалы, добываемые по этим каналам, всегда оценивались как ценные и к получению – желательные.

3. Через китайские источники – по специальным нашим заданиям – шанхайской резидентуре удалось вполне хорошо осветить АРСЕНАЛЫ Нанкинского Пр-ва в Шанхае, Нанкине, Ханьяне. Сведения по этим арсеналам интересного и ценного порядка.

4. Китайские источники, работающие в Военной Академии, освещают последнюю довольно удовлетворительно.

5. Привлечены и используются для нашей работы:

1) Американская журналистка;

2) Корреспондент европейской газеты (германской);

3) Тоже журналистка европейской державы (Германии).

6. Установлен деловой контакт и разрабатываются связи, из которых часть уже даёт практический результат: Кантон, Нанкин, Пекин, Ханькоу».

Из приведённого перечня «привлечённых и использованных для нашей работы» лиц известна только американская журналистка, так Зорге позиционировал Агнес Смедли. В одном из последних писем в Центр он упоминал о «корреспондентке Франкфуртер Цайтунг Нее», личность которой не представилось возможным установить, так же как и личность «журналистки европейской державы (Германии)». Следует отметить, что больше каких-либо упоминаний о германских корреспондентке и журналистке в переписке не встречалось.

В части же корреспондента германской газеты можно высказать предположение о намерении Центра послать на усиление шанхайской резидентуры ранее завербованного агента Гюнтера Штейна[35], которого и поспешили внести в списки источников шанхайской резидентуры. Штейн, Гюнтер Эгон Освальд – псевдонимы «Густав», «Джим» и «Литон» – немецкий еврей, 1900 года рождения, уроженец гор. Берлина, корреспондент германской газеты «Берлинер Тагеблатт».

Среди журналистов у Рихарда был знакомый, с которым его иногда путали, – Вольфганг Зорге, корреспондент берлинской газеты. Однофамильцы не могли не обмениваться информацией. Вольфганг Зорге был старым китайским «волком», имевшим неплохие связи с китайскими властями и выходы на группы белых русских. Считался он и специалистом по Маньчжурии, где Рихард и встретился с ним впервые, будучи в Харбине. Однофамилец бегло говорил по-русски и в качестве корреспондента часто бывал в СССР. Антикоммунизм Вольфганга был хорошо известен «Рамзаю». Шанхайская муниципальная полиция не исключала, что Вольфганг Зорге работал на германскую военную разведку. Невзирая на приятельские отношения с Вольфгангом, Рихард Зорге ни в одном из документов не ссылался на полученную от него информацию.

В Докладе также давалась характеристика организации связи шанхайской резидентуры с Центром: «Тяжёлые условия по транспортированию донесений и документов, как вследствие дальности расстояния, так и по причинам почти постоянных военных действий на территории КИТАЯ – плюс к этому деятельность международной контрразведки и китайской, – всё это вместе взятое, конечно, не может не влиять отрицательным образом на продуктивность развития и расширения агентурных связей и возможностей в этом отдалённом центре. И в силу этого – нами, в первую очередь, установлена форма донесений от резидентуры по всем актуальным вопросам, могущим интересовать наше командование – передавать по СПЕЦИАЛЬНО ПОСТРОЕННОЙ РАЦИИ, устроенной в этом пункте, конспиративно и безотказно действующей уже свыше полутора лет. Работа по связи через рацию не имела ни одного раза перерыва или отказа в действии.

Объёмистый же материал в виде донесений, докладов, документов и проч. доставляется из Шанхая, будучи зафиксированным на фотоплёнку портативного размера, через наш, так сказать, „перевалочный“ пункт в ХАРБИНЕ специально курсирующими связистами от этой резидентуры.

В качестве подсобного мероприятия установлена и законсервирована ещё одна рация в КАНТОНЕ, могущая приступить к работе по первому необходимому случаю».

В целом работа шанхайской резидентуры к концу 1931 года была признана как удовлетворительная: «До середины года, т. е. примерно до июля месяца, развёртывание работы шанхайской резидентуры протекало в несколько замедленных темпах ещё не совсем законченной в построении организации сети, и работа несколько хромала. Со второй же половины 1931 г. работа начинает идти по восходящей линии, и к началу 1932 г. она выравнивается до удовлетворительного состояния.

Однако нами, в целях ещё большого укрепления и развития агентурного аппарата в этом центре, выброшен ещё один наш старый работник, имеющий законченное высшее военное образование, ибо осложняющаяся политическая обстановка на Сев[ерном] Китае требовала усиления и нашей шанхайской резидентуры». Речь шла о «Пауле» (Римме).

Характеристика источников шанхайской резидентуры была не только не совсем корректна, но и не отличалась полнотой. И в этом не была вина Центра, который мог судить об агентурной сети шанхайской резидентуры только по докладам с места. Только в феврале 1932 г. Зорге представил «схему всех наших связей, с подробными данными относительно людей, с которыми мы связаны». Хотя это была отнюдь не окончательно сформировавшаяся сеть источников, которая в условиях Китая и не могла быть окончательной. Сеть «дышала» и видоизменялась в силу неизбежных провалов, постоянно развивалась при неизменной целостности ядра китайских помощников «Рамзая» – агентов-групповодов.

3.4. «Малей и Герман немедленно должны покинуть Шанхай… Срочно шлите указания насчёт парт[ийцев] и больных» («Рамзай» – Центру)

В сентябре 1931 года в Шанхае по инициативе Агнес Смедли был создан «Комитет в защиту супругов Нуленс», в который вошли Сун Цинлин, американские журналисты Эдгар Сноу и Гарольд Айзекс, и целый ряд других известных личностей. Хотя Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, уже проходили не как Нуленсы, такие несовпадения уже никакого не волновали. К этому времени в поддержку «ни в чем не повинного секретаря профсоюза» выступили французские профсоюзы и печатный орган Коминтерна «Инпрекорр» («Интернациональная пресс-корреспонденция»), издававшийся в Берлине на немецком, английском и французском языках. К кампании в защиту арестованных примкнули такие всемирно известные персоналии, как Альберт Эйнштейн, Лион Фейхтвангер, Арнольд Цвейг (немецкий писатель – прим. ред.), Стефан Цвейг (австрийский писатель – прим. ред.), Анри Барбюс, Теодор Драйзер, Максим Горький. Организаторы этой кампании понимали, что даже один день, в который судьба «Нуленсов» окажется вне поля зрения мировой общественности, может оказаться в их жизни последним днём.

В сентябрьские дни китайская пресса стала публиковать в переводе с немецкого языка часть документов, найденных у «Нуленса». Коммунистическая печать сразу же отреагировала, заявив на своих страницах, что это фальшивка.

7 октября «Герман» передал для «Михаила»: «Узнали, что больные уже заявили китайским властям новую фамилию. Здешняя пресса молчит. Срочили ли родные больных швейцарскому консулу в Шанхай, обратились ли в китайское Посольство и Министерство ин[остранных] дел в Берне?»

На следующий день, 8 октября, во «Франкфуртер цайтунг» была опубликована статья Агнес Смедли, в которой сквозила тревога за судьбу арестованных. Она писала: «Как мы уже установили, в Китае все конфликты разрешаются с помощью убийств – либо китайцев, либо иностранцев. …Китайские военные власти арестовали супружескую чету, предъявив ей обвинение в принадлежности к коммунистической партии. Супруги являлись сотрудниками Тихоокеанского объединения профсоюзов – полулегальной организации в Азии. Супруги предстали перед тайным судом военного трибунала. В иностранной прессе всё чаще зазвучали голоса протеста. В защиту арестованных выступила и супруга Сунь Ятсена, однако, согласно неподтвержденным пока сведениям, её протест мог оказаться запоздалым».

Тем временем по инициативе «Германа» (Майера) из Берлина выехал немецкий адвокат Фишер, который уже во второй половине октября был в Шанхае. Прибыв на место, Фишер сообщил, что «по непроверенным слухам вчера (19 октября. – Авт.) состоялся воен[ный]суд, больной приговорён к смерти, жена к пожизненной каторге». «Спасение – телеграмма Бернского правительства консулу препятствовать исполнению». В Москве считали поездку Фишера «излишней», полагая, что «вряд ли» он «чего-нибудь добьётся», тем более что уже был адвокат Вонг. От «Германа» же требовалось проверить «состояние больных своими и соседскими путями». «Соседскими путями» означало с помощью «Рамзая».

В ноябре стало известно, что начальник английской полиции Гивинс (Pat Givins) был у швейцарского консула с запросом о подданстве «больных» и получил подтверждение, что они швейцарцы по фамилии «Руэгг». О том, что Гивинс возглавляет английскую контрразведывательную службу (Специальный отдел – S.2) не являлось секретом для многих.

13 ноября «Герман» сообщил «Михаилу»: «Фишер видал больных. Самочувствие хорошее, режим облегчён. Общие перспективы хорошие. Фишеру обещали 15-го свидание с Чан Кайши».

15 ноября 1931 года из Шанхая от «Рамзая» поступила телеграмма: «Сун Цинлин просит передать следующее сообщение тов. Карахану:

„Считаю, что наступило время дискутировать вопрос возобновления отношений с Китаем. Если Вы согласны, тогда пришлите в Шанхай тайного представителя для вступительного обсуждения, считаю присутствие Марселя (Л. М. Карахан. – Авт.) очень желательным. Прошу ответ не позднее 18-го этого месяца. В разговоре с нами она добавила, что после долгих разговоров с Чан Кайши считает его желание вести эти переговоры совершенно серьёзным. Но эти переговоры должны быть начаты как можно скорее, прежде чем люди Ван Цзинвэя укрепятся в Нанкине. Наше мнение: мы здесь скептически относимся к серьёзности предложения Чан Кайши, так как он ведёт интенсивные переговоры с американскими и английскими послами“».

Зорге был не прав в оценке предложения Чан Кайши. Внутриполитическая и внешнеполитическая обстановка вынуждали китайского лидера «разыграть» советскую карту.

Телеграмма была разослана руководству РККА: Ворошилову, Тухачевскому и Гамарнику, а также была направлена начальнику ИНО ОГПУ Артузову. «Расписал» ли наркомвоенмор это сообщение Рамзая руководителям партии и правительства, сказать трудно. Как бы то ни было, никакой реакции на призыв Чан Кайши из Москвы не последовало.

24 ноября Рамзай отправил новое сообщение по этому же поводу: «Жена Сунь Ятсена из-за возможного отъезда Чан Кайши просит ответа Карахана». На сей раз Берзин не дал ход телеграмме, а распорядился «отправить» её в дело.

Как следует из дневника Чан Кайши, Сун Цинлин на одной из происходивших в те дни встреч с ним и его женой (своей сестрой) Сун Мэйлин предложила освободить «Нуленсов» в обмен на репатриацию сына Чана от первого брака – Цзян Цзинго[36].

В ноябре 1925 г. 16-летним юношей Цзян приехал в Советский Союз и стал учиться в Москве в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК), где получил псевдоним Николай Владимирович Елизаров. Вместе с ним в «Красную Мекку» отправились ещё 118 молодых китайцев. Там же, в УТК, Цзян вступил в комсомол, начал выполнять ответственные поручения, вошёл в редакционный совет стенной газеты Университета «Хун цян» («Красная стена»). В апреле 1927 г. Цзян был настолько потрясен шанхайским переворотом, что на университетском митинге отрекся от своего отца – «палача», назвав его «…кровавой собакой чёрной китайской реакции».

В конце 1927 г., после окончания Университета трудящихся Китая, Цзян Цзинго откомандировали в Ленинград, в Военно-политическую академию (ВПА) им. Н. Г. Толмачева. Вскоре после этого ему пришлось расстаться с женой, молоденькой Фэн Фунэн (псевдоним – Нежданова), дочерью Фэн Юйсяна, на которой он женился ещё в УТК. Разрыв объяснялся очень просто: маршал Фэн тоже оказался «кровавой собакой». Цзян Цзинго же продолжил учёбу в ВПА. В характеристике на Елизарова, составленной на третьем курсе академии, отмечалось: «Политически развит хорошо. В партийной работе активен. В силу молодости, отсутствия практической работы и социального происхождения посылать сразу в Китай на ответственную работу не следует. Желательно послать на год на производство».

Окончив с отличием в июне 1930 г. академию, Елизаров обратился к советским властям с просьбой отпустить его на родину или направить служить в Красную армию. Однако ни одна из этих просьб не была удовлетворена. Октябрь 1930-го он встретил учеником слесаря на московском заводе «Динамо».

Прошёл год. И Елизарову вновь пришлось начинать всё с нуля: в мае 1931 г. его перебросили на подъём колхозного строительства в захолустную деревню, расположенную в Зарайском районе, между Москвой и Рязанью. Вскоре Цзян Цзинго освободили от работы в поле и возложили на него обязанности председателя колхоза…

Итак, Сун Цинлин предложила произвести рокировку: Цзян Цзинго направить в Китай, а семью «Нулансов» – в Советский Союз. Чан посоветовался с женой, Сун Мэйлин. Их супружество длилось уже четыре года, но детей не было, и Сун стояла на том, чтобы согласиться на сделку. Однако Чан Кайши после долгих раздумий отказался от предложения свояченицы. «Глава Дальневосточного бюро советской компартии совершил в Китае преступление, – записал он в дневнике, – и госпожа Сун хочет, чтобы я обменял Нуланса на Цзинго. Нет, я скорее соглашусь, чтобы Цзинго оставался в ссылке и даже погиб в России, чем выменяю его на преступника. Иметь ли мне наследника или нет – на то Божья воля. Но я не могу нарушить закон, предать страну, запятнать честь своего имени. Не могу пожертвовать интересами государства даже ради сына». Представляется, что Чан Кайши в этих строчках не лукавил и был честен перед собой.

Предложение Сун Цинлин о возвращении в Китай сына Чан Кайши в обмен на освобождение супругов Рудник даже не рассматривалось в Москве, и его выдвижение являлось сугубо частной инициативой вдовы Сунь Ятсена, предварительно не обговорённой ни с Зорге, ни с Майером. И более того, Сун так и не рассказала о состоявшемся разговоре с китайским лидером ни Зорге, ни Майеру. Цзинго вернулся на родину в марте 1937 г., а супруги «Руэгг» (Рудник и его жена, Моисеенко-Великая) были выпущены из тюрьмы в августе этого же года.

Тем не менее для того чтобы добиться согласия Москвы начать предварительные контакты по вопросу возобновления дипломатических отношений, Чан Кайши пообещал своей родственнице смягчить участь арестованных. Сун Цинлин получила от Чан Кайши обещание, что «приготовленный судом» смертный приговор Руднику и пожизненное заключение его жене он не подпишет. Кроме того, Сун Цинлин была предоставлена возможность поговорить с заключёнными.

17 ноября «Рамзай» телеграфировал в Москву:

«Для Михаила. Лия лично разговаривала с больными. Получила от Чан Кайши обещание, что приготовленный судом приговор к смерти и пожизненное жене не будет им подписан».

Шаги, предпринятые Рамзаем через посредничество Сун Цинлин, были встречены «в штыки» адвокатом Фишером, и он воздействовал в этом же направлении на «Германа». В результате Майер запросил инструкций Пятницкого:

«Шанхай, 23 ноября 1931 года. Михаилу. Соседи (сотрудники военной разведки – Зорге. – Авт.) передали Вам их переговоры с Лией и результаты переговоров с Чан Кайши. Фишер находит шаги, предпринятые Лией, опасными, закрывая ему другие возможности. Какова наша тактика: действовать через Лию, делая ставку на неё, или моё предложение продолжать начатую работу Фишера через его друзей в Нанкине? Герман».

«Рамзай», отправивший эту телеграмму, счёл необходимым сделать совершенно оправданную приписку: «Считаем постановку вопроса Германом неправильной. Считаем работу Фишера необходимой, так же как помощь Лии личным влиянием на ЧКШ препятствовать убийству больных. Лия сама дела провести не может».

Швейцарский консул тем временем скептически отнёсся к подданству «больных» и отправил фотографию Рудника в Берн. Вскоре, однако, не без воздействия со стороны «Германа», швейцарский консул изменил свою позицию. 25 ноября 1931 года «Герман» через посредство «Рамзая» докладывал Пятницкому: «Швейцарец потребовал у своего правительства о передаче больных швейцарскому консульскому суду. Примите меры, чтобы был дан положительный ответ. Фишер принимает шаги связаться с группой Ван Цзинвэя через французского консула».

Между тем «Герман» встретился с журналистом Фименом и «потребовал» от него «обратиться с протестом к ЧКШ» для освобождения «больных». От Фимена ждали публикации статьи о терроре в Китае.

7 декабря 1931 года Герман телеграфировал в Москву: «Михаилу. Фишер сообщает: больные переведены из военного суда в Верховный Суд Сучоу. Статья переменена на 5-ю статью, предусматривающую наказание от 5 до 15-ти лет».

Чан Кайши сдержал своё обещание. Передача дела арестованных в гражданский суд состоялась, сами же «больные» были переведены в гражданскую тюрьму несколько позже – в начале января 1932 г.

Зорге всё это время пытался через Сун Цинлин добиться освобождения заключённых, тем более что как раз в эти дни решался вопрос об отставке Чан Кайши с поста председателя Национального правительства Китайской республик, которая и произошла 16 декабря 1931 года. Этот шаг ЧКШ объяснял якобы желанием содействовать единству своих товарищей по партии в Гуанчжоу, в Шанхае и в Нанкине. На самом деле он уходил, чтобы вернуться в ближайшее время.

Сдача Маньчжурии без боя Чжан Сюэляном и директива Нанкина о неоказании сопротивления Японии, как и последующая капитулянтская политика ГМД, направляли антияпонский подъём и против нанкинского правительства. Студенческое протестное движение вылилось в поход около 60 тысяч студентов 17 декабря 1931 г. в Нанкин, захват поездов и правительственных учреждений. Студенческие демонстрации в Нанкине на несколько дней парализовали жизнь города.

«По сообщениям мадам Сун [Цинлин] и других китайцев, с которыми контактировали люди [из] в[оенной разведки], – докладывал позднее К. Лессе, – члены правительства и партии Гоминьдана попрятались, даже войска предоставили студентам беспрепятственный доступ ко всем правительственным и партийным зданиям, так что в этой ситуации возможно было бы успешное освобождение политзаключённых из военной тюрьмы под Нанкином, если бы наша партия (КПК. – Авт.) взяла в свои руки руководство этим движением и в нужный момент выдвинула лозунг „Свободу политзаключённым!“».

«Мадам Сун [Цинлин] вернулась из Нанкина, она посетила в тюрьме [супругов] Нуленс и передала им тёплые вещи, – сообщал К. Лессе о событиях, предшествовавших отставке Чан Кайши. – Кроме того, она была у Чан Кайши, чтобы переговорить с ним об освобождении Нуленс, так как он ей обещал сделать при возможной своей отставке. Конечно же, он отказался от этого, заявив ей, что передал бы обоих гражданскому суду, иначе он не смог бы поступить. В это же день он приказал расстрелять Дэн Яньда, освобождения которого требовали кантонцы. Вечером мадам Сун [Цинлин] имела беседу с Зорге и потребовала 100 хороших коммунистов, которые должны были отправиться в Нанкин, там она хотела достать для них оружие и сама хотела вывезти [супругов] Нуленс из тюрьмы в правительственной машине. План был, возможно, неплохой, но я не могу судить о том, насколько она сама обладала мужеством и волей, чтобы осуществить его, так как я не знаком с мадам и также не знаю, правильно ли она оценила положение в Нанкине».

Естественно, такую операцию быстро организовать было просто невозможно. Когда потребовалось «100 хороших коммунистов», взять их оказалось негде, так как встреч с китайскими коммунистами в ближайшее время не предвиделось, а связаться с ними в экстренном порядке Лессе не мог. А тем временем студенческое движение в Нанкине достигло своего апогея. Счёт шёл если не на часы, то на дни. «Днём позже демонстранты были окружены войсками, силой посажены в вагоны и вывезены. На следующий день Чан Кайши сложил свои полномочия». «По-моему, план мадам Сун [Цинлин] возник в состоянии страшного возбуждения и возмущения по поводу расстрела Дэн Яньда, – писал Малей, – с которым она находилась в тесных отношениях, серьёзного же намерения выполнить его не было».

Дэн Яньда в 1930–1931 годах был председателем правления Временного комитета действия Гоминьдана, оппозиционного Чан Кайши.

18 декабря Зорге докладывал из Шанхая: «Для Михаила. Лия сообщает: больные переданы обыкновенному суду. Обещан и публичный суд. Время ещё неизвестно. Убедительно предлагаем срочно прислать известного адвоката, который официально будет работать вместе с Фишером, фактически примет ведение и контроль. Считаем, лучше француза или швейцарца, если возможно не немца. Фишеру самому нельзя присутствовать. Наши пробы использовать студентов для освобождения политических в Нанкине пока безрезультатны. Рамзай».

Впереди предстояла ещё долгая борьба за участь арестованных. В этой ситуации Сун Цинлин предложила участвовать в финансировании журнала левой ориентации, который бы выступил в защиту четы Рудник.

К тому времени накатывала очередная волна провалов среди работников Коминтерна в Шанхае. 28 ноября 1931 года Рамзай телеграфировал Берзину:

«Для Михаила. В тайном отчёте американского консула указывается на metro trade как на германо-советский концерн».

«Метрополитен Трейдинг К» являлось прикрытием для представителя пункта связи ОМСа в Шанхае с 1928 г. «У нас здесь имеется довольно солидное предприятие, – писал „Альбрехт“ Пятницкому, имея в виду данную фирму, – которую мы используем для получения средств и некоторых материалов».

Не оказывалась в стороне и английская полиция. Начальник английской полиции Гивинс встречался с предателем Гу Шуньчжан, «приготовляя новую провокацию против больных». Одновременно офицер английской разведки Fovles подготавливал «освобождение Eugen Pik для использования его провокаторских возможностей». Речь шла о том самом Евгении Пике, хорошо известном советским военным разведчикам.

9 декабря Рамзай сообщил в IV Управление: «Для Михаила. Малей и Герман немедленно должны покинуть Шанхай. Если удастся послезавтра. Провал будто бы идёт из Германии. Подробности пока неизвестны. Может ли это иметь связь с Веной? Срочите. Срочно указания насчёт парт[ийцев] и больных». Следом, 10 декабря, Зорге затребовал инструкций у Центра «в связи с провалом соседей».

Всё было гораздо проще – провал шёл «из Китая» и являлся следствием изначальной засвеченности представителя ОМС «Малея» (Лессе) и его неконспиративной деятельности в последующем, во время пребывания в Шанхае.

Как выяснилось в последующем, контакты Лессе, идентифицированного как представителя Коминтерна, дали основание шанхайской муниципальной полиции подозревать Зорге как советского агента.

Лессе, как следовало из его собственного доклада, в середине октября – начале декабря 1931 г. встречался с руководителями китайской компартии «Измайловым» (Чжан Вэньтяном), «Воровским» (Хуан Пином) и корейцем Ким И. Местом встреч (по фиксированным датам и времени) был дом корейца на Авеню-роуд. Кроме того, встречи с корейцем проходили на улице для обмена телеграммами. Как утверждал Лессе, удалось развернуть две радиостанции: одну – для связи с центральным советским районом, а другую – с «домом» (Коминтерном).

На самом деле в ноябре и декабре связь по рации с Центральным советским районом была прекращена, так как партия получила сведения, что все телеграммы расшифровываются Гоминьданом. Пришлось вводить новый шифр, а пока обходились курьером.

Не лучше дело обстояло и в организации связи с Москвой. Шифртелеграммы, отправляемые Лессе, похоже, были сильно искажены, что очень осложняло работу. Лессе была непонятна причина многочисленных ошибок, виновны ли были в этом радисты или «кто-то ещё» – он этого не знал. «Кто-то ещё» был сам Лессе, и признавать собственную вину он не собирался. По его утверждению, «свои телеграммы» он всегда готовил очень тщательно. В архивах Коминтерна телеграммы Лессе из Шанхая обнаружены не были. Возможно, они действительно «были сильно искажены». И на помощь в очередной раз приходил Зорге.

Жаловался Лессе и на отсутствие возможности достать в Шанхае необходимые химикаты для симпатических чернил. Все приобретённые им химикаты оказались непригодными, несмотря «на правильные названия», не говоря уже о том, что в «тамошних» аптечных киосках и аптеках почти все аптекари оказались русскими, которые интересовались, для чего требуются химикаты.

Ещё в Харбине Лессе обговорил с омсовским Шмидтом код для переписки с использованием рации. Однако Шмидт свои телеграммы писал всегда очень небрежно, так что при цензурной проверке немедленно возникали подозрения.

Для почтовой переписки Лессе было дано несколько адресов в Германии. Однако этих адресов оказалось совершенно недостаточно, и к тому же все они были в Гамбурге. Каждые четыре-пять дней через шанхайскую почту проходили одни и те же адреса, что могло вызвать подозрение полиции.

Забраковал Лессе и предлагавшуюся отправку почты в чемоданах с двойным дном или двойной крышкой, посчитав это чрезвычайно опасным предприятием. Фотографирование почты, по его мнению, было оптимальным вариантом, но организовать такое фотографирование он просто не успел.

Зато он выписал в начале ноября через книжный магазин «Цайтгайст» в Шанхае три экземпляра бюллетеня «Инпрекорр», три экземпляра журнала «Коммунистический интернационал» и три экземпляра журнала «Красный интернационал профсоюзов». Заказ у Лессе приняла немка Ирене Вайтемайер, директор книжного магазина. Открытый заказ подобной литературы в магазине, который наверняка был под «колпаком» у полиции, свидетельствовал об отсутствии каких-либо навыков в конспиративной работе у Лессе. Хотя сам представитель ОМС так не считал. Он выстроил целую цепочку передачи заказанной им литературы из магазина китайской компартии. Поступившие журналы и бюллетени «забирал д-р Науман», или сама Вайтемайер «…приносила их по определённому адресу, откуда их забирал кореец, и затем они передавались партии». Цепочка эта легко просматривалась. С таким подходом долго продержаться в Шанхае любитель-«конспиратор» Лессе не мог. Но и этого мало. Он мог засветить свою связь с шанхайским резидентом, что, как выяснилось, на самом деле и произошло.

14 декабря 1931 года, не получив инструкций от руководства Коминтерна, Рамзай проинформировал о принятых на месте решениях:

«МИХАИЛУ. Малей спрячется здесь до выяснения дороги на север, так как Герман против принятого соглашения, ввёл нас в заблуждение и, не предупреждая, выехал в Дайрен. Дальнейшее пребывание Малея считаем только опасным для остающихся. Полиция запрашивала всех его знакомых, немец получил также запрос, и имеем доказательства, что китайские полицейские власти им интересуются. Если в течение 8 дней не получим других указаний, Малей поедет домой».

Свою лепту в провал «Германа» внёс и журналист Фимен. 18 декабря Рамзай докладывал в Москву: «Для Михаила. Фимен вёл себя как провокатор. Людей, которые соприкасались с ним по делу больных, а также Германа, выдал людям Ван Цзинвэя. Обещал им разузнать в Европе о связи Агнес и Германа с Мюнценбергом и с Вами. Просим его подобающим образом принять. Возможно, что интерес полиции Германом связан и с этой провокацией».

Связь между ИККИ и руководством КПК начала налаживаться только весной 1932 г., после прибытия в Шанхай представителя ОМС Н. Н. Герберта[37]. Относительно нормальный характер она приобрела в сентябре 1932 г., когда в Шанхай приехал представитель ИККИ Артур Эверт, а затем военные советники Отто Браун[38] и Манфред Штерн[39].

А до прибытия военных советников Зорге всю вторую половину 1931 г. и, судя по всему, в течение 1932 г. «заполнял вакуум» – решал возникавшие перед китайской Красной армией в советских районах чисто военные проблемы, опираясь не на советских военных советников, а через немецких военных инструкторов при нанкинской армии.

Причём эта помощь носила далеко не разовый характер. Вот что об этом писал Карл Лессе. «Из районов приходило очень много запросов военного характера. Например, товарищи не знали, как лучше отражать атаки с воздуха, как переоборудовать пулемёты, чтобы использовать их как зенитное орудие, и как выбрать позиции, чтобы взять самолёты под перекрёстный огонь. Эти вопросы я обсуждал с людьми [из] в[оенной разведки], находившимися в самом тесном контакте с немецкими военными советниками и получавшими от них нужную информацию, которую я затем передавал китайским товарищам. Люди [из] в[оенной разведки] выражали также готовность передать в [советские] районы тетради с военными инструкциями, составленными немецкими советниками для правительственной армии, разумеется, при условии, что они наверняка попадут в [наши] районы, в противном случае они поставят под угрозу свои собственные источники информации». Единственно, за что опасался Лессе, это то, что с его отъездом «это дело не будет доведено до конца». Поэтому, указывал он, «задачей Коминтерна должна стать помощь китайским товарищам также и в этом отношении». Вернее сказать, «помощь китайским товарищам» продолжала оставаться задачей «Рамзая».

Однажды Лессе сообщил компартии «интересную» информацию, поступившую от военной разведки, для последующей передачи в советские районы. Речь шла о том, что в нанкинском арсенале «производят винтовочные патроны, которые содержат лишь малую часть необходимого количества пороха, вследствие чего пуля теряет свою дистанционную и пробивную способность и, таким образом, ничего не стоит». Предполагалось, что эти боеприпасы захватят с собой войска, выступавшие против советских районов, чтобы в последующем оставить их Красной армии в виде трофеев. Эта информация представлялась сомнительной, так как вряд ли китайское правительство могло позволить себе такую расточительность и пойти на столь многоходовую операцию.

В деле же освобождения Рудника с женой Зорге продолжал принимать непосредственное участие даже после прибытия в Шанхай постоянного представителя Отдела международной связи.

Дэн Яньда был единственной крупной фигурой, расстрелянной по приказу Чан Кайши. Ситуация, складывавшаяся во внутриполитической обстановке Китая носила диаметрально противоположный характер смыслу японской пословицы: «Не уместиться трём тиграм на одной горе». Весь период китайской истории с синьхайской революции до создания «единого» национального фронта представлял собой непрекращавшуюся войну враждовавших между собой группировок, которыё вступали во временные союзы с тем, чтобы вскоре опять сойтись друг с другом на поле брани. Это было время уступок, компромиссов, предательств и постоянных войн, на которых никогда не добивали поверженного противника. Вернее, его никогда не доводили до такого состояния. Потому что в противном случае усиливался бы противник, всё равно какой, Чан Кайши, Фэн Юйсян или Чжан Сюэлян. Всегда должна была присутствовать «третья» сила как элемент противовеса, т. е. три тигра умещались на одной горе. Максимум, что делал Чан Кайши, казалось, со своими заклятыми противниками, так это подвергал их домашнему аресту, как Ху Ханьмина, или позволял уехать за границу, как Ван Цзинвэю.

В «Отчёте о работе в Китае» Лессе, пробывший в Шанхае с августа по декабрь 1931 г., попытался порассуждать, в качестве кого целесообразно посылать представителя Коминтерна в Китай (напомним, что сам он выступал в Шанхае в качестве продавца лекарства от проказы), но так и не пришёл к каким-либо конкретным рекомендациям. Причём, по его словам, таковых не имелось и у «других товарищей», с которыми он беседовал по этому поводу. Рассуждения Лессе подчёркивали его непрофессионализм как нелегального работника, контакты которого с Зорге попали в поле зрения шанхайской муниципальной полиции.

Лессе высказал достаточно спорные утверждения. Так, по его мнению, «китаеведы, учёные, газетные репортёры и т. д. изжили себя». Предлагался и выход из создавшегося положения. Давался, например, совет (безусловно, правильный) внимательно изучать объявления, публиковавшиеся в газетах «Берлинер Тагеблатт унд Хандельсцайтунг» и «Гамбургер Фремденблатт», о вакансии свободных мест в Индии и Китае. Но последовавший далее пример перечеркнул разумное предложение: «Например, весной 1931 г. через „Гамбургер Фремденблатт“ приглашались на работу в Индию двое рулевых на баркасы. Такое место в Индии было бы блестящим для нас». Далее он писал: «Условия работы в Китае для американцев и англичан без средств к существованию также не очень благоприятны, но всё-таки люди этой национальности имеют больше шансов найти эти средства там либо в качестве пайщика с 3000–5000 мексиканских долларов какого-нибудь кабаре или матросского погребка». Лессе не ведал того, о чём брался рассуждать.

Ещё одним предварительным условием благополучной легализации должно было быть наличие у прибывшего на нелегальную работу паспорта, который при проверке оказался бы подлинным. Паспорт самого Лессе на имя Дёница вроде бы был очень хорош, так как он его получил в Берлинском управлении полиции, и, тем не менее, при наведении справок в Шанхае можно было бы очень быстро установить, что семья Дёниц никогда не проживала во Франкфурте-на-Одере…

В декабре 1931 г. Чжоу Эньлай, наконец, выполнил рекомендацию Коминтерна и покинул Шанхай. Под видом священника он направился в Центральный советский район – на юг Цзянси, где возглавил Бюро ЦК. Перед отъездом он встретился с Зорге, и это была далеко не единственная их встреча. Об этом эпизоде написала в своих воспоминаниях член компартии, известная как Чжан Ипин, которая находилась в тот период на подпольной работе в Шанхае (судя по всему, в Спецотделе ЦК КПК, который курировал Чжоу Эньлай).

Встреча состоялась в одном из номеров отеля французского сеттльмента. «С самого порога нас поприветствовал хорошо одетый, привлекательный джентльмен, – пишет Чжан Ипин. – С первого взгляда я вспомнила, что я уже встречала этого иностранца… Это лидер Коминтерна товарищ Зорге. С этого момента вы будете работать по его указаниям, представил иностранца Чжоу Эньлай. И уже адресуясь к Зорге, сказал: „По вашей просьбе я привёл сюда Чжан Ипин, пожалуйста, обеспечьте её подходящей для неё работой“». Зорге, по словам Чжан Ипин, остался доволен и пригласил вошедших присесть. Он выразил благодарность за сотрудничество, добавив, что «…будет признателен за подобную помощь и впредь». Чжоу ответил: «Не вижу никаких препятствий, я всегда смогу выделить ещё несколько человек по вашему выбору». Тогда Зорге заметил: «Честно говоря, я не очень разбираюсь в ваших партийных делах, и я совершенно не представляю, кого выбрать. Я с удовольствием оставлю это право за вами…»

Представляется, что у Чжоу Эньлая не было никаких иллюзий по поводу организации, которую Зорге представлял в Китае, о чем он, однако, не счёл нужным сообщить автору воспоминаний. Что же касается Чжан Ипин, то ей было поручено чтение китайской прессы. «Из 10 или около того изданий» она отбирала статьи, касавшиеся военной, экономической и культурной деятельности Гоминьдана, и сводила имевшиеся сведения в отчёт со своим собственным видением и анализом материала. После этого отчёт переводился на английский язык для последующей передачи Зорге. Сотрудничество с Чжан Ипин не пошло дальше перевода и анализа китайских газет. А вскоре и оно, по словам самой молодой подпольщицы, оборвалось.

А тем временем на смену отъезжавшим работникам из Москвы направлялись новые коминтерновские сотрудники: «Шанхай. Рамзаю от Михаила. В дополнение к № 18. Австрийца Мордко Розен или немку Ирму Кассубек встречайте в Астор Хаус 19 декабря с паролем „представитель фирмы Сименс“. Сообщайте дополнительно о здоровье двух наших приятелей и связывает ли это Шмидта. Абрамов. № 3454–13/XII-31».

Под фамилией «Розен» (псевдоним «Юлиус», «Юльюс», «Андрей») скрывался югослав Стефан Цвиич[40], который был направлен в Шанхай представителем Исполкома Коммунистического интернационала молодежи для работы с китайским комсомолом.

17 декабря из IV Управления поступил ответ на телеграммы о провалах «соседей»: «В Шанхай. Тов. Рамзаю. В связи с повторными провалами соседей просим прекратить все виды контакта с ними, иначе рискуете неминуемо заболеть сами. Давыдов. Старик».

К сожалению, Центр не был последователен. Зорге еще предстояло принимать очередных эмиссаров Коминтерна и передавать им на связь «наших друзей» – китайских коммунистов. 21 декабря из Шанхая для Пятницкого поступило сообщение, что «Юлиус» (Цвиич) с женой благополучно прибыл, а 26 декабря Вильгельм Влох точно также благополучно прибыл и передал «товар». Что касается Лессе, то он выехал «домой».

Параллельно Коминтерн в 20-х числах декабря вторично запрашивал: получены ли по линии IV-го управления 10 тыс. и переданы ли они «нашим друзьям»? Однако никаких денег Зорге не получал, о чем он и сообщил Пятницкому с просьбой уточнить, когда и как высланы.

Судя по содержанию декабрьских телеграмм, на фоне калейдоскопа проводов отъезжающих и встреч приезжающих представителей Коминтерна, Зорге был единственным человеком, который продолжал оставаться на месте, в Шанхае, и способствовал решению проблем связи с руководством и финансированием китайской компартии.

Глава 4. «Японские морские… круги за войну против Америки. Но военные, под руководством Араки, за скорейшую войну против СССР» («Рамзай» – Центру) (1932 г.)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

15. В использовании шпионов нельзя обойтись без проницательности и сообразительности. [Мей Яо-чень говорит: „При их использовании надо уметь отличать истину от фальши, честность – от двурушничества“. Ван Си в своей интерпретации говорит скорее об их собственной „интуитивной проницательности“ и „практической сообразительности“. Ду Му также относит эти характеристики к самим шпионам: „До того, как использовать шпионов в настоящем деле, мы должны удостовериться в цельности их характера, а также в их опытности и сообразительности“. Однако далее он замечает: „Обманчивая физиономия и хитрое поведение опасней, чем горы и реки; для их преодоления требуется особый дар“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

4.1. «Чан Кайши саботирует всеми средствами подкрепление для 19-й армии» («Рамзай» – Центру)

Деятельность нанкинского правительства Линь Сэня (ведущую роль в нём играли председатель Исполнительного юаня Сунь Фо и министр иностранных дел Евгений Чэнь) все больше заходила в тупик. И одной из основных причин тому было отсутствие денежных средств. Широко используемая предыдущим правительством практика выпуска внутренних займов привела к тому, что общая сумма их к началу 1932 г. превысила один миллиард серебряных долларов. Принося банкам ростовщические проценты, внутренние займы ухудшали положение китайской промышленности и торговли. Министерству финансов удалось получить лишь краткосрочный заём от шанхайских банкиров, что ни в коей мере не решало стоявших перед правительством проблем. Деловые круги Шанхая отказывались финансировать существовавшее правительство.

2 января 1932 года Рамзай доложил из Шанхая: «Группа Ху Ханьмина всё больше отходит от нового нанкинского правительства. Распад нового правительства неизбежен в ближайшее время. Чан Кайши приготовляет свой возврат совместно с Ваном (Ван Цзинвэем. – Авт.). Ван сам высказался, что Чан Кайши не позднее 3 месяцев вернётся обратно. Чан Кайши приготовляет в Ханькоу конференцию своих видных представителей из Гуанси, Шаньси, Хэнань, Хубэй, Хунань, Чжэцзян и Цзянсу. Ван старается опереться на Чэнь Миншу, Хэ Цзянь. № 02.

Р.»

Тем временем нанкинское правительство пыталось маневрировать и достигнуть договорённости с Японией даже ценой уступок в Маньчжурии.

Одновременно Япония продолжала создавать в Северо-Восточном Китае марионеточные «независимые» правительства. В начале января генерал Чжан Цзингуй, в прошлом главнокомандующий Особым районом и подчинённый Чжан Сюэляна, принял пост председателя правительства провинции Хэйлунцзян и объявил о её «независимости».

В очередном донесении Зорге дополнял направленную ранее информацию о подготовке прихода к власти Чан Кайши:

«Шанхай, 7 января 1932 года. Из разных серьёзных источников включительно инструкторов подтверждается, что Чан Кайши активно ведёт подготовку для прихода к власти, самое позже к весне. Руководящую роль играют: в Цзянсу – Гао Чжутун, в Хубэе – Хэ Чунчэн, Хэнане – Лю Цзи. Ян Хучэн [в] Шаньси окончательно поддерживает. Под Вузуном идёт подготовка кампании против „бандитов“; первый шаг – задержка всех налогов из провинций. Выступление возможно после договора нового нац[ионального] правительства с Японией. Фэн старается использовать положение нац[ионального] пра[вительства], чтобы деньгами и указом Нанкина получить влияние на свои старые войска.

Р.»

Фэн Юйсян очередной раз разыгрывал свою партию, направленную против Чжан Сюэляна.

Сам Чан Кайши дал понять, что готов договориться с японцами:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 9 января 1932 года. Из японского консулата узнаём: Нанкин вполне готов к прямым переговорам, но непрочность нового правительства и возможность использования договора Чан Кайши заставляют Японию выжидать, но Чан Кайши снова дал понять, что и он не прочь договориться. № 11.

Рамзай.

III

Берзин».

К этому времени Чжан Сюэлян в результате поражения в ходе боевых действий с японцами эвакуировал 3 января 1932 г. Цзиньчжоу, тем самым была ликвидирована административная власть правительства Китайской Республики в Южной Маньчжурии в том виде, в котором она существовала до 18 сентября 1931 г.

Уже в первой половине января Зорге доложил данные, полученные агентурным путём, о группировках войск Чжан Сюэляна в районе Тяньцзиня и Шанхайгуаня, и войск нанкинского правительства – в Ухани:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 13 января 1932 года. В районе Тяньцзиня и Шанхайгуаня находятся следующие войска Чжан Сюэляна: 15-я бригада 7000 чел., 9-я бригада 10 000, 12-я бригада 10 000, 19-я бригада 7000, 20-я бригада 10 000, одна кав. бригада 4000, 13-й полк 6-й арт. бригады, два бронепоезда, каждый 300 человек, две пушки и 6 пулемётов. № 19.

Рамзай.

III отд. и т. Штерну

для Наркома.

16/I. 32. Берзин».

9 января представитель министерства иностранных дел Японии заявил, что «в случае продолжения антияпонского бойкота в Китае Япония может оказаться вынужденной прибегнуть к более решительным мерам». В качестве примера таковых мер приводилась недавняя высадка японского десанта в Фучжоу (главный город провинции Фуцзянь), приведшая к «урегулированию» конфликта.

10 января 1932 г. начальник разведывательного отдела Квантунской армии полковник Итагаки проинформировал главу японской разведки в Шанхае майора Танака о следующем:

«Маньчжурский инцидент развивается, как и ожидалось. Однако недовольство великих держав даёт основание для некоторых лиц в центре (представителей Западной Европы, США. – Авт.) для балансирования в политике между Японией и Китаем. В этой обстановке было бы целесообразно отвлечь внимание великих держав от Маньчжурии к Шанхаю».

Из текста телеграммы явствовало, что японской разведке следовало готовить провокацию в Шанхае.

18 января 1932 г. на группу японских монахов из пяти человек в Шанхае было совершено нападение – один из монахов вскоре скончался от побоев. Нападавшие были объявлены китайцами. На следующий день члены японской молодёжной организации «Общество единой цели», руководимые секретным агентом японской полиции, напали на китайскую фабрику полотенец, рабочие которой активно выступали против японской агрессии в Маньчжурии, и разрушили один из цехов фабрики. Подоспела китайская полиция – два налётчика были убиты и двое ранены. Вечером того же дня японская разведка организовала митинг «протеста» против «кровавых событий» в Шанхае. Была принята заранее написанная Танакой резолюция, в которой участники митинга обращались к правительству Японии с просьбой послать экспедиционные войска «…для защиты жизни японских граждан». Официальный протест был заявлен и мэру Шанхая У Тинсину, который обещал принять надлежащие меры по наказанию виновных.

23 января 1932 г. японский крейсер и четыре эскадренных миноносца под флагом адмирала Коити Сёдзава, имея на борту морскую пехоту, вошли в дельту Янцзы и бросили якоря на рейде Шанхая. На следующий день прибыли ещё два авианосца.

В этот день Зорге доложил:

«Шанхай, 23 января 1932 года. Здесь ожидаются из Куре 4 истребителя, авиаматка и модернизированный крейсер с десантами. По мнению морского атташе, намерены занять китайскую часть города Шанхая (выделено мной. – Авт.) и, возможно, закрыть жел[езную] дорогу Шанхай – Нанкин. № 29.

Рамзай.

Копии (Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову. – Авт.)

25/I 32. Берзин».

Это была информация, полученная от Одзаки и вскрывавшая намерения японцев.

Адмирал Коити Сёдзава направил шанхайским властям ультиматум, настаивая на немедленном удовлетворении всех требований, которые были изложены в протесте генерального консула Японии в Шанхае Мураи. Суть требований сводилась к роспуску организаций, ведущих антияпонскую пропаганду, наказанию виновных, извинению в связи с нападением на японских монахов и выплате им компенсации. В случае невыполнения требований японский адмирал угрожал высадить десант морской пехоты и занять, прежде всего, предместье Шанхая – район Чапэй, в котором было сосредоточено большинство китайских промышленных предприятий и проживало китайское население.

В этот же день, 23 января, Рамзай сообщал из Шанхая, описывая сложную обстановку в правительстве, обусловленную разногласиями по поводу выработки адекватных мер в ответ на угрозу японской интервенции и неоднозначной позицией членов правительства на возвращение Чан Кайши к руководству.

«В среде нац[ионального] пра[вительства] идёт борьба по вопросу о прекращении отношений с Японией, саботировать или допустить быстрое возвращение Чан Кайши вместе с Ван [Цзинвэем], – докладывал Зорге. – Группа Сунь Фо, Евгений Чэнь и Фэн [Юйсян] за прекращение отношений с Японией и создание такого положения, чтобы приход Чан Кайши, по крайней мере, очень затруднить. Обе группировки одинаково сильны до прекращения отношений, тайные переговоры Суня и Чэня с Японией по маньчжурскому вопросу – противоречие. Япония также заинтересована держать вдали Чан Кайши, выиграть время и укрепить свои позиции в связи с прекращением отношений. Серьёзная поддержка нац[ионального] пра[вительства] Америкой не предвидится. № 24. Рамзай».

24 января, в воскресенье, в Шанхае состоялся массовый митинг, участники которого потребовали от правительства Линь Сэня немедленно вызвать войска для защиты города от японских агрессоров. Переговоры с японцами вёл Сунь Фо, который вызвал в район Шанхая дополнительные войска для усиления дислоцированных здесь частей 19-й (кантонской) армии. Распоряжение председателя Исполнительного юаня так и не было выполнено. Ещё недавно Сунь Фо выступал с речами, что он никогда не согласится на войну с Японией, но развитие событий вынуждало его пойти на организацию отпора японцам.

25 января Евгений Чэнь подал в отставку. Ло Вэньгань, занимавший в нанкинском правительстве пост министра юстиции, получил второй портфель министра иностранных дел.

27 января 1932 года Зорге докладывал в Центр:

«По сведениям от японского атташе: к концу месяца прибудут ещё миноносец и 500 солдат. Занятие кит[айского] города ещё не решено. Атташе уверен, что все условия будут приняты и что Чан Кайши вначале решительно повернёт [в] своей япон[ской] политике и в ближайшее время военными репрессиями подавит антияпонское и студенческое движение. В этом случае и ввиду сессии Лиги Наций японцы откажутся от занятия Шанхая. № 35. Рамзай».

К тому времени Чан Кайши, сохраняя за собой руководящие посты в Гоминьдане – член Центрального исполнительного комитета и член Политсовета Гоминьдана, ещё не вернулся во власть и продолжал придерживаться пассивной позиции по отношению к японским провокациям в Шанхае. Поэтому ничто уже не могло остановить японское вторжение в Шанхай – маховик агрессии был уже раскручен. Несмотря на то, что китайские власти приняли все требования Японии (хотя как можно было подавить растущие антияпонские настроения…), в ночь на 29 января японцы высадили с кораблей передовые отряды морской пехоты, которые вошли в Чапэй (китайский район в северной части Шанхая), встретив лишь небольшое сопротивление, которое носило спорадический характер, хотя бои продолжались всю ночь.

Однако в течение двух последующих дней ситуация коренным образом изменилась. Развернулись ожесточённые бои, и части 78-й китайской дивизии из состава 19-й армии, поддержанные добровольцами, стали вытеснять японцев из Чапэя. 30 января адмирал Сёдзава поднял утром самолёты с авианосцев, которые подвергли бомбардировке жилые кварталы Чапэя, в ходе которой погибли сотни китайских мирных жителей. Возмущённые жители Шанхая обрушили свой гнев на японских служащих и полицейских, произошли столкновения с английской и французской охраной сеттльмента и концессии, взявших под защиту японских резидентов.

Поразительное дело – фронт находился в центральной части густонаселённого района. А рядом, на территории международного сеттльмента и французской концессии, безмятежно продолжалась мирная жизнь. Следует оговориться, что муниципальные власти французской концессии обратились с призывом к русским резидентам встать в ряды добровольцев для охраны порядка. Формирование русского волонтёрского отряда на территории французской концессии было поручено генералу Глебову, он же впоследствии и принял командование отрядом, состоявшим из двух рот по 125 человек в каждой. Позже это воинское подразделение было реорганизовано в Особый вспомогательный отряд при полиции французской концессии.

В ходе боевых действий, как установил Зорге, японцы с санкции иностранных держав от 28 января временно ввели свои войска на территорию международного сеттльмента, с тем чтобы изгнать части 19-й армии, дислоцированные на территории Чапэя. Невыполнение взятых на себя обязательств японцами об отводе войск с территории сеттльмента «вызвало антияпонскую линию Англии и Америки».

Сунь Фо вынужден был прервать переговоры с японскими делегатами и отдать приказ командующему 19-й армией генералу Цай Тинкаю «…драться до последнего солдата, но не пустить противника в город», хотя японцы уже находились в Шанхае.

Для успокоения населения в Нанкине было объявлено о намерении выслать в район боёв у Шанхая дивизию национальной гвардии для подкрепления находившихся там воинских частей. Дивизия с опозданием, но была переброшена. Однако никто из военного руководства НРА так и не выехал в район боев. Такое поведение гоминьдановских руководителей вызвало возмущение населения Шанхая. Командование и солдаты 19-й армии, не дожидаясь распоряжений из Нанкина, строили с помощью добровольцев из числа жителей оборонительные позиции и оказывали сопротивление японским войскам. Оборона Шанхая приобретала поистине всенародный характер.

Некоторые генералы 19-й армии являлись организаторами сопротивления «поневоле». В первую очередь это касалось командующего 19-й армии Цай Тинкая. Но вооружённое сопротивление японцам в Шанхае всё-таки разгоралось.

Опираясь на собранную информацию, Зорге правильно прогнозировал, что высаженными силами морских десантов Япония не сможет вести наступательные действия:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 30 января 1932 года. До сих пор японцы имеют только 2800 солдат. Ожидается подкрепление. Японцы считают положение очень критическим, если в 24 часа вся 78-я дивизия перейдёт к контратаке до подкрепления 60-й (также из состава 19-й армии. – Авт.) дивизии из Сучжоу.

Американский консул совместно с другими оказывает постоянное давление на китайские военные власти, чтобы предупредить контратаки. Японский офицер утверждает, что, по крайней мере, насчёт Шанхая имеется полная договоренность между Японией и другими странами, включительно Америкой. № 43.

Р.

Копии.

1/II 32. Берзин».

Как следовало из телеграммы Зорге, в Шанхае и его окрестностях, по состоянию на конец января, боевые действия вела только 78-я дивизия из состава 19-й армии, в которую, помимо этой дивизии, входили 60-я и 61-я дивизии.

Японцы считали положение очень критическим, если в 24 часа вся китайская 78-я дивизия перейдёт в контратаку, даже не дожидаясь подкрепления 60-й дивизии из Сучжоу.

«19-я армия после тяжёлых боёв прогнала японцев с кит[айской] территории и атакует Хонкью район, – докладывал Зорге 30 января 1932 года. – Военные действия 19-й армии стоят в ярком противоречии к полученным приказам из Нанкина с растущими тенденциями против Нац[ионального] пра[ительства]. Сунь Фо и кантонская клика стараются взять политконтроль над 19-й армией, что осложняет проведение партлинии на соединение солдат с бастующими рабочими против империалистов и нацпра. Неожиданное сопротивление и успех китайцев настолько осложнили положение, что империалисты, особенно Америка, уже раскаиваются в поддержке планов захвата китайской части города Японией. № 44».

30 января Зорге отправил новую, третью по счёту, телеграмму о решении, принятом на специальном заседании правительства 30 января 1932 г.:

«По сведениям члена комитета в Нанкине, нацпра на специальном заседании постановил по всем вопросам не оказывать Японии никакого сопротивления. Отношения между Ваном и Чан Кайши натянуты. Оба хотят сбросить ответственность уходом из Нанкина. План перевода правительства в Чэньчжоу отброшен. Япония намеревается захват Шанхая использовать для создания собственной концессии. № 42.

Р.

Копии.

1/II 32 Берзин».

Ни в руководстве Гоминьдана, ни в руководстве правительства не удалось добиться согласованной позиции по отношению к японской агрессии, не было достигнуто и политического компромисса между враждовавшими гоминьдановскими фракциями. Поэтому ни Ван Цзинвэй, ни Чан Кайши пока ещё не занимали правительственных постов, продолжая маневрировать в поисках будущих союзников и договариваясь о совместном альянсе.

1 февраля Зорге сообщил о негативной оценке японцами собственных усилий в Шанхае и его предместьях:

«Японский атташе подтверждает полную неудачу. Морские десанты оказались неподходящими. Если Токио решится прислать сухопутные войска, то это будет означать широкую акцию от одной до трёх дивизий. Среди японцев сильное недоумение из-за позиции Англии и Америки. № 45.

Р.

Копии.

2/II 32 Берзин».

2 февраля японская авианосная авиация бомбила Нанкин. Возникла угроза захвата китайской столицы японцами, поэтому правительство переехало из Нанкина в Лоян.

«Попытки объединения 40 членов ЦИКА Гоминьдана, находящихся в Шанхае в связи с побегом нацпра, – доносил в Центр Зорге 2 февраля, – безуспешны. Кантонская клика под предводительством Сунь Фо ведёт переговоры с 19-й армией о совместном выступлении против Чан Кайши. Сообщения о подкреплении 19-й армии не верны, до сих пор никаких войск не прибывало».

Американская дипломатия попыталась стать арбитром в урегулировании дальневосточного кризиса. 2 февраля 1932 г. государственный департамент США выступил с проектом «урегулирования» вопроса о Шанхае. Американцы предлагали прекратить военные действия в Шанхае, создать «нейтральную зону» и начать переговоры с участием «нейтральных наблюдателей».

В течение всего дня 3 февраля продолжалась сильная бомбардировка китайской части города. Одновременно атакам подверглись Северный вокзал в Шанхае и форт Усун.

«Чан Кайши саботирует всеми средствами подкрепление для 19-й армии. Кит[айским] лётчикам запрещено участвовать в борьбе, несмотря на это среди них растёт настроение атаковать японский флот. Один полк военной полиции из Нанкина соединился против воли Чан Кайши с 19-й армией. 19-я [армия] намеревается в случае отступления уйти в Ханчжоу», – сообщал из Шанхая Рамзай 4 февраля 1932 года.

Чан Кайши к этому времени пока ещё не имел официальных должностей, но властными рычагами обладал, чтобы воспрепятствовать направлению подкреплений под Шанхай, и в полной мере влиял на масштабы вовлеченности Китая в военные действия в Шанхае. Не последнюю роль в таком поведении Чан Кайши сыграл и тот факт, что 19-я армия поддерживала кантонское правительство и всегда могла повернуть своё оружие против национального правительства. Поэтому обескровливание 19-й армии в боях с японцами в какой-то мере отвечало планам Чан Кайши.

«Американские круги, под влиянием их консула, – доносил Зорге 3 февраля, – развивают резкую антияпонскую агитацию. Утверждают, что готовы силой прогнать японцев, если сами не уйдут из сеттльмента (территория парка Хонкью и прилегающая к ней. – Авт.). Считаем военный конфликт между Японией и Америкой невозможным, хотя политическая натянутость приняла до сих пор невиданные размеры, пока, главным образом, по шанхайскому вопросу. Англичане частично поддерживают Америку. Французы определённо против, хотя стараются посредничать».

В Токио явно не рассчитывали на отпор со стороны 19-й армии и всплеск народного возмущения. 3 февраля 1932 г. на бурном заседании кабинета министров под давлением военного и морского министров было принято решение послать подкрепления в Китай.

В это время Зорге поступила информация о мероприятиях японцев в Маньчжурии по формированию частей из бывших белогвардейцев.

«От профессора (германского инструктора. – Авт.) Мёлленхоф, покинувшего нанкинскую службу и ведущего переговоры с Семёновым о совместной работе, – докладывал Зорге 4 февраля, – узнаём:

1 февраля Семёнов получил из Токио 3 миллиона иен как первую получку для организации белогвардейско-монгольской армии.

Что в Мукдене обучаются 3000 белых как младший комсостав.

Что в плане той армии, в случае войны, наступать в направлении Урга – Байкал совместно с 2 японскими армейскими группами, которые [будут] отправлены на север и северо-запад. № 49.

Рамзай.

Копию Наркому и

Начштаба.

5/II. 32. Берзин».

Эта информация и появившиеся позднее публикации в зарубежной прессе о деятельности белогвардейцев в Маньчжурии послужили основанием для запроса заместителя народного комиссара иностранных дел СССР японскому правительству. В «разъяснениях и заверениях» японского правительства, опубликованных 22 марта 1932 г. в советской печати, говорилось, «…что лишены всякого основания сообщения печати, будто японские войска в Маньчжурии, руководя белыми, организуют белогвардейскую дивизию, задачей которой является угроза советским границам». При этом, однако, выражалась готовность принять решительные меры пресечения в случае, если соответствовали действительности сведения о наличии среди белых таких элементов, которые, «прикрываясь именем японской армии, подготовляют злостные интриги».

4 февраля Япония отвергла американское предложение о посредничестве. Английское правительство не поддержало инициативу США, предлагавших совместный демарш в Токио и Нанкине.

7 февраля в районе форта Усуна, на побережье вблизи Шанхая, высадилась и перешла в наступление 24-я отдельная смешанная японская бригада против правого фланга оборонявшихся частей из состава 19-й армии.

Об этом факте Зорге в тот же день доложил в Москву:

«Высадилось 8000 японских солдат. Первая часть оккупационной дивизии 3000 около Баошань и Люхэ, севернее Усуна, цель – занятие жел[езной] дороги Сучжоу – Шанхай и угроза тылам 19-й армии. Хорошо осведомлённые китайские источники утверждают, что японцы намереваются занять жел[езную] дорогу Цзюцзян – Наньчан в Цзянси. Гуандунская армия концентрирует около Сватоу 1-ю и 2-ю особые дивизии, 2-й и 3-й модернизированные полки против возможного десанта японцев в Гуандуне и Фуцзяне. 7-я и 8-я дивизии находятся на границе Цзянси – Фуцзянь – Гуандун. Китайские банкиры сообщают о занятии красными Ванань. Подтверждения не имеем. № 55.

Р.

Копии.

10/II. 32. Берзин».

На самом деле, как доложил впоследствии Зорге, город Ванань к тому времени не был занят китайской Красной армией.

28 января 1932 г. «Рамзай» запросил Центр о разрешении увеличить расходы на содержание резидентуры: «В связи с расширением нашего дела (Пекин, Маньчжурия), увеличением возможности сведений, документов, ввиду новых источников в Нанкине и Ханькоу, прибытие нового работника, учащение поездок и низкий курс вынуждают просить разрешения расходовать до 2000 амов». «II отдел. Придётся увеличить в данной обстановке», – принял решение 31 января 1932 г. Берзин.

Центр, в целом, и, как представляется, несправедливо, остался недоволен освещением шанхайских событий «Рамзаем». В частности, 7 февраля 1932 г. за подписью Таирова из Москвы ушла телеграмма следующего содержания:

«Разрешаем увеличить смету до 2000 амов, однако иметь в виду увеличение темпа работы. Нельзя считать удовлетворительными информации с Вашей стороны в такой серьёзный момент. Учтите, что от Вашей информации многое зависит и Вы несёте большую ответственность перед партией (выделено мной. – Авт.). Нажмите все кнопки. Вы обладаете всеми необходимыми данными, чтобы добиться положительных результатов. Обратите внимание на своевременность передачи депеш, в Висбадене принимаем все меры одновременно открыть новую самостоятельную станцию для приёма Ваших депеш».

9 февраля «Рамзаю» были сформулированы конкретные вопросы, которые интересовали IV Управление:

«Сообщите, какие китайские части дерутся в Шанхае и Усуне кроме 78-й дивизии. Остался ли штаб 19-й армии и кто объединяет армию, Чэнь Миншу или Цай Тинкай? Дислокацию 60-й и 61-й дивизий. Рабочее и мелкобуржуазное движение в Шанхае. Старик».

На основании агентурных данных Зорге докладывал 10 февраля:

«Американским солдатам приказано не стрелять по китайцам. Адмирал Тейлор пока не принял пост Главкома, выжидает дальнейшего развития японской акции. Американцы предполагают, что японцы займут южный берег Янцзы до Нанкина и также Ханчжоу. Английский сеттльмент-правление угрожает закрыть американскую газету за резкую антияпонскую критику. № 58.

Р.

Копии.

13/II. 32. Берзин».

Приём телеграмм из Шанхая в ряде случаев задерживался из-за неполадок на радиостанции во Владивостоке (Висбадене). В этой связи Центром было принято решение развернуть во Владивостоке специальную станцию для работы только с Шанхаем.

Критику в свой адрес Зорге принял и даже не пытался оправдываться, а заверял сделать максимум возможного:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 11 февраля 1932 года. Делаем всё от нас зависящее, что подробнее и своевременно информировать Вас о текущих событиях. Рады близкому открытию новой станции в Висбадене, что в будущем устранит задержки депеш. Последние задержки происходили из-за неисправности Висбадена (3 дня в двадцатых числах января, сегодня также не явился). № 60.

Р.»

13 февраля на берег реки Хуанпу под Шанхаем высадилась 9-я японская пехотная дивизия. Во второй половине февраля на фронт под Шанхаем были переброшены новые японские подкрепления: 15 февраля – 11-я пехотная дивизия, а в конце февраля была начата переброска 14-й пехотной дивизии. Общее руководство войсками осуществлял генерал Ёсинори Сиракава.

15 февраля Центр поставил перед «тов. Рамзаем» следующие задачи:

«Первое. Положение в Шанхае, численность яп[онских] войск по родам оружия, применяемая ими тактика, новая их техника, особенности, типы танков и самолётов нас очень интересуют. Организуйте возможно подробное обстоятельное изучение через советников и американцев тчк … Старик».

Как докладывал позднее Рамзай, по приказанию Чан Кайши германским военным инструкторам было запрещено принимать участие в боевых действиях, поэтому информацию из «первых рук» Зорге получать не мог, по крайней мере, из этого источника.

Американские же источники давали сведения политического характера.

15 февраля 1932 года Зорге доложил в Центр:

«Американский торговый атташе Арнольд в докладе Вашингтону в отношении событий в Шанхае занимает резкую антияпонскую позицию. Отмечает действия Японии как открытую войну против Китая без объявления войны. Смысл в действиях Японии усматривает в попытках принудить Китай к объявлению войны, чтобы затем навязать Китаю все свои условия или путём шанхайского террора заставить Китай капитулировать. Восхищается стойкой обороной китайской армии. № 71.

Р.

III отдел.

Таиров.

т. Б. читал».

На проходивших переговорах между командованиями противоборствовавших в Шанхае и его окрестностях сторон китайцы отказались принять японские требования: разоружить усунский форт и форт «Львиные холмы» (вблизи Нанкина) и эвакуировать китайские войска из Шанхая в течение 24 часов. Вывод японских войск из Шанхая предусматривался только после его очищения китайскими частями. В случае отказа японцы угрожали перейти к крупномасштабным действиям.

В этой связи Зорге докладывал в Москву тов. Берзину, по-прежнему опираясь на информацию, полученную из американских официальных кругов:

«Шанхай, 15 февраля 1932 года.

Из разговора американского вице-консула. 19-я армия отклонила мирные предложения японцев, но политические инстанции китайцев под давлением банкиров за мир и компромисс, к ним принадлежит Чан Кайши, которого представляет бургомистр [мэр] Шанхая У Тичен [Тисин]. Американский генеральный консул благожелательно настроен к разным предложениям. Американские капиталисты приветствуют предложения о нейтральной зоне вокруг Шанхая. № 72.

Р.

Копии».

В это время продолжались манёвры вокруг формирования нанкинского правительства. Вслед за Евгением Чэнем вынужден был покинуть правительство и Сунь Фо; зато Ван Цзинвэй получил портфель министра иностранных дел при неуволенном ещё Ло Вэньгане. Все это не выпало из поля зрения агентуры Зорге:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 15 февраля 1932 года. Ван Цзинвэй и Чан Кайши прибыли в Нанкин для мирных переговоров с иностранными посланниками. Агент (зачёркнуто имя. – Авт.) не верит, что Ван и Чан Кайши согласятся на удаление 19-й Армии на 20 миль от Шанхая.

Сунь Фо и Евгений Чэнь после того, как Чэнь Цзитан (с начала 30-х годов контролировал провинцию Гуандун. – Авт.) воспрепятствовал им вернуться в Кантон и отклонил план формирования нового правительства в Фуцзяне из-за красной опасности и возможности расширения там японской акции, организовали в Шанхае собственный правительственный комитет. № 70.

Р.

Копии.

20/II 32 Берзин».

17 февраля 1932 г. в Шанхай поступила телеграмма, в которой было выражена неудовлетворённость поступавшей от «Рамзая» информацией, связанной с рядом обоснованных сомнений в части передаваемых цифровых данных:

«Ваши сведения от июля [19]31 г. о 19-й армии вызывают сомнения: состав 61-й дивизии 42 тыс. чел., артполк дивизии – 276 орудий. Необходимо сообщить точный состав, организацию, вооружение всей 19-й армии (60, 61, 78 див.), точную дислокацию. Ваша информация о событиях совершенно недостаточна. Берзин».

Безусловно, численный состав 61-й дивизии был чрезвычайно завышен, так же как и количество орудий в артполке. Возможно, произошла путаница при переводе, и на самом деле была приведена общая численность 19-й армии, а не численный состав 61-й дивизии.

Сам Зорге 25 февраля 1932 года дал следующий ответ по этому поводу из Шанхая: «Данные о 19-й армии основываются на документе, полученном Вами полгода тому назад, характеризующем 19-ю армию до её вступления под руководство Чэнь [Миншу] в Цзянси. При Чэне 19-я армия несколько раз переформировывалась. В Цзянси была организована 78-я дивизия. При переходе 19-й армии в Нанкин – Шанхай численный состав был сравнительно уравнен и артиллерия распределена между дивизиями. Мы добиваемся достать документ о современном состоянии 19-й армии».

Во время боёв в Шанхае командующим 19-й армией был уже Цай Тинкай.

19 февраля 1932 года со ссылкой на американский источник Зорге сообщал:

«В докладе в Вашингтон американский торговый атташе Арнольд пишет дословно: Я имел несколько совещаний с прибывшим из Нанкина в Шанхай американским министром и был поражён беспомощностью американцев при попытках затормозить дальнейшие враждебные действия. Я посещал также адмирала Тейлор и у него также возмущался беспомощностью американцев повлиять на японцев, чтобы те образумились в своих действиях против Китая. Мы считаем оценку Арнольда в основном правильной и полагаем, что политика Америки на Востоке против Японии на самом деле беспомощна. № 78.

Р.

Копию Наркому.

21/II. 32. Берзин».

Оппозицией Чан Кайши всё-таки было создано «Народно-революционное правительство провинции Фуцзянь». Но это произошло уже без Зорге – в ноябре 1933 года.

А связь с Владивостоком при таком неослабевавшем внимании Центра к событиям на Востоке Китая по-прежнему оставляла желать лучшего:

«Москва тов. Берзину.

Шанхай, 23 февраля 1932 года. Мастерская в Висбадене работает плохо. Половину рабочего времени передатчик не в порядке. Буквы и цифры неразборчивы, они получаются наоборот. № 84.

Р.

II

Нужно дать нагоняй.

24. II.32 Берзин».

23 февраля из Центра пришла новая телеграмма с упрёками в адрес Рамзая: «Освещение японо-китайской борьбы недостаточно, очень запаздывает. Пауль военный человек, немедленно заставьте его ежедневно давать военно-информационную сводку, возможно точно указывая занимаемую обеими сторонами позицию, силы и средства, вводимые в бой, применяемую сторонами тактику, результаты боёв. Считаю, что сведения нетрудно получить от немецких инструкторов, китайцев и иностранцев.

Усильте регулярную информацию.

Старик».

В этот же день Зорге доложил о положении в Шанхае:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 23 февраля 1932 года.

Китайские банкиры всякой ценой за мир, мир, который бы не угрожал существованию. Головка 19-й армии, буржуазия, интеллигенция и фабриканты за статус-кво. Пролетарские слои и радикальная мелкая буржуазия за войну с Японией. Массовое движение очень слабо развито, до сих пор лишь 4 публичных демонстрации со средним числом участников, комитеты забастовок развиваются медленно, слабые зачатки движения безработных. Добровольческие пролетарские организации очень ограничены и частично их обучение в руках офицеров 19-й армии. Партия в хвосте масс. Полицейский террор ослабел, однако антикоммунистическая пропаганда усиливается через 19-ю армию. Широких массовых выступлений на ближайшее время ожидать нельзя.

Р.»

Копии телеграммы по распоряжению Берзина были разосланы: Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову.

«Японцы отказались от наступления и выжидают прибытия новых подкреплений одной или двух дивизий, – докладывал 25 февраля 1932 года „Рамзай“. – С прибытием японских подкреплений сопротивление китайцев становится сомнительным. От неожиданного источника из кит[айского] Мин[инистерства] Ин[остранных] дел выяснили, что прибывший в Шанхай Мацуоки ведёт переговоры с американцами и англичанами об отводе японских войск из Шанхая, если обе державы обязуются предоставить Японии свободу действий в Маньчжурии. Китайцы в этих переговорах участия не принимают. По данным этого же источника, поддержка Чан Кайши 19-й армии является вынужденной. № 91.

Р.

Копии, если это не из газет.

27/II. 32. Берзин».

Эта информация не было почерпнута из газет. Сведения от представителей ТАСС в Шанхае Ровера и в Нанкине Чернова, передаваемые ими по своей линии, были известны «Рамзаю», учитывались им, но ни разу не повторялись в его переписке с Центром. Зорге полагал, что с информацией ТАСС из Шанхая командование может познакомиться и из газет.

Разница между условиями ведения боевых действий в Маньчжурии и в Шанхае была весьма существенна. Обозреватель английского «Экономиста» писал в этой связи следующее: «Когда японская армия начала наступление в Маньчжурии, в её руках уже находились решающие позиции и главные линии сообщения. Театр военных действий представлял собой открытое пространство, которое даёт преимущество лучше организованной стороне. В Шанхае и его окрестностях японцам приходится сражаться на совершенно иной территории. Эта территория – узкие улицы и переулки Чапэя, а в тылу – сельские местности, наполовину залитые водой. Плохие дороги, целый лабиринт ручьёв и каналов. Конечно, китайцы плохо организованы и снаряжены, но зато условия местности им благоприятствуют. К тому же они приобрели некоторый военный опыт за двадцать лет гражданской войны, а теперешнее жестокое нападение Японии на Китай впервые дало китайским солдатам общую цель, ради которой они действительно готовы сражаться. … Когда японцы овладеют Шанхаем и Усуном, они не будут ни на шаг ближе к ликвидации войны, так стремительно начатой ими».

26 февраля в Шанхай поступило новое напоминание из Москвы: «Необходимо информировать нас о характере тактических действий японских войск за время шанхайских операций, взаимодействие их с техникой. Все это поподробней. Дайте также оценку иностранцами (немец[кие] советники, американцы, англичане, франц[узы] и итальянцы) как японских войск, так и китайских (техника, состояние, тылы).

На все это в дальнейшем обратите серьёзное внимание.

Это уже приказано 3 дня тому назад, причём повторно.

Берзин».

Переброшенными силами японцы к концу февраля всё ещё не могли добиться решения поставленных задач.

«Несмотря на дальнейшее наступление японцев на участке Мяоцзянцзин – Цзянван – никаких результатов. На днях ожидается прибытие 14-й японской дивизии, – сообщал „Рамзай“ 27 февраля. – Главное командование примет Ширакава. Во время бомбардировки аэродрома в Ханчжоу из 15 годных самолётов 7 повреждено, остальные увезены в Нанкин. Сунь обратился к профессору (немецкому инструктору. – Авт.) Лейманну с просьбой сформировать авиаотряд и руководить им. Лейманн согласен. Нанкин, наконец, решил оказать сопротивление всеми средствами. № 96.

Р.

Копии».

И следом новая телеграмма:

«Шанхай, 29 февраля 1932 года.

Достали фотоснимки япон[ских] танков. Лёгкий танк – усовершенствованный французский. Лёгкие – Рено. Тяжёлые – типа Кристи, выясняем данные о них. № 104. Р.»

С началом шанхайских событий ежедневно, а иногда по несколько раз в день (до трёх раз), отправляются информационные телеграммы в Центр. В основном за очень редкими исключениями направляется информация, касающаяся событий в Шанхае. В подавляющем большинстве случаев эта информация докладывалась Берзиным военному руководству страны.

Зорге не мог оставаться сторонним наблюдателем происходившего и пытался из Шанхая подсказать, какие действия должно предпринять «советское правительство в Цзянси» против нанкинского правительства в условиях японской агрессии, чтобы использовать складывавшуюся обстановку в свою пользу:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 2 марта 1932 года. Отмечается большое возмущение 19-й армии и гражданского населения против нацпра.

Полагаем необходимым указать совправительству Цзянси выступить против нацпра и начать решительное наступление против правительственных войск, в особенности учитывая пассивные действия красных (выделено мной. – Авт.). № 112. Р.» Телеграмма не «обросла» резолюциями и даже не была отправлена в III – информационный – отдел.

1 марта севернее Усуна высадилось не менее 8000 японских солдат, которые заставили китайские войска отойти с большими потерями. В ночь с 1 на 2 марта началась эвакуация Чапэя. К 3 марта вся территория между побережьем реки Янцзы и Наньсяном была оставлена китайскими войсками. Китайские войска также покинули Наньдао (китайский район в южной части Шанхая) и железнодорожную станцию Лунхуа. Китайскую территорию покинули и китайские власти, перебравшись во французскую концессию.

Шанхайские события в определённой степени оправдали надежды, которые возлагали на них японские организаторы. Эти события отвлекли внимание западных держав и Лиги Наций от Маньчжурии. Вместе с тем «умеренные» в самой Японии вынуждены были признать за военными право в значительной степени определять курс внешней и внутренней политики страны.

В этой связи план провозглашения Маньчжурии самостоятельным и независимым государством Маньчжоу-Го был, с точки зрения как умеренных гражданских политиков, так и военных, наилучшей формой прикрытия японской агрессии и полного подчинения Маньчжоу-Го Японии. Это подчинение предполагалось осуществить под видом восстановления монархии, к которой китайцы якобы привыкли на протяжении веков.

В соответствии с единогласным решением японского кабинета 1 марта 1932 г. было объявлено о создании нового государства Маньчжоу-Го. Формально вся полнота власти в стране сосредоточивалась в руках последнего представителя маньчжурской династии – императора Пу И (до 1 марта 1934 г. он находился на правах регента, а затем был возведён на престол). Он же был объявлен главнокомандующим национальными вооружёнными силами.

Государственный совет, т. е. правительство, состоял из министров, назначаемых Пу И после одобрения их кандидатур японцами.

До оккупации Маньчжурия в административном отношении делилась на три провинции: Хэйлунцзян, Гирин (в последующем – Цзилинь) и Ляонин (бывшее название Фэнтянь). В апреле по указанию японских представителей государственный совет объявил о разделении территории Маньчжоу-Го на 12 провинций и особый городской муниципалитет – Синьцзинь. При этом Квантунская область была сохранена в качестве особого японского района, на который власть правительства Маньчжоу-Го не распространялась.

Новое административное деление было связано, прежде всего, с планами строительства военного плацдарма и создания военно-промышленной базы для войны против Китая и Советского Союза. У границ с СССР было образовано семь провинций, в пределах которых были выделены пограничные полосы для предстоящего строительства укреплённых районов. Территории этих полос объявлялись запретными; китайское население подлежало выселению из них. В пограничных провинциях планировалось создание специальных поселений за счёт переселенцев из Японии.

В первые же дни после оккупации Маньчжурии генерал-лейтенант Хондзё получил указание из Токио «…о выселении 25 тыс. семей и подготовке условий для переселения японских семей на их место». Если до оккупации число японцев в Маньчжурии составляло от 200 до 250 тыс. человек, из них 115 тыс. в Квантунской области, то уже к концу 1932 г. их число достигло 390 тыс. (220 тыс. – за пределами границ Квантунской области). Переселение в Маньчжурию японцев с целью создания военных поселений на границе с Советским Союзом проводилось вплоть до 1945 г.

К этому времени был достигнут, наконец, компромисс между реорганизационистами Ван Цзинвэя и Чан Кайши. 8 марта Чан Кайши был назначен председателем Военного совета национального правительства и одновременно главнокомандующим сухопутными, морскими и воздушными силами страны. Ван Цзинвэй помимо поста министра иностранных дел получил пост председателя Исполнительного юаня, который занимал до него Сунь Фо. Не поменялся только председатель правительства – Линь Сэнь, продолжавший играть второстепенную роль.

Выступить против японцев Чан Кайши по-прежнему не решался. Он считал, что первостепенная опасность исходит со стороны внутренних врагов – коммунистов. И не забывал при этом о существовании милитаристской вольницы в разных провинциях, готовой объединяться во временные союзы против центрального правительства. Поэтому он и продолжал проводить курс на умиротворение агрессора, возлагая большие надежды на содействие Лиги Наций.

Возвращение Чан Кайши во власть знаменовало собой завершение крупных военных действий с китайской стороны и начало переговоров на высоком уровне с целью заключения мирного (любой ценой) соглашения с японцами по Шанхаю. «Китай, – заявил Чан Кайши, – желает разрешить конфликт мирным путём, но если Япония не прекратит агрессивных выступлений, то Китай готов сражаться до конца». Вторая часть этой фразы была данью тем, кто не мог смириться с поражением, нанесённым Японией Китаю в Шанхае.

Чередование обещаний Нанкина «начать решительную борьбу» с Японией и призывов не допускать несанкционированных антияпонских акций, их прямое подавление, продиктованное расчётами не давать предлога для новых агрессивных действий, вплоть до 1935 г. тормозили перерастание разрозненных патриотических выступлений в общенациональное движение.

Несмотря на огромное военно-техническое преимущество японской армии и флота, которым китайская сторона могла противопоставить только живую человеческую силу (30–40 тыс. солдат и офицеров 19-й армии, не считая добровольческих отрядов и неорганизованного местного сопротивления), японцам удалось сломить сопротивление защитников Шанхая лишь с огромным напряжением сил только через пять недель после начала операции. За 35 дней нанкинским правительством так и не были посланы подкрепления сражавшейся в Шанхае и её окрестностях 19-й армии. Потери армии исчислялись около пяти тысяч убитых и раненых. Свыше шести тысяч мирных жителей было убито во время боёв и 12 тысяч пропало без вести. Материальный ущерб китайцев достиг цифры в 600 млн долларов.

8 марта 1932 года Рамзай доложил информацию военного характера, полученную от вдовы Сунь Ятсена:

«Сун Цинлин сообщает, что дальнейшие намерения японцев – занятие жел[езной] дороги до Нанкина и на юге до Ханчжоу. Высаженные части 14-й япон[ской] дивизии направлены через Цзянвань в направлении Наньсян. Главная концентрация япон[ской] артиллерии у Наньсян и севернее Цзяцзин против сильных китайских оборонительных постов у Лютан и Люхэ. Боевая деятельность в этих трёх пунктах всё усиливается. Китайцы эвакуировали южную станцию жел[езной] дороги Ханчжоу в Нандао, уничтожив пути. Нужно рассчитывать, что нацпра пришлёт серьёзные подкрепления.

Повторяем, нам ничего не известно о нахождении в Шанхае первой дивизии, здесь 24-я (смешанная бригада. – Авт.), 9-я, 11-я и 14-я дивизии. № 126.

Р.».

Отпечатано в 5 экз.: Берзину, Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову.

Последний абзац был ответом на телеграмму Центра, полученную Зорге накануне:

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

2. 3. 1932 г.

По Вашим данным в Шанхае действует 8-я и 1-я яп. пех. див. Проверьте.

Вызывает сомнения. О каких фортах Лион идёт речь? Львиные холмы имеются в Нанкине, а не под Усуном.

Пришлите дислокацию японских и кит[айских] войск [в] шанхайском районе.

Никонов».

Рамзай не упоминал в своей переписке с Москвой о действиях 8-й и 1-й японских пехотных дивизий в Шанхае. Что же касается «Львиных холмов», то форт под таким названием действительно находился под Нанкином и именно его разоружения, наряду с усунским фортом, требовали японцы в ходе переговоров с китайским командованием в 20-х числах февраля, о чем и докладывал в Центр Рамзай.

18 марта 1932 г. Зорге сообщил на основании китайских данных «…дислокацию японских складов вооружения и огнеприпасов и количество содержимого в них имущества». «Для краткости» Рихард в телеграмме ограничился сведениями «по трём пунктам: 1 – место складов, 2 – число складов в нем, 3 – количество материалов в них». «Описание построек и их точное расположение» он намеревался отправить почтой.

12 апреля 1932 года, опираясь на данные французской разведки, Рамзай с сомнением сообщал о составе артиллерии 14-й японской дивизии:

«От французской разведки поступили сведения об артиллерии 14-й яп[онской] дивизии. Дивизия якобы располагает 51 пушкой калибра 75 мм и 27 шестидюймовыми гаубицами. Сведения вызывают большие сомнения. Почтой – подробные данные.

Срочите оценку сведений от французской разведки.

Какой состав батареи яп[онской] артиллерии? № 190.

Р.».

Весь край (три северо-восточные провинции) представлял собой в это время арену борьбы партизанских отрядов, стихийно восстающих крестьян (отряды тайных обществ «Большого меча», «Красных пик») и, наконец, войск так называемой «Армии спасения страны».

Группа войск Ма Чжаншаня продолжала сопротивляться японским захватчикам в Северной Маньчжурии. С целью поддержать генерала Ма Чжан Сюэлян направил ему ещё в начале февраля 1932 г. два млн американских долларов. Чек на эту сумму был передан через филиал банка Мицуи в Маньчжурии. Японцы наложили арест на эти деньги. Решив в очередной раз переманить Ма Чжаншаня на свою сторону, они обратились к нему с предложением прекратить сопротивление и обещали ему пост министра в будущем «самостоятельном» правительстве Маньчжурии. Ма Чжаншань на словах принял предложение японцев, получил деньги, выплатил жалованье своим офицерам и солдатам и даже закупил у японцев оружие. 14 апреля 1932 г., когда его штаб находился в Хайлуне, он послал японскому командованию письмо, в котором в резкой форме осуждал действия агрессоров и объявил о своём отказе от сотрудничества с Японией.

21 апреля 1932 г. в Мукден прибыла комиссия Лиги Наций во главе с лордом Литтоном. Ма Чжаншань ежедневно по радио обращался к главе комиссии, приглашая его приехать на фронт и своими глазами увидеть продолжающееся сопротивление агрессору. Дезинформированный японцами лорд Литтон расценил сопротивление японцам в Маньчжурии как «бандитское», хотя и был склонен доложить Лиге Наций о «незаконнных насильственных действиях Японии в Китае». Сразу после возвращения Литтона в Пекин японские войска перешли в наступление против группы войск Ма Чжаншаня. В ходе ожесточённых боёв, развернувшихся у самой границы Маньчжурии с Советским Союзом, сопротивление Ма Чжаншаня было сломлено.

А в Шанхае продолжался переговорный процесс между Японией и Китаем:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 1 мая 1932 года.

По данным от кит[айской] делегации мирной конференции. Китайцы окончательно отказываются от назначения срока эвакуации японских войск. Китайцы согласны, что эвакуированная японцами область будет занята особой полицейской частью из Пекина под руководством ино[странных] инструкторов. Смешанная комиссия для контроля эвакуации будет состоять из 12 человек представителей Китая, Японии, Англии, Америки, Франции и Италии. Местный террористический акт не будет иметь обременяющего влияния на подписание договора о перемирии. Причины капитуляции китайцев: 1) постоянное давление Чан Кайши и Ван Цзинвэя, которые угрожают сменой делегации, если она не подпишет условия, 2) единодушное давление Англии, Америки и Франции, 3) все усугубляющееся финансовое положение Нанкина. № 216.

Р.

Копии.

4. V.32 Берзин».

Упоминая о «местном террористическом акте», Рамзай имел в виду происшедшее 29 апреля покушение на японское командование в ходе военного парада в районе Хонкью – на трибуну с японским генералитетом была брошена граната, имелись убитые и раненые.

Одновременно японская сторона начала частичный отвод войск из Шанхая. «Из штаба 19-й армии сообщают, – докладывал „Рамзай“ 22 апреля 1932 года, – что японцы эвакуировали в Японию 2 батальона морских стрелков и 1000 человек резервистов 14-й дивизии. На днях будет отправлен 3-й батальон». Телеграмма была, как и в большинство предыдущих донесений, разослана по пяти адресам.

«По данным из многочисленных источников, – сообщал „Рамзай“ из Шанхая 2 мая 1932 года, – линия внешней политики Чан Кайши выражается в следующем: соглашение с Японией на базе подавления антияпонского движения и фактического отказа от Маньчжурии, прикрывая эти мероприятия резолюциями Лиги Наций. Это соглашение находит горячую поддержку Англии и, в конечном итоге, должно привести к блоку Японии, Англии и Нанкина, направленного против САСШ. Созданию такого блока не будут препятствовать и японские фашисты. Против такой внешней политики Чан Кайши под официальным руководством Сунь Фо, Евгения Чэня и Ху Ханьмин. Развивается оппозиция, к которой всё больше примыкает Ван Цзинвэй, в своей борьбе против гегемонии ЧКШ. Цель этой оппозиции продолжение антияпонского движения, опираясь на симпатии САСШ и возможное привлечение СССР».

5 мая при активном участии Англии между Китаем и Японией было подписано соглашение о прекращении военных действий. Соглашение состояло из пяти пунктов и трёх приложений. Первый пункт предусматривал полное прекращение враждебных действий. Второй пункт указывал, что китайские войска остаются на занимаемых позициях впредь до последующих решений о восстановлении нормальных условий в районах, о которых шла речь в этом соглашении. Как следовало из третьего пункта – японские войска отзывались на территорию международного сеттльмента в район дорог, ведущих из сеттльмента в Хонкью и в районе Хонкью, как это было до «инцидента» 28 января. Четвёртый пункт предусматривал создание смешанной комиссии. Комиссия удостоверяла обоюдное создание войск и сотрудничала в деле передачи китайской полиции эвакуированных японскими войсками районов. Согласно пятому пункту, соглашение вступало в силу со дня его подписания.

Основным моментом, волновавшим китайскую общественность, было отсутствие точно зафиксированного срока вывода японских войск из Шанхая и его окрестностей.

Японская военная интервенция подрезала в корне планы китайских националистов (по крайней мере, на несколько лет) положить конец иностранной экстерриториальности на территории Шанхая и отменить существование международного сеттльмента и французской концессии.

По-прежнему среди ряда держав была очень живуча идея превращения Шанхая в свободный город.

«Неожиданная эвакуация японских войск, – докладывал Рамзай 13 мая 1932 года, – обозначает, кроме большой свободы японцев на севере, попытку главных держав ускорить шанхайскую конференцию и согласие на план свободного города при одновременном разграничении этого вопроса от маньчжурского. Специально американцам эвакуация японвойск дала возможность выйти из тупика.

Японцы доставляют сюда 2500 моряков из 3-й флотилии (в три раза больше обыкновенного). Предполагаем, что за этим скрывается внутренний конфликт между фашистами и умеренными в Японии. В данном случае это означает неудачу фашистов. № 235.

III

16/V.32

Берзин».

Накануне Рамзай телеграфировал в Центр:

«Шанхай, 12 мая 1932 года. От французского источника (выделено мной. – Авт.). После подписания о прекращении военных действий китайские банкиры предоставили Нацпра заём в 30 миллионов долларов. Немецкие инструктора полагают, что они будут направлены Чжэцзян для подготовки войсковых частей к походу на Кантон. Отправленные в Цзянси и Фуцзянь кантонские части перестали быть угрозой для красных. Они получили приказ вернуться в Кантон на укрепление внутреннего фронта Чэнь Цзитана. Смещение последним адмирала Лиен Тана находится в связи с переходом его в лагерь Нанкина».

Чэнь Цзитан, с 1931 г. председатель правительства провинции Гуандун и, как следствие, командующий войсками Гуандунской провинции, приступил к реорганизации не только морского флота, но и воздушного. Так, от своей должности им был отстранён командующий авиацией Чжан Гуйчжан, сторонник группировки Сунь Фо и Ху Ханьмина. Чжан Гуйчжан заключил соглашение с адмиралом Чжэн Цзе, поддерживавшим ту же группировку. Вооружённая борьба кантонских генералов с переменным успехом продолжалась до июля 1932 г. При этом у Нанкина не было никакой уверенности в том, что Чэнь Цзитан останется верным центральному правительству и Чан Кайши. Не исключалось, что он просто хочет избавиться от опеки как Нанкина, так и группировки Ху Ханьмина.

Параллельно Рамзай сообщал в Центр «выдержки разведданных Чжан Сюэляна о японском морском и воздушных флотах». Речь шла об источнике из окружения главнокомандующего вооружёнными силами в Маньчжурии.

«От японского информатора (выделено. – Авт.) узнаём, – докладывал в Москву 12 мая 1932 года Рамзай, – что на днях части 9-й и 14-й дивизий отправляются в Маньчжурию. В Шанхае останется только смешанная бригада. …Японцы рассматривают шанхайское перемирие не только как победу над китайцами, но специально, как политический успех над американцами. № 226

Копии.

13/V 32. Берзин».

Информация была получена от японца Хисао Фунакоси, привлечённого к сотрудничеству «Рамзаем».

13 мая Центр потребовал от Рамзая уточнить, какие японские части выводятся из Шанхая: «Срочно уточните, какие части 14-й и 9-й дивизий эвакуированы из Шанхая, с указанием количества людей, лошадей, артиллерии и танков. Купите для себя японский ежегодник и сверяйте сведения организации японской армии. В японской бригаде два полка, а не три. Вас дезинформируют на простейших общедоступных вещах.

Никонов. Берзин».

Обидное указание, но где были руководители II (агентурного) отдела, которые при подготовке Римма, выпускника Военной академии РККА, к командировке не отправили его в III (информационный) для ознакомления с внешней и внутренней политикой Китая и Японии, в том числе и с их вооружёнными силами.

«По данным японским источников, – докладывал 18 мая Зорге, – 14-я дивизия состоит из 27-й и 28-й бригад по 2 полка, первой командует генерал Мито, второй – Такасаки.

Кроме того, в состав дивизии входят: 20-й полевой артиллерийский полк, отдельный горный артиллерийский дивизион, 1 инженерный батальон, обозные и санитарные части. № 238.

Р.

Копии.

20/V Берзин».

И в этот же день Рамзай отправил в Центр донесение о выводе части японских войск из Шанхая: «По имеющимся данным, 14-я дивизия целиком переброшена в Маньчжурию. Только около 1000 резервистов и некоторые специальные части, приданные дивизии на время шанхайского конфликта, отправлены обратно в Японию. 9-я дивизия небольшими партиями перебрасывается в Японию. Отправка её в Маньчжурию не предполагается.

Местные японцы усматривают в последних террористических актах начало ожидаемого фашистского переворота. В этом случае некоторые части 9-й дивизии останутся в Шанхае.

Р.

Копия».

24 мая 1932 г. Военный совет нанкинского правительства издал приказ по 19-й кантонской армии – немедленно отправиться в провинцию Фуцзянь для участия в карательной экспедиции против советских районов. В этой связи Зорге докладывал 25 мая: «… В случае, если 19-я армия откажется выступить из района Шанхай – Нанкин, вооружённое столкновение 19-й армии с нанкинскими войсками неизбежно. Сведения получены от надёжного источника. № 245.

Р.»

Однако руководство армией подчинилось приказу из Нанкина, и армия выступила в указанный район дислокации. 19-я армия, ставшая известной благодаря её защите Шанхая, не входила в число соединений китайской армии, лично им сформированных, а представители командования армии не считались «его людьми», отсюда и отношение к армии, которое взяло верх над интересами борьбы с иностранными захватчиками. 19-я армия была отведена в провинцию Фуцзянь, где и была полностью реорганизована. Часть радикально настроенных солдат была расстреляна (несколько сот человек), часть левых офицеров арестована. Бо́льшая часть солдат была демобилизована и отправлена в принудительном порядке в их родные районы. Значительные суммы денег, собранных для этой армии, в частности за границей, были большей частью растрачены. Командующим 19-й армией НРА был назначен Цзян Гуаннай.

В Шанхае Япония фактически превратила в свою концессию район Хонкью и оставила в нем значительный гарнизон, который разместился в специально построенной казарме-крепости.

После шанхайского соглашения нанкинское правительство сосредоточило свои усилия на организации 5-го похода против китайских советов под лозунгом «сперва расправа с красными, потом борьба с Японией».

Спустя несколько месяцев Зорге, опираясь на оценку немецких инструкторов, охарактеризовал действия японского руководства в ходе первых боёв в Шанхае и его предместье. Основная ошибка японцев сводилась к тому, что они действовали малыми силами, не дожидаясь подхода резервов. Так, к почте № 7а Рамзай приложил следующие «Замечания»:

«Из многих бесед с заграничными наблюдателями и особенно с немецкими профессорами можно сделать следующие оценки о японских военных … в Шанхае. Вкратце. 1) Основная тактическая ошибка японцев состояла в постоянной недооценке противника. Если эта ошибка при первых попытках вторгнуться в Чапэй ещё была извинительна, то повторение её свидетельствует о большой бедности руководства всех операций. После первых неудач японцы продолжали свою тактику с совершенно недостаточными силами против защитников Чапэя в районе Хонкью парка, и здесь пробовали японцы, используя несколько танков и бронемашин, вторгнуться в Чапэй против Хонкью парка. Несмотря на то, что они в первые часы акций сделали [имели] плохой опыт с этими недостаточными силами. Потом эта ошибка была сделана при попытке захвата форта Woosung (форт Усун. – Авт.). Несмотря на тяжёлый обстрел с судов, большой подготовки бомбовозов, японские силы не смогли захватить Woosung, даже не сумели высадить свои войска и только тогда, когда были подвинуты войска с сеттльмента до Wаngroo в направлении Woosung, смогли высадить войска в Woosung. Это удалось японцам только потому, что китайцы, боясь затронуть иностранные интересы, допустили свободно японские суда в Woosung. Третья недооценка присутствия армии. 24-я бригада хотела захватить переход через Woosung – Creek. Она перешла после артподготовки силой около 1000 чел. через Creek, но была разбита. Вместо того чтобы перебросить целую бригаду, японское руководство думало, что хватит 1000 чел., и это после того, что китайцы после 2-х недель боёв показали, что они боеспособны. Наконец, тогда 9-я див[изия] вместе с 24-й бригадой [наносила]… главный удар Kiangwan – Tazan (Тайцан. – Авт.) – эта же ошибка обнаружилась. Несмотря на то, что прибытие 11-й и 14-й див. было сообщено, 11-я див. была уже выгружена, японцы опять пустили недостаточные силы в местности, которую можно сравнить с Фландрией. Конечно же, опять потерпели поражение …»

Продолжая осмысливать происшедшее и после завершения шанхайских событий, Зорге отправил 21 мая 1932 г. в Центр «Приложение к материалу к Шанхайским событиям». По этому поводу Рамзай, в частности, писал:

«Материал носит более политический характер. Военный материал последует позже. Донесения охватывают материал нашего осведомителя, имеющего связь с высокими китайскими политиками. В основном протоколированные беседы. Вы уже неоднократно получали материал этого порядка и могли сами убедиться в достоверности протоколов этого характера.

Вторая группа прилагаемых материалов содержит донесение Арнольда о шанхайских событиях. Арнольд в таком положении, что его мнение надо рассматривать как выдающееся выражение мнений высокопоставленных американских чиновников, тем паче что все его донесения идут в Вашингтон.

Потом следует материал о внутреннем положении Нанк[инского] пра[вительства] – новый источник, который мы нашли среди туземцев.

Наконец, частицы писем бывшего инструктора М[ёлленхофа], уехавшего для переговоров с С[емёновым] и японцами в Токио. Безрезультатность его стараний с каждым днём становится всё яснее и яснее».

«Чрезвычайно ценный материал – это письмо из Японии Мёлленх[офа], не только по своему содержанию, но и как определённый политический документ, – дал оценку Центр полученному материалу 29 мая 1932 г. – В этой, последней части это письмо неудовлетворительно потому, что Вами дан снимок не со всего письма, а с части, в нём нет конца и подписи».

В почте № 12, подготовленной в конце августа 1932 г. Рамзай отправил большой материал с анализом «шанхайских боёв», подготовленных в штабе 19-й армии и штабах «обеих гвардейских дивизий»:

«Опыт, полученный из шанхайских боёв, с точки зрения китайцев. Уже с прежней почтой мы послали вам некоторые указания, которые 19-я армия сочла возможным извлечь из боёв. Прилагаемые теперь три брошюры 19-й армии представляют из себя остальные уроки этой армии. Больше ничего, по крайней мере, в печатном виде не имеется. Так как материал мы имеем из штаба и можем доверять доверенному лицу, то нет никакого основания сомневаться в его высказываниях. Уже посланные вам и прилагаемые теперь материалы об уроках, представляют, таким образом, из себя общую картину того, что официально руководство 19-й составило себе о боях. На наш взгляд, это общее представление чрезвычайно бледно и разочарованно, хотя и является очень ценным, именно потому, что выявляет собой то мнение, которое 19-я составила о боях. Исторически ценными являются также карты, хотя мы по собственному опыту, который мы до сего времени имели относительно 19-й, их указания относительно японцев, их боевой силы и тактическом манёвре, не можем рассматривать как совершенно правильные.

Две другие брошюры исходят из бывших обеих гвардейских дивизий. Эта брошюра содержит лишь чертежи и приказы как Чана, так и руководства армией. Насколько помещённые в брошюре приказы Чана соответствуют действительности или охватывают собой все приказы, к сожалению, мы пока не могли проверить. Но мы знаем из личных информаций, которые Рамз. имел в Неаполисе…

Получить мнение о боях через самих инструкторов очень, очень трудно, так как кроме одного или двух никто подробно с боями не знаком. Только два человека, несмотря на запрещение, направились на места, но, по крайней мере, до настоящего времени говорили с Рам. только об отдельных моментах, о которых вы были извещены прежней почтой. Прочие инструктора или были отпущены во время боев, или проделывали небольшую работу в Нанкине».

Позиция КПК в период «Шанхайской обороны» имела фатальные последствия для подрыва и без того слабых позиций партии в рабочем и профсоюзном движении, её влияния в среде учащейся молодёжи и других слоёв городского населения. В ходе обороны Шанхая Коминтерн предписывал китайским коммунистам действовать в качестве самостоятельной силы, формировать отряды рабочих и студентов, добиваться вооружения рабочих и завоевания солдат на сторону КПК. ИККИ выступил за создание в Шанхае и других городах в противовес гоминьдановским органам власти военно-революционных комитетов с последующим образованием Всекитайского военно-революционного комитета, который по тактическим соображениям предлагалось не объявлять частью Центрального советского правительства.

Эти установки и действия, призывы к солдатам арестовывать и расстреливать офицеров подрывали стихийно складывавшееся в Шанхае единство действий самых различных сил – рабочих, студентов, интеллигенции, представителей городских низов и имущих классов, патриотически настроенных военных, включая офицеров и командный состав 19-й армии, – вели к самоизоляции коммунистов от основных слоёв населения Шанхая и других городов, активно использовались гоминьдановской пропагандой для дискредитации КПК.

По имеющимся данным, в Шанхае был образован лишь один военно-революционный комитет, который занимался главным образом агитационно-пропагандистской работой, а в волонтёрские отряды, созданные КПК, входило около 700 человек, располагавших примерно 100 винтовками и пистолетами.

Действия японских войск в Шанхае и его окрестностях были не характерны в смысле тактики использования японских войск как в самом городе (боевые действия велись в основным вне территорий французской концессии и международного сеттльмента), так и за его пределами – продвижение японских войск на запад в долине реки Янцзы было приостановлено практически с самого начала самими японцами в связи с началом переговоров и велись спорадические боевые действия. Произошло медленное усиление группировки японских войск, которое завершилось в военном отношении, по сути дела, ничем – в выдавлении китайцев из Шанхая и его окрестностей. Поэтому, на первый взгляд, совершенно непонятен столь пристальный интерес к происходившим в центрально-восточной части Китая боевым действиям со стороны руководства военной разведки, а следовательно, и наркомата по военным и морским делам, а отсюда и постоянное одергивание Зорге и требование от него всё новой и более детальной информации.

Проблема заключалась в том, что в Москве всерьёз рассматривали возможность нападения Японии на Советский Союз, а отсюда и интерес к тактике использования японских войск, хотя она была более показательна в Маньчжурии, чем в Шанхае и его окрестностях.

4.2. «Против СССР Япония подготавливается, но в наступающую весну война вряд ли возможна» («Рамзай» – Центру)

Советский Союз не мог допустить втягивания страны в войну на Дальнем Востоке, когда наиболее вероятней была военная агрессия стран Запада. По целому ряду причин страна была не готова противостоять нападению интервентов не только с двух фронтов, но и на одном Дальнем Востоке.

В этой связи Москва выбрала в этом регионе политику строгого нейтралитета, что предполагало и отказ от использования военной силы для защиты своих интересов в Маньчжурии (как это было в 1929 г.), и категорический отказ от военной и материальной поддержки нараставшего китайского повстанческого движения в Северо-Восточном Китае.

Однако подобная осторожность по отношению к вторжению японцев в зону непосредственных интересов Советского Союза разделялась не всеми. Так, нарком иностранных дел М. М. Литвинов на заседании Политбюро потребовал активного советского вмешательства. Эти настроения нашли своё отражение в стихотворении Демьяна Бедного «Что дальше?», опубликованном 23 сентября 1931 г. в «Известиях». Поэт (вряд ли по собственной инициативе) позволил себе выразить недоумение по поводу «молчания Москвы» во время японского вторжения в Китай:

Всегда готовая к отпору,

Молчит загадочно Москва.

И даже я в такую пору

Щедрюсь не очень на слова.

Сталин приказал призвать к ответу и поэта Демьяна Бедного, и редактора «Известий» И. М. Гронского, и наркома иностранных дел М. М. Литвинова. 5 октября 1931 г. Секретариат ЦК ВКП(б) принял решение, в котором главному редактору «Известий» было указано, что он сделал ошибку, опубликовав стихотворение, «…ложно характеризующее позицию советского правительства в маньчжурском вопросе», поэту – «на неправильность и политическую ошибочность» стихотворения. Наркоминдел получил замечание за то, что дал визу на опубликование стихотворения.

Наиболее явным подтверждением курса Советского Союза на сохранение строгого нейтралитета явилось предложение Москвы, сделанное Японии в конце декабря 1931 г., заключить пакт о ненападении между двумя странами. В последующие месяцы советский полпред в Токио А. А. Трояновский и другие советские представители использовали каждый подходящий случай, чтобы поставить вопрос о пакте перед японскими политическими деятелями.

В конце 1932 г. японское правительство официально отклонило советское предложение под тем предлогом, что СССР и Япония являются участниками пакта Келлога – Бриана и подписание нового соглашения было якобы излишним. Державы, подписавшие этот пакт, отказывались от войны как орудия национальной политики.

Предложение о ненападении во время военных операций японских войск в Маньчжурии, приближавшихся к районам, где находились важнейшие советские интересы, свидетельствовало, по крайней мере для японского военного командования, не о миролюбии советской стороны, а о проявлении слабости Москвы. Именно так поняли в штабе Квантунской армии настойчивое стремление СССР заключить пакт. Эта настойчивость, по сути, провоцировала Японию на дальнейшую эскалацию военно-политической напряжённости на Дальнем Востоке. В Японии перестали оглядываться на возможность ввода советских войск в зону Китайско-Восточной железной дороги.

Более того, подобное проявление слабости привело к всплеску враждебных СССР выступлений, в том числе и со стороны официальных японских лиц, а также к попыткам перевода в практическую плоскость существовавших планов агрессии против Советского Союза. Собственно, сама антисоветская кампания и способствовала прикрытию интервенционистских планов Японии.

В этой обстановке генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин, судя по всему, запросил у спецслужб информацию о дальнейших планах Японии. И руководство ОГПУ 19 декабря 1931 г. представило ему документальные материалы, имевшиеся в Особом отделе.

История появления этих документов такова. В июле 1931 г. в японском посольстве в Москве состоялась встреча посла Хироты, военного атташе подполковника Касахары и генерал-майора Харады, командированного в Европу Генеральным штабом. Результаты беседы были зафиксированы Касахарой в двух документах, в которых была изложена точка зрения посла и автора документов, военного атташе Японии в Москве. Агент ОГПУ, сотрудник японского военного атташата, сфотографировал документы, направленные начальнику японского Генерального штаба, и копии документов попали в Особый отдел ОГПУ, а затем были доложены Сталину. Судя по многочисленным пометкам, сделанным рукой генерального секретаря, материалы были им внимательно изучены.

Нейтралитет нейтралитетом, а усиливать группировку войск на Дальнем Востоке было жизненно необходимо. Поэтому зимой 1931 г. начались первые переброски воинских частей в ОКДВА для её усиления, что было замечено японской агентурой.

И эти очевидные действия СССР по обороне своих рубежей вызвали новый всплеск враждебных выступлений официальных военных лиц Японии. Так, генерал-лейтенант Хата, советник Военного министерства Японии, опубликовал в январе 1932 г. в газете «Нити-нити» серию статей, озаглавленных «Оборона Японской империи». В них Хата обвинял СССР в «создании беспорядков» в других странах, заявлял, что СССР «…обладает достаточной мощью, чтобы протянуть руку на Восток», и утверждал, что произойдёт усиление военной активности СССР после выполнения первой пятилетки. «Совершенно бесспорно то обстоятельство, – заявлял он, – что СССР является крупной угрозой для Японии с точки зрения национальной обороны».

Все эти враждебные акции требовали адекватного ответа, и тогда было принято решение осадить зарвавшегося агрессора, хотя бы на страницах прессы. Для этой цели использовались уже упомянутые документы, добытые ОГПУ. Сталин выделил абзацы из этих документов, которые и послужили документальной основой для публикации в советской прессе.

4 марта 1932 г. в газете «Известия» была опубликована передовая статья «Советский Союз и Япония», в которой говорилось об увеличении масштаба японских провокаций, направленных на обострение советско-японских отношений. В статье разоблачались антисоветские интриги – заявление представителя японского МИД, в котором он на основании сведений, полученных якобы от «заслуживающего доверия иностранца», делал вывод о неизбежности военного столкновения Советского Союза и Японии.

Кроме того, в статье цитировались два документа, в которых перед японским правительством ставился вопрос об ускорении войны против СССР для захвата Восточной Сибири.

В первом документе излагалась позиция японского посла в СССР Хироты, считавшего «…необходимым, чтобы Япония стала на путь твёрдой политики в отношении Советского Союза, будучи готовой начать войну в любой момент». «Кардинальная цель этой войны, – утверждал японский посол, – должна заключаться не столько в предохранении Японии от коммунизма, сколько в завладении советским Дальним Востоком и Восточной Сибирью».

Во втором документе, отражавшем точку зрения японского военного атташе Касахары, было сказано: «Японо-советская война, принимая во внимание состояние вооружённых сил СССР и положение в иностранных государствах, должна быть проведена как можно скорее. Мы должны осознать то, что по мере прохождения времени обстановка делается всё более благоприятной для них. Я считаю необходимым, чтобы императорское правительство повело бы политику с расчётом как можно скорее начать войну с СССР».

В том же документе также говорилось: «Ввиду того, что Японии будет трудно нанести смертельный удар Советскому Союзу путём войны на советском Дальнем Востоке, одним из главнейших моментов нашей войны должна быть стратегическая пропаганда, путём которой нам нужно будет вовлечь западных соседей и другие государства в войну с СССР и вызвать распад внутри СССР путём использования белых групп внутри и вне Союза, инородцев и всех антисоветских элементов. Нынешнее состояние СССР весьма благоприятно для проведения этих комбинаций».

Наконец, ещё одна выдержка из второго документа, написанного в том же духе: «Рассматривая общее состояние страны, можно заключить, что в настоящее время СССР не в силах вести войну. Настоящий момент является исключительно благоприятным для того, чтобы наша империя приступила к разрешению проблемы Дальнего Востока. Западные государства, граничащие с СССР (Польша, Румыния), имеют возможность сейчас выступить согласованно с нами, но эта возможность постепенно будет ослабевать с каждым годом».

Данные материалы свидетельствовали о том, что вопрос о возможной агрессии против Советского Союза всерьёз рассматривался не только японскими военными, но и дипломатами.

Оба документа были предъявлены советским обвинением во время Токийского процесса (3.05.1946–12.11.1948) в качестве доказательства подготовки Японии к войне против Советского Союза.

Очевидно, что цитируемые документы, как и многие другие, представлявшие интерес, направлялись в IV управление и были известны его руководству.

В этой связи любопытна резолюция Берзина на телеграмме, поступившей из Токио 8 марта 1932 г.: «Статья в „Известиях“ сказалась на работе в Токио, работники опасаются провала, если их сведения появятся в печати …

(без подписи. – Авт.)

II.

…

2) Никакого материала его источников в статье в „Известиях“ нет, пусть его источники не приписывают себе то, чего не давали.

9. III. 32. Берзин».

Об агрессивных намерениях Японии по отношению к Советскому Союзу проходила информация и по американским каналам.

Посланник США в Китае Джонсон в телеграмме от 22 января 1932 г. передавал сведения, полученные им из Харбина от лейтенанта Брауна. В них говорилось о возможности вторжения японских войск на советскую территорию. «Имеется различие во мнениях только о сроке – или японское продвижение начнётся немедленно с приходом весны или годом позже», – докладывал американский посланник.

Буквально во всех белоэмигрантских организациях Парижа читались доклады о роли Японии как покровительницы антисоветской деятельности. Связь японских планов с антисоветскими происками белогвардейцев неоднократно подчёркивали и иностранные наблюдатели. Так, в конце января 1932 г. «Нью-Йорк геральд трибюн» писала: «Тот факт, что белогвардейцы с энтузиазмом приветствовали приход японцев в Харбин, наводит на мысль, что Япония дала тайные обещания этим не теряющим надежду людям». Парижский корреспондент немецкой газеты «Берлинер берзенцайтунг» сообщил 28 февраля: «Белогвардейцы достигли очень многого: создан новый опасный очаг волнений на советской границе».

Таковы факты, трезвая оценка которых говорила об усилении направленных против СССР агрессивных тенденций в Маньчжурии, занятой Японией. Эти факты требовали бдительности и необходимых мер по защите территории Советского Союза от попыток вторжения извне.

Публикация 4 марта 1932 г. в «Известиях» имела широкий резонанс и в Токио, и в японском посольстве в Москве. Уже 5 марта один из героев публикации посол Японии Хирота имел беседу с заместителем народного комиссара иностранных дел СССР Л. М. Караханом. С тем самым Караханом, блестящим аналитиком и полемистом, с которым очень хотел продолжать контакты Чан Кайши спустя несколько лет после разрыва отношений с СССР в 1927 г. Естественно, затронут был и вопрос о публикации в «Известиях».

В этой беседе двух высокопоставленных дипломатов хотелось бы выделить ключевой момент:

«Хирота… Я жалею больше всего о том, что в статье „Известий“ пишут, что располагают документами, в которых некоторые отдельные лица пишут о том, чтобы как можно скорее начать войну против СССР.

Опираясь на такое мнение частных лиц, СССР перебрасывает свои войска. С одной стороны, мнение частных лиц, а с другой – войска.

Карахан. Во-первых, газета пишет, что это мнение очень ответственных людей, так что с ними надо очень серьёзно считаться. Во-вторых, если мы усиливаем наши дальневосточные гарнизоны, это не нарушает наших обязательств по существующим договорам. В-третьих, я не думаю, чтобы в Японии это усиление наших гарнизонов могло бы возбудить какие-либо вопросы, когда известно, что японские войска находятся за пределами своей территории и на КВЖД, и у советско-корейской границы. И, наконец, в нашей стране нет лиц, которые были агрессивны против Японии, наша страна стояла и стоит за невмешательство в события на Дальнем Востоке, а в Японии влиятельные важные лица, целые группы военных, отдельные газеты агрессивно против СССР настроены и проявляют это на фактах».

В приговоре Международного военного трибунала для Дальнего Востока по делу главных военных преступников (Токийский трибунал), являвшемся результатом трёхлетней кропотливой работы юристов многих стран, в разделе «Японская агрессия против СССР» было зафиксировано следующее:

«Установлено, что в течение всего периода (с 1928 г. – Авт.), охватываемого доказательствами, представленными Трибуналу, намерение вести войну против СССР было одним из основных элементов военной политики Японии.

Военная партия Японии была полна решимости оккупировать дальневосточные территории СССР так же, как и другие части азиатского континента. Хотя Маньчжурия (три северо-восточные провинции Китая) привлекала своими естественными богатствами, возможностью экспансии и колонизации, – её захват был также желателен, как обеспечение плацдарма в планировавшейся войне против СССР. Маньчжурия стала называться „жизненной линией“ Японии, но совершенно ясно, что под этим, скорее, имелась в виду линия наступления, а не линия обороны. Вторжение на дальневосточные территории СССР и овладение ими, казалось, всегда было постоянным стимулом для военных устремлений Японии».

И ещё одна цитата из приговора Токийского трибунала. На сей раз из раздела «Планирование и подготовка войны против Советского Союза»:

«Воинственная политика Японии по отношению к СССР нашла своё отражение в японских военных планах. Военные планы японского Генерального штаба с начала рассматриваемого периода предусматривают в качестве первых мероприятий оккупацию Маньчжурии. В японских военных планах захват Маньчжурии рассматривался не только как этап в завоевании Китая, но также как средство обеспечения плацдарма для наступательных военных операций против Советского Союза (выделено мной. – Авт.)».

Из года в год вся деятельность Зорге была направлена на своевременное вскрытие агрессивных планов Японии, которые едва не завершились вторжением в Советский Союз летом – осенью 1941 г. Установки на подготовку войны Японии против СССР продолжали сохраняться и в 1942 г., и до середины 1943 г.

Сегодня некоторые исследователи пытаются сравнивать динамику развёртывания советских войск на Дальнем Востоке с аналогичными цифрами, касающимися Квантунской армии. Жонглируют цифрами. И в своих оценках приходят к конъюнктурным выводам о том, что советские воинские соединения на Дальнем Востоке превосходили по численному составу и технике Квантунскую армию.

Не вступая в дебаты о приведённых цифрах, хочется лишь заметить, что методика оценки противоборствующих сторон не ограничивается простым арифметическим подсчётом солдат, пушек, танков и самолётов (хотя и достоверность цитируемых данных также подлежит проверке). Она предполагает учёт многих факторов, включая и такие, как:

– подготовка инфраструктуры театра военных действий для ведения операций – наличие железнодорожных путей и шоссейных дорог, их разветвлённость и протяжённость, строительство аэродромов, казарм, складов и т. д.);

– сроки переброски оперативно-стратегических резервов на ТВД;

– конфигурация развёртываемых на ТВД группировок войск;

– тактико-технические характеристики оружия и боевой техники;

– возможности и сроки проведения мобилизации и т. д.

Угроза японской агрессии постоянно присутствовала на дальневосточных рубежах Советского Союза. И попыток ревизии приговора Токийского трибунала быть не может и быть не должно. Тому свидетельством будет следующая книга о Рихарде Зорге.

В 1932 г. советское руководство рассматривало военные приготовления Японии как реальную угрозу развязывания ею войны на Дальнем Востоке. И эта угроза действительно присутствовала.

18 апреля 1932 года военный атташе при полпредстве СССР в Японии И. А. Ринк докладывал в Москву народному комиссару по военным и морским делам тов. Ворошилову:

«1) Основные задачи Японии в Шанхае можно считать разрешёнными, теперь всё внимание переносится на Маньчжурию и японо-советские отношения вступают в новую фазу, нужно ждать более резкой постановки всех вопросов, связанных с СССР, и усиления давления со стороны Японии по всем линиям.

2) Части, посылаемые в Маньчжурию и находящиеся там, содержатся там по штатам мирного времени, задержанные в 1928 году и частично призванные запасные распускаются по домам. Это указывает на то, что маньчжурские войска предназначаются для обеспечения внутреннего порядка. Второочередные дивизии, сформированные после ухода 9-й и 14-й дивизий, сохраняются.

3) Создаётся впечатление, что вопрос военного выступления против СССР в данное время отложен. Критическим моментом будет конец апреля и начало мая: в Маньчжурии будет находиться пять дивизий, вся армия уже подготовленная к мобилизации, причём первоочередные дивизии могут быть мобилизованы в три дня, а второочередные дивизии в 7 дней. Военный флот в начале мая будет производить манёвры у сев. – восточных берегов Кореи. На всяких случай к этому времени нужно быть готовыми к внезапному нападению с воздуха, моря и суши. № 222, 223.

РИНК.

Отпечатано в 5 экз.

Берзину, Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову».

А пока Зорге отслеживал планы японцев из Китая.

14 марта 1932 года Зорге передал информацию на основе сообщений «нового японского источника»:

«Новый японский источник утверждает, что концентрация 2-й и 3-й японских флотилий и пехчастей в Шанхае направлены, главным образом, против Америки. В начале марта 2-я флотилия была готова выступить против, а 3-я флотилия блокировать кит[айские] гавани. Против СССР Япония подготовляется, но в наступающую весну война вряд ли возможна. Америка сейчас остаётся главным врагом Японии, ибо она знает, что через несколько лет она уже не справится с американским флотом (выделено мной. – Авт.). Возможное занятие японцами Циндао и Фучжоу можно рассматривать как дальнейшее обострение японо-американских противоречий. Дальнейшего продвижения японцев на шанхайском фронте не ожидается. Япония с Англией согласны в вопросе создания великого Шанхая с включением Чапэя и Усуна. В случае если Китай согласится начать переговоры на эту тему, то будут найдены шанхайские крупные китайские капиталисты, которые внесут упомянутое предложение. Отказ Америки от этого плана вызовет снова обострение её отношений с Японией. № 136. Р.»

Копии были направлены Берзину, Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову.

Этим новым японским источником был Хисао Фунакоси.

Очередная телеграмма от Рамзая по поводу угрозы интервенции Японии на территорию СССР на сей раз базировалась на данных, полученных от Мёлленхофа, которые расходились с прогнозами Фунакоси:

«Москва, тов. Берзину, копия Хабаровск.

Шанхай, 23 марта 1932 года. По сведениям Мёлленхофа. Переговоры Семёнова в Японии пока совершенно безрезультатны. Японцы не думают в данный момент организовывать при помощи Семёнова армии в Маньчжурии. Также не реален известный Вам якутский план. Мёлленхоф убеждён, что наступление будет не раньше весны текущего года. Шанхайская история сыграла существенную роль в отдалении сроков. Неудача японских войск в шанхайских боях ошеломила японские военные круги. Семёнов продолжает вести переговоры в Токио. В ближайшее время должны начаться подготовительные работы объединения белогвардейцев с целью создания к будущему году белой армии в Маньчжурии.

Р.

Копии.

27. III.32 Берзин.

Отпечатано в 5 экз.».

Копии были направлены Берзину, Ворошилову, Тухачевскому, Егорову, Артузову.

25 марта Зорге со ссылкой на Мёлленхофа, вернувшегося из Токио, сообщал: «Шанхай рассматривается военным министром Араки и другими военными как бессилие японской армии, в результате которого значительное падение популярности японских войск в Японии».

30 марта 1932 г. Зорге доложил знаковую, по своей сути, телеграмму, по крайней мере, в части вывода о преобладании позиции японских морских кругов над военными и обозначения морскими кругами США как главного противника. Актуальность данного вывода не была потеряна и в 1941 г:

«На основе разной японской информации, считаем возможным резюмировать отношение японских руководящих военных и политических кругов в вопросе войны. Японские морские и шанхайские руководящие круги за войну против Америки (здесь и далее выделено мной. – Авт.). Но военные, под руководством Араки, за скорейшую войну против СССР. Несмотря на большое влияние в войсках военные зависимы от дальнейшей позиции Америки. Если Америка дальше будет выступать резко против японского захвата Маньчжурии, несмотря на японские намерения использовать Маньчжурию как плацдарм против СССР, тогда первой задачей японцев будет война против Америки. В этом случае задачей японской армии будет дальнейшее занятие китайского побережья и групп островов на Тихом океане теперь уже тренируемыми японскими десантами. Дальнейшей предпосылкой войны или против Америки или против СССР может быть ожидаемый в ближайшее время фашистский переворот в Японии, в результате которого, по всей вероятности, Араки станет диктатором Японии. Составляется делегация для официальных переговоров с Америкой по этим вопросам. № 171.

Р.

Копии.

Берзин.

Отпечатано в 5 экз.».

28 апреля Зорге вновь возвратился к теме путча в Японии. Он передал в Центр: «Наш японский информатор сообщает, что японские военные круги в Шанхае ожидают фашистского переворота в Японии в середине или в конце мая (выделено мной. – Авт.). Этот переворот должен решить, выступит ли Япония против СССР, или же операции японцев разовьются в окрестностях Шанхая на расширенном базисе. Р.»

Неудача шанхайской авантюры была использована японской военщиной для обвинения правительства, «старых» монополий и представителей дворцовых кругов в «невнимании к нуждам обороны страны, в игнорировании патриотических требований армии и флота». В Японии вновь активизировалась деятельность союза «молодых офицеров» и связанных с ним различного рода террористических организаций, решивших устранить «виновников» поражения Японии в шанхайском конфликте.

15 мая группа радикально настроенных «молодых офицеров» совершила убийство премьер-министра Инукаи, намереваясь осуществить государственный переворот. По ранее разработанному плану были совершены налёты на управление полиции и штаб-квартиру партии Сэйюкай. Были брошены бомбы в резиденцию хранителя печати Макино, в помещение банка Мицуи и управление Японского банка. Путч был подавлен. Кабинет министров возглавил виконт адмирал Сайто. Араки сохранил за собой пост военного министра.

Уже после неудавшегося переворота Рамзай докладывал 23 мая 1932 г. из Шанхая: «По сведениям наших источников, война Японии против СССР возможна в случае, если власть в Японии целиком захватят фашисты. При коалиционном правительстве фашистов с партией Сэйюкай эту войну в ближайшее время надо считать невероятной. № 243.

Р.

Копии. Б.

Отпечатано в 5 экз.».

Фашисты не захватили власть в Японии, соответственно не было сформировано и коалиционное правительство с партией Сэйюкай. Следствием путча явилось, однако, создание так называемого надпартийного кабинета, положившего конец существованию партийных правительств.

«Японский информатор сообщает, что настоящее правительство Сайто продержится у власти не свыше одного месяца, – докладывал Зорге 28 мая 1932 года. – Его сменит правительство военно-фашистской клики. Он полагает, что война против СССР, даже с приходом к власти фашистов, в этом году маловероятна. № 250.

Р.

Копии. Б.

Отпечатано в 6 экз. (к обычному перечню адресатов был добавлен Булин. – Авт.)».

А. С. Булин, заместитель начальника Политического управления РККА А. С. Бубнова, затем Я. Б. Гамарника.

На сей раз японский источник Зорге ошибся: кабинет Сайто просуществовал с мая 1932 г. – по июль 1934 г.

12 июня 1932 года Зорге вновь возвращается к теме возможной агрессии Японии: «Японский военный атташе сообщил нашему информатору, что между Японией и Нанкином на основе неофициальных переговоров достигнуто соглашение по вопросам бойкота и Маньчжурии.

В Шанхае из японских вооружённых сил остались: 2 батальона морских стрелков, вооружённых 6 тяжёлыми и 12 полевыми орудиями, 4 танками, 12 бронемашинами и 20 мотоциклами с пулемётами.

Тот же источник сообщает (японский военный атташе. – М.А.), что внутриполитическое положение Японии таково, что она не в состоянии вести сейчас длительной и большой войны. В лучшем случае она согласилась бы на участие в интернациональной борьбе против СССР.

Р.

Копии. Б.

Отпечатано в 6 экз.».

Копии были направлены Ворошилову, Булину, Тухачевскому, Егорову, Артузову и самому Берзину.

Угроза агрессии со стороны Японии против Советского Союза нашла своё отражение и в телеграмме Политкомиссии Политсекретариата ИККИ от 28 июня 1932 г., адресованной в ЦК КПК. В послании Коминтерна китайской компартии давалась «оценка положения в Китае»:

«… Вооружённое нападение японского империализма вызвало мощный подъём антияпонской борьбы, втянувший на гоминьдановских территориях широчайшие массы трудящихся при начавшемся приобщении к борьбе трудящихся Северного Китая и Маньчжурии и при быстром революционизировании городской мелкой буржуазии, значительные массы которой отрываются от влияния Гоминьдана.

Выступление Японии, поставившее в порядок дня вместе с вопросом о разделе Китая всю тихоокеанскую проблему, до крайности обострило империалистические противоречия, особенно между САСШ и Японией, создавая благоприятные условия для антиимпериалистической борьбы Китайской компартии. Во много крат усилилась угроза интервенции против СССР. В этом отношении показателен союз японского империализма с французским, и их стремление превратить Маньчжурию в восточный плацдарм интервенции против СССР. В то же время японское выступление, как никогда раньше, разоблачило в глазах широчайших масс предательство Гоминьданом национальных интересов и способствовало развалу правящего лагеря в Китае».

От ЦК КПК требовалось следующее: «… 2. Последовательное разоблачение предательства Гоминьдана на конкретных фактах (фактическое признание захвата Японией Маньчжурии и части Монголии, согласие на превращение Шанхая в нейтральную зону, запрещение и подавление антиимпериалистического движения и бойкота, посылка войск против соврайонов вместо отпора японцам и т. д.)».

А вывод о «союзе японского империализма с французским» вытекал, в том числе, из разведывательных данных, полученных ИНО ОГПУ в начале 1932 г. от источника во французском генеральном штабе. В частности, источник докладывал, что во время командировки в Польшу он встречался с начальником штаба польской армии генералом Гонсяровским. В ходе встречи польский генерал сообщил французскому коллеге и союзнику, что осенью 1931 года в Варшаве состоялись переговоры на уровне представителей штабов Польши и Японии, результатом которых явилось подписание соглашения. «Гонсяровский отметил, что согласно этому соглашению Польша обязана быть готовой оттянуть на себя силы большевиков, когда японцы начнут продвигаться по территории СССР».

Воинственные призывы со стороны военного министра Араки тем не менее не утихали.

30 июня в Токио на закрытом собрании японских журналистов Араки сделал доклад о Маньчжурии и СССР. «Он говорил о Советском Союзе с двух точек зрения: теоретической и практической. Он сказал, что, согласно конституции, врагами СССР являются капиталистические и монархические страны. Япония – монархия. Следовательно, Япония является врагом СССР. Эту истину должен знать каждый японец. С практической точки зрения Араки, говоря о СССР, указал, что пятилетка является угрозой для Японии».

1 августа Зорге телеграфировал из Шанхая: «Японский офицер, приехавший из Японии в Шанхай, сообщил нашему информатору: при настоящей организации и вооружении в японской армии трудно воевать с войсками СССР. Некоторые шансы на успех были бы, если бы японцам в самом начале войны с СССР удалось бы разбить Красную Армию и вызвать восстание внутри страны».

Больше к теме агрессии Японии против Советского Союза Зорге до своего отъезда из Шанхая не возвращался. Это было связано с тем, что у него не было для этого оснований, да и скоро предстоял выезд из Китая.

Япония на Советский Союз в 1932 г. напасть так и не отважилась, но подготовка к войне с СССР продолжалась.

4.3. «Вы должны быть в стороне от подобных комбинаций и лишь наблюдать» (Центр – «Рамзаю»)

После вторжения в сентябре 1931 г. японских войск в Северо-Восточный Китай в правительстве Чан Кайши усилились позиции сторонников нормализации советско-китайских отношений. Однако далеко не все в китайском руководстве приветствовали такое сближение. Это касалось и первых лиц государства.

В конце марта Зорге доложил о результатах Пленума ЦИК Гоминьдана, состоявшегося в Лояне:

«Москва, тов. Берзину, копия Хабаровск.

Шанхай, 30 марта 1932 года.

Из Лояна сообщают что пленум [ЦИК] Гоминьдана отклонил возобновление дип[ломатических] сношений с СССР, главным образом, из-за оппозиции Ван Цзинвэя. Вообще, возобновление сношений рассматривалось из двух соображений: 1) доставка боеснаряжения для Китая. 2) Союзник в борьбе против Японии.

Для обеих целей группой Ван Цзинвэя признана самой подходящей Америка; Чан Кайши из-за отрицательного отношения шанхайских капиталистов колебался. № 170. Рам.

Копии.

1/IV 32 Берзин».

«Левый» Ван Цзинвэй в 1932 г. являлся председателем Исполнительного юаня (премьер-министр нанкинского правительства). С его именем было связано столько надежд в 1927 г. у советских представителей в Китае и в Москве; становился ярым антисоветчиком и антикоммунистом. Его трансформация завершилась в 1938 г., когда он перешёл на сторону Японии, возглавив марионеточное правительство в г. Нанкине.

21 апреля, однако, Рамзай прислал телеграмму со ссылкой на Макса-Овадиса противоположного содержания:

«Макс из Нанкина сообщает свой конфиденциальный разговор с Ван Цзинвэем. Он утверждает, что конференция в Лояне единогласно якобы приняла решение возобновить дипломатические отношения с СССР и что Нац[иональное] пра[вительство] якобы получило поручение разработать свою внешнюю политику в том направлении, результатами которой явился бы альянс между СССР, САСШ и Китаем. При восстановлении дип[ломатических]отношений с СССР последний не будет пользоваться правом открытия консульств во Внутреннем Китае. Ван сожалеет, что Модекуй в Москве является бестолковым представителем, мало разбирающимся в западной политике, и поэтому было бы весьма желательно, чтобы Литвинов в Женеве вступил в непосредственную связь с Янем (Янь Хойцин, представитель Китайской Республики в Совете Лиги Наций, глава делегации Китая на Конференции по разоружению в Китае. – М.А.) № 199. Рамзай».

Копии телеграммы были направлены наркому и Артузову.

К. Е. Ворошилов, в свою очередь, мог направить телеграмму для ознакомления членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Судя по всему, действительному положению вещей соответствовала телеграмма Рамзая от 30 марта. Однако Ван Цзинвэй вынужден был принимать складывавшиеся реалии внешнеполитической обстановки и идти навстречу, хотя бы на словах, тем в руководстве страны, кто выступал за восстановление дипломатических отношений с Советским Союзом. Поэтому в разговоре с представителем ТАСС «Максом»-Овадисом он сообщил советскому корреспонденту то, что от него желали услышать, дав совершенно иную оценку решений, принятых на конференции в Лояне.

Убедившись, что реальной помощи со стороны Лиги Наций Китай не получит, лидеры Гоминьдана стали склоняться к необходимости восстановления дипломатических отношений с СССР. В пользу этого шага выступали Т. В. Сун и Веллингтон Ку[41], которые полагали, что восстановление отношений с Советским Союзом укрепит позиции Китая в противостоянии с Японией. Даже Ван Цзинвэй вынужден был принимать складывавшиеся реалии внешнеполитической обстановки и идти навстречу тем лицам в руководстве страны, которые выступали за восстановление дипломатических отношений с Советским Союзом.

6 июня 1932 г. Центральный политический совет Гоминьдана принял решение о проведении секретных переговоров с СССР.

Уже 9 июня Зорге телеграфировал тов. Берзину:

«По просьбе представителя ТАСС сообщаем, что имеется постановление о возобновлении дипломатических отношений с СССР. Мотивом для восстановления отношений являются не соображения теоретического (против этого слова поставлен знак вопроса. – Авт.) характера, а желание ускорить столкновение между СССР и Японией, и в этом случае, когда столкновение произойдёт, Китай ожидает от СССР за военное сотрудничество против Японии военной помощи в виде снабжения и т. д. № 263. Р.»

Копии телеграммы были разосланы Ворошилову, Булину, Тухачевскому, Егорову и Артузову.

12 июня находившемуся в отпуске на юге страны Сталину за подписью Молотова и Кагановича была отправлена телеграмма следующего содержания:

«Сталину.

Первое. Из известных Вам достоверных источников известно, что Нанкин решил восстановить отношения с нами. Нанкин решил вступить с нами в переговоры о заключении договора о ненападении. Нанкин считает, что восстановление дипломатических отношений будет иметь место путём подписания договора о ненападении. Оставшемуся в Москве чиновнику китайской делегации Вану (Ван Цзэнсы – член китайской делегации на проходившей в Москве советско-китайской конференции – М.А.) поручено в порядке „личного мнения, секретно и неофициально“ выяснить мнение Совпра. Очевидно, во исполнение этой инструкции Ван обратился в НКИД к заведующему Дальневосточным отделом Козловскому с просьбой о приёме.

Второе. Считаем, что решение Нанкина в основном определяется опасениями нашего сближения с Маньчжоу-го. Восстановление отношений, да ещё путём подписания пакта о ненападении, будет ставить своей целью затруднить нам установление нужных нам отношений с Маньчжоу-го. Можно быть уверенным, что китайцы прямо включат в пакт о ненападении какие-либо пункты, прямо связывающие нас в нашей маньчжурской политике.

Третье. Считаем целесообразным, чтобы сейчас Козловский (начальник отдела НКИД в Москве. – Авт.) уклонился от свидания с Ваном, а Вана направить к сотруднику отдела, который предложит Вану, если у него будут запросы, сделать их письменно. Просим сообщить Ваше мнение».

«Москва, ЦК ВКП(б), тт. Молотову, Кагановичу.

Насчёт предложения нанкинцев о пакте ненападения согласен с Вами. Если Ван сделает письменное предложение, пришлите копию по телеграфу. 13.VI.32 г.», – ответил Сталин.

16 июня 1932 года «Рамзай» докладывал в Москву:

«Яп[онский] консул в Шанхае утверждает, что переговоры о возобновлении дип[ломатических] отношений Китая с СССР не имеют реальной почвы под собой. Яп[онское] правительство не беспокоится этими переговорами».

Следует оговориться, что ни Овадис, ни Зорге ничего не упоминали о подписании пакта о ненападении и не связывали возобновление дипломатических отношений с подписанием такого пакта.

19 июня 1932 г. Сталин, продолжая находиться в отпуске, писал Молотову: «Предложение нанкинцев о пакте ненападения – сплошное жульничество. Вообще нанкинское правительство состоит сплошь из мелких жуликов. Это не значит, конечно, что мы не должны считаться с этими жуликами или их предложением о пакте ненападения; но иметь в виду, что они мелкие жулики, – всё же следует».

29 июня М. М. Литвинов доложил в Москву, что В. В. Иен – Янь Хойцин «довёл до его сведения» о том, что правительство Китайской Республики уполномочило его вступить в переговоры по вопросу заключения договора о ненападении между двумя странами.

В этот же день в Женеву на имя Народного комиссара иностранных дел СССР Литвинова пришла телеграмма заместителя НКИД СССР Карахана: «Передаю постановление инстанции: „Заявите Иену (представитель Китайской Республики в Совете Лиги Наций Янь Хойцин), что, по Вашему мнению, Советское правительство не будет возражать против немедленного восстановления отношений без всяческих условий, после чего пакт о ненападении придёт как естественный результат восстановления отношений“».

В свете полученных указаний Литвинов в письме Янь Хойцину от 6 июля 1932 г. «имел честь сообщить», что советское правительство «готово будет приступить к обсуждению вопроса о заключении пакта о ненападении с Китайской Республикой, как только между нею и Советским Союзом будут восстановлены нормальные дипломатические отношения».

Дипломатические и консульские отношения между двумя странами были восстановлены только 12 декабря 1932 г. путём обмена нотами между Народным комиссаром иностранных дел СССР Литвиновым и Главой делегации Китая Янь Хойцином на Конференции по разоружению в Женеве.

Как выяснилось впоследствии, проект пакта о ненападении, предлагавшийся китайцами, содержал статьи, которые косвенно подтверждали согласие советской стороны сохранить в силе прежние договоры, т. е. Пекинское и Мукденское соглашения. Тем самым Нанкин рассчитывал на подтверждение своих прав на совместное управление КВЖД и сохранение за собой возможности выкупа железной дороги, что с учётом изменившейся обстановки в Маньчжурии было уже нереально и не могло являться предметом для обсуждения.

С лета 1932 г. участились случаи обращения китайских военных за помощью к Советскому Союзу по организации борьбы с японской интервенцией. На Дальний Восток в этой связи прибыла специально делегация китайских генералов. В ОГПУ за поддержкой пробился комбриг Ли, представитель генерала У Пэйфу. В Советский Союз пробирались и приезжали представители антияпонской оппозиции.

В этой связи 19 июля 1932 г. состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором были приняты следующие решения:

Из протокола № 109

41/7. – Телеграмма т. Бергавинова (1932–1933 гг. – первый секретарь Дальневосточного крайкома. – Авт.).

«а) По вопросу о делегации кит[айских] генералов послать т. Бергавинову следующий ответ:

„Ваш 1125/ш. Делегацию отправьте обратно в Шанхай. Обойдитесь с ней вежливо. Если пожелают ехать на Запад или в Маньчжурию к Ма, то отклоните. Делегации заявите, что мы держимся строгого нейтралитета в японо-китайском конфликте и никакой помощи оказать им не можем“.

б) По вопросу о представителе У Пэйфу комбрига Ли предложить ОГПУ послать следующую директиву:

„Заявите представителю У Пэйфу комбригу Ли, что мы держимся строго нейтральной позиции в японо-китайском конфликте, поэтому мы не можем вести тех переговоров, для которых он приехал. Сообщите, что содержание писем сообщено Карахану и это его ответ. С Ли обойдитесь любезно и отправьте его обратно в Китай“.

в) Ввиду участившихся случаев перехода границы со стороны Китая представителями борющихся сил Китая послать Далькрайкому следующую директиву:

„За последнее время участились факты приезда или перехода через границу различных представителей борющихся против Японии сил. Иногда это подлинные представители, иногда это японские агенты. Но и в том, и в другом случае это провокаторы войны, желающие нас втянуть в той или иной форме в японо-китайский конфликт. Так как с самого начала конфликта мы держимся линии строгого нейтралитета и невмешательства в этот конфликт, Вам предписывается во всех случаях появления на нашей границе и территории лиц, именующих себя представителями каких-либо борющихся в Китае групп, не вступая с ними в переговоры, немедленно отправлять их обратно и сообщать в Москву“».

Такова в 1932 г. была позиция Советского Союза – придерживаться строгого нейтралитета и невмешательства в японо-китайском конфликте. И более того, рассматривать всех представителей сил Китая, боровшихся против Японии, как «провокаторов войны».

Дошли китайские «ходоки» и до Зорге, только это было ещё до Постановлений Политбюро ЦК ВКП(б), за три месяца до описанных выше событий.

7 апреля 1932 года Зорге телеграфировал в Москву:

«В Шанхае создан комитет с задачей объединения и руководства военным антияпонским движением в Маньчжурии. Руководителем движения намечен бывший губернатор Хэйлунцзяна Чу Чинлян. Помощником – Ван Дэлинь, который якобы имеет восточнее Мукдена 30 000 людей. Комитет разрабатывает планы взрывов разных желдорог в Маньчжурии. Внутри комитета, как и среди маньчжурских добровольцев, имеется стремление в необходимости какой-либо связи с нами. Наш сотрудник имеет возможность влиять на комитет в этом направлении и вступить посредником при возможных сношениях.

Просим срочно ответить, желательно ли усиление влияния и в каком конкретно направлении (выделено мной. – Авт.) № 181. Рамзай.

Только Наркому.

8/IV Берзин».

Ван Дэлинь в феврале 1932 г. создал так называемую «Армию спасения страны» (отступила на территорию СССР в январе 1933 г.).

Ответ Центра поступил на следующий день:

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

8. IV.1932 г.

С комитетом по организации антияпонского бойкота не связывайтесь, Ваши люди должны остаться в стороне, понаблюдать за действиями комитета и быть информированными. Старик».

Зорге в своей телеграфной переписке отмечал в свою очередь, что далеко не всё было однозначно в выражении антияпонских настроений. По-прежнему враждовавшие между собой милитаристы пытались использовать японскую интервенцию для ослабления своих противников:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 7 апреля 1932 года.

Присутствие Фэн Юйсяна в Шанхае означает попытку ряда сев[еро]-восточных генералов, включая и Хань Фуцзюй, создать под прикрытием борьбы против японцев блок, направленный против Чжан Сюэляна. Фэн Юйсян является лишь номинальным вождём, объединяющим различные элементы. Фактическим вождём является Хань Фуцзюй. Эта группировка ищет также связи с Нанкином и направлена против Чан Кайши. № 182.

Р.

Копии.

8/IV Берзин».

Генерал Хань Фуцзюй, председатель правительства провинции Шаньдун, решил не передавать центральному правительству собираемые в провинции доходы за счёт сбора налогов.

Зорге был уверен в целесообразности установления контактов с представителями т. н. «старогиринских армий». Речь шла об армиях под командованием генералов Ма Чжаньшаня, Дин Чао, Ли Ду и Ван Дэлиня, находившихся в провинции Гирин (северная и восточная часть Маньчжурии) ещё до победы Северного похода НРА в 1928 г.

24 апреля 1932 года Зорге телеграфировал из Шанхая:

«К нашему информатору прибыли 5 официальных представителей от Ма Чжаньшань, Ли Ду, Дин Чао из провинций Хэйлунцзян и Гирин. Они ведут переговоры в Шанхае с Чу Чинлян, к которому они относятся скептически. Нашим информатором идентичность их установлена. Мы уверены в серьёзности их антияпонской позиции. Они добиваются какой-нибудь связи с сов[етскими] кругами для получения боеприпасов, иностранных или китайских военных инструкторов, организаторов для крестьянских масс.

До получения связи они предлагают на месте проверить конкретную обстановку. Представителем может быть или китаец, или европеец.

Предлагаем: Рамзай после Вашего ответа встретится с представителями для возможного установления места, времени и пароля для встречи Вашего человека на севере. № 205.

Р.

т. Берзин читал. (И все. – Авт.)».

Однако реакция поступила через несколько дней – никаких связей не устанавливать, ни в какие переговоры не втягиваться:

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

27. IV.1932 г. На нр 205. Дин Чао и Ли Ду связаны с японцами, поездка в Шанхай, наверно, провокация. Никого мы поддерживать из них или других не будем, никакой связи не устанавливайте. Ни в какие дела не втягивайтесь, ещё раз подтверждаю: Вы должны быть в стороне от подобных комбинаций и лишь наблюдать (выделено мной. – Авт.).

Старик».

Невзирая на запрет Центра вступать в какие-либо контакты с представителями китайских генералов, Зорге тем не менее доложил 13 мая 1932 года: «Известные Вам делегаты с севера после отказа им во всякой связи на свой страх и риск намереваются пробраться во Владивосток.

Их паспортные фамилии: Лиу Вэнкань, Чжан Чуенчен, Чжан Чинтан, Ван Чухай.

Рамзай

1) Liu ven Kvanhg

2) Chang Chuen cheng

3) Chang Chin Tang

4) Wan Chu Hai

Копию Наркому, Гамарнику и Артузову.

14. V. 32. Берзин».

Тем самым Рамзай сознательно пытался подтолкнуть московское руководство к установлению связи с представителями антияпонских сил в Маньчжурии.

Надо отдать должное Берзину, он всё-таки отправил копии телеграммы Зорге наркому РККА и его заместителю, а также начальнику Иностранного отдела ОГПУ.

В Нанкине очередное правительство, как и все предыдущие, не отличалось большой стабильностью. По-прежнему продолжалась закулисная борьба, снова формировались новые коалиции и плелись интриги.

Основной проблемой председателя Исполнительного юаня Ван Цзинвэя стал Чжан Сюэлян ввиду его чрезвычайной непопулярности в Китае и Маньчжурии, вызванной его пассивностью в отражении японской интервенции и вместе с тем с сохранением последним независимой позиции по отношению к нанкинскому правительству. В этой связи считалось необходимым заменить «мирным путём» Чжан Сюэляна новым популярным лидером. Однако сделать это было не так просто.

«Внутри национального правительства снова возник вопрос об отставке Чжан Сюэляна, – сообщал „Рамзай“ 27 июля 1932 года. – Инициатива исходит от Ван Цзинвэя, который однако ищет поддержку у Чэнь Миншу (член ЦИК Гоминьдана, бывший командующий 19-й армии. – Авт.) и Фэн Юйсяна, но неожиданная болезнь Ло Веньганя ещё больше обостряет этот вопрос, Чан Кайши решительно требует отставки Чжана».

А в Маньчжурии набирала обороты инспирированная японцами политическая кампания, сопровождаемая небольшими военными стычками, как и в октябре прошлого (1931) года, направленная на захват Цзиньчжоу. Японцы рассчитывали, что провинция Жэхэ присоединится к Маньчжурии мирным путём. В этой ситуации всё зависело от позиции, которую займёт председатель правительства провинции Жэхэ Тан Юйлинь.

29 июля 1932 года из Шанхая в Москву ушла телеграмма:

«Пекинский информатор сообщает, что губернатор Жэхэ Тан Юйлинь потерял доверие нац[ионального] пра[вительства]. Его подозревают в симпатиях к японцам. Чжан Сюэлян направил в Жэхэ 7-ю и 11-ю пех. бригады и 3-ю и 30-ю кав. бригады для обороны последнего от вторжения японцев. № 209.

Р.

Копии.

Мельников

Отпечатано в 6 экз.

По адресу.

т. Ворошилову.

т. Гамарнику.

т. Тухаческому.

т. Егорову.

т. Артузову».

Спустя два дня Зорге доложил «по японским сведениям» о составе и дислокации войск, которыми располагал Тан Юйлинь в Жэхэ. Речь шла о 36-й дивизии в составе 106-й и 107-й бригад, четырёх отдельных батальонах по 500 человек, 9-й отдельной кавбригаде, 10-й отдельной пехотной бригаде и вновь сформированной кавбригаде в 2500 сабель. Зорге сообщил также, что японцы проводят подготовку к вторжению в Жэхэ, «но склонны избежать активных действий до заседания Лиги Наций».

Вторжение японцев в провинцию Жэхэ состоялось, как и докладывал Зорге, уже в 20-х числах августа.

Военная конференция, проходившая в начале августа в Бэйпине под председательством Чжан Сюэляна, заняла, по сути, капитулянтскую позицию по отношению к японской агрессии. В частности, конференция «постановила: при дальнейшем наступлении японцев Чжан Сюэлян будет оказывать им сопротивление только путём отдельных добровольческих отрядов, создаваемых из распускаемой армии, и отступать в Шанси и Шандунь».

Чжан Сюэлян никак не хотел сражаться с японцами. К тому же он следовал установкам центрального правительства.

7 августа Ван Цзинвэй подал в отставку с поста председателя Исполнительного юаня. По заявлению Ван Цзинвэя, отставка была вызвана тем, что при нынешних условиях невозможно было проведение в жизнь его планов предотвращения национального кризиса. Одновременно Ван Цзинвэй послал пространную телеграмму Чжан Сюэляну, в которой обвинял последнего в том, что он, имея самую большую и наилучше снаряжённую армию, отказался от борьбы за Маньчжурию и в течение последних месяцев не сделал ничего для того, чтобы реабилитировать себя. Ван Цзинвэй обвинил Чжан Сюэляна в вымогательстве, указывая, что после того, как он опубликовал манифест о намерении оказать сопротивление иностранной агрессии, то немедленно потребовал от Министерства финансов 5 млн долларов и от Министерства железных дорог – 2 млн долларов. Однако, по утверждению Ван Цзинвэя, этого показалось Чжан Сюэляну мало, и он обратился к Исполнительному юаню с требованием предоставления ежемесячной субсидии в сумме 3 млн долларов для операций по обороне провинции Жэхэ. Ван Цзинвэй выражал надежду, что Чжан Сюэлян последует его примеру.

За Ван Цзинвэем в отставку подали девять министров нанкинского правительства. Чан Кайши настаивал, чтобы Ван Цзинвэй отказался от своего решения.

Отставка ставшего всего через несколько лет японофилом Ван Цзинвэя была срежиссирована заранее – он пытался отмежеваться от непопулярного курса правительства непротивления агрессору – и явилась полной неожиданностью, вызвав большое замешательство в нанкинских и шанхайских политических кругах.

«По сообщению японского информатора, – телеграфировал Зорге 10 августа 1932 г. из Шанхая, – среди местной японской колонии господствует мнение, что какие бы изменения не внесла отставка Ван Цзинвэя в нац[иональное] пра[ительство], возможности сопротивления японской политике в Китае всё же будут ограниченные. Англичане ожидают и приветствуют диктатуру Чан Кайши, полагая, что с этим будет конец сопротивления китайцев японцам.

Японцы пытаются путём переговоров с дельцами – милитаристами Жэхэ присоединить восточную часть Жэхэ к Маньчжоу-го. Они рассматривают Жэхэ как стратегический ключ для дальнейших действий против внешней Монголии и СССР. Прибывший в Шанхай секретарь Чжан Сюэляна – Ми Чэнлинь сообщает, что на последней военной конференции Чжан Сюэлян решил принять все меры сопротивления японцам. В этом достигнуто соглашение и контакт с Тан Юйлинем и Хуан Фу. Только граница с Шаньси против Янь Сишаня не вполне обеспечена (с 1927 г. – председатель правительства провинции Шаньси. – Авт.). № 219.

Р.

Отп. в 6 экземплярах.

1. по адресу.

2. т. Ворошилову.

3. т. Гамарнику.

4. т. Тухачевскому.

5. т. Егорову.

6. т. Артузову».

Жэхэ рассматривался японцами как стратегический ключ для дальнейших действий против Внешней Монголии и СССР.

11 августа 1932 г. Зорге сообщил («по документальным данным») численность и дислокацию войск Чжан Сюэляна до бригад и отдельных полков включительно, общей численностью свыше 160 тыс. человек, с учётом переданных в подчинение частей и соединений. И такая сила отступала от японских оккупантов.

В результате всеобщего недовольства в середине августа Чжан Сюэлян вынужден был всё-таки подать в отставку с должности начальника обороны Северного Китая. Военный совет национального правительства после принятия отставки Чжан Сюэляна упразднил занимаемую им должность и взамен учредил военную комиссию из 18 членов, большинство из которых были в прошлом подчинённые Чжан Сюэляна или лица, стоявшие близко к ниму.

Ван Цзинвэй же, как и подавшие вместе с ним в отставку министры, после недолгих уговоров вернулся к исполнению своих обязанностей. Правительственный кризис, казалось, был преодолён. Но, как показало дальнейшее развитие событий, ненадолго.

К концу августа ситуация с отставкой Чжан Сюэляна вернулась на «круги своя». «Из Нанкина сообщают, – доносил Рихард 30 августа 1932 года, – что конфликт между Ваном и Чан Кайши, благодаря уступкам Вана, на время заглох. Во избежание перехода некоторых северных генералов на сторону японцев Ван согласился на дальнейшее пребывание у власти Чжан Сюэляна. В случае наступления японцев и вынужденного отхода северных войск Чан Кайши и Чжан Сюэлян могут упрекнуть Вана в разложении северного фронта. № 237.

Р.»

Чжан Сюэлян, как бы то ни было, был единственной крупной фигурой теперь уже на Севере Китая (ранее на Северо-Востоке), которая хоть как-то могла повлиять на северных милитаристов. Последние, если и выполняли приказы Нанкина, то только отдаваемые Чжан Сюэляном. Через него, наконец, шло весьма ограниченное снабжение оружием и финансированием из Центра. И с этим в Нанкине вынуждены были считаться. И Чжан Сюэлян вновь возглавил оборону Северного Китая от японской агрессии.

Тем не менее время военного руководства Чжан Сюэляна подходило к концу. Оккупация Северного Китая японцами в 1933 г. сделала Чжан Сюэляна ненужным для центрального правительства. Тем более что представилась возможность, наконец, удовлетворить требование Японии, добивавшейся его удаления.

Армия Чжан Сюэляна была недостаточно вооружена, имела небольшие запасы патронов и артиллерийских запасов, так как в ходе осеннего отступления под натиском японцев были брошены склады с оружием и боеприпасами, на оккупированной территории остались арсеналы, их производившие. Обращения Чжан Сюэляна к Чан Кайши об оказании ему помощи оружием чаще всего оставались без ответа.

30 августа 1932 года Зорге сообщил, как оценивают позицию САСШ по отношению к Японии её представители в Китае:

«Американский консул в Ханькоу Клабб сообщает (выделено мной. – Авт.), что, несмотря на возрастающие антияпонские настроения в Вашингтоне, там господствует мнение, что Америка вследствие отсутствия выдвинутых в сторону Японии морских баз должна всячески избегать войны с Японией.

Манила как морская база и её флот могут быть легко уничтожены японцами. Америка глубоко убеждена, что Японии не избежать финансового краха – и отсюда её выжидательная позиция к последней. № 239.

Р.

Копии.

1/IX 32 Берзин».

31 августа 1932 года Зорге направил в Москву «Продолжение № 239»: «Вашингтон потерял все надежды на нацпра и отказал во всякой финансовой поддержке. Американский посол Понсон склоняется к мнению, что лучшее разрешение кит[айской] проблемы заключается в расчленении Китая на федеральные области под протекторатом милитаристов. Пока в Америке у власти остаются республиканцы, признание СССР исключено. При демократах признание возможно, но не гарантировано. Тесное сотрудничество Америки с СССР в дальневосточных вопросах Понсон считает весьма проблематичным. № 240.

Р.

Копии.

Б.»

Консервативно настроенные республиканцы, находившиеся у власти, не верили в жизнеспособность советского проекта, осуждая политику большевиков. Этот курс Вашингтона в отношении Москвы был пересмотрен только при демократе Франклине Рузвельте, который был вынужден бороться с Великой депрессией и опасался возможных последствий германо-японского союза. Дипломатические отношения США с СССР были установлены 16 ноября 1933 г.

1 сентября 1932 года Зорге доложил в Центр о сроках начала масштабных операций японских войск в провинции Жэхэ: «По словам япон[ского] офицера, решительные операции по завоеванию Жэхэ начнутся в конце октября или в начале ноября. Он считает возможным одновременное занятие Тяньцзина и Пекина. № 243.

Р.»

В этот же день Рамзай передал в Центр информацию, полученную от Сун Цинлин в связи с предстоящим прибытием в Нанкин командующего 19-й армии:

«По словам Лии, Цай Тинкай выехал в Нанкин по настоятельной просьбе Ван Цзинвэя, пытающегося найти себе поддержку 19-й армии. Политическая платформа Ван Цзинвэя – борьба против красных на основе коренных реформ в крестьянской политике. Чан Кайши вызывает Цая в Ханькоу, чтобы денежной поддержкой для 19-й армии привлечь Цая на свою сторону. № 242.

Р.

III

Берзин. 21/IX».

Ещё одна телеграмма из Шанхая от 3 сентября 1932 года по тому же поводу:

«Прибывший в Шанхай с Цай Тинкаем штаб[ной] офицер 19-й армии сообщает: Фуцзянь не представляет достаточной базы для 19-й армии, и поэтому Цай и Чэнь Миншу всё больше склоняются к мысли сообща с гуаньсийской кликой в недалёком будущем низвергнуть Чэнь Цзитана и объединить юг вокруг 19-й армии. При удаче этого плана должна начаться борьба против Чан Кайши под лозунгом: борьба против японского империализма при содействии СССР и САСШ и осуществлении аграрной реформы. № 245.

Р.

Копии.

Давыдов

4/IX 32

По адресу: 2. Ворошилову. 3. Тухачевскому. 4. Гамарник. 5. Егорову. 6. Артузову».

13 сентября Зорге сообщил о предпринимаемых манёврах по формированию античанкайшистского правительства на основании полученной копии личного письма Чэнь Миншу командующему 19-й армии: «Чэнь Миншу в личном письме Цай Тинкаю пишет: необходимо и легко возможно установить связи с Ван Цзинвэем и Сунь Фо. Из гуансийской клики с нами солидаризируются Бай Чунси и Ли Цзижэнь. Чэнь Цзитан в Кантоне должен быть удалён, и вместо него будет организовано правительство против Чан Кайши. Единственной опорой Чан Кайши являются 11-я и 14-я дивизии, с которыми также возможно договориться. От другого источника узнали, что между Чэнь Миншу и Цзян Гуаннай существуют разногласия во взглядах в отношении дальнейшей политики. Ван Цзинвэй не вернётся в Нанкин, он находится под влиянием Т. В. Суна, организующего собственную группу, по всем данным, симпатизирует плану Чэнь. № 250.

Р.

III

Берзин. 15/IX 32».

Поразительно то, что через год с небольшим, в ноябре 1933 г., Чэнь Миншу, Ли Цзишэнь и Цзян Гуаннай осуществили, пусть с коррективами с учётом обстановки, создание Народно-революционного правительства провинции Фуцзянь с опорой на 19-ю армию Цай Тинкая, выступив под античанкайшистскими и антияпонскими лозунгами.

13 сентября «Известия» перепечатали статью специального корреспондента «Берлинер тагеблатт» Гюнтера Штейна (будущего сотрудника токийской резидентуры «Рамзая») о положении в Маньчжурии. Штейн, вернувшийся из Маньчжурии, писал: «Крупные города находятся прочно в руках Маньчжурского государства, поддерживаемого Японией. Но маньчжурская равнина, за вычетом лишь узких полосок земли вдоль некоторых важнейших железнодорожных линий, находится столь же прочно в руках повстанцев. Японцам приходится нелегко… В настоящий момент Япония, по-видимому, находится далеко от своей цели, как это предполагалось вначале. На многих фронтах они всё ещё вынуждены вести трудную и дорогостоящую войну, не расширяя сколько-нибудь существенным образом территорию, находящуюся под их контролем. Что касается хозяйственных вопросов, то произошло событие, которое не поддавалось предвидению. Бо́льшая часть Северной Маньчжурии была затоплена во время наводнения, какого до сих пор ещё не знали. Бесчисленные деревни с их примитивными хижинами из глины исчезли с лица земли. Города потерпели тяжкий ущерб. Урожай, который и без того был небольшим из-за сокращения посевной площади в результате военных действий, уничтожен, по самым скромным подсчётам, по крайней мере наполовину».

Отметив все эти осложнения, стоявшие на пути японской политики в Маньчжурии, Штейн в заключение отметил: «Едва ли существует хоть один признак, который показывал бы, что Маньчжурия сделается скоро мирной страной или, как предсказывают в её столице Чаньчуне, земным раем».

15 сентября 1932 г. японское правительство признало Маньчжоу-Го де-юре. В качестве посла при правительстве Маньчжоу-Го был назначен генерал Муто, он же командующий Квантунской армией в Маньчжурии. В действительности ему и принадлежала вся полнота власти. Ему, как послу, подчинялись все японцы, занимавшие любые должности в аппарате правительства и местных провинциальных органах власти, как командующему Квантунской армией – все японские инструкторы в маньчжурской армии.

Под защитой штыков Квантунской армии со штабом в г. Синьцзине (Чанчунь) японские монополии и государство получили право свободно распоряжаться всеми ресурсами трёх северо-восточных провинций Китая для создания мощного военно-экономического потенциала Японии, строительства военного плацдарма в целях подготовки и захвата всего Китая, подготовки «большой войны» против Советского Союза.

С марта 1932 г. начала формироваться национальная армия Маньчжоу-Го, которая к концу года насчитывала более 75 тыс. солдат и офицеров. Армия была оснащена за счёт японских поставок старого оружия, снятого с вооружения японской армии. Японские военные советники и инструкторы назначались во все воинские формирования армии Маньчжоу-Го, начиная от взвода и до дивизии.

Как понимали японские руководители цели создания Маньчжоу-Го? Об этом со всей откровенностью сказал генерал Араки на заседании кабинета министров Японии 5 августа 1932 г., когда обсуждался вопрос о признании Маньчжоу-Го де-юре: «Есть две силы, которые стоят на пути осуществления наших исторических задач: Советский Союз и коммунисты Китая. Эти две враждебные нам силы пользуются косвенной поддержкой эгоистических государственных деятелей Западной Европы и США, а также недальновидных китайских националистов. Маньчжоу-Го должно стать опорой нашей политики, надёжным плацдармом для распространения идей „Кодо“ („Императорского пути“. – Авт.) в Азии».

Гоминьдановское правительство категорически отказывалось признавать японские захваты и притязания. Но вместе с тем оно и не пыталось оказывать военного сопротивления, на словах заявляя, что до тех пор, пока Китай полностью не объединится, а коммунистическое движение не будет подавлено, у него нет реальных военных сил для разгрома агрессора. Хотя о каком объединении Китая могла идти речь, когда Япония шаг за шагом поглощала очередные территории Китая?

После отделения от Китая северо-восточных провинций настала очередь Северного Китая. Во многом уступчивость правительства объяснялась также влиянием японофильских элементов в правительстве, а также фактическим потворством японским захватам со стороны западных держав, несмотря на обострявшиеся межимпериалистические противоречия.

В начале 1932 г. японские власти потребовали от правления КВЖД перевозки своих войск по этой магистрали, уверяя, то Портсмутский договор 1905 г. будет соблюдаться и интересам СССР ничего не угрожает.

На деле же после захвата Маньчжурии и создания там марионеточного государства Маньчжоу-го Япония стала вытеснять СССР из Северо-Восточного Китая. Японские и маньчжурские власти развернули нападения на советские учреждения, чинили провокации на КВЖД, захватывали железнодорожные станции и принадлежавшее дороге имущество, производили массовые аресты советских граждан-служащих КВЖД, при этом часто прибегая к услугам белогвардейских организаций.

Все это приносило огромные убытки и мешало нормальному функционированию дороги.

На фоне провокаций на КВЖД Япония неоднократно ставила перед СССР вопрос о признании де-юре Маньчжоу-го. Советское руководство отказывалось это делать. «Мы не должны признать де-юре Маньчжурское государство, – писал Сталин Кагановичу в июне 1932 г. – Настаивая на признании с нашей стороны, японцы рассчитывают нас поссорить с Китаем или с Маньчжурией: если признаем Маньчжурию – рассоримся с Китаем, если откажемся признать – рассоримся с маньчжурским правительством… Чтобы успокоить японцев и маньчжуров, надо заявить им одновременно, что мы в принципе не отвергали никогда и не отвергаем признание де-юре, но что практически такие вопросы не решаются одним ударом и нуждаются в изучении».

«Бывший инструктор Мёлленхоф, – докладывал 21 сентября 1932 г. Зорге, – сейчас в Дайрене пишет:

В Японии большой разброд во мнениях об отношении к СССР. В кругах Муто господствует течение установления близких отношений с нами. По мнению Муто, признание нами Маньчжоу-го могло бы упрочить мир на востоке на многие годы. Действия партизан сильно озадачивают японское командование. Требуется значительное увеличение японских войск для подавления партизанского движения. № 261.

Р.

III

и копию т. Гамарнику.

22/IX 32. Берзин».

Вместе с тем Советский Союз признал де-факто Маньчжоу-го – на территории СССР было открыто пять маньчжурских консульств, такое же количество советских консульств функционировало и на территории Маньчжоу-го. Было дано также согласие на открытие маньчжурского консульства в Москве. Всё это свершилось до восстановления дипломатических отношений между Китаем (нанкинским правительством) и СССР в декабре 1932 г.

СССР исходил из практической необходимости поддерживать фактические отношения с той властью, которая существовала на тот момент в Маньчжурии, где имелась «наша» дорога, где проживали десятки тысяч советских граждан, обслуживавших дорогу, и где, кроме власти Маньчжоу-Го, не было никакой другой, с кем можно было бы разговаривать и вести дела.

Во второй половине сентября разгоралась очередная война между генералами-милитаристами. На сей раз в провинции Шаньдун между войсками Хань Фуцзюя (председатель шаньдунского провинциального правительства) и восставшим генералом Лю Цзинянем. Попытки нейтральных генералов примирить враждовавшие стороны оказались безрезультатными. Хань Фуцзюй послал телеграмму Чан Кайши, в которой обвинял Лю Цзиняня в «вымогательстве денежных средств с населения», во «введении невыносимых налогов» и пассивности в деле подавления «бандитизма». Другими словами, не все деньги доходили до кармана главы провинциального правительства. Далее Хань Фуцзюй доводил до сведения Чан Кайши своё решение о проведении карательной экспедиции против Лю Цзиняня. Как всё просто – взял и объявил карательную экспедицию, поставив об этом в известность центральное правительство. В чём обвинял Лю Цзинян председателя шаньдунского правительства, неизвестно. Нанкинские военные власти и Чан Кайши послали враждовавшим сторонам телеграммы с требованием прекращения военных действий. Но разве кто-то собирался прислушиваться к их мнению?

23 сентября 1932 года Зорге доложил о наличии договорённостей между председателем правительства провинции Шаньдун и Японией:

«Наш японский информатор утверждает, что между Хань Фуцзюй и японцами имеется договорённость, по которой японцы добиваются нейтрализовать военный флот Чжан Сюэляна, расположенный в Циндао и Чифу. Кроме того, японцы стараются уговорить Ханя после устранения Лю [Цзиняна] начать поход против Чжана. Хань сосредоточил в восточной части Шаньдуня против Лю по бригаде от 20-й, 22-й, 79-й и 81-й дивизий. Войска Лю состоят из 22-й дивизии и нескольких местных батальонов, общей численностью 25 000 человек, сравнительно хорошо вооружённых. № 263.

Р.»

Тем временем Чан Кайши пытался, по словам вдовы Сунь Ятсена, удержать у власти Ван Цзинвэя. В этой связи Зорге телеграфировал 26 сентября из Шанхая:

«Лия сообщает: Чан Кайши всеми мерами старается вернуть к власти Ван Цзинвэя и Сунь Фо, чтобы свалить на них ответственность в предстоящих переговорах с японцами по поводу Маньчжурии. Чэнь Минсю склоняется к сторонникам Ван Цзинвэя с кликой. Для примирения с Ван Цзинвэем Чан Кайши согласен отправить Чжан Сюэляна временно за границу. Позицию Ван Цзинвэя и Сунь Фо вследствие их постоянного колебания трудно предугадать.

№ 264.

Р.

III

27/IX 32. Берзин».

Однако повлиять на Ван Цзинвэя так и не удалось. В октябре 1932 г. он в очередной раз убыл в Европу «на лечение», где находился по март 1933 г., сохраняя за собой пост председателя Исполнительного юаня. Сун Цзывэнь же в отсутствие Ван Цзинвэя исполнял обязанности председателя Исполнительного юаня, являясь одновременно министром финансов.

А «японский информатор» сообщал об усилении военного присутствия Японии в Маньчжурии.

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 27 сентября 1932 года. Наш японский информатор сообщает, что в Маньчжурию будет выслана 4-я кавалерийская бригада Тойхаси и одна бригада 7-й дивизии. От 14-й дивизии в Японию возвращаются только резервисты, то есть одна треть общей численности. № 267.

Р.

Отпечатано в 7 (так в тексте. – Авт.) экземплярах.

1. По адресу.

2. Ворошилову.

3. Тухачевскому.

4. Гамарнику.

5. Егорову.

6. Артузову». /Оп. 22287. Д.3. Л.85/

1 октября был опубликован доклад комиссии Совета Лиги Наций – комиссии Литтона. Комиссия, созданная в декабре 1931 г., начала деятельность в 1932 г. с посещения не Китая, а США и Японии. И только в середине марта она прибыла в Китай. До Маньчжурии члены комиссии добрались в апреле.

В докладе признавалось, что Маньчжурия является неотъемлемой частью Китая, тесно связанной с ним в экономическом и культурном отношении, и что только присутствие японских войск предопределяло существование «независимого государства Маньчжоу-Го». Вместе с тем авторы признавали наличие у Японии особых интересов в Маньчжурии. Комиссия отвергла как возвращение к прежнему порядку вещей, так и сохранение Маньчжоу-Го, призывая защищать интересы и «…других держав мира, кроме Японии и Китая».

В проекте резолюции комиссия Литтона сформулировала 10 условий «удовлетворительного решения» конфликта: 1) совместимость интересов как Китая, так и Японии; 2) уважение интересов СССР; 3) соответствие существующим многосторонним договорам; 4) признание интересов Японии в Маньчжурии; 5) установление новых договорных отношений между Китаем и Японией; 6) принятие постановлений для урегулирования будущих разногласий; 7) широкая автономия Маньчжурии, совместимая с суверенитетом и административной целостностью Китая и соответствующая местным условиям и специальным особенностям Трёх Восточных Провинций; 8) обеспечение порядка внутри и безопасности от внешнего нападения; 9) экономическое сближение между Китаем и Японией; 10) международное сотрудничество в реконструкции Китая.

Комиссия Литтона уклонилась от формулировки рекомендаций, направленных к полной ликвидации последствий японской агрессии. Констатировав факт захвата Маньчжурии Японией и высказавшись за «сохранение суверенитета» Китая над этими провинциями, комиссия выдвинула план автономии Маньчжурии, охраняемой и контролируемой империалистами через иностранных советников, признания «особых интересов» Японии и установления принципа «открытых дверей». По существу, предлагалось поделить сферы влияния в Северо-Восточном Китае между Японией и другими империалистическими державами, прежде всего США, Великобританией и Францией, удовлетворив при этом значительную часть требований агрессора.

Представитель Японии в Лиге Наций Мацуока, когда началось обсуждение доклада, решительно отверг все предложения комиссии Литтона, заявив, что маньчжурская проблема для японского народа «дело жизни или смерти».

6 октября Зорге доложил о «прорыве» американцев в сфере военной авиации Китая: «Инструктора сообщают: немцы потеряли влияние на развитие китайской военной авиации. Американцы через Т. В. Суна добились открытия в Ханчжоу центральной авиационной школы. Сейчас там занимаются 19 американских инструкторов и механиков с 15 учебными самолётами. Сун ведет с американцами дальнейшие переговоры о приобретении от последних в кредит 300 аппаратов, которые будут сосредоточены в городе Хуй-гоу севернее Цзян-Су (Хэкоу, северное Цзянси? – Авт.) на вновь оборудуемом аэродроме. В авиационной школе в Ханчжоу обучается 30 китайских лётчиков. № 302.

Р.

Копии.

8. Х. Берзин».

10 октября 1932 года Зорге сообщил о манёврах Японии с целью отторгнуть от центрального правительства Северный Китай:

«Сообщаю сведения, полученные от представителя Чжан Сюэляна ведущего в Ханькоу переговоры с Чан Кайши:

Япония отказалась от мысли создания независимого Северного Китая вооружённой силой. Она ведёт переговоры с Дуань Цижуй о создании независимого Севера до обсуждения маньчжурского вопроса в Лиге Наций, чтобы помешать Нанкину единолично выступить перед Лигой от имени Китая. Чжан Сюэлян, потерявший надежду на достаточную поддержку от Чан Кайши для того, чтобы удержаться на севере, одобрил этот план с оговоркой, что ему в этом независимом Северном Китае предоставят соответствующий пост. Переговоры с Чан Кайши ведутся лишь по вопросам: даст ли он своё молчаливое согласие на создание независимой Северной Китайской республики, если северные милитаристы устроят государственный переворот, чтобы окончательно порвать с Нанкином. Проверить эти сведения не могли, но полагаем, что они выражают японские планы. Даже наша японская связь многократно повторяла, что японцы намереваются создать независимое Китайское правительство в пределах Великой стены. № 306.

Р.

III

11. Х.32.

Берзин».

18 октября 1932 года «Рамзай» доложил о некоторых мерах, принятых центральным правительством в связи с противостоянием в Шаньдуне:

«Первое. Несколько немецких инструкторов по заданию Нанкинского правительства произвели рекогносцировку местности в провинции Шаньдун с целью изучения характера местности для возможных боёв.

Второе. В Нанкине начал работать бывший сотрудник немецкого разведчика Николаи, Фейхер фон Леммерцаан. Его задача – организовать китайскую контрразведку. № 321.

Р.»

26 октября 1932 года Рамзай вновь затронул вопрос «независимости» Северного Китая: «По сведениям нашего японского источника, японцы оптимистически настроены в отношении развития движения независимости Северного Китая. Вопрос включения Чжан Сюэляна в это движение является ещё [не решённым, спорным]. Связь японцев с Хань Фуцзюй тесная: они считают японского консула в Цзинане за советника Ханя. Полковник Суцун-фу из штаба бригады Нагата выехал в Цзинань для переговоров с Ханом. № 329.

Р.

III

8/XI Берзин».

7 ноября 1932 года из Шанхая была отправлена последняя информационная телеграмма Рамзая: «По аг[ентурным] данным: обостряющаяся внутренняя борьба в японском правительстве между военной кликой и крупным капиталом перебрасывается на вопрос Северного Китая. Военная клика настаивает на форсировании создания независимого Северного Китая. № 347.

Р.

III

10/XI 32

Берзин».

8 ноября по согласованию с Министерством иностранных дел военным министром Японии генералом Араки китайской стороне было передано обращение, адресованное Чан Кайши. В обращении, в частности, предлагалось отвести войска Чжан Сюэляна южнее Великой Китайской стены. В противном случае, указывалось в обращении, императорская армия вынуждена будет в целях безопасности принять решительные меры.

Закончился период поиска путей создания «независимого» Северного Китая мирным путём, с нахождением места в этой схеме и Чжан Сюэляну, как об этом докладывал Зорге. Реакция Чан Кайши была прогнозируема – пустые угрозы: переход японской армией рубежа Великой стены может привести к войне между Китаем и Японией. Тем самым Северный Китай отдавался на милость агрессору. Да и насчёт войны, как показало дальнейшее развитие событий, Чан Кайши сотрясал воздух словами.

Образование Китайской Советской Республики происходило в своеобразной политической обстановке, определявшейся после 18 сентября 1931 г. усилением агрессии японского империализма. Этот новый фактор способствовал укреплению военных позиций советских районов, ослабляя возможности борьбы против них войск нанкинского правительства. Воспрепятствовать этому могло только укрепление гоминьдановского режима, о чем в краткосрочной перспективе не могло быть и речи. Правительство Китайской Советской Республики 5 апреля 1932 г. объявило войну Японии и выдвинуло лозунг национально-революционной войны. Коммунисты были наиболее активными организаторами партизанской антияпонской борьбы в Маньчжурии.

9 января 1932 г. временное Политбюро ЦК КПК приняло резолюцию «О завоевании победы революции первоначально в одной или нескольких провинциях». Ещё один толчок планам использования ситуации для развёртывания наступательной политики красных армий советских районов дала высадка в январе 1932 г. японского десанта в Шанхае. Эта акция вызвала острый кризис нанкинского правительства и почти на полгода (до мая 1932 г.) сковала его активность на фронтах боёв против Красной армии.

Именно в этой обстановке весной 1932 г. ИККИ, руководством КПК и советских районов была принята «тактика наступления» – планы активного расширения территорий советских районов с помощью Красной армии, включая захват ряда крупных городов.

В телеграмме политкомиссии Политсекретариата ИККИ Коммунистической партии Китая от 28 июня отмечалось следующее: «Выступление Японии, поставившее в порядок дня вместе с вопросом о разделе Китая всю тихоокеанскую проблему, до крайности обострило империалистические противоречия, особенно между США и Японией, создавая благоприятные условия для антиимпериалистической борьбы китайской компартии. Во много крат усилилась угроза интервенции против СССР.

В этом отношении показателен союз японского империализма с французским и их стремление превратить Маньчжурию в восточный плацдарм интервенции против СССР. В то же время японское выступление, как никогда раньше, разоблачило в глазах широчайших масс предательство Гоминьданом национальных интересов и способствовало развалу правящего лагеря в Китае».

А теперь о связях резидентуры Зорге с «нашими друзьями» – китайскими коммунистами.

В апреле и мае 1932 г. ещё до объявления Нанкином о начале четвёртого карательного похода Главный штаб НРА планировал проведение операции против 2-й и 4-й армейских групп (командующие Хэ Лун и Сюй Сянцянь, соответственно) китайской Красной армии. В Нанкине считали, что нельзя сосредоточить все силы для наступления против Центрального советского района, пока не «…ликвидированы советские районы и Красная армия в пойме р. Янцзы, где коммунистические войска угрожают промышленному центру Ухань и железной дороге Пекин – Ханькоу». В приказе гоминьдановским войскам особенно подчеркивалась необходимость не допустить «…коммунистическую армию к Ханькоу, Ханьяну и Учану, где она может воспользоваться сочувствием подпольно действующих организаций и получить пополнение людьми и оружием».

Для проведения операции по ликвидации советских районов Хубэй – Хэнань – Аньхой и Хунху была выделена группировка войск центрального правительства, а также местных милитаристов в составе 15 пехотных и одной кавалерийской дивизий – всего 180–200 тыс. солдат и офицеров, свыше 440 орудий, три бронепоезда и 17 самолётов.

Противостоявшие этим войскам 4-я и 2-я армейские группы Красной армии значительно уступали по всем параметрам. 4-я армейская группа насчитывала 35 тыс. бойцов (при 25 тыс. винтовок, карабинов и маузеров), 2-я – 25–30 тыс. бойцов (при 15 тыс. единиц стрелкового огнестрельного оружия).

В 2002 г. газета «Жэньминь жибао» опубликовала статью под названием «Герой антифашистской разведки», посвящённую Рихарду Зорге. В статье рассказывалось, что «Рамзай» через группу германских военных советников получил план «четвёртого карательного похода» войск нанкинского правительства по ликвидации советских районов Хубэй – Хэнань и Аньхой.

В информации, переданной «Рамзаем» китайским коммунистам, отмечалось в газете, содержались данные о направлении главных ударов, сроках и местах сосредоточения воинских частей НРА и местных милитаристов. Утверждение автора статьи совпадает с тем фактом, что среди документальных материалов, направленных в Центр, присутствовали, в том числе, и секретные инструкции частям НРА по борьбе с красными и планы подавления красных в Хубэе.

Именно получение этой информации делает понятным и объяснимым все последующие действия командования Красной армии, которое приняло план, предусматривавший упреждение противника в развёртывании для наступления, чтобы манёвренными действиями помешать этому развёртыванию, одновременно активными наступательными действиями угрожая Ханькоу.

17 апреля 1932 г. две дивизии 4-й армейской группы «красных» нанесли внезапный удар по противнику в районе Сяогань – Хуанпи. Одна дивизия противника была почти полностью разгромлена, две другие понесли значительные потери (были захвачены 32 орудия и один бронепоезд). Одновременно 2-й корпус 2-й армейской группы «красных» нанёс удар по дивизии хунаньских войск в районе Иньчэн и разгромил одну бригаду этой дивизии.

После двухмесячных кровопролитных боёв ЦК КПК и Главный военный совет дали указания командованию 4-й и 2-й армейских групп оставить занимаемые территории советских районов. Главным силам 4-й армейской группы предписывалось перейти в северную часть Сычуани, соединениям же 2-й армейской группы надлежало выйти к границам провинций Хунань – Хубэй – Сычуань и Гуйчжоу и создать здесь опорную революционную базу.

Как следовало из публикации «Жэньминь жибао», Зорге передавал разведывательную информацию одному из руководителей Особой группы китайской компартии (разведка КПК), который тесно сотрудничал с шанхайской резидентурой. Далее, по утверждению газеты, информация через Сун Цинлин поступала в советские районы. Речь шла о «профессоре» – Чэнь Ханшэне, ближайшем сотруднике Зорге. По мнению автора статьи, Зорге оказал «…непосредственную помощь освободительной революции в Китае».

Как бы то ни было, передаточным звеном в схеме связи с «нашими друзьями» был и «Пауль» – К. Римм.

3 июня 1932 г. командование НРА официально объявило о начале четвёртого карательного похода против Центрального советского района, на территории которого дислоцировались 1-я и 3-я армейские группы Красной армии. Соотношение сил к началу карательного похода против Центрального советского района было далеко не в пользу вооружённых сил китайских коммунистов. Однако китайская Красная армия имела большой опыт манёвренных действий, приобретённый в период предыдущих трёх карательных походов.

Накануне карательной операции каждый командир дивизии из числа провинциальных милитаристов был вызван в Нанкин, где должен был дать обязательство, едва ли не в письменной форме, о безусловном подчинении приказам главнокомандующего карательным походом и выполнении конкретных боевых задач в походе. Выполнять поставленные перед ними задачи генералы-милитаристы обязались, однако в дальнейшем больше думали о сохранении своих войск, нежели о подавлении «красных бандитов» в советских районах. В военной области подготовка к новому походу велась под руководством немецких инструкторов.

Операция против Центрального советского района проходила в два этапа. На первом этапе (июнь – ноябрь 1932 г.) основные силы НРА продвигались по восьми изолированным друг от друга направлениям к Жуйцзиню. Не вступая в сражение, части Красной армии вели сдерживающие бои малыми силами и в то же время сосредоточивали ударные группы, которые внезапно проводили атаки на фланги и тыл, наносили потери, сеяли панику, заставляли противника развёртывать свои колонны в боевые порядки и наносить удары по пустому месту.

В результате продвижение войск НРА вглубь территории советского района было медленным, не превышая 3–4 км в день. Всё это привело к тому, что к концу первого этапа наступления солдаты и офицеры гоминьдановской армии были измотаны и морально подавлены. Командование армии национального правительства вынуждено было отказаться от дальнейшего наступления.

В ходе второго этапа карательной операции (ноябрь 1932 – февраль 1933 г.) части 1-й и 3-й армейских групп Красной армии перешли в контрнаступление и, громя части НРА на отдельных направлениях, заставили противника прекратить наступление, отвести свои войска и официально признать провал похода.

Информация о ходе очередной карательной операции войск национального правительства против советских районов, которая поступала в шанхайскую резидентуру от «местных друзей» через «Пауля», передавалась в Центр. Эта информация была фрагментарна и чаще всего с опозданием сообщала о минувших событиях. Подобная ситуация обусловливалась не только трудностями связи с советскими районами, но и масштабами боевых действий, которые разворачивались на многих фронтах. С такими же трудностями сталкивалась резидентура при получении информации от германских инструкторов о ходе боевых действий.

Была ещё одна причина, которая отрицательно отражалась на информированности резидентуры Зорге о происходившем в советских районах Китая, – сдержанность руководителей китайской компартии в Шанхае в вопросе предоставления информации.

Ниже приведена небольшая выборка таких телеграмм.

27 мая 1932 года Зорге доносил в Центр:

«Резко вырисовываются два очага действий революционных войск в провинции Аньхуй.

Первый очаг в юго-западной части Аньхуй охватывал в марте и апреле район западнее реки Би-хэ. Там действовали части 4-го корпуса красных. В начале мая корпус повёл наступление вдоль реки Би-хэ в направлении на Чжен-ян-гуань и Шоу-чжоу и овладел обоими пунктами. По сведениям друзей, в районе Шоу-чжоу разбиты 12-я, 46-я и 55-я правительственные дивизии, захвачено 15 000 винтовок, 300 пулемётов, 30 полевых орудий, один самолёт и радиостанция. На сторону красных перешли отдельные части правит[ельственных] войск.

Второй, совершенно новый очаг развивается по линии ж.д. Пукоу – Сюйчжоу на участке Гуаньтянь – Бенпу.

Это движение носит ещё партизанский характер, общее количество повстанцев около 4000.

Нанкин выслал против этого очага 30-ю отдельную бригаду и первую и четвертую дивизии. № 246.

Р.

Копии. Б.

Отпечатано в 6 экз.

По адресу.

т. Ворошилову.

т. Булину.

т. Тухаческому.

т. Егорову.

т. Артузову».

«Операции правительственных войск против красных нерешительны, – докладывал Зорге 11 июля 1932 года. – Не хватает денег для ведения экспедиции в крупном масштабе. Т. В. Сун и Ван Цзинвэй пытаются получить внешний заём у американцев и японцев, но пока безуспешно. Большую сумму Сун награбил для Чан Кайши путём закрытия четырёх китайских университетов.

По сведениям друзей, Хэ Лун наголову разбил сычуаньские войска, снабдив свою армию вооружением и огнеприпасами. На юге Цзянсу красные заняли несколько населённых пунктов. В Аньхуй красные удерживают Литанчоу. Командование красных широко поддерживает партизанское движение. № 291.

Р.

Копии. Б.

Отпечатано в 6 экз».

В телеграмме от 22 июля 1932 года Рамзай сообщал о ходе боевых действий на стыке провинций Цзянси и Гуандун:

«По сведениям от 14 июля положение кантонских войск на границе Цзянси и Гуандунь становится все хуже и хуже. Более половины гуандунских войск втянуты в непосредственную борьбу с красными. Кантонская армия якобы окружена Красными в районе: Ганьчжоу, Наньхан и Даюй. Полагают, что она почти полностью ликвидирована как боевая сила. Доносят, что и красные в этих районах имеют значительный район, потеряв около 2000 человек убитыми и ранеными. Исход боёв на Юге Цзянси будет иметь громадное значение для дальнейших действий Красной армии центрального района. № 298.

Р.

Копии.

23/VII.32 Берзин.

Отпечатано в 6 экз».

28 августа 1932 года Зорге доложил об очередных победах над войсками центрального правительства:

«Красная армия центрального района, нанеся поражение гуандунским войскам в районе Наньань и оставив незначительный заслон против гуандунских войск по линии Юй-ду и Хуй-чан, главной массой двинулась в северном направлении, заняв в середине августа Лэ-ань и Юнфэн. Дальнейшее направление армии на Фучжоу. В этом её направлении наступает 10-я армия с северо-востока и 16-я армия с северо-запада.

Падение Фучжоу и соединение трёх армейских группировок красной армии ожидается на днях. № 324.

Р.

Копии.

31/VIII 32. Берзин».

С 1 января по 7 ноября 1932 года «Рамзаем» было направлено в Центр 269 информационных шифртелеграмм. Из этих телеграмм

– 151 была доложена руководству РККА и ИНО ОГПУ (Ворошилову, Гамарнику, Тухачевскому, Егорову и Артузову); докладывать ли полученную информацию политическому руководству страны, решал уже сам нарком К. Е. Ворошилов.

– 11 были Г. М. Штерну, секретарю народного комиссара по военным и морским делам СССР, для К. Е. Ворошилова;

– 108 были адресованы в III (информационный) отдел и приняты к сведению.

Из 110 шифрованных телеграмм, отправленных из Центра в Шанхай в период с 1 января по 25 октября 1932 г., 58 телеграмм носили организационный характер, 19 – касались информационной работы и 28 – предназначались «Рамзаю» от «Михаила» (Пятницкого) по вопросу об освобождении четы Рудник (не меньшее количество телеграмм было отправлено из Шанхая в ответ на запросы Центра).

Остальные пять телеграмм были изъяты из дела на уничтожение, поэтому их характер установить не удалось.

Глава 5. «Ваше положение внушает нам серьёзные опасения» (Центр – «Рамзаю»). (1932 г.)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

16. В отношениях с ними [шпионами] вы должны быть честны и доброжелательны. [Чжан Юй говорит: „Когда вы расположите их к себе ценными подарками, вы можете доверять им вполне: они будут работать на вас с полной отдачей сил“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]

17. Для оценки истинности их сообщений также нужна проницательность. [Мей Яо-чень говорит: „Остерегайтесь их возможного перехода на службу к противнику“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]

18. Будьте проницательны! Будьте проницательны! И используйте своих шпионов в любом деле».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

5.1. «Мы просим настойчиво освободить нас и от этой сверхнагрузки» («Рамзай» – Пятницкому)

Ещё 9 декабря 1931 г. Берзину из Шанхая для «Михаила» (Пятницкого) за подписью «Герман, Малей, Рамзай», что подчёркивало их единодушие в части поднимаемой проблемы, пришла телеграмма:

«При моральной и вероятной финансовой помощи Лии (Сун Цинлин. – Авт.) хорошо известный среди здешних журналистов американский подданный Исаак подготовляет сочувствующий еженедельный журнал. Характер: приблизительно в смысле антиимпериалистической Лиги и Мопра. Тайный контроль имеет Агнес. Через неё снова имеем полную возможность влияния. Расходы не больше 250 ам. долларов в месяц. Деньги имеются только на 3–4 недели. Необходимость такого журнала, специально из-за больных, высшей степени, так как здешняя пресса все замалчивает. Просим убедительно финансовую помощь и срочное согласие».

Личностью, «хорошо известной среди здешних журналистов», был Гарольд Айзакс[42], уже упоминавшийся американский журналист, который был привлечён Смедли в «Комитет в защиту супругов Нуленс». Положительный ответ поступил в Шанхай через четыре дня с согласием оплатить расходы на издание газеты в течение двух месяцев по 250 долларов и принятием окончательного решения в дальнейшем. Один экземпляр газеты было предписано высылать в Берлин Мюнценбергу.

Первый номер газеты, получившей название «Чайна форум» («Чжунго луньтань»), вышел 13 января 1932 г. Руководство газетой, помимо американского редактора, осуществляла вдова Сунь Ятсена. С января по август 1932 г. на финансовое содержание газеты политкомиссией Политсекретариата ИККИ трижды (по другим данным – дважды) было выделено по 500 американских долларов.

Тем временем по Шанхаю поползли слухи, что в Китай прибыл брат Руэгга-Рудника по имени Карл. Уже 1 января 1932 г. Берзин предупредил Зорге, что «брат» «к Вам без нашего предварительного уведомления не приедет» и что «все разговоры о находящемся там брате являются провокацией». Предписывалось «немедленно» об этом предупредить «больных». Директивы Центра предусматривалось давать Фишеру через Мюнценберга, находившегося в Берлине, а копии директив пересылать Рамзаю.

6 января 1932 года из Шанхая от «Рамзая» для «Михаила» поступило сообщение: «Швейцарский консул отказывается признать больного, он получил от своего правительства извещение, что Пауль обнаружен в Швейцарии. Одновременно присланные его две карточки не соответствуют больному». В этой связи Зорге просил срочно информировать о положении вещей и уведомить официально также немецкого адвоката Фишера.

К этому времени предыдущий китайский адвокат «больных» запросил денег. Центр в категорической форме отверг какую-либо возможность направления денег «Вильгельму». Одновременно Москва в ответ на предложение Зорге высказалась против официальных сообщений ТАСС из Китая по делу «больных». Предлагалось поручить Айзаксу взять интервью у «больных», а также через Сун Цинлин выяснить их положение в Сучоу. В том, что касается реального швейцарца Пауля Руэгга, Центр утверждал, что он в Швейцарии не мог быть обнаружен. Вместе с тем сообщалось о намерении развернуть кампанию в прессе против китайских палачей и их пособников швейцарцев и англичан.

По-прежнему не только судьба Руэгга-Рудника связывала Зорге с руководством Коминтерна. Через него продолжали передаваться как по линии IV управления, так и через коминтерновских связных деньги китайским коммунистам, которые периодически застревали где-то в промежуточных инстанциях, и тогда шла долгая переписка, в которой от Зорге требовали отчёта, куда пропали очередные 10 тыс. или 20 тыс. американских долларов. Ещё большая путаница возникала с оплатой услуг адвокатов «больных». Более того, рацию резидента использовали для связи с коминтерновскими представителями в Шанхае.

9 января 1932 года «Рамзай» сообщал «Михаилу»:

«Вашу депешу из 47 групп Юлюс не может разобрать, повторите по-нашему.

Больные переведены в гражданскую тюрьму. Условия очень ухудшились. Стараемся, чтобы больных перевели в Шанхай, где бы слушалось дело».

«Юлиус» – Стефан Цвиич, представитель ЦК Коммунистического интернационала молодёжи в Шанхае, в силу причин технического характера не только использовал для связи с Коминтерном радиостанцию «Рамзая», но и телеграммы, ему предназначенные, передавались с использованием шифра «Рамзая».

14 января Рамзай получил телеграмму от А. Л. Абрамова, заведующего Отделом международной связи Коминтерна: «Фишер просит 8000 дол. Герман сообщил – весь гонорар уже уплачен. Срочите немедленно, верно ли, что можно получить больных под залог.

Почему до сих пор не подтверждаете получение и передачу нашим друзьям десяти тысяч, посланных по Вашей линии?»

«1) Нам непонятен Ваш третий запрос о десяти тысячах, хотя мы уже два раза сообщали, что нам ничего не известно об этих деньгах, и просили сообщить, когда, кому и где таковые были высланы.

2) К отъезду Германа адвокат не получил ещё всех 10 000 амов. Герман просил нас, если прибудет адвокат, чтобы следующие 5000 амов тогда передали Ченну», – ответил Пятницкому Зорге.

С учётом японской интервенции в Шанхае и всплеском антияпонских выступлений Зорге направил 28 января шифртелеграмму Берзину для Пятницкого о том, что быстрый рост забастовочного и антиимпериалистического движения требовал присутствия представителя Коминтерна.

31 января из Москвы выехал очередной адвокат для «больных» – швейцарец Жан Венсан[43]. В переписке он проходил под псевдонимом «Винцент».

За два дня до его отъезда Зорге была отправлена очередная телеграмма: «Мы за освобождение жены, с тем чтобы она пока осталась в сеттльменте для связи с нами. Высылаем из Швейцарии адвоката Винцента… Утверждаем, что фото из Берна фальсифицированы. Кампанию в прессе усиливаем. Сообщите, есть ли надежда в теперешний переходный период вырвать обоих больных».

2 февраля из Центра пришла телеграмма: «Выясните и примите меры к освобождению больных в теперешний переходный период, когда у властей полный хаос. Сообщите возможности». Тем временем Зорге, убедившись, что все предпринимаемые меры по освобождению супругов Рудник путём подкупа имеют мало шансов, приступил к подготовке «освобождения силой».

А Зорге готовил очередное освобождение арестованных и, как следовало из дальнейшей переписки, «силой». «Приготовления для освобождения больных начаты, – докладывал он в Москву для „Михаила“ 11 февраля 1932 года. – Исход сообщим. Газета временно приостановлена. Срочите, приехал ли Вильгельм. Срочите для Юлиуса связь со Шмидтом в Харбине для переправки студентов». Под студентами имелись в виду китайцы, отправляемые КПК для учёбы в Москву.

Наконец 15 февраля Москва отреагировала на сложившееся столь ненормальное положение вещей – на широкое использование шанхайской резидентуры в интересах Коминтерна: «… Второе. Друзья все больше стремятся Вас загрузить своей работой. Это со всех точек зрения опасно и может привести к провалу. При малейшем затруднении их работу не выполняйте зпт срочите Ваше мнение. Старик».

Однако, как покажет дальнейшее развитие событие, это было только дежурной отпиской (отнюдь не первой), и сам Центр не собирался следовать собственным, безусловно, разумным, хотя и слишком запоздалым указаниям.

19 марта Зорге сообщил о крахе попытки силового освобождения арестованных: «…Попытка освобождения больных, почти законченная, расстроилась из-за перевода больных. Странно, что это уже второй случай. Аналогичная история произошла в Лунгве».

А уже через несколько дней Рамзаю для Юлиуса пришла телеграмма о предстоящем приезде очередной коминтерновской связной немки Шарлотты Герман, которая должна была остановиться во всё том же «Палас Отеле», и сообщался пароль для связи с ней. Сам текст за подписью Абрамова был адресован тов. Берзину. Казалось бы, кому как не Старику, следовало оборвать эту бесконечную порочную связь?

Что же касается Шарлотты, то она прибыла в конце марта в Шанхай и пятнадцать тысяч были благополучно переданы представителю Коминтерна Юлиусу. О чём было доложено через радиостанцию Рамзая для тов. Пятницкого.

Весной 1932 г. в Шанхае появился представитель ОМС Коминтерна Н. Н. Герберт (Зедделер, «Курт», «Эрвин»), который пробыл в Китае до мая 1935 г. Ближайшим заданием Герберта, по его словам, было восстановление связи, прерванной после провала Рудника, с КПК, советскими районами и Кореей. Вторым заданием было установить связь с Японией, Филиппинами и если появится возможность, то и с Индокитаем и Индией. Странно, но об участии в освобождении своего предшественника на посту представителя ОМС Рудника Герберт предпочёл умолчать. Может быть, руководство Коминтерна решило, что этот воз будет продолжать тащить шанхайская резидентура «Рамзая».

Связавшись с КПК «в лице товарищей Погорелова и Измайлова» (Цинь Бансянь и Чжан Вэньтянь, соответственно), Герберт занялся, прежде всего, легализацией своего положения. Это выглядело очень неординарно и, как представляется, весьма эффективно. Как член Интернационального музыкального общества, снабжённый соответствовавшей рекомендацией, он связался с шанхайской консерваторией и виднейшими музыкантами этого города и по их совету взял как секретаря одного китайского профессора музыки для подбора старой китайской литературы о музыке и театре.

Одновременно Герберт серьёзно приступил к изучению китайского языка, что дало ему возможность расширить круг своих знакомств. На музыкальном поприще Герберту удалось достигнуть определённых успехов. Он поставил два китайских балета-пантомимы. У него брала интервью американская пресса и посвятила его творчеству несколько статей. Перед самым отъездом Герберт через племянника министра финансов Сун Цзывэня, которому давал бесплатно уроки игры на скрипке, был приглашён вступить в организованное правительством общество «Эволюция китайской музыки и театра», членами которого, кроме него, являлись только два иностранца.

Герберту, как следовало из его доклада, в первые же месяцы удалось организовать бесперебойную радиосвязь с советскими районами, Шанхаем и Москвой. Было «установлено» три радиостанции: одна обеспечивала связь Шанхая с советскими районами, вторая станция обслуживала связь между Шанхаем и Москвой, а третья являлась запасной. Эта связь бесперебойно функционировала вплоть до ареста секретаря КПК – Мицкевича (Шэн Чжунляна). Кроме того, была налажена курьерская служба Шанхай – Амой – Сватоу – Цзянси.

Свидания с прибывавшими представителями китайских коммунистов, по словам Герберта, происходили в специально нанимаемых для этой цели домах, в которых функционировала сигнализация, дававшая «долго гарантии безопасности входа». Восторг домами и от собственной конспиративности в организации связи был явно преждевременным. Об этом ещё пойдёт речь.

Однако если к Герберту и поступали по налаженным им каналам связи данные о положении в советских районах, действиях китайской Красной армии, то он не спешил ими делиться с «соседями» – сотрудниками военной разведки.

В начале апреля с пометкой «для Михаила» Зорге сообщил, что швейцарский адвокат «Винцент» потребовал усилить кампанию за освобождение «больных» и выступил против тактики умышленного оттягивания процесса со стороны китайских учреждений «…до такой степени, чтобы возможная в конце этого месяца голодовка больных нашла необходимый отклик в международном рабочем классе».

В 1927 г. Секретариат ИККИ дал директивные указания по вопросу поведения арестованных коммунистов на следствии и суде.

«Голодовки как средство борьбы с тюремным режимом или за свое освобождение, – отмечалось в указаниях, – могут применяться только в совершенно исключительных случаях, всякий раз по возможности с разрешения областного [комитета] или ЦК компартии… Опыт показывает, что голодовки чрезвычайно губительно отражаются на здоровье товарищей, очень часто совсем выводят их из строя и сравнительно не так часто кончаются успехом. Наоборот, известны случаи, когда администрация тюрем сознательно провоцировала политических заключённых на голодовки и др[угие] аналогичные выступления, дающие поводы к ухудшению тюремного режима или [возможность] избавиться от наиболее „опасных преступников“ (как правило, лучших товарищей). С другой стороны, если голодовки неполно и недружно проводятся, получается положение, которым потешается тюремная администрация и которое дискредитирует политических заключённых».

Предварительным результатом судебного разбирательства в Нанкине стали обвинения в «…финансировании коммунистических бандитов, участии в подрывной деятельности».

К этому времени деньги на местную левую газету «Чайна форум» после выхода девяти номеров закончились. Продолжение издания газеты «Рамзай» считал необходимым, так как она завоевала себе много читателей даже в Кантоне и Пекине. Тираж газеты составлял 2 тыс. экземпляров. Майский номер уже был готов к выпуску, а денег не было. Зорге просил финансировать газету в рамках прежнего бюджета. Пришло разрешение израсходовать ещё пятьсот долларов. Одновременно Рихарда Зорге запрашивали, почему до сих пор не переданы «друзьям» (китайским коммунистам) 20 тыс., якобы поступившие в конце прошлого года.

Вскоре Зорге «лично от Михаила» пришла очередная телеграмма по поводу денег, предназначавшихся китайским коммунистам, общая сумма которых возросла уже до 30 тыс. американских долларов, которые передали в течение декабря 1931 – января 1932 г.

В Китае тем временем отсутствовало взаимопонимание между двумя адвокатами: немцем Фишером (настоящая фамилия) и швейцарцем Жаном Венсаном («Винцентом»). Венсан считал, что политика, проводимая Фишером, – подкуп, деньги, выжидание и отказ от политизации дела, от организации международной акции пролетариата – порочна, и пытался заставить Фишера активно выступить. При этом Венсан не хотел, чтобы его имя упоминалось в печати.

В мае Зорге случайно узнал, что из Москвы едет брат «Эмерсона» (Гольпера) – «Доктор» с предложением дать взятку в 55 тыс. американских долларов для освобождения «больных». Как выяснилось, это была комбинация Гольпера с адвокатом Фишером, о чём не были поставлены в известность ни Зорге, ни Венсан. Как стало известно в последующем, о передаче денег Гольперу были в курсе и Пятницкий, и Берзин.

Несмотря на многие депеши Сун Цинлин и усилия адвокатов, Нанкин отказался допустить иностранных адвокатов на судебный процесс. На китайских адвокатов не приходилось рассчитывать, так как никто из них серьёзно взяться за дело не собирался, боясь возможных репрессий со стороны правительства. «Больным» дали инструкцию начать голодовку и отказаться от всяких показаний, пока не будут допущены иностранные адвокаты.

Постоянная нагрузка, связанная с «больными» и прочими коминтерновскими вопросами, расконспирировавшая Зорге и отвлекавшая его от исполнения своих прямых обязанностей, привела к тому, что он, через голову своего начальства, обратился с письмом непосредственно к Пятницкому, чтобы попытаться коренным образом изменить положение вещей:

«Шанхай, май 1932 г. Сов. секретно.

Посылаем Вам материал Юлиуса с нашей почтой. До сих пор мы поддерживали связь с больным и с адвокатом (Ж. Венсаном. – Авт.). Теперь, когда Ваш аппарат вновь улучшается, т. е. снова развивается, нам кажется, что настало время, когда Ваши люди могут перенять эту работу. Это не потому, что мы не желали бы этого делать, но потому, что наши дела не так хороши, чтобы мы легкомысленно загружали себя ещё этой связью. То же самое относится к газете, которая возникла здесь по нашему предложению и, как Вы сами можете судить, очень хорошо развилась. К сожалению, мы должны констатировать, что не получаем никакой помощи от прямых Ваших уполномоченных и что здешний феррейн (ОМС ИККИ в Шанхае. – Авт.) также совершенно не интересуется этим делом, предоставляя попросту нам самим возиться со всем этим. Вы понимаете, что это для нас означает. Мы здесь бедные маленькие техники. У нас нет квалификации выступать как политические контролёры. Таким образом, мы не в состоянии взять на себя ответственность, особенно в условиях, когда здесь давно уже из Ваших людей имеется достаточно квалифицированных людей. Мы просим настойчиво освободить нас и от этой сверхнагрузки (выделено мной. – Авт.). Не потому, что мы ленимся (Ману[ильский] когда-то это утверждал обо мне, но это неправда), а потому, что наше положение не позволяет нам больше заниматься ещё этими связями. Я уже, по крайней мере, достаточно скомпрометирован».

Письмо это пришло с шанхайской почтой в IV управление, и оно было передано адресату. С его содержанием не могли не ознакомиться в управлении.

25 мая представитель ОМС «Курт» (Герберт) посылает в Москву телеграмму: «Соседи (сотрудники военной разведки. – Авт.) отказались продолжать связь с адвокатом. Должны организовать эту связь, абсолютно необходим срочный ответ, так как дело очень срочно». Такое решение принял Зорге, не дожидаясь реакции на своё письмо. Однако, как показало дальнейшее развитие событий, Зорге так и не освободили от этой нагрузки.

Из 105 телеграмм, касавшихся организации работы резидентуры, которые были отправлены из Центра в Шанхай в период с 1 января по 25 октября 1932 г., 28 предназначались Зорге от Пятницкого. Ещё большее количество телеграмм, адресованных Пятницкому, прошло из Шанхая через резидентуру военной разведки.

17 мая 1932 г. поступила реакция Центра на письмо, адресованное «Рамзаем» «Михаилу», из чего следовало, что с содержанием письма в Управлении потрудились ознакомиться:

«Ваше положение внушает нам серьёзные опасения в силу того, что Вы имеете чрезвычайно большие и тесные связи с нашими друзьями. В сношениях с ними нужно быть чрезвычайно осторожным, потому что случайный провал у них может причинить нам большие неудобства. Об этом мы неоднократно по конкретным случаям сигнализировали Вам».

Казалось, стороны, наконец-то, пришли к пониманию.

Однако ситуация не изменилась. «Рамзаю» продолжали передавать для «Юлиуса» (Цвиича) сообщения о приезде очередных коминтерновский посланцев, которые, как всегда, останавливались в «Палас отеле», и пароли для встречи с ними. Через «Рамзая» продолжали поступать сообщения от швейцарского адвоката Венсана о состоянии дел с «больными». Герберт считал, что ни в коем случае не должен был встречаться с Венсаном. Зорге же или кому-либо его резидентуры (Стронскому или Римму) это было безопасно и позволительно.

2 июня 1932 года из Шанхая на имя Берзина поступила телеграмма: «Михаилу. Срочно. Готовы договориться с судьями и прокурором за 80 000 мекс. долларов. Уплата только после освобождения, отказа прокурора от апелляции и приезда больных в Шанхай. Прошу срочного ответа и согласия. Винцент».

Ответ из Москвы был отправлен на следующий день: «Винценту от Михаила. На телеграмму о больных от 2. VI. Согласны. Деньги внести после отъезда обоих из Китая».

24 июня «Рамзай» передал для «Михаила» телеграмму от «Винцента», в которой подтверждалась актуальность выкупа больных и сообщалось, что деньги могут понадобиться в любое время. В этой связи «Винцент» просил срочно перевести на его имя 20 000 американских долларов «или депонировать эту сумму в банке в Европе, открывая мне здесь телеграфно кредит». Одновременно у Центра запрашивались соображения о маршруте «больных» домой и «об их сапогах в случае их освобождения».

«Деньги 80 000 мексов будут переведены вам сейчас же, как друзья будут за пределами Китая, – телеграфировали из Москвы 29 июня. – Сообщите, через какой банк и на какой адрес деньги перевести, когда потребуется. Настоящие документы друзей будут посланы. Рекомендуем направить их маршрутом на Владивосток на иностранном (не английском) судне. Друзья должны заявить, что они едут транзитом через СССР домой».

Коминтерн готов был пойти на любые расходы ради освобождения своих сотрудников, но при наличии определённых гарантий: запрашиваемая сумма будет переведена сразу же, как только супруги Рудник будут за пределами Китая.

Такой подход Москвы не устроил адвоката Фишера, который передал, что не предпримет ни одного шага, пока не убедится в наличии денег в Шанхае:

«Срочно Михаилу. При Вашей постановке вопроса выкуп больных исключается. Фишер не предпримет ни одного шага, пока не увидит наличия денег в Шанхае. Не видим с деньгами никакого риска, ибо они будут депонированы на имя Винцента и оплачены Фишеру, когда больные будут за пределами Китая. Срочите, согласны ли перевести деньги сейчас или нет? Деньги можно перевести Нью-Йорк Сити банк в адрес Винцента, Палас отель, комната 320».

Настойчивость Фишера в предварительном переводе денег в Шанхай вызывала законнные опасения руководства Коминтерна, которое вместе с тем, не доверяя адвокату, готово было пойти на его требования:

«Винценту от Михаила. На вашу 30.VI-32 г. Деньги будут переведены тотчас же, как от Вас будет сообщение о выезде друзей из Китая. Сомневаемся, предпримет ли Ф. что-либо и тогда, когда деньги будут в Шанхае. Думаем, что он играет на авось: оправдают – тогда он получит деньги. Осудят – он ограничится полученным гонораром. Нельзя ли предпринять шаги в этом направлении помимо него? Главные условия должны оставаться – выплата денег только после отъезда обоих из Китая».

Запоздалое прозрение. Правда, далее следовала оговорка: «Если думаете, что Ф. действительно предпримет нужные шаги, а без наличия денег в Шанхае он откажется от этих шагов, то разрешаем Рамзаю удержать 16 из 20 тысяч амов, которые он получит или уже получил через своего патрона для наших нужд. В этом случае мы ещё раз повторяем, что мы не согласимся о выдаче всей суммы или даже части её, если они будут уплачены Ф. или кому-либо другому до отъезда друзей из Китая 4.VII/ 32.».

Процесс над арестованными проходил в Нанкине с 5 июля по 19 августа 1932 г. «Усильте кампанию протеста к процессу 5 июля, – Призывали из Шанхая. – Если не будут допущены иностранные адвокаты, больные откажутся от всякой помощи и объявят голодовку. О начале голодовки Вас уведомим».

7 июля газета «Известия» опубликовала сообщение ТАСС из Шанхая со ссылкой на агентство Рейтер из Нанкина о том, что 5 июля началось слушание дела «Руэггов»: «Руэгг обвиняется в том, что он является секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов. За полчаса до начала процесса 50 полицейских, вооружённых винтовками и маузерами, заняли главные выходы в помещение суда, опасаясь неожиданных инцидентов. Защищают Руэггов адвокат Фишер, китайский адвокат Чен Ин и женевский адвокат Венсен. До начала процесса Руэггом было подано письменное заявление о некомпетентности данного суда с требованием о перенесении судебного разбирательства в Шанхай, где Руэгги постоянно проживали и где могут быть заслушаны свидетельские показания.

Руэгг отказался отвечать на все вопросы судьи, за исключением тех, которые имеют отношение к перенесению дела. Руэгг обвиняет суд в искажении переводов с документов, собранных английской полицией, материалов дознания, стенограмм полицейского допроса, а также в намеренном неиспользовании части материалов и стенограмм, благоприятных для обвиняемых.

Жена Руэгга охарактеризовала процесс как юридический фарс и решительно отказалась отвечать на какие-либо вопросы».

Судья заявил, что хотя решение вопроса о компетентности данного суда займёт несколько дней, но дело будет слушаться. Китайский защитник «Руэггов» адвокат Чэн Ин решительно возражал против этого, указав, что, поскольку вопрос о компетентности суда не разрешён, дело не может слушаться. Адвокат заявил, что шанхайский суд незаконно передал дело военному суду и незаконно держал его подзащитных в тюрьме в течение четырёх месяцев без предъявления обвинения. Чэн Ин отказался присутствовать на заседании суда, назначенном на следующий день, так как оно, по его мнению, являлось незаконным. «Руэгги» продолжали голодовку, отказываясь присутствовать на процессе до тех пор, пока суд не будет перенесён в Шанхай.

По сообщению агентства Гоминь, просьба о переводе «Руэггов» в Шанхай была отвергнута судом. Сун Цинлин, ходатайствовавшая об освобождении «Руэггов» на поруки, также ничего не добилась.

После того как высший суд провинции Цзянсу отказал в требовании перенести слушание дела «Руэггов» в Шанхай, защитник обвиняемых адвокат Фишер выехал в Нанкин с целью апеллировать к Верховному суду.

Газета «Известия» от 16 июля 1932 г. сообщала, что, согласно телеграмме защитника Венсена из Нанкина, состояние жены «Руэгга» критическое и она близка к смерти. Состояние самого «Руэгга», по утверждению того же источника, было также чрезвычайно тяжёлое. Вследствие чего суд объявил о своем решении отправить заключённых в госпиталь в Нанкин. Однако, несмотря на попытки заставить заключённых лечь на излечение в нанкинский госпиталь, «они решительно отказались».

Сообщение о начавшейся голодовке, а также требование подсудимых о переносе суда в Шанхай вызвало недоумение в Москве, о чём сразу же был запрошен Зорге. Он ответил, что голодовку «больные» начали как протест против китайского произвола и волокиты, а равно против отказа допуска иностранных адвокатов, о чём Москву «уже дважды уведомляли».

Перевод суда в Шанхай означал автоматический допуск иностранных адвокатов, поэтому и было выдвинуто требование перевода суда.

«Голодовка уже прекращена, – докладывал Зорге. – Ожидаем приезда Винцента. Подробности сообщим. Все указания давал Джон». Таким образом, к контактам с представителями Коминтерна в Шанхае подключился ещё один сотрудник резидентуры – «Джон» (Стронский), который вместе с Юлиусом в отсутствие в Шанхае Рамзая в июле выступил за политизацию судебного процесса.

Однако из Москвы предостерегли от перегибов в части политизации процесса и напомнили об его основной цели:

«Рамзаю от Михаила.

Заявление больных по поводу прекращения голодовки всюду нами широко использовано. Начали новую кампанию в связи с решением нац[ионального] пра[вительства] вести процесс в Нанкине. Не следует переполитизировать процесс, ибо цель его – освобождение зпт а не полит[ические] демонстрации. Согласны, что больные должны разоблачать полицейские провокации империалистов и террор китайцев. Адвокаты должны всячески добиваться их немедленного освобождения. К Винценту семнадцатого июля выехала жена. 23.VII-32».

Через несколько дней «Рамзай» запросил «Пятницкого» через IV Управление: последовать ли совету адвоката, который предлагал «больным» выступить с кратким заявлением и отказаться от всякой юридической помощи и от каких-либо показаний, «ибо процесс снова будет полной комедией, закрытым под вооружённой охраной», или поддержать точку зрения друзей, которые, напротив, предлагали «больным согласиться на процесс и активно выступить на нем, используя заседание суда как политическую трибуну».

Центр затруднился дать рекомендацию по поводу отказа подсудимыми от юридической помощи на суде, справедливо полагая, что наличие трёх адвокатов на месте вполне достаточно, чтобы выработать линию поведения. Единственно, в чём Москва была непоколебима: Коминтерн был «против превращения процесса в политическую демонстрацию», так как «цель процесса освобождение арестованных».

Параллельно резидентуру «Рамзая» продолжали привлекать для передачи денег китайским коммунистам. 22 июля Пятницкий шлёт телеграмму «Курту» (Герберту) и «Юлиусу» (Цвиичу): «Через Рамзая было послано 20 000 долл. для передачи кит[айским] друзьям. Телеграфируйте получение их».

Опять ненужные связи и встречи, ненужная, отвлекающая и изнуряющая переписка, требующие большой затраты моральных и физических сил, не имеющие никакого отношения к разведывательной деятельности и создающие предпосылки к расконспирации резидентуры.

Процесс над Рудниками стал причиной разрыва отношений Агнес Смедли с Урсулой Гамбургер[44].

Летом 1932 г. самое жаркое время Урсула и Агнес проводили вместе в Гуйлине, в провинции Шаньси. С ними собиралась ехать и Сун Цинлин, с которой Урсула была знакома уже давно. Однако Зорге был против того, чтобы Урсула появлялась с вдовой Сунь Ятсена в обществе.

У «Руэггов» был пятилетний сын, которого Агнес Смедли после ареста родителей засыпала подарками. «Возник вопрос, не возьму ли я мальчика к себе, – вспоминала Урсула. – Мне очень хотелось это сделать. Однако Рихард не одобрил моё намерение. Мне пришлось бы оставить нелегальную работу. Этого не хотели ни он, ни я. В Гуйлине нам стало известно, что супруги Ноленс-Руг объявили голодовку. В этот день за обедом Агнес вдруг сказала, что она не притронется к еде. Я заметила, возможно, чересчур резко, что этим она Ноленсам не поможет. Агнес встала и вышла из-за стола. После обеда я пошла одна гулять. Когда я возвратилась, то обнаружила письмо, в котором она писала, что в этих условиях не может оставаться и уезжает в Шанхай. Далее она писала, что я-де слишком забочусь о своём личном счастье, о своей семье, личные обстоятельства для меня превыше всего и что я совсем не тот человек, каким должен быть революционер. Большим ударом для меня было то, что столь тесная дружба дала из-за этого трещину. Как-то Агнес с грустью заметила: „Я принесла своих детей в жертву борьбе“».

Внезапный разрыв дружбы, которая занимала важное место в жизни Урсулы, явился для неё тяжёлым ударом. В этих условиях беседы с Рихардом приобрели для нее ещё большее значение. «В промежутках между встречами я с нетерпением ожидала бесед с Рихардом, и мне всегда было что ему рассказать… Если бы и Рихард утратил доверие ко мне, то не знаю, что бы со мной стало», – вспоминает Урсула Гамбургер (Рут Вернер).

19 августа нанкинский суд признал супругов «Руэгг» виновными и приговорил Рудника к смерти, но в связи с тем, что в июне 1932 г. была объявлена всеобщая амнистия, его, как и его жену, приговорили к пожизненному заключению и лишению гражданских прав.

На повестку дня встал вопрос об апелляции в Верховный суд:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 21 августа 1932 года. Срочно Михаилу. Больные категорически протестуют против апелляции, опасаясь, что апелляцией они дадут китайцам надежду на финансовую наживу и оттягивание дела до бесконечности. Кроме того, теперь апеллировать приходится в тот же верховный суд, который отвергал все прежние петиции и санкционировал полный произвол нанкинского суда. Полагаем, что возможные переговоры об их освобождении будут легче на основе окончательного приговора. Теоретически не исключена возможность, что верховный суд при апелляции объявит амнистию незаконно применённой и изменит пожизненное заключение смертной казнью, но это маловероятно. Верховный суд рассматривает дело заочно. Насчет апелляции не строим никаких иллюзий, и её единственная цель – избежать упрёков в неиспользовании всех возможностей защиты. Срочите ваше мнение. Ответ ждём к среде.

Рамзай».

Очередной телеграммой Зорге сообщил Пятницкому о положении, сложившемся со швейцарским адвокатом Венсаном. Венсан считал своё дальнейшее пребывание в Шанхае бесполезным и настаивал на возвращении в Швейцарию. Последующие закулисные переговоры, по его мнению, могла вести Агнес Смедли через Сун Цинлин.

Одновременно Зорге указывал, что Венсан денег не получил и что на обратный путь ему требуется тысяча американских долларов.

Неясно также было, как поступить с ребёнком «больных». Отец ребёнка, Рудник, просил Венсана забрать его с собой; мать же мальчика была против этого шага. В довершение всего адвокат Фишер под предлогом переговоров о «больных» собрался ехать в Берлин «за наш счёт».

23 августа 1932 г. «Рамзаю от Михаила» поступил ответ:

«1) Винценту предлагаем остаться до окончательного перевода больных на новое место. Об отъезде пусть нас запрашивают.

2) Удобно ли поручить ведение закулисных переговоров непосредственно Агнес? Сумеете ли их контролировать?

3) 1000 амов было послано из Голландии в середине августа. Получил ли их Винцент? Деньги ему на обратный путь переведём.

4) Ребёнка надо оставить в Шанхае, чтобы иметь возможность выяснить действительную судьбу родителей. Можно ли будет влиять и контролировать воспитание?

5) Поездка Фишера в Европу из-за дела больных излишня.

Берзин».

Уже 2 сентября 1932 г. Зорге сообщил, что «на месте решено отказаться от апелляции», и попросил Мюнценберга телеграфно информировать об этом Фишера. «3) Винцент сидит без денег, мы ему одолжили 600 амов. Переведите ему срочно 1000 амов», – докладывал здесь же Зорге.

Вильгельм Мюнценберг – немецкий коммунист, издатель, деятель Коминтерна и основатель Международной рабочей помощи.

В конце августа из Харбина прибыл курьер, доставивший 10 тыс. американских долларов для КПК, которые были переданы по назначению через шанхайскую резидентуру. Спустя несколько дней курьер отправился обратно. И если бы не инициатива Зорге, запросившего разрешения Москвы передать почту резидентуры с курьером, курьер бы вернулся в Маньчжурию с пустыми руками. Этим курьером был Герман Зиблер[45], радист харбинской резидентуры.

В большинстве случаев радисты зашифровывали и расшифровывали направляемые в Центр и получаемые оттуда телеграммы, если в составе резидентуры не было шифровальщика, или в том случае, если этим не занимался сам резидент, как это делал Зорге в первое время. Таким образом, радисты, как правило, располагали данными по всей агентуре резидентуры и её нелегальным сотрудникам. Использовать такого человека в качестве курьера для доставки через полстраны денег китайским коммунистам являлось грубейшим нарушением требований конспирации.

В первой половине сентября 1932 г. Пятницкий порекомендовал Зорге попытаться «через Лию связаться с Цай Юаньпэем[46], Ян Синфо[47] и Сунь Фо по поводу освобождения больных. Сообщите, имеет ли Цай Юаньпэй шансы быть назначенным вместо Ван Цзинвэя?»

Ни Цай Юаньпэй, ни Ян Синфо не имели реальных рычагов воздействия на гоминьдановские власти, являясь отошедшими от политики фигурами. Первый был ректором Пекинского университета до 1927 г., а второй – секретарём Сунь Ятсена, а в рассматриваемый период времени оба были на научно-педагогической работе. Видимо, в Москве плохо представляли местные реалии.

13 октября 1932 года «Рамзай» доложил в Москву для «Михаила»:

«Лия согласна ещё раз переговорить с указанными Вами китайскими лидерами для освобождения больных. Цай Юаньпэй вряд ли имеет шансы стать преемником Ван Цзинвэя».

Надежду можно было возлагать только на Сунь Фо.

Как и следовало ожидать, если таковое обращение к указанным персонажам и состоялось, результатов оно не дало.

А в Шанхай начали прибывать представители Коминтерна. В августе появился американец Джон Кларк[48] в качестве представителя Профинтерна в Китае, руководителя ТОС (Тихоокеанского секретариата Профинтерна).

Осенью 1932 г. в Шанхай вместе с женой (её звали Августа Элиза, подпольная кличка «Сабо» – по девичьей фамилии Саборовски) прибыл новый представитель ИККИ – Артур Эрнст Эверт. Разумеется, как Эверта его никто в Китае не знал. Он въехал в страну по американскому паспорту на имя некоего Гарри Бергера, а в кругах КПК стал использовать подпольные клички «Джим» и «Артур». Этот 42-летний ветеран германской компартии, на протяжении четырёх лет (с 1925 по 1929 г.) являвшийся членом её Политбюро, был в Коминтерне на очень хорошем счету. С 1929 г. он, как и П. А. Миф, работал заместителем заведующего Восточным лендерсекретариатом ИККИ.

К процессу освобождения «больных» ни Кларк, ни Эверт не подключились.

Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, пробыли в заключении до 1937 года. Формирование в Китае единого национального антияпонского фронта принесло супругам свободу.

Центр постоянно требовал информацию о ходе боевых действий китайской Красной армии против гоминьдановских войск, о положении в советских районах. Планы и тактика действий гоминьдановских войск освещались имевшейся агентурой и германскими инструкторами. В целом же отслеживание ситуации вокруг Красной армии и советских районов было возложено на «военного человека» «Пауля» (Римма).

20 июня 1932 г. из Шанхая в ИККИ была направлена телеграмма ЦК КПК: «Между важнейшими советскими районами и ЦК [КПК] установлена радиосвязь. Имеется возможность руководить военными операциями с комментариями Шанхая. Просим вас прислать в помощь ЦК [КПК] одного военного специалиста. Мы нуждаемся в одном специалисте по подрывному делу. Мы можем переправить иностранца в советский район и надеемся, что вы вскоре направите специалистов».

31 августа 1932 г. Римм в письме в Центр давал оценку о добывании информации по данному вопросу:

«а) … Связь для получения материалов по советским дистриктам (районам. – Авт.) и о действиях Красной армии до сих пор была случайной. Когда аппарат друзей (руководство китайской компартии. – Авт.) был в прошлом году разгромлен, многие сведения и документы попадали в наши руки. Теперь же местные друзья стали на ноги, и они, конечно, являются монополистами по получению информации из советских районов. Нас информировали только-поскольку. Тем не менее в апреле мне удалось побеседовать с политическим деятелем центрального района, и на основании этой беседы составлен мой первый доклад. Недели три тому назад я получил связь с членом военного комитета ЦК Кит[айской] компартии. Все данные для составления общей схемы и боевое расписание исходят от него. Встречаюсь с ним через две недели. Полагаю, что этот путь получения информации наиболее целесообразный.

б) Кроме того, из Ханькоу и Кантона мы получаем периодически по почте разные сообщения (в т. ч. и от германских инструкторов. – Авт.) – о тактике борьбы против красных, о резолюции в Кулинге, 2-недельные обзоры борьбы против красных и т. д. Часть этих материалов посылаю этой почтой, уведомите телеграфно, представляют ли они интерес.

в) В одном из оргписем вы просили организацию Кр[асной] армии. Более детальной, чем я вам послал в апреле, нет на месте. Пересылаю вам в оригинале полученный мною ответ по этому вопросу. Тут получается некоторая неувязка в наименованиях: „корпус“, „армия“, „фронт“. Очевидно, китайцы не различают их. На днях постараюсь уточнить эти неувязки и сообщу телеграфно».

Очевидно, что ответы на вопросы, касавшиеся организации и структуры Красной армии, оценки боевых действий с гоминьдановскими войсками и пр. Москва должна была бы получать или напрямую от китайских коммунистов, а при отсутствии таковой связи через представителей Коминтерна в Китае, не привлекая к этому нелегальную резидентуру «Рамзая».

В завершение своего письма «Пауль» остановился на финансовом вопросе, свидетельствовавшем о скромном образе жизни разведчика в Китае.

Как бы то ни было, но интересовавшую Центр информацию Пауль от «друзей» – представителей Коминтерна – получал, пусть не по всем поставленным вопросам и не к оговоренным срокам.

Во второй половине ноября в Шанхай по указанию Берзина и с согласования руководства Коминтерна прибыл «Ваг» – Отто Браун (Карл Вагнер, Курт, Карл Тесс, Артур Берендт, Ли Дэ, Хуа Фу, профессор Альберт Лист).

С 1921 г. на руководящей работе в нелегальном военном аппарате ЦК КПГ. Одновременно сотрудник РУ штаба РККА.

«Сообщите срочно, в какой бюджет включить Вага: в наш или соседей?» – запрашивал 22 ноября 1932 г. Москву «Пауль».

25 ноября уже Давыдов дал ответ Римму по поводу дальнейших отношений сотрудников резидентуры с Брауном:

«В связи с передачей Вага друзьям необходимо порвать с ним связь, естественно, что он включается в бюджет их. Отправка его жены должна быть произведена их аппаратом. Предупреждаем вас, что перед отъездом из Харбина Ваг допустил ряд неосторожностей, в связи с чем нет гарантий, что за ним нет хвоста».

В свою очередь представитель Коминтерна в Шанхае Артур Эверт в докладе И. А. Пятницкому от начала декабря 1932 г., направленном курьером, писал: «…10. Сосед (имеется в виду О. Браун. – Авт.). Нам направили соседа. Пока он отсюда обрабатывает материал по своей особой теме. Вероятно, позднее мы пошлём его в советский район. Его отдел (IV Управление Штаба РККА. – Авт.) поставил его в наше подчинение и в финансовом отношении. Я полагаю, что Вы с такой постановкой вопроса согласны».

С 1932 г. по 1935 гг. Отто Браун являлся военным советником ЦК КПК. В советский район он был переброшен в 1933 г., а до этого момента находился в Шанхае и состоял членом Дальбюро Коминтерна.

Что же касается провалов, то они не обошли стороной руководителей китайской компартии и комсомола и в конце года, а уровень профессионализма сотрудников Коминтерна в Шанхае в части навыков ведения конспиративной работы оставался прежним – весьма неудовлетворительным.

В декабре 1932 г. представитель ОМС в Шанхае Н. Н. Герберт докладывал Пятницкому: «В результате постоянных арестов и предательства руководителей создалось гнетущее положение, можно отметить определенное затишье – нет ни забастовок, ни демонстраций… При аресте обоих секретарей молодёжи (Ху Юньхэ и Юань Бинхуй. – Авт.) были раскрыты пять наших домов. Только что я узнал, что дом, в котором встречался Дюпон (Дж. Кларк. – Авт.) с руководителем профсоюзов (Хуан Пином. – Авт.), а также дом, где я имел беседу с секретарём (видимо, секретарь Шанхайского бюро ЦК КПК Ли Чжушэнем. – Авт.), находятся под подозрением, хотя оба они сняты совсем недавно. Почти все руководящие товарищи из молодёжи арестованы, и партийные товарищи, с которыми мы имеем связь, преследуются полицией и в любой момент могут быть выданы теми 15 провокаторами, которые здесь активно работают. Как вы видите, положение очень серьёзное».

Это были те самые «дома» для конспиративных встреч, которыми ещё несколько месяцев назад так восхищался сам Герберт. К тому же непонятно, откуда всплыла точная цифра числа провокаторов – 15?

Герберт не счёл нужным доложить руководству ОМСу, что не только дом, где он встречался с Хуан Пином, взят под подозрение, а что и сам секретарь коммунистической фракции Всекитайской федерации профсоюзов был арестован ещё в ноябре.

Исходя из вышеизложенной усечённой информации, Герберт в своих выводах был не до конца последователен: «Моё положение, несмотря на то что меня знает секретарь молодёжи (Ху Юньхэ. – Авт.), можно назвать хорошим. Парня (С. Цвиича, представителя Исполкома КИМа в Китае. – Авт.) и Дюпона нужно отозвать, так как они подвергают опасности и нас, и партию. По моему мнению, абсолютно необходимо посылать сюда ТОЛЬКО (выделено Гербертом. – Авт.) опытных, серьёзных и осторожных товарищей. К сожалению, находящиеся здесь недостаточно осторожны, что может привести к катастрофе». С двумя последними фразами трудно не согласиться, только вот представитель ОМС не посчитал нужным отнести и себя к категории «недостаточно осторожных» лиц.

Вследствие этого доклада и Цвиич, и Кларк были отозваны, а сам «великий конспиратор» Герберт остался в Шанхае до мая 1935 г. Видимо, никто в Москве не пожелал вчитаться в строчки доклада Герберта или не обладал должной компетенцией, чтобы прийти к адекватным выводам. Вместе с тем, по словам самого Герберта, по возвращении в Москву ему ставили в вину провалы в КПК. И, судя по всему, вполне заслуженно.

5.2. «Практика… показывает, что в лучшем случае более двух лет работать в одной стране нашему работнику не приходится» (Из отчёта Центра)

В 1932 г., как и в предыдущий год, Советский Союз жил в ожидании военной агрессии со стороны своих соседей на Западе и на Востоке.

В «Докладе о работе агентуры IV Управления Штаба РККА за 1930/31 г. и состоянии её к 1 января 1932 г.» были перечислены трудности, с которыми пришлось столкнуться разведке при организации работы за рубежом:

«Работа добывающего аппарата за истекший год более чем когда-либо проходила в исключительно тяжёлых условиях. Близость войны заставила все контрразведывательные организации мобилизоваться против СССР, и за последние два года мы имели и имеем налицо сплошное полицейское наступление, причём единым фронтом выступали такие организации, как „Интеллидженс Сервис“, „Скотланд-Ярд“, „Сюрте Женераль“, „Сигуранца“ и т. д. Этот полицейский интернационал всё больше и больше даёт себя чувствовать, как в смысле чрезвычайного усиления мер наблюдения и провокаций, так и взаимной информации органов охранной полиции различных стран.

Одновременно с этим в наиболее уязвимых для нас странах, как в Польше и Румынии, введены полевые суды, и мы уже за последние 4–5 месяцев имеем более чем 10 казней через повешение наших источников».

Но кроме «трудностей общего порядка», по мнению руководства IV Управления, агентурной разведке приходилось пробивать «себе дорогу через огромное количество специфических затруднений, которых не имеет и не чувствует ни одна разведка в мире». «Главнейшими» среди этих «специфических затруднений» были названы следующие:

«а) У нас контрразведка отделена от органа, ведающего разведкой. Такое рассредоточение функций разведки и контрразведки лишает возможности нашей агентуре в своей практической работе использовать результаты изучения деятельности иностранных контрразведок, собранные в ОГПУ. Это обстоятельство сильно затрудняет нашу работу и ставит её иногда под удар, когда этого можно было бы избежать. В капиталистических странах, как правило, разведка и контрразведка объединены в одном органе.

б) Если для иностранных разведок вопросы легализации не представляют большой трудности, то для нас это сложнейшая проблема. Если они пользуются настоящими паспортами своей страны, используют свои фирмы, консульства и посольства, а, следовательно, за спиной разведок стоит их МИД, то нам категорически запрещена связь с нашими организациями. Поэтому мы вынуждены наших работников посылать за рубеж по фальшивым документам („липе“, изготовленной у нас), а следовательно, получать и визы фальшивые, что, естественно, ставит нашего работника на острие ножа в повседневной своей работе.

в) Если иностранные разведки имеют в своём распоряжении большой кадр высококвалифицированных работников, которых они специализируют по отдельным вопросам и странам десятилетиями, то мы в своей работе упираемся на узкий круг лиц, ибо подбор нелегальных работников из-за незнания языков и зарубежных условий жизни крайне затруднителен. Кроме того, нередко как партийные, так и советские органы чинят нам препятствия и не отпускают тех товарищей, которые подошли бы для этой цели.

Вдобавок к этому, по причинам отрыва от партийной жизни и СССР, а следовательно, возможности разложения в капиталистических условиях наших работников мы не имеем возможности держать за границей более 2–3 лет.

г) Если в капиталистических странах служба разведки есть определённая профессия с соответствующим материальным стимулом, то наши руководящие агентурные работники избегают иметь такую „профессию“ и даже часто не желают ехать за рубеж.

д) Иностранные разведки пользуются лишь официальной диппочтой, нам же приходится в большинстве стран прибегать к нелегальным методам связи и переброски материалов /Франция, Польша, Румыния, Чехословакия, Америка, Англия, Латвия, Эстония, Шанхай/.

е) В отличие от разведок империалистических стран, мы не только не получаем помощи от наших государственных органов, но, во-первых, не имеем права пользоваться ими, и, во-вторых, имеем налицо противодействие нашей работе. В данном случае, к сожалению, даже ГПУ не является исключением.

ж) Ни одна разведка не имеет запрещения использовать для агентуры своих военных атташе, напротив, во всех империалистических странах деятельностью аппаратов военных атташе руководят II Отделы, т. е. агентурные аппараты генеральных штабов.

Кроме того, нам категорически запрещается использовать наиболее близких нам людей из братских партий, что весьма суживает базу нашей работы».

Среди перечня «специфических» трудностей присутствовали и такие, которые являлись следствием непонимания авторами Доклада, безусловно правильных, решений, принятых в 1927 г., – «отрыв» от официальных советских представительств за рубежом, «закрытие» принадлежности к Советскому Союзу и, как следствие, возникающая «проблема» легализации, которой повсеместно пренебрегали, отказ от привлечения к сотрудничеству с разведкой членов зарубежных компартий. Другое дело, везде и всегда ли эти решения соблюдались? Непонятно сожаление по поводу необходимости в большинстве стран прибегать к нелегальным методам связи, в то время как иностранные разведки пользуются лишь официальной диппочтой.

Далее в Докладе констатировалось, что и без того безрадостная ситуация усугублялось ещё целым рядом обстоятельств:

«Вышеизложенные ограничения, безусловно, резко сокращают возможности нашей агентуры, особенно если при этом учесть недостаточные средства Управления и почти полное отсутствие притока новых, пригодных для нелегальной работы товарищей. Последнее обстоятельство можно считать катастрофическим в силу того, что существующий до сего времени кадр работников всё суживается. Хотя по своему качеству они и отвечают своему назначению, но в силу продолжительности пребывания на нашей работе за рубежом в большинстве своём они провалены, а потому нередко исключается возможность их использования.

За последние два года положение ещё усугубилось, благодаря все участившимся неизбежным провалам, что требует от нас принятия срочных мер по организации новых резидентур и перестройки на ходу старых, дабы избежать новых провалов. Так, например, провалы вынудили организовать в истекшем году новые резидентуры в Лондоне, Стамбуле, Праге, Вене, Румынии и Швеции; переменить личный состав в Италии, Франции и частично Германии, Америке, Харбине, Шанхае. Такие организационные изменения и перемещения происходят перманентно».

Провалы резидентур в силу вышеперечисленного ряда причин признавались неизбежными. И отсюда на основании собранной статистики делался вывод о максимальной продолжительности пребывания сотрудников IV Управления за рубежом: «Практика нашей работы показывает, что в лучшем случае более 2-х лет работать в одной стране нашему работнику не приходится (выделено мной. – Авт.), а в большинстве стран, как Польша, Румыния, Прибалтика, – максимальный срок работы нашего агентурщика 6–8 месяцев. Понятно, что и это обстоятельство не может не повлиять на ход работы».

В январе 1932 г. исполнилось ровно два года пребывания Рихарда Зорге в Китае, т. е. он отработал максимум отпущенного срока нелегальной работы за рубежом, по истечении которого следовало отзывать работника или ожидать его провала.

Новый год начался с поисков Римма. 15 января 1932 года. «Рамзай» доложил в Центр: «По спискам пароходной компании Сальман прибыл в Шанхай 10 января из Дайрена. В „Отель де Франс“ не остановился. К доктору (Гольперу. – Авт.) до сих пор тоже не явился. В других гостиницах не известен. Срочите, имел ли он, кроме того, частные адреса, где его можно искать. Срочите его приметы».

18 января 1932 г. Центр дал пояснения по поводу прибытия Римма: «Мы условились, что Klyas Salman обязательно остановится „Отель де Франс“ или явится к доктору. Других адресов не имел. Его приметы: на вид лет 38, выше среднего роста, упитанный блондин, курносый, немного косит, довольно ярко выраженная лысина, спереди лёгкая причёска. Движения медленны. Сапог эстонский. Должен был прибыть между 10 и 17 января. Срочите первую встречу. Давыдов».

Любопытно, каким сохранился Карл Римм в воспоминаниях Рут Вернер (литературный псевдоним Урсулы Гамбургер), написанных спустя полвека: «У Пауля была круглая, почти лысая голова, маленькие глазки, дружеская улыбка. Движения его тяжёлого большого тела были медленны и неповоротливы. По лицу Пауля нельзя было догадаться о его большом уме, а его спокойствие и доброта не позволяли разглядеть в нём твёрдость и страстность революционера, которые он неоднократно доказывал и проявлял». Совпадение описания внешности Римма начала 1932 г. с его портретом пятидесятилетней давности (если убрать идеологическую окраску) свидетельствует о цепкой памяти Урсулы и позволяет доверять её описаниям сотрудников и агентов шанхайской резидентуры, с которыми Урсуле довелось столкнуться, находясь в Китае.

21 января из Шанхая пришла телеграмма, возвещавшая о благополучном завершении поисков: «Сальмана, в конце концов, благополучно нашли. Рамзай». Переживали в связи с исчезновением Римма не только в Шанхае, но и в Москве, о чем свидетельствовала резолюция на телеграмме помощника начальника IV Управления – начальника 2-го Отдела: «Давыдову. Ну, и слава богу! Таиров».

Однако Центр не удосужился потребовать от «Рамзая» объяснений Римма по поводу его исчезновения из поля зрения резидентуры свыше десяти дней и о выводах, к которым пришёл шанхайский резидент в связи с этим явно настораживающим событием. Если «Рамзай» и провёл расследование, то он не счёл нужным информировать руководство о его результатах.

12 января 1932 г. «Рамзай» доложил в Москву, что от шанхайских кругов, близких к атаману Семёнову, поступило «заманчивое» предложение: «Имеем предложение купить от белогвардейцев тайные материалы Семёнова. Договор с генералом Хондзио, переписку и другие. Доказательство правильности получили: будто бы личное письмо Семёнова, но, не зная характер его почерка, не можем с уверенностью судить, не подделка ли это. Первое предложение 10 000 амов. Покупкой заинтересованы будто бы также американцы. Срочите Ваше мнение».

«Было бы интересно приобретение материалов белых, однако сумма сумасшедшая. Более пятисот, повторяю пятисот, амов нельзя тратить и то при уверенности достоверности. Примите предосторожности при связи с белыми», – отреагировал В. Х. Таиров на поступившее предложение.

В конце января Зорге запросил Центр о разрешении увеличить расходы на содержание резидентуры до 2 тыс. американских долларов. Просьба обосновывалась расширением разведдеятельности в Пекине и Маньчжурии, появлением возможностей получения сведений и документов за счёт новых источников в Нанкине и Ханькоу, прибытием нового работника, увеличением числа поездок и низким курсом американского доллара.

3 февраля в Шанхай пришла телеграмма, сообщавшая, что в Китай прибывает новый сотрудник IV Управления, с которым следовало установить связь: «Примерно после двадцатого проездом будет у Вас один товарищ, назовем Макс, и свяжется [с] Вами через Доктора, которого надо предупредить. Он зайдёт к Доктору, передаст привет от Гришки и попросит связать с другом Гришки, то есть с Вами. Своевременно организуйте это дело. Едет Макс с нашими документами представителем ТАСС в Нанкин. Необходимо организовать с ним связь.

Срочите, поняли ли? Таиров». Под «Доктором» подразумевался один из братьев Гольпер.

Овадис был мужем «Джо», сотрудницы шанхайской резидентуры Гурвича-Горина, и в конце 1929 г. всерьёз рассматривалась возможность его направления для работы в Шанхай. Однако все планы, связанные с командировкой Овадиса, были перечёркнуты болезнью «Джо» и её преждевременным отзывом из Китая.

В 1932 г. в Китай Овадис прибыл под фамилией «Чернов».

Зорге уже поддерживал связь с представителем ТАСС Ровером, который, однако, не являлся представителем спецслужб, и такие контакты были оправданы в глазах окружающих, учитывая, что Зорге изначально прибыл в Шанхай как журналист и круг его общения был чрезвычайно обширен. Связывать же вновь прибывшего разведчика, официально заявленного как советского представителя, с нелегальной резидентурой было не лучшим решением, не говоря уже о том, что это являлось нарушением решений вышестоящих инстанций. Но, как выяснилось из доклада Овадиса о его пребывании в Китае, другого решения, по мнению руководства, на тот момент не существовало. В частности, Овадис отмечал, что его командировка в Китай в начале 1932 г. по линии ТАСС была вызвана нарастанием крупных событий в Китае в связи с японским вторжением в Шанхай. В управлении Овадис получил указание связаться с шанхайским резидентом «Рамзаем» и в дальнейшем поддерживать всеми доступными средствами связь с этим аппаратом, через который следовало передавать всё, что могло интересовать Центр. Других каналов связи, за исключением шанхайской нелегальной резидентуры, не было из-за отсутствия тогда дипломатических отношений с Китаем.

По приезде в Шанхай Овадис выяснил, что разговоры об эвакуации нанкинского правительства сильно преувеличены, и избрал местом своего пребывания Нанкин. После свидания с Зорге, с которым он связался через Гольпера и Стронского, Овадис выехал в середине марта в Нанкин, договорившись о способах связи в дальнейшем. Было обусловлено, что связь будет поддерживаться в основном через тогдашнего представителя ТАСС в Шанхае Ровера, который время от времени встречался с «Джоном» (Стронским).

Прибыв в Нанкин, Овадис оказался в очень трудном положении, будучи первым советским представителем в Нанкине и единственным иностранным корреспондентом, не владевшим китайским языком, который для работы в Нанкине был совершенно необходим.

Полицейское наблюдение за ним, по словам самого Овадиса, доходило иногда до «анекдотичных размеров», которые заслуживали особого описания. В этой обстановке крайней подозрительности ему приходилось завязывать знакомства и связи, что давалось очень нелегко, поскольку его окружили несколькими гоминьдановскими шпиками, говорившими по-русски, учившимися когда-то в Советском Союзе и навязывавшимися ему очень упорно.

После четырёхмесячного пребывания в Нанкине, когда связи Овадиса начали налаживаться, его перебросили в Шанхай, несмотря на все протесты. Там он восстановил личную связь со Стронским, систематически обмениваясь с ним добываемой информацией, поступление которой к тому времени значительно расширилось. Кроме того, в функции Овадиса входила и организация перебросок китайцев, отправляемых компартией Китая и Дальбюро в СССР на учёбу на пароходах, курсировавших между Шанхаем и Владивостоком.

Связь с советским разведчиком под прикрытием корреспондента ТАСС, да ещё и решавшим задачи в интересах китайской компартии, была опасна для нелегальной резидентуры «Рамзая». Очередной раз Центр использовал единственный жизнеспособный канал связи в Шанхае, перегружая и засвечивая его дополнительными контактами и задачами.

Осенью 1932 г. Овадис был снова переброшен на новое место, на сей раз в Мукден, где пробыл около четырёх месяцев. Информацию, которую собирал в Мукдене и во время частых поездок в Чанчунь, он передавал в Харбин, куда с этой целью совершил несколько поездок.

Развитие событий в Китае поставило перед Рамзаем вопрос об организации связи с Центром. 5 февраля 1932 г. он запросил Москву: «Просим сообщить адрес в Европе, куда в крайнем случае могли бы переслать почту в книжках морем. Сообщите, возможна ли линия Чанчунь – Харбин для поездки курьера с почтой? Здешние события совсем нас отрезали Нанкином и всеми другими связями».

11 февраля Москва дала пояснения по поводу организации связи:

«В Шанхай, тов. Рамзаю. На линии Чанчунь – Харбин японцами проводится строгий контроль. Почту можно отправить лишь курьером, обладающим крепким сапогом.

Явку [на] Германию дадим. Берзин».

И дали для почты, отправляемой морским путём, адрес F. Mehlis, владельца булочной в Гамбурге. Предусматривалась, что почта будет направляться с курьером, так как был предусмотрен пароль и отзыв.

Почту же на север повез «Джон», с ориентировочным прибытием на место в двадцатых числах февраля. В этой связи «Рамзай» телеграфно запросил «приготовить письма, деньги для работы, 700 амов для легализации Джона». Для легализации Пауля необходимо было «также 500 амов».

«Рамзай» остался неудовлетворён ответом Центра по поводу адреса в Германии, так как он имел в виду отправку почтой легальной литературы без сопровождающего:

«Шанхай, 22 апреля 1932 года. Вы обещали послать берлинский адрес для посылки книг и легальных рукописей. Вопрос становится актуальным, ибо у нас накопилась серия китайских уставов и наставления и топографических карт. Фотографировать их нет сил и смысла. Просим срочить ответ».

«II. Дайте срочно берлинский адрес Рамзаю», – распорядился Берзин 23 апреля 1932 г.

В февральской почте № 7 шанхайской резидентуры помимо оргписьма резидента находились ещё два личных письма «Пауля» и «Джона», в которых они поднимали проблемы и служебного, и личного характера, проблемы, часть из которых Рамзай, зная содержание этих писем, предпочёл обойти молчанием в своём послании. Как правило, речь шла о личных просьбах авторов писем.

Так, в письме, датированном 19 февраля 1932 г., недавно прибывший в Шанхай Римм обращался к «Дорогому Давыдову!» (подобное обращение свидетельствовало об уровне отношений адресата и корреспондента), дал оценку складывавшейся ситуации и руководству резидентурой Рамзаем (насколько он мог войти в курс дела менее чем за месяц):

«… От Рамзая этой почтой получишь подробную организацию нашей фирмы со всеми филиалами. Я не ознакомился с его легендой, но думаю, что она не будет достаточно полной. Там, по всей вероятности, придётся ещё в дальнейшем вносить дополнения. Но, во всяком случае, картину ты будешь иметь. Количественно наша фирма может тебя даже поразить, но насчёт качественной стороны нужно ещё поработать, ибо почти все связи новые. Большим недостатком и трудностью в работе является тот факт, что почти все связи являются текущими – сегодня они в твоём распоряжении, а через некоторое время в связи с местными пертурбациями все они могут полететь вверх тормашками. Насчёт плохой связи с провинциальными филиалами мне не приходится распространяться. Это ты можешь сам себе легко представить. Только что прочёл твою последнюю телеграмму, где возмущаешься скудостью информации о злободневных событиях. Дело в том, что мы не были на месте подготовлены к настоящим событиям. К обеим сторонам у нас к началу событий не было ни одной связи. Только теперь наклёвывается кое-что и, по всей вероятности, на № 25 мы сумеем дать, если не полностью, то по некоторым пунктам исчерпывающий ответ».

«Знаешь, Вася, – признавался Римм Давыдову, – мне страшно мешает в работе незнание англ[ийского] языка. Прилагаю все усилия, чтобы к маю уже преодолеть эту трудность».

«С местными ребятами, – писал Римм, – отношения хорошие – Рихард и Зеппель тоскуют по родине. Первый уже разочарован, что к маю не может выехать домой. Он, в самом деле, уже здорово измотался. Из его доклада ты видишь, что вся работа лежит на его плечах. Принципа распределения труда он не сумел провести по той простой причине, что ни один из его сотрудников не владел соответствующим языком. Некоторых связей он просто не может передавать другим, ибо они его личные друзья. Тут придётся ещё много поработать, чтобы создать что-нибудь постоянное, стабильное».

Итак, «Пауль» свидетельствовал об измотанности «Рамзая», о том, что он рвётся на родину – в Москву, и о том, что всё «лежит на его плечах».

Римм остановился в письме и насчёт своей легализации:

«В одной из депеш мы упомянули, что на мою легализацию нужна тоже известная сумма. Но можно это устроить ещё дешевле для меня, здесь проще. Дело в том, что я имел в виду открыть мастерскую дамского платья в компании одной еврейки – Пастернак – родом из Минска, сестра замужем в Ленинграде. Такую лавчонку или мастерскую можно открыть на 250 ам. дол., аренда помещения 30–35 д. в м-ц. Но если бы я выехал сюда со своей женой, то это дело можно было бы организовать без всяких дополнительных расходов, т. е. без ежемесячной аренды, ибо такие мастерские отпускаются и с квартирой. Вася, покумекай, если можешь, направить сюда мою жену, то вопрос моей легализации значительно упростится.

Со следующей почтой я пошлю материал по моей специальности.

Привет Старику и Жоржу».

Вряд ли создание мастерской прикрытия в компании с белоэмигранткой было лучшим решением вопроса легализации Римма. Да и дешевизна этого предприятия была весьма сомнительна, так как в случае приезда жены Римма ей пришлось бы платить содержание как сотруднице резидентуры, что в конечном итоге и произошло.

Стронский в своём письме, отправленном февральской почтой, коснулся целого комплекса вопросов от технического состояния самой почты до своей легализации.

«Надеюсь, что настоящая почта, – писал „Джон“, – в техническом смысле Вас вполне уже удовлетворит, а в дальнейшем нам, видно, придётся посылать Вам всё в непроявленном виде, т. к. фильмы находятся слишком долго в пути и затягиваются туманом. В одной из телеграмм мы Вас запрашивали об этом, было бы очень интересно для нас, если Вы справитесь в фотоотделе и сообщите нам их мнение, а также есть ли средство против этого. (Для нас пересылка в непроявленном виде имеет большое преимущество). Должен обратить Ваше внимание, что Ваш Беддекер слишком устарел и при присылке новых друзей пользоваться им нельзя, как показала путаница с приездом Пауля. (Гостиница, им выбранная, – это полубардак)».

Судя по всему, «Джону» перед отъездом была поставлена задача дать характеристику таможенного и паспортного контроля при прибытии в Шанхай и последующего устройства в гостинице. В этой связи он писал в своём письме:

«… Формальности при въезде в Шанхай следующие: 1. На пароходе получаете для заполнения анкетный лист для кит[айской] таможни на англ[ийском] языке (фамилия, профессия, количество и род багажа, ценности, оружие и т. д.). 2. При выходе на пристань проверка паспортов и виз (не всегда) и проверка багажа. Это всё. Дальше набрасывается целая куча кит. шоферов с предложением автомобиля. Цены у них в пять раз дороже обычного тарифа, приходится торговаться. За 3 мекс[иканских] доллара обычно едут. В гостинице надо записаться: фамилия, профессия, откуда прибыл, национальность. Паспортов в гостиницах предъявлять не надо. Рекомендуется приезжающим не просиживать в ожидании весь день в комнате, а принимать более деловой вид. Выходить примерно к 10–10.30 утра в город, в кофейню, которых на Нанкин-улице в коммерческом квартале имеются три европейские Marcel, Chocolat Shop и Bianchi, или в бар, который имеется при каждой гостинице и, кроме того, разбросаны в коммерческой части города.

Мы, если навещаем разыскиваемых друзей, то до 10 ч. утра, в обед или после 6 ч. вечера».

Доложил «Джон» и о крахе своей первой попытки легализации:

«Импортное бюро, которое я открыл, рассчитывая провести деловую сторону при помощи доктора (один из братьев Гольпер. – Авт.), придётся закрыть. Доктор просто подвёл, и из предложенного им заранее дела ничего не выйдет. По всей вероятности, рассчитал, что при этом слишком мало будет для него прибыли. На месте решено, в связи с новым приятелем (коммерческий директор большой фирмы), что я открою магазин электрических и фотоизделий. Это удастся при его помощи провести относительно с небольшой затратой денег, и в смысле легализации будет тоже лучше, т. к. дело будет не дутое».

Сообщил «Джон» и о каком-то «тёмном деле», связанном с пропажей денег и каким-то боком имевшим отношение к консулу, видимо польскому, так как Джон въехал в Китай по польским документам: «Второй слабый пункт у меня – это по отношению к консулу.

Из-за известной Вам истории о краже мной, будто бы, 1000 дол. получилось довольно натянутое отношение. Очень бы пригодилось какое-нибудь рекомендательное письмо из Польши (от какой-нибудь большой фирмы, коммерческой палаты и т. п.), где просто указывалось бы, что я в финансовом смысле заслуживаю доверия.

Не знаю, сможете ли Вы что-нибудь подобное устроить. Во всяком случае, прошу об этом сообщить, т. к. иначе не выкроить такую бумажку. Отрицательное в этом случае, что мне придётся связаться со знакомыми или родными в Польше для этого. До сих пор ни с кем не переписывался и никто там не знает моего местонахождения».

Об этой истории Рамзай умалчивал в переписке, и последовавший ход событий показал, что никаких рекомендательных писем из Польши не присылалось, и вопрос об отношении с консулом больше не поднимался.

«Джон» поднял вопрос и о направлении своей жены, которая находилась на партийной работе в Польше, в Китай:

«Во время отъезда из дома я говорил с тов. Та[ировым] о приезде моей жены ко мне. Принципиально тогда, кажется, никаких возражений не было. Теперь ставлю этот вопрос снова перед Вами: согласны ли Вы на её приезд в Шанхай? Помимо чисто личных соображений, должен обратить Ваше внимание, что жена моя здесь весьма бы пригодилась в деле. Она партийная работница с продолжительным стажем, за которую я, как и другие известные тт. могут поручиться.

При здешнем [дефиците] вспомогательных верных людей и квартир это не мешает иметь [на] одну больше. Кроме того, при открытии моего магазина мне придётся нанять человека, т. к. из-за работы я не смогу сидеть в деле с утра до вечера. Думаю, что лучше тогда иметь своего человека, чем чужого, при наших тесных сношениях и „странной“ работе.

Думаю, что жене, в случае Вашего согласия на её приезд, удастся получить нормальным образом польский заграничный паспорт».

Обоснование Стронского как две капли воды походило на аргументы Римма – приезд жены помогал решать вопросы легализации и давал сплошную экономию финансовых средств. При открытии «моего магазина», писал Стронский, придётся нанимать человека, так как из-за своей разведывательной деятельности он не сможет сидеть в магазине с утра до вечера. И в этой ситуации лучше было иметь своего человека, чем чужого.

Вопрос о приезде жены Стронского (а потом и Римма) в Китай стал предметом длительной переписки Зорге с Центром.

Только в феврале 1932 г. Зорге с почтой № 7 (получена в Центре 14 апреля 1932 г.) представил «схему всех наших связей, с подробными данными относительно людей, с которыми мы связаны» (о чём в своём письме Давыдову упоминал «Пауль»).

Вначале требуется сделать несколько существенных замечаний.

Первое – старые связи шанхайской резидентуры были «разрушены», и Рамзай приступил к созданию новых.

Второе – не только в начале 1932 года, но и в течение всего этого года, вплоть до отъезда Зорге из Шанхая (ноябрь 1932 г.) – подавляющее число связей поддерживалось одним «Рамзаем». Только некоторые из них к отъезду Рамзая были переданы на руководство «Паулю» и «Джону». И потому, как человек деликатный – никогда за всё время своей работы он не дал отрицательной характеристики своим подчинённым и коллегам, – он нашёл объяснение, и не одно.

Вот что по этому поводу писал сам шанхайский резидент:

«Вас, может быть, удивит, что все связи поддерживаются мной лично, и, как будто бы, нет никакого разделения работы между Джоном, Паулем и Зеппом. На Зеппа же, вообще, не приходится рассчитывать как на мастера (радиста. – Авт.). У Джона и Пауля дела таковы: Пауль ещё почти не знает английского языка. Этот же язык является просто необходимой предпосылкой. У Джона дело обстоит уже несколько лучше, но всё же его познания в английском языке ещё недостаточны для принятия связей, которые, за исключением очень небольшой части, поддерживаются при помощи английского.

Вторая причина, которая касается только части связей, следующая: эти связи были получены благодаря долгому знакомству и основаны, даже в тех случаях, когда финансовые вопросы играют иногда известную роль, на личных отношениях. Последние могут быть созданы только очень медленно и постепенно. Без этого оттенка личных отношений, дружбы или удачной мистификации, во многих случаях просто нельзя ничего поделать, и деньги здесь ничему не помогут (выделено мной. – Авт.). Но так как Пауль и Джон здесь не очень давно и оба не знают языков, вопрос личных отношений, разумеется, ещё труднее им разрешить, чем разрешить их вообще. Это, следовательно, является причиной, почему я всё ещё сам поддерживаю все связи. Однако я совершенно убеждён в том, что, по крайней мере, Джон в течение ближайших 2-х месяцев будет в состоянии взять у меня значительную их часть. Так как моя другая работа, конечно, чрезвычайно страдает благодаря постоянным встречам и беготне. Я качественно мог бы сделать больше, если бы на моей шее не было бы такого количества связей».

И ещё одно общее замечание – это чрезвычайная благожелательность по отношению к своим соратникам, что отмечало всю долголетнюю деятельность Зорге в разведке. «Наш новый друг Пауль прибыл. Мы рады, что он, как и раньше наш друг Джон, является не только прекрасным работником, но и замечательным товарищем. Это очень важно», – такими словами начинал своё письмо в Центр Рихард. И ещё одна ремарка: умение «Рамзая» строить отношения со своими помощниками, в том числе и имевшими прочные «тылы» в Центре.

Далее в февральском оргписьме 1932 г. Зорге представил «описание отдельных номеров по порядку», оговорив, что «там, где должны быть приведены особые данные, дополнения и указания будут даны, очевидно, только по телеграфу». Речь, в первую очередь, шла о фамилиях, а также о месте работы/службы и о названии организации. Расшифровка номеров, приведённых в оргписьмах, направлялась следом шифртелеграммами. В приводимых характеристиках агентов по тексту к номерам даны полученные телеграммой фамилии со ссылкой на автора. И ещё некоторые характеристики агентов из «ядра» резидентуры, приведённые ранее со ссылкой на «Характеристику лучших связей шанхайской резидентуры» (составлена Зорге уже в Центре в январе 1933 г. по состоянию на 1 октября 1932 г.), не в полной мере идентичны тем, что будут приведены далее, – хотя они где-то повторяют, но и где-то дополняют друг друга.

«№ 1. (Чжан Фан-ю. – Авт.) – является моим ближайшим местным и туземным сотрудником. Мы знаем друг друга уже с юга, где мы не работали вместе, но где я с ним завязал первые связи, которые постепенно развивались. У него есть следующие связи в кругах местных знакомых: здесь на месте он связан вместе с 1а (тесть Чжана. – М.А.), который связан с 19-й армией, а именно связи в высших кругах, как секретарь Чэнь Миншу (бывший командующий 19-й армией) и работники пропаганды вокруг этого человека, с 1-б (человек Ван Цзинвэя. – Авт.), который, со своей стороны, имеет связи с левыми кругами и в последние недели очень усердно для нас работает и как раз теперь намеревается создать связи в Хэнань, а именно с 1-й дивизией, где он имеет близкого друга № 32. Его связи (№ 1. – Авт.) с (… не поддаётся прочтению. – Авт.) слабее и идут к некоторым людям Фэна (Фэн Юйсяна. – Авт.).

№ 1 нами оплачивается, он получает от нас жалованье, так как он целый день работает на нас, является, так сказать, постоянным работником. Кроме нашего города, он поддерживает связи с …(нечётко в тексте, сочетание цифры с буквой, обозначавшее Нанкин. – Авт.) через свою жену, которую мы устроили в этот „офис“ (министерство иностранных дел. – Авт.). К сожалению, её положение довольно незначительно, так что практически мы узнаем очень мало ценного. Зато она чрезвычайно ценна в качестве организационного центра и в качестве связиста с некоторыми нашими неаполисскими (нанкинскими. – Авт.) источниками. Она частично лично приносит нам вещи от различных источников в качестве служащей указанного ведомства. Мы очень задумываемся над тем, не смогли бы мы у неё устроить фотографию, где можно было бы на месте делать некоторые работы, так что нам в некоторых случаях можно было бы обойтись без копирования и приносить туда даже чрезвычайно объёмистый материал. Следующая связь имеется с тамошним 20 (арсенал в Нанкине. – М.А.), который уже доставлял нам материал в массовом количестве. Его перевод в Гамбург (Гонконг. – Авт.), благодаря закрытию его тамошнего предприятия теперь стал невозможен. Другая связь № 1 является одним человеком (№ 21 – связь к офицеру военной академии. – Авт.) в Неаполисе, который так же как и № 22 (№ 21 – связь к офицеру военной академии. – Авт.) имеет связи с производством. Кроме того, 21 имеет связи с 50 (Наньчан. – Авт.) и 51 (Фантун? – Авт.), которые, однако, до сих пор использовались только частично».

«№ 2 (Лю Иепин. – Авт.), работает для нас только отчасти, делает по большей части переводную работу, но одновременно имеет связь с 22 (связь к офицеру военной академии в Нанкине. – Авт.), которая для нас становится всё плодотворнее. Одновременно этот 22 имеет также хорошие связи с …? и начинает нас снабжать совершенно исключительным материалом. Его дальнейшие шаги в отношении 53 (штаб гарнизона в Нанкине. – Авт.) также уже начаты. Другая связь № 2–23 („секретарь Гоминьдана“. – Авт.), в настоящее время очень мало дающая, так как этот человек заработал очень много денег на делах больных (супруги Руэгг-Рудник. – Авт.) большого дома (представителей Коминтерна в Китае. – Авт.) и теперь разленился. № 2 также принадлежит к тесному кругу моих туземных сотрудников, которым я доверяю».

Если выражение «поддерживает связь», «имеет связь» применительно к Чжану обозначало, что он сначала привлёк к сотрудничеству этих людей, а в последующем поддерживал с ними связь, то применительно к Лю это обозначало, что он выступал в качестве связника с людьми, завербованными всё тем же Чжаном.

«Также и № 3 (Сяо Пинши. – Авт.), которого мы в ближайшее время должны перевести на юг, он также относится к моим исключительно доверенным людям. У него здесь на месте, т. е. в Штеттине (Шанхай. – Авт.), имеются связи с 3-а (китайская механическая мастерская. – Авт.), который имеет связи с 54 (военное министерство. – Авт.) и уже дал некоторые, хотя и немногочисленные материалы. Человек несколько ленив, если бы захотел, мог бы дать много больше. Он работает не за деньги, а так – из „дружбы“. Кроме того, № 3 имеет связи с туземным адвокатом (3-б. – Авт.), который, со своей стороны, имеет довольно хорошие связи с японцами. Пригоден только в качестве источника информации. Наконец 3 имеет связи с 3-с – солдат (78-й дивизии. – Авт.), который стал давать очень хорошие данные относительно своей войсковой части и от которого мы много ожидаем, если он ещё в живых».

Первые номера в нумерации китайских сотрудников резидентуры, выступавших в качестве групповодов, свидетельствовали об их важности. Об их близости к Рамзаю свидетельствовал и тот факт, что двоих из них Макс Клаузен в своих воспоминаниях называл адъютант Рихарда № 1 и адъютант Рихарда № 2. Конечно, речь шла о Чжане и Сяо.

«Связь № 4 – известные журналисты, по количеству является одним из самых лучших источников информации через непосредственную связь с важнейшими местными журналистами, политиками, а также и с иностранными кругами. Фиксирование разговоров с ними, которые мы обязательно и подробно получаем, уже часто представляло для вас значительную ценность. Связь имеет только то затруднение, что дело идёт об очень сложном, больном и также находящимся под большим наблюдением человеке (Агнес Смедли. – Авт.). Сотрудничество очень плодотворное, но чрезвычайно трудное и очень опасное. Круг знакомств этого лица, благодаря своеобразию личности, может быть почти безгранично широк, только не до официальных британских и американских кругов, которые относятся к этому лицу очень отрицательно и с большим недоверием. В значительной степени значительная продукция этого источника зависит от моих лично с ним отношений. Это лицо, правда, стало бы работать и с другими, но интенсивно только тогда, когда налицо имеется моё личное доверие и моё личное знакомство».

«Ещё больше это касается № 5 („высокий кит[айский] чиновник Чэнь“. – Авт.). Этот имеет знакомства, доходящие до высоких правительственных кругов, и что очень важно, также и в оппозиционных к правительству кругах. Однако он даёт известное ему и всё, что он узнаёт, в большом количестве только тогда, когда он имеет личное доверие. Длилось больше года до тех пор, как он стал давать мне очень много из того, что ему известно. Теперь всё регулярнее. Этого человека было бы ещё труднее передать, чем № 4». Речь шла о профессоре Чэнь Хансене (№ 112, «Хан»).

Под № 6 у Зорге проходил Ходзуми Одзаки, его характеристика, а также характеристики других упоминаемых в письме японцев приводятся отдельно.

«№ 7 является связью к представителю большого дома, личность которого, к сожалению, очень часто меняется, Однако кто бы это ни был, у нас имеется связь, тем или иным способом». В конце декабря 1931 г. в Шанхай заехал очередной представитель Большого дома «комсомолец» Стефан Цвиич (Юлиус, Андрей), который «продержался» в Китае всего лишь год.

«№ 8 (Урсула Гамбургер. – Авт.) пока что может быть использован[а] только в качестве места встречи. Предоставляет нам дом и свои услуги. Так как он[а] живёт только в скромных условиях, он[а] не может быть использован[а] для более крупных финансовых связей [целей]».

«№ 9 (доктор Войдт. – Авт.) в противовес № 8, которого мы достали только в последнее время. Во-первых, он связан со всем торговым миром в качестве руководителя важного концерна. Во-вторых, он имеет такие возможности помочь нашим людям в отношении создания положения (легализации. – Авт.), в-третьих, он согласен держать на своём текущем счету для нас деньги до 1000. Если дело будет касаться более крупных сумм, он предоставит нам текущий счёт своей фирмы. Мы выжидаем несколько недель для того, чтобы дальше за ним понаблюдать и его обработать, чтобы совершенно в нём уверившись, подробно вам о нём сообщить для дальнейшего и более широкого использования».

«№ 10 (барон Жирар де Сукантон, близкий сотрудник Семёнова. – Авт.) является ещё более умным из здешних проходимцев, но и самым опасным. …Кроме того, он теснейшим образом связан с № 11 (германский инструктор Мёлленхоф. – Авт.) – доктор и его брат здесь на месте».

«№ 13 (сотрудник американского торгового атташе Арнольда в Шанхае. – Авт.) – является новым достижением, который очень хорошо и усердно для нас работает, правда в надежде, что через некоторое время мы поможем ему перебраться в центр и там учиться. В былые времена он являлся членом клуба у себя на родине. Материал от него вы уже неоднократно от нас получали».

«№ 14 (немецкая община и консульство. – Авт.) – мои собственные связи с моими земляками, начиная с консульства и до отдельных лиц здешней общины. Через наши многие другие связи эти мои земляки выявляются как очень малоценные с информационной стороны. В настоящее время мы знаем уже гораздо больше, чем они. Целью наших стремлений является только возможность строиться в некоторых больших фирмах, чтобы быть настолько в состоянии контролировать военные поставки для этой страны, поскольку они идут через их руки, Кроме этого от них много пользы не будет».

«№ 15 („Макс“, представитель ТАСС. – Авт.) – является также совершенно новым достижением. Мы делаем с ним наши первые попытки, но они не сулят больших надежд».

«Здесь на месте мы имеем очень хорошие связи с № 17 („Лия“, Сун Цинлин – вдова Сунь Ятсена. – Авт.), – отмечал Рамзай. – Я встречаюсь с ней приблизительно один раз в каждую неделю. Всё же со времени её возвращения она очень изолирована и может быть использована только в качестве информационного источника. Она не может доставлять нам материал».

По оценке Зорге, «связи здесь на месте» являлись «преимущественно информационными и в очень малой степени документальными». Сам Зорге вкладывал в эту фразу, потерявшую после перевода и расшифровки всякий смысл, то содержание, что в Шанхае от агентуры поступало мало документальной информации, по большей части информация была устная.

«На юге» – в Кантоне и Гонконге – у шанхайской резидентуры имелось «два прекрасных туземных работника», с которыми была установлена «связь при помощи поездок, через 4–5 недель». Речь шла о Цай Юншан и её муже Тун Шаомине. «К сожалению, один из них очень тяжело болеет лёгкими и, вероятно, вскоре будет неработоспособным, – писал о Туне Зорге. – Они имеют постоянным местопребыванием 57 (Кантон. – Авт.) и 58 (Гонконг. – Авт.), теперь уже создали регулярную связь с 29/28 абс („28 и 29 – тесные кит[айские] родственники в Кантоне и Гонконге“. – Авт.) и систематически расширяют эти связи, они уроженцы 57 и имеют поэтому очень много знакомых родственников. Политически, к сожалению, они несколько слабы в отношении познания материалов. Оба очень надёжны и я считаю их работниками вполне заслуживающими доверия. Они находятся у нас на постоянной службе. Нет никакого сомнения в том, что если не случится ничего особенного, можно будет ожидать ещё гораздо более широкого развития в ближайшие месяцы, в особенности, в нашей работе на юге. Поэтому мы уже думали об организации новой мастерской (радиостанции. – Авт.). Мы начали подготовку брата № 3 в специальной для этого школе. Во всяком случае, это займёт ещё несколько месяцев. Брать кому-нибудь из нас специально для этого уроки не стоит, так как наши оба друга самостоятельны и, как уже говорилось, поддерживают со мной личную связь приблизительно каждые 4–5 недель. Тогда мы всё обсуждаем и распределяем задания. Маленькая мастерская была бы хороша только потому, что в промежутки времени письменная связь чрезвычайно ненадёжна, хотя мы уже выработали собственный небольшой шифр».

На начальном этапе находилось развёртывание работы в северо-восточном Китае: «В самом начале находятся наши отношения с 24 (агент в Пекине. – Авт.). Человек работает для нас только три месяца. У него также есть своя собственная связь в 25 („бригада войск Чжан Сюэляна“. – Авт.), которая, однако, не имеет связи с уже упомянутым выше техническим работником. Его источник установил довольно хорошие связи с 59 (19-я армия. – Авт.), и мы ожидаем дальнейшего развития в этом направлении. Кроме того, он вновь установил связь с 24а, что, возможно, даст хорошие результаты, так как дело идёт о высоком чиновнике. Далее совсем новые и ещё не дающие больших результатов связи 24 простираются до 60 (Сиань, административный центр провинции Шэньси. – Авт.) и 61 (провинция Шаньси. – Авт.). Материал, который мы вам до сих пор посылали, разумеется, ещё слаб, но, как говорилось, три месяца здесь очень малый срок, начало всё же положено. До сих пор мы не относили совершенно эту местность к району нашей деятельности, а то мы уже давно сделали бы эту попытку. На этих днях мы сделаем новую попытку через № 1».

«Очень слаба наша работа в Гамбурге (Гонконге. – Авт.)», – констатировал Зорге.

«Нашу старую связь, которую мы приняли от Шерифа (в Ханькоу. – Авт.), мы погнали к черту, она никуда не годна. Теперь у нас имеются 30 и 31, от которых мы не ожидаем многого». № 30 имел положение в «тамошнем банке». «31 относительно новый, только начинает, он туземный адвокат, который делает работу для нас, между прочим, за небольшие деньги. Следовательно, здесь наш самый слабый пункт, хотя мы отдаём себе полный отчёт в важности этого пункта, эти связи, разумеется, слишком слабы. Однако не следует забывать, что мы до сих пор ещё имеем почтовую связь, что очень затруднительно, так как имеется строгая цензура. Однако мы вам обещаем дальше работать в направлении этого пункта», – заверял Центр Рамзай.

Были установлены и первичные связи в ряде провинций Китая. Так, только начала «работать» связь № 33 в провинции Хэнани. Как «случайную связь» определил Зорге источник в дивизии, расквартированной в провинции Хунань, «так как почтовые посылки совершенно исключены, только от времени до времени удаётся устанавливать связь».

№ 34 (инструктора в Ханькоу. – Авт.) являлся коллективным номером, так как представлял собой ряд «связей с профессорами, как № 11, с которым я сам очень дружен». «В информационном отношении мне предоставлены многие возможности, когда я туда приезжаю», – отмечал Зорге.

«Время от времени» шанхайской резидентурой поддерживалась «связь с 60 (Сиань. – Авт.), где мы имеем двух друзей, которые иногда вспоминают о нас, – одного офицера и одного учителя».

«В отношении этих внешних связей мы придерживаемся следующей точки зрения: усиление работы в Неаполисе (Нанкин. – Авт.), развитие 24 (Пекин. – Авт.) и всеми средствами достижение результатов в Гамбурге (Гонконг. – Авт.). Работа на юге (Кантон, Гонконг. – Авт.) дальше будет идти довольно хорошо», – подвёл итог Рихард.

В письме Зорге остановился на трудностях организации связи с Харбином, куда направлялась курьером почта из Шанхая и откуда поступала почта из Москвы: «Мы очень просим, чтобы к следующей почте приехал бы друг с севера и взял бы нашу почту. Большая задержка этой почты связана только с тем, что мы были настолько напряжены ввиду здешних событий, что мы не могли найти времени, чтобы выехать, и благодаря событиям на севере мы не были уверены в том, может ли кто-нибудь из нас ехать. Так как нужно иметь в виду, что каждый из нас ездил уже несколько раз и что для нас чрезвычайно неприятно опять ехать через японскую зону. Банда постепенно нас уже узнала. Если бы было возможно, чтобы кто-то приехал с севера, мы могли бы уже через 4 недели отправить почту № 8. Я думаю, что вам это было бы приятнее, так как на этот раз почта приобретает такие большие размеры, что вам самим будет трудно сразу столько обработать. Почти 40 фильмов, конечно, не мелочь. Пожалуйста, дайте распоряжение северу в течение ближайших 4-х или 5-и недель кого-нибудь прислать».

В завершение своего письма Рихард коснулся вопроса финансирования шанхайской резидентуры. Центр принял во внимание обоснования Зорге и пошёл на увеличение ассигнований: «Мы получили ваше согласие на увеличение наших месячных расходов. Мы, конечно, будем стараться по возможности не переступать указанной границы. Пожалуйста, не забывайте, что теперь благодаря последним событиям все подорожало. С одной стороны, потому, что старые связи разрушены и должны быть созданы новые, с другой стороны, потому, что теперь все настоятельнее требуется организация связи посредством поездок. Там, где раньше мы рисковали получать материал простой почтой, в настоящее время совершенно необходимо лично получать почту с севера, юга или запада. Это, разумеется, очень сильно затрудняет и удорожает работу. Тем не менее, однако, мы знаем цену каждому золотому доллару и обещаем быть крайне экономными».

Хотя в документе частично отсутствовала внутренняя логика, некоторые сведения были фрагментарны и не поддавались расшифровке и присутствовала определённая путаница (что могло быть, впрочем, и следствием некачественного перевода), – тем не менее основа шанхайской резидентуры закладывалась именно в начале 1932 года, и этот факт в документе просматривался.

Заместитель начальника 2-го Отдела Р. М. Кирхенштейн оценил проделанную Рамзаем работу в документе, названном «Резолюция руководства»:

«1. Работа несколько двинулась вперёд, но надо бы отметить отсутствие источников, освещающих японскую армию. В дальнейшем работа должна вестись именно в направлении привлечения таких лиц, которые были бы в состоянии дать материалы по японской армии. Надо дать Рамзаю такую установку, что нам требуется. Между прочим, от Рамзая до сих пор не получено ни одного описания операции.

2. Связь с источниками держится, главным образом, на одном Рамзае. Пауль и Джон в работу не втянуты. Хотя незнание английского языка является некоторой помехой, но не может служить препятствием к привлечению П. и Д. к работе. (П. и Д. знают немецкий и французский языки.) Передав часть источников Паулю и Джону, можно будет их основательно разработать, а также в большей степени застраховать аппарат от провала.

3. Надо указать Р., что техника фотографирования никуда не годится. Некоторые достижения имеются по части мат[ериалов]. Из-за плохого качества снимков использовать нельзя.

4. Необходимо послать оценку политического доклада Рамзая».

В Центре на основании февральского оргписьма Рамзая были составлены «Краткие характеристики источников шанхайской резидентуры», по которым были сделаны следующие «Выводы»:

«Агентурная сеть шанхайской резидентуры весьма обширна и разнообразна. Ряд источников резидент характеризует как весьма ценных и надёжных. Тем не менее, по имеющимся материалам, почти не представляется возможным дать более или менее конкретную характеристику и оценку каждого источника в отдельности. Иногда резидент ограничивается лишь указанием номера источника, не называя ни его личных качеств, ни круга и источников доступной ему информации. Отсутствуют данные о том, кто из источников, и какие именно, даёт документальные данные. По определению самого резидента, работа резидентуры пока что зиждется, по большей части, на устной информации. Самыми опасными, с точки зрения возможного провала, являются источники №№ 10 (барон Жирар де Сукантон, близкий сотрудник Семёнова. – Авт.) и 11 (германский инструктор Мёлленхоф. – Авт.).

В целом же сеть нужно признать, безусловно, ценной и работоспособной (выделено мной. – Авт.)».

Особый предмет переживаний Зорге составляла Агнес Смедли. 14 февраля 1932 г. «Рамзаю» за подписью «Михаила» пришла телеграмма следующего содержания:

«Нельзя ли до приезда нашего корреспондента организовать дачу Агнессой хотя бы не под своей фамилией регулярно по телеграфу информации о событиях в Инпрекорр или нейтральную рабочую прессу Европы „Берлин ам Морген“ и др.».

Под нашим журналистом подразумевался «Макс» (Овадис).

«Инпрекорр» – «Inprekorr» (Internatinale Presse-Korrespondenz) представлял из себя информационный бюллетень ИККИ для печати. Бюллетень издавался на трёх языках – немецком, английском и французском. Самым большим по объёму и количеству номеров было немецкое издание бюллетеня, редакция которого с 1924 г. находилась в Берлине, здесь же располагалась издательская база. Бюллетень продолжал регулярно выходить вплоть до марта 1933 г. После прихода фашистов к власти в Германии бюллетень перестал издаваться.

22 февраля 1932 г. из Шанхая в Москву ушла телеграмма:

«Агнес согласна. Так как она больше не имеет разрешения посылать пресстелеграммы вследствие увольнения от „Франкфуртер Цайтунг“ и по причинам чисто полицейским, мы предлагаем по соглашению Ровера её телеграммы посылать в центр через ТАСС. Там Вы должны позаботиться о дальнейшей рассылке. Её телеграммы будут отмечаться особым номером. Если согласны с предложением, то полагаем, что присылка корреспондента излишня, ибо Агнесс наиболее подходящая. Срочите ответ. Рамзай».

В этом случае, полагал Зорге, присылка отдельного корреспондента была бы излишне, ибо Агнес была наиболее подходящей кандидатурой. Последняя рекомендация вряд ли являлась оправданной – привлекать к Смедли излишнее внимание не следовало, хотя она и не являлась агентом в полном смысле этого слова.

Увольнение Агнес Смедли из «Франкфуртер Цайтунг» являлось следствием нарастания правых настроений в стране, и корреспондент с ярко выраженной, подчёркиваемой «левой ориентацией» и субъективной в своих оценках событий, происходивших в Китае, уже перестал устраивать редакцию газеты.

На сообщение Рихарда о согласии Смедли из Коминтерна 28 февраля пришёл ответ: «Рамзаю. Посылка депеш Агнессы прямо в адрес ТАСС нецелесообразна… Михаил». В этой связи вопрос о направлении Агнес информации в Инпрекорр или нейтральную рабочую прессу Европы «Берлин ам Морген» оставался открытым.

Зорге и не подумал отступаться, получив отрицательный ответ. Уже 1 марта он отправляет очередную телеграмму, предназначавшуюся Пятницкому, с настоятельной просьбой организовать и сообщить нейтральный адрес прессы в Европе, куда Агнес могла бы посылать депеши. Этот орган должен был передать ей право для посылки пресс-телеграмм. Ответа на свой запрос по поводу адреса для отправки корреспонденции Зорге так и не получил.

В своём письме, отправленном из Шанхая в мае 1932 г. на имя И. А. Пятницкого, Зорге помимо проблемы передачи поддержания связи с «больными» представителями Коминтерна в Шанхае, опять вернулся к вопросу об использовании корреспонденций Агнес Смедли:

«… Мы удивляемся очень, что Вы на наше предложение использовать для газетной работы в интернациональном масштабе А. (женщина) не реагируете. Роберт (Г. Эйслер. – Авт.) знает её лично очень хорошо. Напротив, Вы посылаете сюда уйму людей, которые частью не очень применимы и нуждаются в годе-другом для того, чтобы начать что-нибудь понимать в здешних условиях, если им суждено вообще чему-нибудь выучиться. Почему это? А. могла бы на основе нашего предложения сделать в три раза больше, и это обошлось бы в три раза дешевле. В этой связи хотим обратить внимание на то, что помощь с её стороны необходима с тем, чтобы вернуть ей каким-нибудь образом деньги, которые ей следует получить от „Москоу ньюс“ (издавалась в Москве с 1930 г. по 1949 г. один – два раза в неделю. – Авт.) и за перевод книги у себя дома. А. в настоящее время без занятий, пишет новую книгу и сидит без денег. Дома же, в центре, для неё лежит много денег, которые, однако, ей не послали. Мы просим очень посодействовать, в Ваших собственных интересах, чтобы она получила деньги. Рамзай».

Возможно, имелась в виду книга, над которой работала Агнес: Chinese Destinies: Sketches of Present-Day China. N.Y.1933.

В одном из очередных писем Центр сообщил, что передал обращение «Рамзая» «Михаилу» по назначению. Сам факт обращения Зорге непосредственно к Пятницкому говорит о многом и, в первую очередь, об личностных отношениях, связывавших их друг с другом ещё с коминтерновского периода Зорге.

Однако и это обращение осталось без последствий. Но подобное отношение Центра не обескуражило Зорге и не охладило его пыл.

В августе 1932 г. Зорге писал: «…7) В одном из наших последних орг[ганизационных] писем мы вас просили о том, чтобы лицу, указанному в следуемом рапорте Ст. 4 (Агнес Смедли. – Авт.), была оказана помощь. Она должна заключаться в содействии для того, чтобы ему переслали сюда хотя бы часть его денег, находящихся у Москоу Ньюс и ему причитающихся, и денег, которые находятся для него в издательской фабрике и в деревне (Москве. – Авт.). Переслать или через границу, или так, чтобы эти расчёты имели место здесь в нашем бюджете. Мы ещё раз обращаемся к вам с этой просьбой только по причине того, что это лицо для нашей работы является исключительно ценным и сейчас находится в такой нуждаемости, которая ставит под вопрос его дальнейшую работу для нас. Положение осложняется ещё и тем, что оно не берет денег, которые ему причитаются за его издержки для нас. Таким образом, и в этом отношении ничего нельзя сделать. … По указанию этого лица, оно имеет в центре в обоих названных местах около 3000 в валюте своей страны. Письма этого лица непосредственно в эти места не имели успеха».

В другом письме, датированном также августом 1932 г., сообщалось, что круг знакомых «Агнес Смедли (теперь Ст. 4) из-за подозрения полицией и преследований не так обилен, как прежде, но все же мы надеемся, что эти трудности через некоторое время отпадут».

6 октября 1932 года Рамзай направил телеграмму из Шанхая: «В интересах дальнейшего сотрудничества с Агнессой просим: обеспечить её заработком около 50 ам. долларов путём её сотрудничества для какой-либо сов[етской] газеты или журнала. Гонорар она может получать через Тассмана (сотрудника ТАСС. – Авт.). Кроме того, она просит содействия в получении около 200 амов, причитающихся ей за её статьи в газете „Земля и фабрика“».

Эстафету привлечения Центра к трудоустройству Агнес Смедли в каком-нибудь советском или иностранном журнале или газете у Рамзая перенял Пауль с таким же нулевым результатом. Москва считала, что Смедли должна сама искать себе работу корреспондента западной или американской прессы, без привлечения сил со стороны.

19 апреля 1932 года из Москвы пришла почта, в которой давалась оценка материалов, отправленных из Шанхая в феврале. В этой связи в письме центра затрагивалось «несколько технических и практических вопросов»: «При составлении оценок на присылаемый материал нам необходимо знать источника. Это позволяет не только правильно оценивать материал, но и работу В/источника. Вот почему мы в прошлом просили Вас прислать Вашу сеть. Это значит не только схему Вашей сети, но и подробную и персональную характеристику и возможности с указанием их настоящих имён и т. д., дав каждому из них постоянный № или кличку, которыми в будущем в нашей переписке мы могли бы пользоваться.

Некоторые затруднения доставляет нам неодинаковое кодирование В/писем. Такое кодирование в значительной доле теряет значение, когда Вы при этом же письме, т. е. с этой же почтой посылаете и составленный Вами на это письмо код.

Мы изучаем Вашу сеть, каждого из источников, проверяли и должны проверять представленный материал. А для этого мы должны хорошо знать нашу сеть, работу каждого из наших источников на всех участках работы. Это нужно и для руководства нашей сетью».

В этой связи Центр обратился к «Рамзаю» со следующей «просьбой»:

«1) На каждый материал, представленный Вам источником, отмечать его № и дату представления материалов.

2) Представлять опись на все материалы, посылаемые нам почтой, нумеруя их порядковыми номерами с тем, чтобы при наших оценках, посылаемых Вам, могли ссылаться только на № Вашей описи и порядковый номер материала.

3) Дать подробную характеристику Ваших источников.

4) Набросать схему Вашей сети по источникам, по их возможностям и территориальному расположению.

5) При появлении нового источника – сообщать нам о нём подробно».

Было сказано и «два слова» о «Вашей сети»:

«Характеристика её, посланная Вами, далеко не полна и не даёт точного представления о каждом Вашем источнике. Судя по тому материалу, оценки на который мы вам при этом присылаем, работа её значительно продвинулась вперёд (выделено мной. – Авт.). Но надо одновременно признать, что отсутствуют постоянные источники, освещающие японскую армию. Работа должна вестись в направлении привлечения таких источников».

В письме Центра вновь затрагивалось существовавшее в резидентуре «распределение работы» и повторялись указания по устранению существовавшего перекоса в распределении обязанностей:

«По всем материалам красной нитью проходит, что все связи с источниками держатся Вами. Пауль и Джон в работу не втянуты. Незнание английского языка является значительной помехой, но не может служить препятствием привлечения товарищей к работе. Передача хотя бы части источников Паулю и Джону позволит более основательно разработать эти источники. Это даст возможность большей страховки от провалов, не говоря уже о том, что это несколько Вас разгрузит».

А 3 апреля из Шанхая ушла в Москву почта № 8 (состоявшая «из 32 фильм[ов] и приложений»), в которой Рамзай, в том числе, доложил о легализации «Пауля» и «Джона». «… При помощи нам предоставленных [для] Павла [Пауля] и Джона средств для создания хорошего дела, чтобы могли жить из него, мы достигли большого успеха. Оба вошли в дело, и мы получили от заслуживающей уважение большой фирмы много товаров в кредит благодаря хорошим связям, найденным нами здесь. Мы думаем, что потребность в фотографических аппаратах и товарах всего сеттльмента этой восточной части может быть удовлетворена. К тому же ещё при особо льготных ценах. Просим это иметь в виду, если ваши деловые друзья на севере испытывают потребности в этих товарах. Скоро сообщим вам адрес этого предприятия, чтоб вы … (если хотите) прибывающих представителей вашей главной фирмы могли направить по этому адресу».

В почте № 8 Рамзай изложил свои претензии к руководству Центром работой шанхайской резидентуры:

«… последняя ваша почта датирована 23/XII пр[ошлого] г[ода]. Связист, который должен доставить вам большое количество подарков и товаров, прибыл пару дней тому назад и ничего не привёз для нас, так что нам приходится рассчитывать на то, что раньше июня едва ли что-нибудь получим от вас. Мы находим это положение ненормальным и вредным, исходя из той стадии развития, в которой мы находимся. Вы должны бы, насколько возможно часто, сообщать ваши потребности и реагировать на всё возраставшие посылки с нашей стороны, чтобы мы могли вашим желаниям соответствовать. Но реагировать только через 4–5 месяцев на … (неразборчивый перевод в тексте письма. – Авт.) вам вещи кажется нам немыслимым в дальнейшем. Постарайтесь поддержать нас, чтобы мы имели больше контакта с вами, чем до сих пор. Кроме того, мы должны, к сожалению, констатировать, что вы совсем не отвечаете на наши вопросы.

Шесть недель тому назад наш друг Джон привёз почту для нас из дому. В этой почте находилось особое деловое письмо с незнакомым нам деловым шифром. Мы тут же запросили, что это письмо означает и как его читать, по сегодняшний день ответа не получили. Мы предполагаем, что письмо важно для нас, ибо в основном письме оно упоминается … (неразборчивый перевод в тексте письма. – Авт.) подчёркивается, что это основной пункт ваших указаний. Если мы так редко имеем связь с домом, то приходится лишь сожалеть, что не имеем возможности читать ваши сообщения и наши вопросы не получают ответа».

Через 14 дней после отправки почты № 8 из Шанхая была отправлена почта № 9 (22 апреля 1932 г.). «Мы надеемся, что вы этим темпом будете довольны. К сожалению, на этот раз наши собственные доклады не могли быть точны, – докладывал Зорге. – Я лежу в госпитале со сломанной костью [Я лежу в госпитале со сломанными костями. – Авт.], так что у меня нет возможности работать, во всяком случае очень мало».

Рука в гипсе было следствием езды на мотоцикле с недозволенной скоростью и последовавшей 11 апреля дорожной аварией.

Почта № 9 направлялась через Доктора (одного из братьев Гольпер) напрямую Берзину.

У Рихарда складывалось впечатление, что «Доктор» всегда и всеми способами стремится зарабатывать деньги, в том числе и на резидентуре. И это, судя по всему, было справедливо. Зорге, видимо, забывал, что братья Гольпер – коммерсанты.

«Эту почту берет с собой Доктор. Мы просим вас его отношение к нам регулировать именно в такой форме, чтобы мы имели с ним, по возможности, меньше дел, – обращался к Центру с просьбой „Рамзай“. – Мы не очень довольны настоящими связями с ним. У нас такое впечатление, что всегда всеми способами хочет зарабатывать деньги. В то время, когда он ещё держал наши деньги, он всегда брал больше, чем полагается банковскими займами (он ставил проценты больше, чем полагалось банковскими переводами. – Авт.) … Кроме того, имеется достаточно случаев, в свете которых мы желали бы иметь меньше связи с ним; тем более что он нам ничем не может помочь ни в легализации, ни в получении книг (почты. – Авт.)».

Братья Гольпер не воспринимались ни одним резидентом. Тем не менее от их услуг нельзя было отказаться, так как они использовались и в качестве курьеров по отправке и доставке почты резидентуры, и принимали посланцев Москвы по условиям явки в своём офисе. Не говоря уже о том, что вся переписка о коммерческих операциях братьев Гольпер с Центром (Берзиным) шла через шанхайскую резидентуру.

Учитывая настойчивые просьбы «Пауля» и «Джона» направить их жён в Шанхай, «Рамзай» обратился к Центру в поддержку высказываемых пожеланий, мотивируя это оперативной необходимостью:

«Мы обращаем В/внимание, что сейчас проделанная легализация Джона и Пауля будет стоить больше на 200 ам. долларов, чем было предположено. Но мы думаем, что сделанная легализация будет очень хорошей и очень практичной. Все расходуемые суммы находятся в нашем распоряжении и могут быть в большей части употреблены для н/работы. Но для приведения устроенной торговли нам нужны жёны Павла, Джона. Они могли бы нам помочь в работе, связанной с этой торговлей». Как подтвердит дальнейшая переписка, ходатайствуя перед руководством IV Управления о направлении жён сотрудников резидентуры в Китай, Рамзай предполагал, что их пребывание в Шанхае не будет осуществляться за счёт уже установленной фиксированной сметы.

В конце оргписьма, отправленного с почтой № 9, Зорге сообщил о фактах, с которых должен был бы начинать письмо: «В настоящий момент мы имеем утери [потери] по н/связям на Юге и в Нанкине. Но мы надеемся потерянные эти связи через некоторое время заменить. Такие удары здесь при всё меняющейся обстановке нельзя предвидеть (выделено мной. – Авт.). Мы надеемся, что вы по этому поводу не будете очень недовольны нами».

29 апреля Рамзай доложил о появившихся возможностях по приобретению топографических карт Китая:

«Есть возможность приобрести китайские топографические карты Южного и Центрального Китая, масштабы около 3-х вёрст в дюйме. Позднее, быть может, и Северного Китая. Плата невысокая. Нужны ли они Вам и стоит ли их фотографировать? № 213.

Рамзай.

Шифр.

Шанхай, Рамзаю.

Топографические карты Китая

всех районов приобретайте и

фотографируйте, если нельзя прислать.

Старик.

30/IV 32».

Весной 1932 г. в Шанхай приехал Клаузен. Он по поручению харбинского резидента привёз деньги для Зорге (6 тыс. американских долларов) и должен был забрать от него почту. Имея несколько дней в запасе, Клаузен озаботился проблемой собственной легализации. Он отправился в компанию «Мотор К. Мелчерс энд Ко» и договорился, что будет представлять компанию в Маньчжурии. В результате Макс получил четыре мотоцикла различных марок по оптовой цене. В Мукдене Клаузен открыл магазин по продаже мотоциклов и велосипедов, которые он достал у одного немецкого коммерсанта. За два года им было продано всего несколько велосипедов и ни одного мотоцикла. Позже, в 1946 г., Клаузен считал, что его легализация была «неплохой».

Иного мнения Макс был о своей информационной работе в Мукдене. Его единственный источник – русский по имени «Юрий» – приносил «…только снимки японского вооружения и снимки, которые делались с аэроплана». Однако вскоре «Юрий» вынужден был уехать в Харбин, так как, по словам Клаузена, «…белогвардейцы сильно мешали ему в его работе по сбору информации». Клаузену пришлось самому действовать в этом направлении. Через русского еврея по фамилии Гриниц он познакомился с офицером-белогвардейцем, в недалёком прошлом советником в армии Чжан Цзолиня. В первый раз «агент» передал Клаузену «некоторые сведения», во второй – предложил принять участие в продаже оружия и попросил «на время» печатную машинку, получив которую, скрылся.

Вскоре харбинский резидент прислал в Мукден нового человека для сбора информации. Это был Генрих Шуерманн, который, как и Клаузен, никогда агентурной работой до этого не занимался и, как вскоре выяснилось, не собирался ею заниматься. Зато стал компаньоном Макса по «продаже» мотоциклов. Шуерманн много работать не любил. Он поздно вставал и тратил половину дня на свой туалет.

Клаузену удалось найти подход к немецкому консулу в Мукдене Тиггесу, который стал его приглашать на обеды и игру в карты. Макс старался получить у консула информацию, «…но не знал, как приступить к этому, не имея опыта». Однажды в Мукдене появился харбинский нелегальный резидент. Он попытался выяснить, можно ли здесь спрятать «мыло» – динамит. Однако никаких советов по методам добывания информации не дал.

Вот, пожалуй, и всё о разведывательной деятельности Макса Клаузена в Мукдене на протяжении более полутора лет. В Мукдене он оставался до августа 1933 г., когда, наконец, было принято решение отозвать его в Москву.

В 1946 г. Клаузен писал: «Единственное, что нам было нужно, это начальник вроде Рихарда». И ещё: «В Шанхае я приобрёл опыт определять, кто является шпионом. В этом деле большим специалистом был Рихард».

5.3. Войдт – агент, возможности которого так и не были использованы в полной мере

В февральской почте № 7 «Рамзай» впервые под № 9 обозначил доктора Гельмута Войдта, к которому искренне был привязан многие годы, с которым хотел сотрудничать в последующем в Японии. Рихард видел в Гельмуте достойную кандидатуру для своей замены на посту руководителя нелегальной резидентуры в Токио. И только непостижимое упорство Центра привело к тому, что Зорге оказался в японской тюрьме, а Войдт умер естественной смертью.

Зорге присвоил Войдту псевдоним «Вальтер». При «Пауле» (Римме) и «Джоне» (Стронском) Войдт в конце февраля 1933 г. получил псевдоним «Вот», судя по всему это было сокращение фамилии Войдта или её неправильное написание, а вовсе не псевдоним. Уже после приезда «Абрама» (Бронина) Войдту был присвоен новый псевдоним – «Коммерсант».

Отсутствие преемственности в работе агентурного отдела IV управления приводило к повторному использованию одного и того же псевдонима. Так, под псевдонимом «Коммерсант» в резидентуре «Джима» (Гурвича-Горина) в 1928–1929 гг. уже проходил Эттингоф (Лурье), заведовавший коммерческой частью шанхайского агентства КВЖД, который был привлечён к агентурной деятельности как «вербовщик за небольшие деньги». Личность достаточно скользкая, от сотрудничества с которой пришлось со временем отказаться.

И из-за непростительной небрежности по учётам Центра стал проходить всего один «Коммерсант». Причём первый бросал тень на второго. «Коммерсант – немец. Живёт под фамилией Лурье, Эттингоф или Войдт К. Н.», – значилось в личном деле «Коммерсанта», начатом 15 октября 1932 г. и законченном 1 июля 1938 г.

Подобный случай был далеко не единичным. Прибывший в Китай корреспондент ТАСС Овадис имел псевдоним «Макс». Это уже был второй «Макс» в Китае. Первым, как известно, был Макс Клаузен (он же «Ганс»). Подобная ситуация привела к тому, что в переписке пришлось объяснять, кому принадлежит авторство одного из докладов, направленных в Центр за подписью «Макс». Это – «Макс – Юзя», а не «колбасник», который находится в Мукдене, сообщали из Шанхая. В случае с «Коммерсантом» разобраться так и не удалось.

Гельмут Войдт родился в 1903 г. в Силезии в семье мелкого немецкого чиновника. Окончил юридический факультет университета. Родителям его пришлось пойти на большие жертвы и лишения, чтобы дать сыну престижное образование. Характеризуя Войдта, Урсула Гамбургер писала о нём следующее: «Коммерсант поставил себе целью выбраться из невзрачной и бедной среды его родителей и стать самостоятельным крупным человеком. Благодаря своим хорошим способностям, упорству и самолюбию Коммерсант в полной мере достиг своей цели».

В 1929 г., когда Войдту было всего 26 лет, крупнейшая германская электротехническая фирма АЭГ (AEG – Allgemeinen Elekrizitaetsgesellschaft), центральный офис которой находился в Берлине, послала его коммерческим руководителем китайского филиала фирмы в Шанхай. Эта должность не только высоко оплачивалась, но и обеспечивала Гельмуту Войдту видное положение в шанхайском деловом мире и германской колонии. Войдт был женат, но детей у него не было. Именно при его активном содействии год спустя в Шанхай прибыло семейство Гамбургеров.

Муж Урсулы, Рудольф Гамбургер, был школьным товарищем Войдта, и между ними быстро восстановилась старая дружба. Более того, первое время Гамбургеры жили в доме Войдта (56, Edinburgh Road на территории международного сеттльмента). И именно у него в доме Зорге встречался с агентами.

«В Шанхае, имея много свободного времени, – отмечала Урсула, – Коммерсант стал интересоваться экономическими и политическими вопросами и скоро осознал ничтожность своих юношеских идеалов и невозможность их осуществления в капиталистическом обществе. Он начал изучать марксистскую литературу и интересоваться жизнью в Советском Союзе».

Для понимания этой эволюции надо учесть особенность того периода, конца 20-х – начала 30-х годов, периода исканий и метаний в среде германской интеллигенции. Одна её часть, стоявшая на крайне правом фланге, шла к гитлеровскому национал-социализму, другая часть, отнюдь не малочисленная, видела будущее за Советским Союзом.

Большую роль в формировании взглядов Войдта сыграла Урсула Гамбургер, с которым она была знакома одиннадцать лет. Она с подачи Зорге начала «обрабатывать» Войдта в духе коммунистических идей. Войдт знал о членстве Урсулы в Коммунистической партии Германии, но об её разведывательной деятельности в Китае ему ничего не было известно.

«Он быстро осознал ничтожность своей прежней цели, – писала Урсула, – и говорил, что бросит свои занятия и поедет в Советскую Россию». Следует отметить, что в то время многие сочувствовавшие коммунизму интеллигенты стремились уехать в Советский Союз.

Урсула доказывала Гельмуту, что на месте, в Шанхае, он сможет принести большую пользу. «Только в конце 1931 г. Урсула рекомендовала Коммерсанта Рамзаю, как интересного для нашей работы объекта. Одновременно Урсула предупредила Рамзая, что Коммерсант выходец из мелкобуржуазной семьи и никаких революционных традиций не имеет, однако работать будет честно. Коммерсант был окончательно завербован Рамзаем в начале 1932 года».

В своей «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о Войдте очень скупо:

«№ 6. Dr. Voidt. Вальтер:

Вам достаточно известный. Смотрите нижеприведенные предложения. Наше внимание было обращено на него и на его в Китае происходившее развитие его бывшей знакомой № 8 (Урсула Гамбургер. – Авт.) [На него и на его осторожно происходящее развитие влево мы обратили внимание через его прежнюю знакомую № 8 – вариант перевода немецкого текста характеристики. – Авт.]. Впоследствии Рамзай поговорил с ним основательно».

В начале июня Рамзай сообщил в Центр: «В Берлин через Москву 18 июня едет директор A. E. G. Фамилия Войдт. Шлём с ним очередную почту. Работаем с ним больше полугода. Просим с ним обстоятельно переговорить о соответствующем использовании его в дальнейшей работе. Он возвращается в Китай через пару месяцев. Остановится в Гранд Отеле. Пароль: „Привет от Джона“. Войдт ответит: „Да, он симпатичный парень. Говорит по-немецки и по-английски“».

«… посылаем вам почту № 11 также с новым человеком, которого вы должны тщательно проверить для своей дальнейшей работы, – отмечал в организационном письме Рамзай в мае 1932 г. – Этот новый человек занимает в нашей местности большое положение. Он подвергается обсуждению не только как опорный пункт между вами, дома, и нами, здесь. Например, через него могут быть налажены посылки денег, почты, пункты встречи. Одновременно рассматриваем мы нового человека как источник для информации в кругу его собственной национальности. Этот новый человек уезжает в отпуск домой, т. е. на свою родину. Но оттуда опять будет послан обратно. Мы настоятельно советуем поговорить с этим новым человеком при его проезде, коротко, но точно о месте встречи, а подробно поговорить при его возвратной поездке. Когда он в октябре опять будет проезжать через центр, надо его тщательно обработать и проверить, чтобы определить, как его лучше всего использовать для связи между центром и нами. Этот человек для нас совершенно новый. Он до того никогда не работал в движении. Мы очень скоро заметили, что он обладает необыкновенными способностями и для нас здесь имеет большое организаторское значение, и уже начинает быть полезным как источник для информации. Мы, не имея до сих пор доказательств, имеем большое доверие к нему и полагаем определённо, что если вы дома правильно с ним обратитесь, его на обратном пути познакомите с хорошим серьёзным представителем от вас, покажите ему кое-что дома, то вы сможете получить в этом человеке ценную поддержку. Мы должны отметить, что этот человек принадлежит к типам, для которых в работе играют большую роль личная дружба, личные симпатии. Это не только имеет значение для нашей работы с ним, но ещё большее значение имеет для вашего контакта с ним. Если вы имеете для связи с ним и как его спутника хорошего, очень хорошо политически и экономически образованного человека, то его влияние на нашего нового человека будет чрезвычайно большим и его отношение к нашей работе значительно улучшится».

«Итак, мы настоятельно просим, – апеллировал к Центру Зорге, – рассматривать этого человека не только как курьера, который везёт от нас к вам почту, но просим вас обойтись возможно более умело с этим человеком, так как мы видим в нём новую, но очень способную и развитую силу, которая именно в настоящее время может быть прекрасно использована».

15 июня 1932 г. Рамзай снова вернулся к теме Войдта: «Эту почту вы получите через человека, [на] которого мы почтой № 10 обратили ваше внимание. При его обратной поездке через несколько месяцев вы должны с ним поговорить не только о его использовании для работы среди профессоров, но также и по вопросу использования его для почты, пересылки денег и легализации будущих людей. Он хороший парень, хотя ещё новый в нашем общем деле. Он только здесь достиг нашей точки зрения».

Отправляя с Войдтом почту, святая святых шанхайской, как и любой другой, резидентуры, в Москву с ещё недостаточно проверенным человеком, Зорге нарушал правила конспирации и шёл на определённый риск. Тем более что подобный шаг не был вызван какими-то особыми обстоятельствами.

В этой связи Центр достаточно мягко отреагировал в своём письме от августа 1932 г.: «Мы не разделяем Вашей точки зрения на посылку почты с третьими лицами прямо в Москву. Это ничем особым не вызывается, кроме того, мы считаем, что посылка почты не с людьми проверенными, исключительно доверенными не годится».

Войдт на обратном пути в Китай остановился в Москве и дважды встречался с кем-то из руководителей 2-го Отдела IV Управления.

«Впечатление от него положительное, – отмечалось в документе от 16 октября 1932 г., адресованном помощнику начальника 2-го отдела А. Я. Климову. – Использовать, пожалуй, можно по следующим моментам:

Его самого как наводчика на интересующие нас объекты. Сам на вербовку непосредственно вряд ли подойдёт. Как источник может давать кое-что по военным заказам поступающим китайцам извне. Полезен и как курьер, особенно по линии: Шанхай – Маньчжурия и Шанхай – Япония – маскировка – его прямые функции по фирме и её коммивояжёрским делам и поездкам. В Японии, обычно, может быть 6–7 суток.

Имеет связи среди коммерсантов, также связи со своим консультантом. Женат, детей не имеет. Отдайте соответствующие указания резидентуре».

Из Москвы Войдт выехал 15 октября 1932 г. по маршруту: Москва – Владивосток – Япония – Шанхай.

Спустя несколько лет Центр в письме «Алексу» (Л. А. Боровичу) в Шанхай от 31.8.36 г. так описывал приметы «Коммерсанта»: «рост средний, сухощавый, ярко выраженный блондин, причёска гладко прилизанная».

Какое же мнение о «Коммерсанте» сложилось у «Абрама» (Я. Г. Бронина) «в результате 20 месяцев интенсивной работы с ним»? Мнение, изложенное в 1960 г.:

«Точно так же, как Рамзай, Соня (Урсула. – М.А.), Пауль и Джон», Абрам был убеждён «в честности Коммерсанта, в его искреннем стремлении принести максимальную пользу революции». «Это был человек серьёзный, думающий, ищущий, который не стал бы легко принимать решение о работе на советскую разведку». Как и другие наши разведчики, был уверен Бронин, Коммерсант «пришёл к нам с чистыми руками и открытым сердцем».

Оценка Брониным личных качеств агента, оказавших влияние на его использование в разведывательной деятельности, выглядела следующим образом:

«Он был спокоен, логичен, не терялся в трудной обстановке. Отличался честолюбием – черта характера, которую при его искреннем и добросовестном отношении к делу нельзя было рассматривать как отрицательный фактор. Но Коммерсанту не хватало инициативы и тех волевых качеств, которые необходимы для того, чтобы решительно воздействовать на людей и заставить их выполнить нужное для разведки дело».

Возможности использования Коммерсанта в интересах разведки определялись тем положением, которое он занимал в Шанхае. И таких возможностей Бронин просматривал три:

«Во-первых, в области информационной. Войдт имел широкий круг знакомств, обладавших информацией, интересовавших разведку. Более того, он мог легко расширять свой круг знакомств в нужном направлении. Во-вторых, благодаря своим обширным связям Коммерсант мог собирать сведения о людях, которых можно было бы привлечь к сотрудничеству с разведкой. Но в силу уже упоминаемых личных качеств самостоятельно завербовать человека он был не способен. И в-третьих, благодаря занимаемому им солидному коммерческому положению, Коммерсант мог способствовать резидентуре в легализационном отношении.

При этом ценность Коммерсанта как агента возрастала благодаря его безупречной репутации в глазах общества и полиции: никому в этой среде его подлинные политические взгляды не были известны».

Таким образом, Коммерсант был потенциально ценным агентом, только нужно было рассмотреть его возможности и соответствовавшим образом их использовать, чего, к сожалению, сделано не было.

Войдт сотрудничал исключительно по идейным мотивам. Попытки заинтересовать его материально не только не дали бы никаких положительных результатов, но оказали бы совершенно противоположное действие: его это бы просто оскорбило. Да он и не нуждался в деньгах.

В Справке спецархива от 18 апреля 1957 года отмечалось о существовавших подозрениях о наличии связей Гельмута Войдта с немецкой разведкой.

«Подозрения о связях его с немецкой разведкой основывались на следующем:

а) Несмотря на большие возможности, „Коммерсант“ ничего серьёзного нам не давал и, следовательно, ничем особенно не рисковал; к тому же, денежное вознаграждение за услуги не получал и не претендовал на него;

б) По сообщению одного из наших источников, все работники отделения АЭГ, в том числе и „Коммерсант“, давали обязательство немецкой разведке о своём сотрудничестве с ней;

в) В 1934 году „Коммерсант“ высказывал клеветнические обвинения по адресу Коминтерна, а также интересовался работой нашей рации в Тяньцзине, о чём ему не положено было знать».

О «клеветнических обвинениях по адресу Коминтерна» в Центр доложил всё тот же «Абрам» (Я. Г. Бронин) после разговора с Гельмутом Войдтом, а о проявленном им интересе к работе радиостанции в Тяньцзине проинформировал все тот же «Пауль» (К. М. Римм).

Совершенно надуманные подозрения, так как на протяжении многих лет Войдт знал отдельных работников токийской резидентуры Зорге и шанхайской Бронина без каких-либо последствий для деятельности нелегальных резидентур.

5.4. Новые и старые японские источники

В течение 1932 г. Зорге неоднократно возвращался к факту отъезда Ходзуми Одзаки из Шанхая и каждый раз высоко оценивал его работу.

В феврале 1932 г. Зорге в своём организационном письме в Центр охарактеризовал также и состояние работы с японскими агентами, которое в силу целого ряда обстоятельств, независящих от Рамзая, оставляло желать лучшего. Одновременно Рихард Зорге высказал своё отношение к Одзаки.

«В отношении работы и развития нашей фирмы за последнее время произошли следующие изменения. Наша работа на севере, т. е. в Му[кдене], вследствие строгих мер контроля и ухудшающихся условий связи не расширилась. Хорошее начало там не могло получить дальнейшего развития. Мы ещё месяц будем производить изыскания и накапливать опыт, дабы через месяц быть в состоянии сделать окончательный вывод относительно возможности поддержания связи с Мукденом. Может быть, это дело себя совершенно не оправдает. К этому следует добавить, что мы здесь, на месте, потеряли чрезвычайно ценного человека. Он на нашей схеме обозначен под № 6. Он должен переменить место жительства как раз в такое серьёзное время. Может ли он в ближайшее время вернуться, трудно сказать. Имеется возможность использовать здесь, хотя и не с таким успехом как № 6, ист. 27, если мы придём к заключению перебросить его с севера на юг».

И здесь же: «№ 6 является человеком, о котором уже говорилось выше. Он в качестве журналиста имел связи до консула своей национальности и до атташе. Он был очень надёжным, так как, если бы этого не было, мне давно пришёл бы конец. Я с ним начал работать вскоре после провала нашего 55. Он также связал меня с человеком № 27. К сожалению, ему пришлось оставить этот город. Его ведомство его отослало, вероятно потому, что оно ему больше не совсем доверяло. Его уход для нас большая потеря, которую мы не можем возместить в ближайшее время». Под №№ 6 и 27 у «Рамзая» проходили Ходзуми Одзаки и Тэйкити Каваи, соответственно. № 55 в этом письме им был обозначен Гинити Кито. Отъезд Одзаки из Шанхая в такой критический момент не мог не повлиять на качество информации Зорге, особенно на первых порах.

Показательны в характеристике Зорге слова о том, что Одзаки был отозван из Шанхая, так как его «ведомство» – редакция – «ему больше не доверяло». Не доверять же Одзаки могли только в том случае, если была известна его связь с компартией Китая (или людьми близкими к партии), или же при наличии подозрений о существовании такой связи.

В «Тюремных записках» Зорге дважды подчеркнул о своём неведении о связях Одзаки с компартией Китая: «Он явно имел тесные связи с Китайской коммунистической партией, но я в то время почти не знал об этом, нет, фактически ничего не знал». И далее:

«Если бы я знал, что Одзаки имеет тесные связи с коммунистической партией Китая, несомненно, я колебался бы, поддерживать ли с ним столь тесные взаимоотношения. И, может быть, оставил бы мысль о дальнейшем использовании Одзаки».

Но Зорге в момент знакомства об этом не знал, а узнал позже, видимо от самого Одзаки, когда его отправляли из Шанхая. Однако все эти «знания» и рассуждения не остановили Зорге при восстановлении связи с Одзаки в Японии.

Одзаки покинул Шанхай, по словам Зорге, 29 января 1932 года. Возможно, это произошло на день или два позже, так как последняя информация, полученная от японского атташе, была отправлена из Шанхая 1 февраля 1932 г. И как только стало известно об его отъезде, Зорге приступил к настойчивому поиску нового японского информатора.

Наконец 14 марта он отправил в Центр телеграмму со ссылкой на «новый японский источник». Копия телеграммы была по резолюции Берзина разослана Ворошилову, Тухачевскому, Егорову и Артузову. Следующая телеграмма от «японского информатора» была доложена Зорге 4 апреля 1932 года. Большинство из этих телеграмм, как и в случае с Одзаки, были разосланы военному руководству страны и в ИНО ОГПУ.

Этим «новым японским источником» был Хисао Фунакоси. Сын владельца предприятия по производству соусов в префектуре Окаяма, он вырос, как было сказано в полицейских материалах, «в строгой домашней обстановке». После окончания литературного факультета университета Васэда в Токио Фунакоси в 1925 г. приехал в Китай, где работал в газете «Шанхай майнити», издававшейся на японском языке, затем в шанхайском отделении информационного агентства «Симбун рэнго цусинся» («Рэнго Цусин»).

Фунакоси не смог даже в малой степени, по оценке Рамзая, заменить Одзаки, хотя информация, полученная от нового японского агента, регулярно докладывалась военному руководству страны. Так, в августе 1932 г. Рихард Зорге писал в IV Управление: «№ 6. День спустя после начала японской войны здесь на месте он был отправлен к себе на родину по неблагонадёжности и долго находился там под наблюдением, теперь его положение, по-видимому, улучшилось. Он работает в одной газете… Один из лучших людей, которых мы здесь имели. Для замещения его я нашёл с большими затруднениями теперь, однако, лишь после здешних боёв, Ст. 6. По сравнению с 6 он очень слаб, но всё же мы надеемся постепенно его обучить. При случае он имеет связь через свою газету со своим консулом и атташе. Вообще же он узнаёт лишь то, что известно среди журналистов».

Под Ст. 6 у Рамзая проходил Фунакоси.

Итак, Фунакоси был найден «с большими затруднениями» «лишь после здешних боёв». «Я часто встречался с ним, – писал о Фунакоси „Рамзай“ в своих „Тюремных записках“. – Наши отношения продолжались до самого моего отъезда из Китая. Перед этим я познакомил его с моим преемником Паулем, и он затем работал с ним. Мои отношения с Фунакоси с самого начала не были такими тесными, как с Одзаки. Кроме того, он не давал столько информации, как Одзаки».

Первая телеграмма от Фунакоси поступила 12 мая 1932 г.

Как следует из «Представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Комата Таке», Одзаки «взамен себя рекомендовал Зорге заведующего шанхайским филиалом телеграфного агентства „Рэнго Цусин“ Ямамами Масаиоси (Ямаками Масаёси. – Авт.), который и действовал по указаниям Зорге. Далее он выяснил, что бывший тогда сотрудником шанхайского филиала телеграфного агентства „Рэнго Цусин“ Фунакоси также действовал по указаниям Зорге». «Большие затруднения», судя по всему, и состояли в том, что с Фунакоси Зорге познакомился только через Ямаками, с которым его свел Одзаки.

В письме в Центр от 3 апреля 1932 г. Зорге вернулся к теме сотрудничества японских агентов: «§ 1. Мы все очень сожалеем, что при возникновении здешнего конфликта не сумели так реагировать, как это бы нам хотелось, но нам, действительно, не везло, ибо как раз наш хороший японец – приятель не сумел пережить [остаться]. Он был принуждён оставить это место и поехать домой. В дальнейшем с ним как будто бы ничего не случилось, во всяком случае с ним не произошло всё то, что имело место с нашим первым яп[онским] приятелем, который всё ещё в санатории (тюрьме. – Авт.). И всё же это был серьёзный удар для нас, ибо потеряли единственного сотрудника этой национальности, народа…

Теперь о наших новых деловых друзьях. Оба новые, не так развиты, как предыдущие, и, конечно, в смысле надёжности далеко не так …(верны? – Авт.), как предыдущие. Но это только вопрос времени, и окончательное мнение можем иметь об обоих наших новых друзьях потом. Но, во всяком случае, надеемся одного из них широко развить. Чрезвычайно важно иметь таких сотрудников, которые владеют японским языком. Это заставляет нас ставить вопрос: нельзя ли, кроме тех, которые здесь находятся, – получить кого-нибудь в Японии, который бы приехал сюда для работы или установил связь с нами, ибо центр тяжести наших дел находится в Японии (выделено мной. – Авт.). Отсюда организовать хороший экспорт и найти соответствующий товар, конечно, трудно. Просьба продумать этот вопрос. Нельзя ли что-нибудь предпринять с вашей стороны? Мы, конечно, постараемся тем человеческим материалом, которым мы располагаем, сделать то, что сможем. Не забудьте, что мы всего-навсего в 24 часах от Японии и посещение для переговоров, установлений контакта м[ожет] б[ыть] легко и просто. …во всяком случае, просим скорейший ответ: можете ли вы что-нибудь сделать в этом отношении. Рамзай».

Текст написан от руки, поэтому в тех местах, где не удалось его прочитать, стоят пропуски.

Из этого письма следует несколько важных выводов, помимо повторённой высокой оценки деятельности Одзаки. Первый – понимание того факта, «что центр тяжести наших дел находится в Японии». Второй – того японского «человеческого материала», что имелся под рукой в Китае, явно не хватало, и Рамзай обращался за помощью к Центру. И эту просьбу он повторит ещё не раз.

Под двумя новыми «друзьями» Рамзай, видимо, имел в виду Каваи и Фунакоси. Хотя в письме от февраля 1932 г. Рамзай указывал, что № 27 в Мукдене связан с № 26: «Относительно 27 надо только сказать, что он заполучил друга в 26, который начинает там, на месте, работать для нас и одновременно является пунктом для почтовой связи».

Личность № 26 не удалось установить, известно только, что это был «японский сотрудник в Тяньцзине». Может, это был Ёсио Кавамура? Или Рюки Сёдзима, ставший в последующем сотрудником военной полиции (Кемпейтай), однако никаких документов в этот период от него не поступало.

В ходе переписки с Центром в 1932 году и в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры», составленной в Москве в январе 1933 г., «Рамзай» упоминает только Одзаки, Фунакоси и Каваи, причём последнего всего лишь один раз – в телеграмме от 10 октября 1932 г. в «Пояснении к почте № 12, к орг[анизационному] докладу» – «и. 5 – Каваки» (искажение фамилии Каваи могло произойти при зашифровке – расшифровке. – Авт.). В последующем Зорге больше не называет Каваи по фамилии и, более того, признает, что он её забыл.

В «Тюремных записках» Зорге пишет, что «ещё будучи в Шанхае, приступил к изучению Японии и намеревался стать знатоком японской истории и внешней политики».

При анализе таких проблем, «как новая политика Японии в Маньчжурии, влияние этой политики на Советский Союз, шанхайский инцидент, японо-китайские столкновения, японская экспансия в целом», по словам Зорге, «особенно много мне помогали Одзаки, Каваи и Фунакоси». Именно эти имена японских агентов были озвучены Зорге в его переписке с Центром, причём Каваи, как уже отмечалось, упоминался только один раз.

Откуда же «выплыли» остальные агенты, упоминаемые в «Тюремных записках», из которых была сформирована т. н. «японская группа» Зорге в Шанхае? Дело в том, что и Мидзуно, и Кавамура были арестованы как «участники группы» Зорге в Токио. А уже делом следствия было напомнить о них Зорге в связи с их совместным пребыванием в Шанхае, «восстановить» в его памяти то, чего не было. В ходе допросов вспомнили и об Ямаками, умершем в 1939 г. Поэтому и в «Тюремных записках» Зорге пишет, что с Мидзуно, Кавамура и Ямаками он встречался «очень редко» и не смог «почти ничего» припомнить, «о чем с ними беседовал».

Таким образом, «японская группа» Рамзая в Шанхае была создана японскими следователями.

И Мидзуно, и Ямаками и Кавамура были знакомы с Одзаки, возможно, даже давали ему какую-то информацию, но не более того. К сотрудничеству с советской военной разведкой первые двое были привлечены Одзаки значительно позднее уже с позиций токийской резидентуры Зорге, а Кавамура – в конце 1932 г. – начале 1933 г., когда шанхайским резидентом был «Пауль».

31 марта 1932 г. «Рамзай» телеграфировал в Москву о сведениях, полученных от «японского источника, вернувшегося из Маньчжурии».

После возвращения Каваи в Шанхай в Москву был отправлен обширный «японский материал из Мукдена на яп[онском] языке 18/IV».

Незнание Каваи иностранных языков существенно затрудняло работу с ним. «Поскольку он не говорил на иностранных языках, – писал о Каваи в „Тюремных записках“ Зорге, – то после отъезда Одзаки я стал испытывать трудности в контактах с ним. Помню, что в Шанхае он пригласил меня к своему знакомому Кавамура, но больше с Кавамура я не встречался и личных отношений между нами не возникло». Не исключено, что однажды при беседе Зорге с Каваи в качестве переводчика присутствовал знакомый последнего, но то, что это был Кавамура, Рамзаю «напомнили» только после его ареста.

Судя по всему, после отъезда Одзаки из Шанхая переводчиком в ходе встреч с Каваи являлся Фунакоси. Что же касается Кавамура, его, как выяснилось, неплохо знал китайский агент шанхайской резидентуры Чжан Фанъю.

В конце мая Зорге, понимая необходимость получения информации из первых рук о происходившем в Северном Китае, выступил с предложением вернуть Каваи обратно на север с целью развития агентурной сети на территории, подконтрольной Японии:

«Шанхай, 28 мая 1932 года. Наш японский информатор, работавший для нас около полугода в Мукдене, имеет возможность легализоваться в Дайрене. Полагаем, что такой опорный пункт для дальнейшего развития сети важен, вопрос связи с ним разрабатываем, его легализация обойдётся до 250 ам[ериканских] долларов. Просим Вашей санкции».

Дайрен находился на южной оконечности Ляодунского полуострова.

Ответ пришёл на удивление быстро. Уже 1 июня 1932 г. в Шанхай поступила телеграмма за подписью помощника начальника IV Управления Б. Н. Мельникова: «Согласны на легализацию яп[онского]информатора в Дайрене».

Планам «Рамзая», однако, не суждено было осуществиться. 16 июня 1932 г. он доложил из Шанхая: «Японец, которого мы предполагали отправить в Дайрен, арестован японской полицией в Шанхае. Причины выясняем».

15 июня 1932 г. Зорге писал, как всегда эзоповым языком, так как письмо передавалось курьером в Центр через Харбин: «… 5. К сожалению, мы за последние дни понесли большую потерю благодаря серьёзному заболеванию одного из наших японских корреспондентов. Это уже третий случай, что люди не могут переносить здешний климат. Двое очень тяжело заболели и лежат под особым врачебным наблюдением в больницах, а третий ещё вовремя мог избавиться от этого плохого климата. Поэтому мы еще раз должны вас спросить, не имеете ли вы здоровых и подходящих корреспондентов или можете нам таковых рекомендовать. Мы имеем только наши местные связи, и вы можете себе представить, как трудно найти в этом узком кругу подходящих людей. Мы надеемся, что наш последний заболевший человек настолько будет устойчив, как самый первый, и что его болезнь не заразит других, каковая опасность имеется в том случае, если он не такой крепкий, как первый. Но мы доверяем его конституции».

Избавившимся вовремя «от плохого климата» был Одзаки, а в больницах – тюрьмах – «под врачебным наблюдением» находились Кито и Каваи.

Японской полиции в Шанхае не удалось доказать связь Тэйкити Каваи с иностранной разведкой, и спустя несколько недель он был освобождён. Одной из причин ареста Каваи явилось его поведение и отсутствие у него к тому времени определённого занятия. В августе 1932 г. Рихард докладывал в Москву: «… 5) Хотя упомянутое в нашем письме задержание нашего японского друга было весьма вредно для нашей работы, всё же мы полагаем, что высказываемые вами опасения преувеличены. Болезнь нашего (самого первого) японского друга (Кито Гинити. – Авт.) в этом отношении была куда тяжелее.

Последний японский друг опять теперь свободен и был, как подозрительный, отправлен на свою родину. Мы надеемся через полгода приветствовать его реабилитированного. Он так же, как и № 1 и 2, держал себя очень хорошо. Он обратил на себя внимание из-за того, что он не мог указать определённого занятия и много ездил повсюду. Поэтому его для опыта взяли. Для нашей работы это было тяжёлым ударом, но в направлении ваших опасений нет. Наш теперешний единственный человек очень, очень слаб, но, однако, иначе мы ничем не можем себе помочь».

После своего освобождения Каваи покинул Китай. Вот что по этому случаю писал в августе 1932 г. Зорге: «Наши связи с Мукденом пропали. Наш тамошний японский друг был задержан при его поездке в Штеттин (Шанхай. – Авт.), и после того, как за недостатком улик его опять освободили, мы, через несколько недель, должны были совершенно изъять и освободить от нашей работы. Об этом случае мы Вам телеграфировали. Это было для нас большой потерей». На допросах после своего ареста Одзаки показал, что Каваи летом 1932 г. приезжал к нему в Осака. Не исключено, что эта встреча способствовала трудоустройству Каваи в редакции газеты «Асахи».

А претензии со стороны Рамзая были по-прежнему адресованы Фунакоси. Тем не менее новый японский агент давал информацию, которая докладывалась военному руководству, и его источниками были всё те же японские военный атташе, консул и офицеры. Это была разноплановая информация – прогноз развития внутриполитической ситуации в Японии (о готовившемся государственном перевороте в Японии) и её влияние на отношения с Советским Союзом и Китаем; состояние неофициальных переговоров между Нанкином и Токио, перспективы возобновления советско-китайских отношений и, наконец, о ходе вывода японских войск из Шанхая.

Отслеживал Фунакоси и переброски японских войск в Маньчжурию:

«Москва, тов. Берзину. Шанхай, 27 сентября 1932 года. Наш японский информатор сообщает, что в Маньчжурию будет выслана 4-я кавалерийская бригада Тойхаси и одна бригада 7-й дивизии. От 14-й дивизии в Японию возвращаются только резервисты, то есть одна треть общей численности. Р.»

Все эти телеграммы были разосланы для ознакомления Ворошилову, Тухачевскому, Гамарнику, Егорову и Артузову.

Тем не менее в своём последнем письме из Китая, датированным октябрем 1932 г., он пессимистически оценил работу с японскими агентами: «Очень малорадостны отношения с японскими друзьями. Здесь мы не смогли достигнуть успеха. Невозможно, по крайней мере так думаю я, найти хороших людей из ограниченного круга людей здесь на месте, после того как трое лучших, которых мы имели, все в большей или меньшей степени скомпрометированы. Я думаю, что вы дома должны будете уделить повышенное внимание этому вопросу. У нас здесь мало возможностей».

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры», составленной в Москве в январе 1933 г., «Рамзай» дал характеристику японских агентов как действовавших, так и тех, кто уже были исключены из агентурной сети.

«№ 9. Funakoschi. Морис:

Японский служащий в агентстве Ренго, около 30-ти лет. Его рассматривают в качестве сочувствующего. Уже 8 лет живёт в Шанхае. Не особенно способный и сильный человек, но так как наши лучшие силы в японском лагере потеряны, нужно его использовать и в дальнейшем. Его знания невелики, не особенно энергичен, работает для нас из симпатии к своему предшественнику, но также из-за некоторой денежной помощи, ибо жалование его невелико. Мы считаем, что, покуда все идёт гладко, он вполне надёжен и молчалив. Но если бы дела стали хуже, у нас возникает сомнение насчёт его твёрдости. Во всяком случае, в этом отношении у нас мало доверия к нему. Привлёк его Рамзай к работе при помощи разных японцев и разных обходных путей. Теперешний резидент был информирован Рамзаем относительно его ценности. Он (новый резидент. – Авт.) принял его по его собственному желанию».

И далее следовала высокая оценка прежних японских связей:

«Здесь не указаны очень хорошие бывшие японские сотрудники, – писал Зорге. – Осак [Osaki – в тексте на немецком языке. – Авт.] (Одзаки. – Авт.), и также человек, который работал хорошо для нас в Маньчжурии, а потом в Шанхае кратковременно находился под арестом, а теперь находится в Японии для новой легализации. Фамилию – забыли. Оба, главным образом Осак (Одзаки. – Авт.), очень ценный и вполне надёжный. С обоими вместе работал Рамзай лично.

Обращаем ещё ваше внимание на одного японца, который был определён в резидентуре из Америки и который сидит уже некоторое время в японской тюрьме за свои прежние связи с компартией в Америке и Японии».

Поддерживать отношения с японскими агентами для Зорге было значительно труднее, чем с другими иностранцами. Дело в том, что в городе, как и во всей стране, после агрессии Японии в Северо-Восточном Китае росли враждебные настроения против японцев, которые выражались, в том числе, в участившихся случаях нападения китайцев на японских граждан. Маньчжурский «инцидент» разжёг китайский национализм, а отдельные победы правительственных войск воодушевили китайцев, придав им отчаяния и смелости. Умиротворению китайцев никак не могло способствовать и развязывание японцами военных действий в Шанхае в январе 1932 г.

В своих «Тюремных записках» Рихард Зорге писал, что для встреч с японцами он «использовал рестораны, кафе», «а также дом Смедли» во французской концессии, находившийся по адресу: 1552, Avenue Joffre (Apt. № 102).

«Ходить по шанхайским улицам во время первого Шанхайского инцидента (январь-март 1932 г.) японцам было опасно, поэтому я ожидал их на мосту Гарден Бридж на границе японской концессии и обеспечивал их безопасность, забирая в машину или лично сопровождая до места встречи. Чтобы избежать внимания со стороны японской полиции, я почти не появлялся в японской концессии. Как самое большое исключение, я один или два раза встречался с Одзаки в кафе Хонкью (район компактного проживания японцев. – Авт.). Однако что бы ни говорилось, самым удобным местом встреч был дом Смедли, поэтому я часто и направлялся туда и с Одзаки, и с Каваи. Поскольку встречи зачастую происходили поздно ночью, я часто использовал машину, чтобы их привезти и отвезти. Кроме того, стремясь не встречаться слишком часто, я старался проводить встречи с интервалом самое малое в две недели. После того как вместо Одзаки стал работать другой японец, перенеся места встреч на оживлённые улицы иностранного сеттльмента, мы встречались, главным образом, в кафе на Нанкин-роуд или в ресторанах при крупных гостиницах. Поскольку китайцы враждебно относились к японцам, мы избегали заходить в китайские рестораны. Заранее определённые даты встреч строго соблюдались и потому обходились без использования телефона и почты. Я строго придерживался этого курса, даже если неожиданно возникало важное дело или я попадал в затруднительное положение, что было не раз. Когда я встречался с японцами, то всегда приходил один без сопровождающих иностранцев. Только один раз я познакомил одного японца с Паулем (Римм. – Авт.), так как необходимо было принять меры по обеспечению связи из-за моего отъезда из Шанхая. При встречах мы редко обменивались информацией в письменной форме, передавая её только устно. Исключение составляли отчёты Каваи».

За давностью лет в воспоминаниях Зорге произошло смещение во времени. Все вышесказанное относилось к встречам Рамзая с Одзаки в период с сентября 1931 г. по конец января 1932 г.

В декабре 1932 г. Одзаки попытался восстановить связь с шанхайской резидентурой. Предварительно списавшись с Агнес Смедли, он в конце декабря выехал в Пекин для встречи с ней. Незадолго до этого, в середине ноября, уже после отъезда Зорге из Шанхая, на север Китая был переброшен № 1 – Чжан. Результаты встречи Одзаки со Смедли на первый взгляд казались многообещающими и позволяли отказаться от Фунакоси, к которому появились претензии уже со стороны «Пауля».

19 января 1933 года из Шанхая за подписью «Джона» была направлена телеграмма, сообщавшая о результатах встречи с Одзаки: «Видались с нашим бывшим шанхайским японским информатором Осаки (запросите Рамзая). Осаки согласился дальше работать для нас в Японии, посылая информацию в Шанхай. Кроме того, привёз для нашей работы двух японцев. Одного связали в Тяньцзине с нашей там резидентурой. Другой остаётся работать в Пекине. Кроме этого, передал нам две связи в Дайрене, которые смогут быть использованы. Надеемся устранить в скором времени легализационные трудности и получить японского информатора для Шанхая.

Подробности сообщит вам Пауль в письме с почтой № 1».

«Т. Климову. Прошу зайти ко мне вместе с т. Рамзаем», – наложил 22 января 1933 г. резолюцию Берзин.

Вот что об этой встрече докладывал в Москву исполнявший обязанности резидента в своём организационном письме от 17 января 1933 г.: «Кроме того, в последних числах декабря из Японии в Пекин приезжал наш бывший яп[онский] сотрудник Осака (Одзаки. – Авт.) и встретился там с Агнес, которая нами специально была выслана туда для переговоров с Осака. По дороге (отвозил почту в Харбин. – Авт.) я встретил Агнес в Пекине и выяснил результаты её переговоров с Осака. Выясняется, что Осака сам согласен возобновить работу с нами. Во-вторых, он нашёл в Японии одного профессора, который в феврале переезжает в Шанхай на год-полтора и которого он рекомендует как своего хорошего друга и знатока японской внутриполитической жизни. С прибытием этого профессора мы намерены порвать связь с настоящим нашим яп[онским] информатором Фунакоси, который за последнее время стал весьма неаккуратным и боязливым в работе. Затем тот же Осака связал Агнес в Пекине с корреспондентом яп[онской] газеты „Асахи“ – Кавай (Тэйкити Каваи. – Авт.). Последний является приёмным сыном одного японского отставного генерала, проживающего в Пекине и сохраняющего ещё тесные связи с милитаристскими кругами Японии. Кавай уверен, что сумеет использовать для нас этого старика».

«Кавай, вероятно, сам занимается разведкой для японц[ев]?» – отреагировал на это утверждение Римма Давыдов.

В Дайрене Одзаки «нашёл двух своих приятелей». Один из них служил в таможне, а другой являлся корреспондентом японской газеты. Оба были «готовы работать с нами». «Пауль» «решил связать эту группу японских информаторов с Чжаном». Связь с китайским групповодом должна была «осуществляется через молодого японского парня Кавамура, которого Чжан лично» знал. Ёсио Кавамура и был тем упоминаемым выше корреспондентом издававшейся в Маньчжурии японской газеты «Мансю нити-нити», которого «нашёл» Одзаки.

Кто-то из перечисленных выше японцев в последующем был включён в агентурную сеть и обозначен под №№ 12 и 13.

«Чжан полагает, что в Тяньцзине он легко может на 50–75 амов открыть мелочную лавку или книжную будку, которая, таким образом, будет базой для этой группы. Я разрешил Чжану использовать эту сумму и строго-настрого запретил ему знакомиться и видеться с остальными японцами, кроме Кавамура. Если группа начинает работать, то Чжану разрешено им выдать по 15 амов в месяц. Такова картина нашей сети сейчас на севере. Если бы я знал вашу установку хотя бы в середине декабря, то на север я бы не обратил такого внимания [„Откуда взялись эти установки?! Давыдов“, – написал на полях расшифрованной телеграммы врид заместителя начальника IV управления Штаба РККА. – Авт.]. Но мне казалось, что северный Китай в ближайшее время станет ареной важнейших и крупнейших политических осложнений, и поэтому моя установка была и остаётся – что на севере должен быть кто-либо из нас или же туда нужно выслать кого-нибудь из Центра», – доложил в Центр Римм.

Реакция Центра от 2 февраля 1933 г. на телеграмму «Джона» и письма «Пауля» была положительна, но содержала требование о соблюдении осторожности в отношении привлекаемых к работе японцев:

«В отношении Озака и других японцев рекомендуем особую осторожность и тщательность разработки их и проверки как источников, лично не связывайтесь с ними, используйте Агнессу. Разработка их нас чрезвычайно интересует. Давыдов».

21 февраля Давыдов «настойчиво рекомендовал» отказаться от услуг Фунакоси: «Фунакоси за весь период его работы ничего ценного не дал, внушает нам опасения. Учтите, что японцы часто практикуют ведение разведки среди иностранцев через журналистов. Настойчиво рекомендуем отшить». – «… Фунакоси уже с начала февраля не является на свидания. Связь с ним прерываем. Выясняем, почему он не являлся на встречи», – разделил мнение Центра «Пауль» в шифртелеграмме от 24 февраля 1933 года.

Давыдов, как и Зорге, был несправедлив по отношению к Фунакоси в части передаваемой им информации. Как показало время, безосновательными оказались и подозрения Давыдова насчёт сотрудничества Фунакоси с японской разведкой.

В оргписьме от 22 июня 1933 г. «Пауль» и «Джон» доложили, в том числе, и соображения по поводу целесообразности продолжения работы с Одзаки – № 11, которому был присвоен псевдоним «Отто». Одзаки в очередной раз был скомпрометирован связями с японскими коммунистами у себя на родине: «… № 11 пал под подозрение из-за поддержания связей с друзьями на родине. Насколько это подозрение может оказаться серьёзным своими последствиями, трудно предвидеть. Думаем, что лучше Рамзаю связи с ним не устанавливать, по крайней мере, до полного выяснения положения № 11. С другой стороны, считаем нецелесообразным дальнейшее поддерживание связи с нашей стороны с № 11, т. к. результаты вследствие плохой связи мизерны. Поэтому считаем, предложение № 11 встретиться с нами снова в Китае ненужным, дальнейшую связь с ним прекратить, законсервировать дорогу к нему, в случае если вам это понадобится. Просим нас телеграфно уведомить о вашем мнении». – «Правильно», – наложил Давыдов резолюцию, касавшуюся работы с Одзаки.

Вместе с июньской почтой был отправлен «перевод и оригинал письма о суде над нашим бывшим работником Кито».

Разъяснения по поводу связей Одзаки с японскими коммунистами дал «Джон» в своём письме, датированным, так же как и его совместное с «Паулем» письмо, 22 июня 1933 г.: «Об ОТТО в Осаки.

Арестован друг Отто, но последний уверен, что полиция об этой связи не знала. Его посетил проездом в Шанхай работник КПЯ Сакамаки, о чём полиция знает. Есть провокатор в Шанх[айской] организации по связи КПЯ и КПК».

Далее «Джон» сообщил о трудностях, с которыми сталкивается Одзаки при направлении информационных сообщений из Японии в Китай и о попытках поиска источников среди военных: «Осака неблагоприятен для работы О[тто]: нельзя получать информацию о полиции и военных, поэтому он хочет перебраться в Токио. Позиция О. в газете твёрдая, но требуется осторожность. Он не имеет возможности переслать интересные материалы. В особо важных случаях он использует курьера. Письма по почте просматриваются японской цензурой. Его друг в Токио нерешителен. Он военный, отказался ехать в армию Маньчжоу-го. О. хочет скорее встретится с Кието (Гинити Кито. – Авт.), когда он освободится. О. во время летних каникул хочет ехать в Шанхай, чтобы встретиться с кем-нибудь из шанхайских работников».

За время непродолжительного сотрудничества Одзаки с шанхайской резидентурой им было отправлено из Японии «Сообщение об активизации деятельности Японии в Северном Китае», которое получило оценку «средней ценности». Это был единственный материал, полученный от него. Больше шанхайская резидентура не предпринимала попыток поддержания связи с Одзаки, несмотря на готовность последнего продолжать сотрудничество.

5.5. Ваш Рамзай

12 мая 1932 года Зорге телеграфировал в Москву: «Подозрения англичан после отъезда Шерифа против Рамзая снова теперь распространяются среди немецкой колонии. Так как Рамзай с самого начала очень тесно связан с Зепелем, то для предотвращения худших последствий и перерыва связи с Вами настойчиво просим в ближайшем времени прислать нового мастера для смены Зепеля. После выяснения положения с Рамзаем сообщим наши соображения. Со стороны Рамзая приняты все меры предосторожности. № 229.

Рамзай.

II

Надо будет срочно послать вв [вверенных вам] людей.

Рамзай, очевидно, висит на волоске

не только из-за Зепеля, но и потому, что все

время путается с партийцами, среди которых

много провокаторов. Пр. переговорить.

13/V 32 Берзин».

Как-то очень отстранённо пишет руководитель разведки: «путается с партийцами», как будто инициатива контактов исходила от «Рамзая». А разве не сам Берзин подталкивал Зорге на такие, простоянно грозившие провалом, связи?

Через три дня в Центр была отправлена телеграмма по этому же поводу: «Шанхай, 15 мая 1932 года. К нашему № 229. Непосредственная опасность Рамзаю значительно уменьшилась. В некоторых группах немецкой колонии циркулируют сплетни и подозрения, но связано ли это со старым подозрением, не установлено. Наши соображения:

1) если ему не удастся в течение до 6 недель достать легализацию, как действительного корреспондента, то нужно считаться с необходимостью его исчезновения.

2) вне зависимости от этого принимаем все оргмеры, чтобы отъезд Рамзая не повлёк перерыва в работе.

3) считаем дальше необходимым скорейшую посылку нового мастера. № 234

Рамзай.

II отд.

16/V Берзин».

«Рамзай» совершенно справедливо усмотрел в отсутствии легализации в качестве «действительного корреспондента» одну из потенциальных причин провала. Пик деятельности Зорге, как представителя германских газет в Китае, пришёлся на первые два месяца его пребывания в Шанхае. Потом всё сошло на «нет». А это не могло не вызывать подозрений в среде германской колонии. И это прекрасно понимал «Рамзай», но менять уже ничего не собирался, да и не мог. Этому препятствовали интенсивная деятельность по руководству агентурой, напряжённая информационная работа, в основе которой лежала обработка огромного количества поступавших материалов и сведений, а также сбор информации от своих доверенных лиц, что предполагало многочисленные встречи и поездки, и, наконец, ежедневная «рутина» – переписка по организационным вопросам с Центром, освобождение «больных» и т. д. И конечно же, вынужденная связь с КПК и представителями Коминтерна, которая становилась регулярной и к чему Центр постоянно понуждал шанхайского резидента.

Пришедшая из Москвы почта от 17 мая 1932 г. содержала, в частности, ответ на упрёки «Рамзая» в части отсутствия реакции Центра на его запросы. Ответ со всей очевидностью указывал на виновного в сложившейся ситуации. Им мог быть только сам «Рамзай»:

«Вы совершенно правы, что почтовая связь у нас неудовлетворительна. Но и техника заставляет желать много лучшего. На целый ряд вопросов были бы даны ответы, если бы те фото, которые Вы нам присылаете, были бы удовлетворительно сделаны. В деле связи – техника решает если не всё, то очень многое. Доставка почты отнимает очень большое время, обстановка быстро меняется, поэтому мы предпочитаем пользоваться телеграфом, чтобы ставить конкретные задания.

Ваша почта от 3 апреля получена. Отчёты и материалы изучаются и прорабатываются. На часть их вы получите и оценки, и дальнейшие задания».

При этом в связи с полученными из Шанхая телеграммами в очередной раз высказывалась озабоченность положением Зорге. Угроза, как считал Берзин в своей резолюции на телеграмме «Рамзая», исходила от его связей с китайскими коммунистами.

Упрёк в адрес Зорге – «все время путается с партийцами» – был явно необоснован, так как сам Центр, понимая всю опасность подобных связей, требовал от него информацию из советских районов, о ходе карательных операций НРА, которая могла быть получена в основном только от китайских коммунистов.

Более того, в части опасности связей с китайской компартией для Рамзая здесь было явное преувеличение, так как связи с коммунистами в последнее время поддерживал «Пауль».

Опасность исходила, однако, не только от «друзей» – китайских коммунистов, но и не в меньшей степени (если не в большей) от «соседей» – представителей Коминтерна в Шанхае, о чем Центр счёл нужным умолчать.

В организационном письме от 17 мая 1932 г. Центр информировал «Рамзая» о предстоящем приезде в Китай германского корреспондента:

«В ближайшие месяцы у Вас должен появиться корреспондент „Берлинер Тагеблатт“, которому мы даём ряд поручений для нас. Мы предполагаем его связать с уполномоченным ТАСС, поскольку Вы пишите, что последний входит в схему Вашей сети. Тот материал, который он передаст т. Роверу, будет Вами получен и переслан нам. Мы будем решительно возражать, если этот источник будет использован Ровером по ТАССовской линии. Вы со своей стороны можете ставить перед ним отдельные вопросы в зависимости от условий и обстановки. Этот корреспондент будет в Шанхае и Нанкине непродолжительный срок. Будет ли целесообразно связывать его непосредственно с Вами, нам не ясно».

А 21 мая в Шанхай была отправлена шифртелеграмма: «В начале июля в Шанхай приезжает корреспондент „Берлинер Тагеблатт“ Штейн, имеющий ряд наших поручений. В Шанхае пробудет три дня, едет в Нанкин, далее в Тяньцзин и на север. Мы дали ему явку для передачи нам информаций [по] вашему району. Вы можете поставить перед ним свои вопросы. Пароль этой явки к Роверу: Штейн, являясь, лично заявляет, что „ему рекомендовали через него побеседовать с Каменевым“, ответ Ровера: „Я о вас информирован“. Использование материалов Штейна по линии ТАСС воспрещается. Перешлите их нам. Мельников».

Штейн в течение 1932 года, будучи корреспондентом газеты «Берлинер Тагеблат», выполнял задания IV управления на Дальнем Востоке, в том числе в начале июля посещал Шанхай, где встречался с Зорге.

В конце мая и начале июня «Рамзай» направил телеграммами краткую информацию о возможностях легализации в Шанхае.

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 28 мая 1932 года. Возможности проживания и легализации в Шанхае легче, чем в других странах. Пригодны все национальности. Нашим людям нужно только знание соответствующего языка и иметь определённую профессию. Легче и безопаснее всего американцу. Но он должен обладать профессией не ниже журналиста, адвоката, коммерсанта известной фирмы или же банковского чиновника-маклера. Англичанину труднее легализоваться. Он должен иметь профессию не хуже американца. Однако он постоянно находится под опекой консула, и местная английская колония тесно связана между собой. Французы, итальянцы, бельгийцы, швейцарцы и скандинавцы могут быть как выше, так и более малыми людьми. Торговые агенты, коммерсанты, техники, ремесленники. Первые – специально виноторговцы. Немцы и австрийцы – почти как предыдущие. Остальные нации без экстерриториальности могут устраиваться совсем маленькими. Ресторанчики, лавочки, мелкие торговцы и т. д. Нашим работникам легче устраиваться, имея жену. Продолжение следует. № 250/251.

Рамзай».

«Москва тов. Берзину.

Шанхай, 4 июня 1932 года. Продолжение. Гораздо легче и безопаснее в Шанхае устроиться одиноким женщинам. Женщины не обращают на себя внимание, им не нужна легализация, и могут вести какой угодно образ жизни, что для мужчин совершенно невозможно. Специально подходят малые нации и русские.

Явка наша: электрофотолавка, авеню Хайг, 25, 3, повторяю авеню Хайг, 25, 3. Пароль: „Готова ли моя лейка камера?“ Ответ: „Нет, она ещё в починке“. Приходить от 10 до 12 или от 14 до 15 час. О прибывающих просим заранее уведомлять. № 257.

Рамзай».

В почте Центра, отправленной 5 июня 1932 г., напоминалось Рамзаю об отправке «схем агентурной сети, характеристик источников»:

«Для составления правильных оценок, а также учёта тех возможностей, которыми вы владеете, нам чрезвычайно необходимо знать Вашу сеть не поверхностно, а знать каждого Вашего источника, его характеристику, связи и возможности, а также тот материал, который источник поставляет. О присылке такой схемы нашей организации мы Вас в своё время просили. Пришлите нам не только эту схему, но и присылайте каждой почтой те изменения, которые происходят в Вашем аппарате».

И здесь же: «Весьма желательно иметь в дополнение к характеристикам источников и их фотографии, но это не обязательно. Помимо этого собирайте фотографии на всех, освещаемых в Ваших докладах и материалах источников, лиц».

Указания, которые ни Зорге, ни последовавшими за ним резидентами никогда не были выполнены. Никто из руководителей шанхайской резидентуры не составлял схем агентурной сети (это была прерогатива Центра), не говоря уже о фотографиях агентов и источников.

В почте № 11 от 15 июня 1932 г. Рамзай, наряду с прочим, сообщил о первых опытах работы фотолаборатории – «фотостанции», которая была развёрнута в Нанкине женой № 1 – Чжана. «К этой почте приложено несколько фильмов без номеров, которые из целой серии только 10 штук являются хорошими, – излагал Рамзай существо вопроса. – Вы будете удивляться, как это получилось? Это объясняется следующим: так как очень часто невозможно материал для [из] Неаполиса (Нанкина. – Авт.) привезти сюда из-за трудностей в транспорте и из-за того, что мы этот материал получаем только на короткий срок, мы в Неаполисе устроили фотостанцию. Приложенные 4 фильма являются первой работой нашего сотрудника и, к сожалению, не очень удачны. Все остальные фильмы испорчены. Но со временем нам удастся эти детские болезни ликвидировать. Этим мы достигли возможности использовать большой источник материала, чего мы раньше не могли сделать. Но мы обращаем ваше внимание, что благодаря этому в фильмы может попасть материал, который, если бы мы имели возможность посмотреть его здесь, не был бы нами использован. Это значит, мы можем дать нашему сотруднику там не только определённые инструкции, что для нас является ценным и что нет. Но в пределах этих инструкций мы должны доставить ему свободу. Мы думаем, что со временем нам придётся именно таким образом работать и по мере развития наших отдельных пунктов опоры в стране прибегать к созданию местных фотостанций. Этим, конечно, моя возможность сортировать материал будет несколько сокращена, но другие преимущества настолько велики, что придётся с этим недостатком примириться».

Одновременно Рамзай остановился на проблеме замены радиста «Зеппеля» (Вейнгарта):

«Мы уже несколько раз просили прислать нам нового мастера. Мы это просили не потому, что у него дело обстоит очень уж плохо, но в целях безопасности. Наш теперешний мастер уже 2 1/2 года находится здесь, кроме того, с течением времени очень ослабел физически. Новому мастеру нужен определённый промежуток времени, пока он не привыкнет к работе и не устроится. И так как не предвидится, что легальное положение нашего мастера станет лучшим, но, наоборот, может ухудшиться, то мы находим правильным, для избежания задержки в работе, озаботиться нахождением смены для теперешнего мастера. Надо или совершенно его освободить, или использовать его на юге, где мы имеем одну довольно хорошую фирму, которая могла бы быть, до некоторой степени, связанной с нами посредством мастерской даже при нынешнем составе. Для этого не надо было бы даже посылать нового руководителя фирмы на юг. Все это могли бы сделать мои теперешние люди там».

В письме был затронут и вопрос «разделения работы». Зорге отмечал, что, невзирая на трудности языка, «которые имеются как у Пауля, так и у Джона, но всё-таки мы имеем некоторые достижения в смысле раздела работы»:

«Пауль занялся очень энергично разработкой вопроса относительно К[расной] А[рмии]. В связи с этими вопросами он займётся и обработает мероприятия правительства. Тоже и Джона мы втянем в обработку отдельных провинциальных проблем, хотя он и очень перегружен разными техническими работами. Кроме того, Джон уже сейчас начинает принимать некоторые связи, что мы со временем хотим ещё больше развернуть для облегчения работы Рамзаю в его многочисленных свиданиях. Пауль ещё больше занимается поступающим чисто м[естным] материалом и составляет на основе его вопросные листы и указания для дальнейшего материала, который мы в отдельных случаях с хорошим результатом можем передавать нашим связям. Так мы надеемся в дальнейшем выполнить действительно хорошую работу. Если этого до сих пор не случилось, то это не по моей злой воле. Мы здесь работаем в полном согласии между собой, и никаких конфликтов в этой области нет. Совсем не тяжело со мной работать, как это, кажется, думают дома, это даже знает Отто с севера».

Зорге отметил также, что в ответ на требование Центра дать подробное описание агентурных связей, он, к сожалению, «не в состоянии уже с этой почтой послать» «частично потому, что мы сами не знаем фамилии наших связей и вами требуемые подробности». «Но мы начинаем теперь, – заявил „Рамзай“, – точную опись нашей фирмы на юге»:

«Южная фирма. Наша тамошняя фирма имеет следующий аппарат: С. 1I (Цай. – Авт.). Этот человек единственный, который работает в ((а)) (Кантоне. – Авт.), все остальные находятся в (/б)/ (Гонконге. – Авт.), там её родина, где она, главным образом, живёт и только иногда едет в ((б)), чтобы навестить, к сожалению, очень больного С. 2 (муж Цай – Тун. – Авт.). Он является организационной связью, где материал С. 1I переводится и обрабатывается и где составляются доклады на основании прессы и донесений от С.1I. Это в [Кантоне] совсем невозможно и очень опасно. С. 1I имеет в (/а)/ (Кантон. – Авт.) в её родительском доме связь С. 10 (Цай Ли-чунг. – Авт.), одним родственником С. 1I, который принадлежит к тесной клике Чэнь Цзитана, но который имеет также связь с кликой Чэнь Миншу и 19-й А[рмией]. Из этого источника получаются большей частью политические известия, которые… могут считаться достоверными, согласно опыта, который мы имели до сих пор. Далее имеет С. I прямую связь с С. 11 (Ван Ли-Чи, майор Военно-политической Академии в Кантоне. – Авт.). Этот имеет большинство других связей, и от него мы получаем большинство материалов, которые мы до сих пор получали с юга. Его доставляющие материал связи, за исключением его собственных источников материалов, которые находятся непосредственно в его распоряжении благодаря его положению, следующие: С. 12 (командир 2-го батальона гарнизонной бригады. – Авт.), С. 13 („помкомполка 14/5 див.“. – Авт.), С. 14 („комбат образцовой дивизии“. – Авт.), С. 15 („Ли гоу (чоу) – чен – преподаватель военной Академии“. – Авт.). Это только его источники, которые до сих пор доставляли. При большом круге его связей и при его интересе дать заработать деньги с течением времени через него появятся ещё дальнейшие источники. Но С. I имеет, кроме того, еще собственные связи, которые всегда, главным образом, доставляются С. 11 (Ван Ли-Чи. – Авт.). Эти другие связи С. 1I следующие: С. 16 („Юан – комкор внутренней охраны“. – Авт.), С. 17 („Линту, писарь в штабе Жандарм. корпуса“. – Авт.)».

«До сих пор, – продолжал характеристику агентурного аппарата на Юге Рамзай, – состоял, как уже говорилось, наш непосредственный аппарат фирмы только С. 1I (Цай. – Авт.) в (а) (Кантон. – Авт.) и С. 2 (Тун. – Авт.) в (б) (Гонконг. – Авт.). Но недавно мы должны были усилить там наш аппарат, так как С. 2 настолько болен, что сделался неработоспособным и был нами направлен на отдых. Кроме того, из-за болезни пострадали обработка и доклады, а также и руководство всей организационной работы, которая ведётся С. I, таким образом, что мы должны были послать туда одного из наших лучших людей. В нашей прежней схеме обозначили мы этого человека 2. Теперь мы его будем называть С. 3 (Сяо. – Авт.). Этот человек бывший профессор университета, который вполне вошёл в нашу работу сперва как переводчик, а потом как практический резидент на юге. Своих связей до сих пор он не имеет, но полагает их с течением времени расширить в (а) (Кантоне. – Авт.) и (с) (провинция Фуцзянь. – Авт.). Он находится в (б) (Гонконге. – Авт.) и принимает там вместо С. 2. Обработка и согласование донесений, которые, как показывает почта, сделались немного подробнее, чем ранее».

«Рамзай» счёл нужным сделать и «дополнительные замечания» в части мотивов сотрудничества агентуры на Юге Китая: «Кроме С. 1, С. 2, С. 3, которые являются настоящими сторонниками и работниками в нашей фирме, все остальные связи в (а) (Кантоне. – Авт.) – только денежные связи. Они более или менее друзья между собой, которые хотят делать деньги. Поэтому работа там сравнительно дорога. Но мы думаем, что мы с течением времени находящиеся там силы систематически соберём. Итак, весьма хорошие виды на будущее. Далее, думаем мы, что политические доклады, если и более медленно, то, во всяком случае, будут разработаны, в особенности, через С. 3 (Сяо. – Авт.). Также связи в Гонконге будут теперь становиться лучше. Очень жаль только то, что если С. 1 свалилась бы тогда на долгое время и наша работа там была бы прервана, так как она является единственным лицом, которое там имеет твёрдую почву под ногами. Как здесь на такой случай обеспечить себя, мы ещё не знаем, но мы серьёзно занимаемся этим вопросом».

Подобный туманный перевод концовки текста с немецкого языка по поводу ситуации вокруг Цай вызвал законное недоумение Центра, который, правда, только в почте от 29 августа 1932 г. запросил Рамзая: «Нам непонятно, что произошло с Цай. Можем ли мы продолжать её использовать в Шанхае или в каком-нибудь другом месте на Севере Китая. Мы сейчас не ставим себе задачей особую работу на Юге».

А насчёт того, чтобы не разворачивать «особую работу на Юге», в Москве допускали грубый просчёт, так как Кантон являлся центром оппозиционных сил нанкинскому правительству, средоточием гоминьдановской фронды.

«Рамзай» доложил и о планах привлечения к работе в качестве радиста молодого брата С. 3 (Сяо), «который имеет явно выраженное стремление для работы в мастерской». «Поэтому мы его послали в здешнюю официальную осводскую(?) школу, – докладывал Зорге, – которую он через несколько месяцев закончит. Мы серьёзно думали над тем, что в случае, если он станет хорошим мастером, то мы его при случае используем здесь или, ещё лучше, пошлём его на юг под руководство его брата, чтобы там открыть небольшую мастерскую, в случае если наш теперешний мастер не будет замещён и послан туда. После этого случая мы будем иметь возможность в будущем, если С. 3 ещё больше втянется там в работу с местными силами, создать маленькое подразделение фирмы, которое будет держать здесь с нами связь посредством мастерской. Мы просим вас высказать ваше мнение по этому вопросу. Настоящая связь очень неудовлетворительна. Информация и организационный вопрос идут обыкновенной почтой 6 дней. Мы, конечно, имеем очень простой торговый код. Материал веется курьерами, или кто-нибудь едет от нас туда или оттуда кто-нибудь приезжает к нам. Время и расходы, конечно, очень большие».

«Рамзай» также привёл характеристику связи к Д. (Чэнь Сяо-хан, полковник в штабе 19-й Армии. – Авт.). До сих пор связь осуществлялась через Цай. Но «Рамзай» планировал «организовать собственные связи». «Этого человека мы нашли только сейчас, – писал о полковнике Чэне Зорге, – когда кончились бои (в Шанхае. – Авт.). Судя по тому, что он до сих пор нам давал, он кажетсяочень полезным и благонадёжным. Мы сейчас стараемся, когда Д. приедет в (с) (провинция Фуцзянь. – Авт.) держать с ним постоянную связь посредством его жены, которую мы здесь на месте поддерживаем».

Расходы на содержание шанхайской резидентуры составили «за март – 1980,72 дол.» и «за апрель 1806,98 дол.».

В своём письме от 15 июня Рамзай попытался успокоить Центр в связи с обстановкой вокруг себя:

«Острый приступ малярии, от которого страдал Рамзай, в некоторой степени излечим, и в данный момент нет никакой опасности. Но чтобы больше укрепить своё здоровье, придётся Рамзаю предпринять большую поездку в течение следующих недель для того, чтобы требования, которые ставит перед ним его официальное призвание, были лучше удовлетворены. Мы думаем, что такая исследовательская поездка укрепит его положение».

«С целью укрепления своей легализации предпринимаю трёхнедельную научную поездку во Внутренний Китай, – доложил Зорге в Москву 1 июля 1932 г. – На обратном пути 19 и 20 июля буду в Тяньцзине. Остановлюсь в гостинице „Астор“. Прошу выслать с севера к этому времени с нашей почтой кого-нибудь, знающего меня в Тяньцзине, ибо от нас с почтой на север поедут только в середине августа. № 285.

Рамзай».

В письме от 29 июня 1932 г. Центр вернулся к вопросу «о разногласиях между нашими телеграммами и письмами в оценке технического состояния Вашей почты». В этой связи Рамзаю была направлена копия акта, «составленного нами на вашу последнюю почту». «Вы увидите, что даже в одной почте техническое состояние снимков неодинаково, а тем более в разных отправках, – отмечалось в письме Центра. – Первоначальные Ваши отправки были в очень плохом состоянии, об этом мы Вам сообщали. Теперь несколько улучшилось, но даже прилагаемый акт говорит о том, что техника нуждается в дальнейшем улучшении. Ни в одной из телеграмм, к тому же, мы не сообщали при получении почты о техническом состоянии выполнения снимков, речь шла только об исправности получения – не больше».

17 июля 1932 г. Центр в своём письме (было получено в Шанхае много позже), отреагировал на сообщение Рамзая о том, что он «с целью укрепления своей легализации» предпринимает «трёхнедельную научную поездку во Внутренний Китай». Центр писал Рамзаю:

«В последнее время у нас здесь нарастает крайняя необходимость Вашего приезда для получения исчерпывающих информаций, отчётов и уточнения отдельных деталей работы. Вашу поездку по Китаю можно было бы заменить приездом сюда, если Ваш аппарат может обойтись на такой продолжительный срок без Вашего присутствия.

Если Ваша поездка по Китаю вызвана целью подкрепить пошатнувшееся положение, то не своевременно ли поставить вопрос о переброске Вас в другой район или страну. В Шанхае особенно возможна всякого рода случайность и неожиданность из-за того сложного переплёта иностранных разведок, которые там имеются. Широко поставленная работа Вашей резидентуры особенно не застрахована от всякого рода случайностей. Мы все время начеку».

Казалось бы, вопрос об отзыве Рамзая был давно решён, дело оставалось за подготовкой его замены – «Абрама». А в письме не исключалось дальнейшее продолжение его деятельности в Китае, правда, после поездки в Москву.

В это время шла интенсивная телеграфная переписка между Центром и Рамзаем по поводу направления жён «Джона» и «Пауля» в Шанхай.

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

21 апреля 1932 г.

Сообщите Джону. Мы не возражаем против отправки ему жены зпт используя её приезд для получения на месте рекомендаций крупных фирм тчк Пусть сообщит её адрес и возможности, не рассчитывая на наши связи там.

Мельников».

«В Шанхай, тов. Рамзаю.17.V.1932 г.

Передайте Паулю, что ближайшие два – три месяца оставляем открытым вопрос приезда его жены.

Мельников».

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 12 июня 1932 года. Жену Джона можно разыскать по адресу: улица Польна 66, квартира 16. Спросить Нату и передать ей привет от Гжеська. Срочите, каким маршрутом её отправить и откуда получить деньги и визу.

Просим срочить обещанный нам солидный и соответствующий адрес для пересылки киткарт и книг. Мы все ещё не имеем подтверждения получения Вами почты № 8 и 9. № 264.

Рамзай».

«Передайте Джону, что нам довольно трудно достать его жену из Польши, но мы не теряем надежды. Самому бы ему мы, пожалуй, особенно не рекомендовали заняться этим делом», – информировал Центр в письме от 29 июня 1932 г.

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

5/VII 1932 г.

Рекомендуйте Джону прекратить переписку с Натой.

Мельников».

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 27 июля 1932 года. Просим объяснить точнее Вашу депешу относительно жены Джона. Приезжает ли она, и налаживаете ли вы все формальности. Если нет, то просим ускорить выезд жены Пауля, так как нам срочно нужна женщина для работы в лавке. № 204.

Рамзай».

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

31/VII 1932 г.

Вопрос поездки жены Джона отпал. …Жена Пауля выедет около двадцатого.

Мельников».

Просьба Рамзая заменить «Зеппеля», в первую очередь в целях безопасности, вызывал непонимание со стороны Центра.

«Вопрос о подброске Вам техника нам непонятен. Ведь он же никакой оперативной работы не ведёт. А если так, то это большая ошибка. Во всяком случае в ближайший период нового мастера мы Вам подбросим, чтобы в Вашем районе была добавочная мастерская», – отмечалось в оргписьме из Москвы от 29 июня 1932 г.

В этой связи Рамзай телеграфировал 17 августа 1932 г.:

«1) Убедительно просим разрешить вопрос о присылке нового мастера. Подробности в почте № 10 и 11.

2) Месяца три тому назад Вы обещали прислать адрес солидной берлинской фирмы для посылки легальных изданий. Как обстоит дело?

3) Жене Пауля лучше всего остановиться в гостинице Асторхауз. С парохода пусть телеграфирует день прибытия в Шанхай, тогда можно будет избежать гостиницы. Адрес: Вэйхайвэй Род 135, Флэт 11. Повторяю…

Рамзай».

В 20-х числах августа «тов. Рамзаю» поступила телеграмма, сообщавшая, что «техник» на днях выезжает через Европу. В этой связи Шанхай запрашивал, можно ли ему «дать старую явку, пароли». Ответ следовало дать немедленно.

Зорге недоумевал: о каком технике идёт речь? Ведь он добивался присылки «мастера» – радиста на замену Зеппу. «Шанхай. 23.8.32. На Ваш № 1361. Явка и пароль старые. Понимаете ли под техником радиста? Уведомите, на какой пароход сядет. № 231.

Рамзай».

«Техник – радист, – пришла в ответ телеграмма от 25 августа. – Пароход не известен. Учтите время в пути – ориентировочно 45 дней. Старик».

В конце августа с почтой № 12 Рамзай представил Организационный доклад, «как дополнение к нашему докладу от февраля о связях».

В этом докладе Рамзай не остановился на «связях» на Юге Китая, о которых он доложил ранее с почтой № 11. Если Рамзай хотел запутать Центр, то это ему удалось. Возможно, на новаторство Рамзая наложился некачественный перевод с немецкого. Как бы то ни было Рамзай ввёл новые обозначения, от которых несколько месяцев спустя сам же и отказался. «Для того чтобы сделать обзор более лёгким, мы, как это уже нами делалось в последнем докладе, каждое место обозначим особой буквой и каждые цифры снабдим этой заглавной буквой. Если мы Юг обозначим С и затем поставим цифру 1 и так далее, то связи со здешним центром нашей фирмы по старому обычаю обозначим Штеттином (Stettin? [по нем.] – Шанхай. – Авт.), т. е. Ст. и потом поставим номера…» – писал Рамзай. Крайне невразумительно, но даёт представление о лицах, привлечённых к сотрудничеству с разведкой.

Рамзай впервые говорит о Ст. 3 – «новая связь, которую мы заполучили теперь уже на месте» – в Нанкине (а не в Шанхае, как это должно было следовало из логики «Рамзая»). О характеристике Ст. 3 речь пойдёт в разделе «Был ли засвечен „Рамзай“?». Действительно, интересная и многообещающая, на первый взгляд, связь, которую по логике, предложенной самим Рамзаем, следовало бы обозначить «Не 3» (Неаполис – Нанкин), что Рамзай и сделал в телеграмме от 10 октября, сообщая о сделанных условных обозначениях в почте № 12.

«№ 5 теперь переведён в Неаполис, поэтому мы имеем от него меньше сведений из-за затруднений связи», – докладывал Рамзай об уже упоминаемом ранее Чэне Хансене. «С этого времени мы будем его называть № 1», – сообщал Рамзай о своём решении. «… Он является руководителем одного Института, но находится в связи со всеми группировками в Нанкине и доставляет нам ценнейший информационный материал. С этого времени мы будем его называть № 1. Он в особенности близок с Гу Мэнъюй и Чэнь Гунбо, которые его часто приглашают для совета; далее, он имеет связи с Чжу Миньи (с 1928 г. – член ЦИК Гоминьдана; с 1931 г. – член ЦКК Гоминьдана; в 1932–1935 гг. – заведующий Секретариатом Исполнительного юаня. – М.А.) и добровольным движением, кроме того он дружен с группой шанхайских банкиров. До сих пор его информации были очень правильными, в особенности потому, что он обладает сам очень большими знаниями и, кроме того, марксист. В 26 он короткое время находился в центре и хорошо известен нашим аграрным специалистам по Востоку, хотя и не очень ими ценится».

Материал, получаемый от «Агнес Смедли (теперь Ст. 4), – указывал Зорге, – из-за подозрения полицией и преследований не так обилен, как прежде, но всё же мы надеемся, что эти трудности через некоторое время отпадут».

«№ 17, теперь Ст. 17 (Сун Цинлин. – Авт.) в отношении связей стал для нас намного слабее. Благодаря её назначению к больным она чрезвычайно изолирована и ей ничего почти больше не удаётся слышать от правящих лиц. Однако мы её используем насколько возможно, для того чтобы, про крайней мере, узнать кое-что от министра финансов. Но нельзя рассчитывать на то, что она здесь останется ещё надолго». Таким образом, привлечение по настоянию Коминтерна Сун Цинлин к освобождению супругов Руэгг-Рудник существенно ограничило информационные возможности вдовы Сунь Ятсена.

«Новой является связь с Ст. 12 (Фишбейн. – Авт.), – отмечал Рамзай. – Мы установили эту связь через брата доктора. Он работает в деле вместе с братом доктора, но имеет хорошие связи среди белых и также возможности получать сведения о французской секретной службе. Через него мы будем теперь получать регулярно бюллетень социал-революционеров».

Новой связью в Шанхае был и Цай Шухоу – «Ст. 15». «Он является владельцем небольшого дела и благодаря своим поставкам военному министерству имеет непосредственные хорошие связи с последним, главным образом, с отделами вооружений и арсеналов. Мы теперь же используем его для связей в Гамбурге, куда он также имеет доставки. Основой его связи с нами является дружба, денег он не берёт».

Перечислил Рамзай и фамилии тех немецких подданных, от которых получал информацию на доверительной основе: «Со следующими инструкторами Рамзай весьма связан – 20, 21, 22, 23. В Консульстве 24. Самый умный из всех 24, но больше всего Рамзай узнает от 20 и Ст. 21. Ст. 21 теперь находится в Дайрене, 23 в Бэйпине». Под шифром 20 у Зорге проходил поручик Мёлленхоф, Ст. 21 – поручик Блёдхорн, 22 – летчик Лейманн, Ст. 23 – капитан Эберхард, Ст. 24 – консул Беренд. Обозначение городов, в которых находились источники, повсеместно «Ст», что значит «Штеттин» – «Шанхай», что не соответствовало действительности и, вероятнее всего, явилось результатом некачественного перевода оргписьма на немецком языке.

«Кроме названных, – продолжал перечень Зорге, – мы имеем ещё в Нанкине следующие опорные пункты: № 2 (Жен Ше-ау. – Авт.) и № 3 (Чан-Чин. – Авт.), оба в Министерстве иностранных дел. Но оба не очень обильны, так как у них слишком маленькие должности. В Военном министерстве мы имеем некоего № 4 (Нанкин – майор Чен Чиен-чин. – Авт.), который до настоящего времени был самым обильным и ценным поставщиком. В военной Академии № 5 (Нанкин – Ли Че-цун. – Авт.), учитель. В арсенале № 6 (Нанкин – Ван Ме-чи. – Авт.), также очень надёжный и обильный. Новым приобретением является № 7 (Нанкин – Ян Шун-ан. – Авт.), работающий переводчиком для профессоров. Мы совсем недавно установили эту связь: все названные лица имеют достойные внимания связи через своих друзей и знакомых с их местами работы, что, в особенности, касается № 4. Также № 6 имеет теперь связи с 87-й дивизией и артиллерийской академией». При описании вышеперечисленных источников в Нанкине Зорге опускает место их нахождения, хотя по предложенной им логике перед каждым номером следовало бы написать «Не» – Неаполис.

«В Бэйпине, – подчёркивал Рамзай, – наша фирма начинает расширяться. Там мы имеем нашего постоянного работника № 1 (Люи-Мин. – Авт.). Последний установил связь с замещающим начальника П. 10 (помкомандира 7-й бригады. – Авт.). Кроме того, создана крепкая связь через офицера в П. 11 (штаб Чжан Сюэляна. – Авт.). Уже с этой почтой посылаются первые результаты этой связи. Далее, продолжается связь с Главным Штабом П. 12 (штаб Хань Фуцзюя. – Авт.). Для того чтобы иметь также политические информации и, по возможности, о добровольном движении, мы нашли нового работника П. 2 (Юань. – Авт.). …Во всяком случае он имеет хорошую связь со старыми милитаристами из Маньчжурии и Чжили».

Первая буква в обозначении места пребывания источника в Бейпине «П» у Зорге не случайна. В 1928 году столица Китайской Республики была официально перенесена в Нанкин, а Пекин был переименован в Бэйпин. Тем не менее Центр, да и сам «Рамзай» в переписке продолжал использовать старое название. Во время оккупации города японцами в 1937 г. Пекину было возвращено прежнее название.

«Хорошие связи можно отметить также в Гамбурге (Гонконг. – Авт.), – указывал шанхайский резидент. – Крепкий опорный пункт. Мы там имеем в лице старого адвоката Г. 1. Кроме того, мы нашли в гарнизоне офицера Г. 2. Мы рассчитываем в скором времени иметь среди своих работников одного очень высоко стоящего человека. Мы имеем ещё в Хэнани молодого студента, брата полковника 34-й див. От него мы получаем некоторые материалы; мы назовём его Ху 1 (Лю Хай-пин. – Авт.). В Кайфэне (административный центр провинции Хэнань. – Авт.) у нас имеется № 1 (Чан Чу-пин, он работает в местном правительстве. – Авт.)

Достойную связь мы имеем в Гоншоу (Гуанчжоу [Кантон]? – Авт.). Там Ха. 1, к сожалению, не очень регулярный. Он бандит».

«Мы также имеем непрямую связь в Гамбурге с Г. 10. Мы не можем ещё сказать, насколько плодотворна будет эта связь». Расшифровка связей в Г. – Гамбурге – Гонконге отсутствовала.

«Это как дополнение к нашему докладу от февраля о связях», – ещё раз обратил внимание Центра «Рамзай».

В этой же августовской почте Рамзай остановился на ряде вопросов, связанных с противоречивыми указаниями и оценками Центра работы шанхайской резидентуры.

«… 2) При проработке ваших писем мы наталкиваемся, к сожалению, на некоторые пункты, которые нас оставляют в большой неясности. Вы не хотите всех фото с карт, которые мы здесь имеем. Несколько недель тому назад мы вас запросили телеграфно, должны ли мы карты, т. е. карты генерального штаба, до тех пор пока мы не получили от вас адреса, по которому мы можем послать эти карты в оригинале, продолжать фотографировать или нет. Мы получили ответ, что до тех пор, пока мы не имеем адреса, мы должны их в прежнем порядке посылать с фотопочтой. К сожалению, до настоящего времени у нас нет адреса, несмотря на то, что он нам был обещан полгода тому назад, и мы много раз вам об этом напоминали телеграфно. Здесь, к сожалению, мы не можем собирать большого архива, так что мы принуждены посылать вещи с фото В почтой, которая из-за этого сильно распухает. Поэтому мы просим вас покончить с этой трудностью, послав адрес, по которому бы мы могли послать в оригинале книги и карты, или если это в непродолжительном времени невозможно. Ещё раз разрешить вопрос: что мы в этот промежуток должны делать с картами. Мы очень просим ответить телеграфно».

«То же самое, наверное, касается военных учебников, – счел нужным подчеркнуть „Рамзай“. – Не имея вашего ответа, мы должны заботиться об их сохранении, так как достать их не так легко, или мы должны их заснять.

При вопросе о книгах встаёт другой вопрос. Вы пишете, что вам не надо переводов с инструкций и т. п. рейхсвера или других уже встречавшихся книг, учебников. Это нам вполне понятно. Но всё же мы не знаем, как мы должны поступить в отношении книг, которые, например, написаны германскими инструкторами и, наверное, на 90 % соответствуют инструкциям рейхсвера, остальные же 10 % как раз будут изменениями, заключающими в себе китайские уроки и особые изменения. Мы до сего времени полагали, что эти могущие встретиться 10 % очень интересны и важны для вас. Исходя из этой точки зрения, мы дали распоряжение нашей фотостанции в Неаполисе (Нанкине. – Авт.) заснять одну такую совершенно новую. Книгу германского инструктора, несмотря на её объем, так как касается специфических китайских уроков. Эти пленки обозначены в почте № 1. Мы также просим разрешения этого вопроса и телеграфно указать нам, как поступать в подобных случаях».

И это было далеко не всё в части вопросов к Центру: «Перейдём ещё к картам. …Мы обращаем ещё внимание на то, что в одной из наших оценок наш материал, заключающий карты, был указан „весьма ценным“. Карты генерального штаба, указанные в вашем письме к нам как материал, который не нужно передавать, это карты из Шаньдуна и юга Хунани. Так как на каждой карте были обозначены округ и район, то можно было эти, считающиеся ценными карты, идентифицировать».

«3) Был сильно обеспокоен, – продолжал высказывать своё недоумение Зорге, – что вы до сего времени не получили общего доклада о красных армиях. До времени отправки вашего последнего письма в июне вы должны бы были получить два таких доклада от Пауля. Также нас удивляет, что со времени событий в Шанхае вы не имеете общего политического доклада о положении в Нанкине. И здесь мы можем утверждать, что почти ни одна почта не уходит от нас без политического доклада Рамзая.

4) Благодаря вашему отказу от материалов на китайском языке и одновременном переводе мы избавлены от значительной работы. В ваших интересах мы должны только обратить ваше внимание на то, что переводы частично не очень хороши и что они делаются неспециалистами в области терминологии, чего, к сожалению, мы изменить не можем. Вы и сами можете испытывать затруднения, если в китайском экземпляре только одна копия. Поэтому мы вас ещё раз просим продумать этот вопрос».

Впервые за два с лишним года своего руководства шанхайской резидентурой Зорге подписал оргписьмо – «Ваш Рамзай».

4 августа 1932 г. Берзин, ознакомившись со «Списком невозвращённых и возвращённых оценок за время с I/I по 31/VII / 32 г. по Шанхайской резидентуре» написал резолюцию тов. Климову, помощнику начальника 2-го отдела:

«1. Резидентура обросла лишними связями, которые, очевидно, дают мало материала, но стоят много денег. Например, Пекинская группа может быть свободно ликвидирована. Освещать Пекин из Шанхая неблагодарный труд. Думаю, что мало толку и от Гонконгской группы.

2. У Рамзая нет „центра тяжести“ в работе. Он бросается на всё, что попадается ему на пути: то сведения об армии ЧКШ, то связи с ККП, то связи с комитетом „спасения родины, то новая информация и т. д. и т. п.“. В общем, вермишель, ценного в которой мало.

Новому резиденту нужно вменить в обязанность освещать основные интересующие нас вопросы и в отношении среднего Китая, а не захватывать весь Китай.

3. Задание новому резиденту нужно выработать совместно с 3-м отделом, определив в нём „…“ (неразборчиво. – Авт.), организационные задачи ему поставить исходя из информационного задания.

4. Расходы про резидентуре сейчас очень велики. Нужно сократить.

БЕРЗИН».

Несправедливая и ошибочная резолюция, которая, однако, предопределила в дальнейшем линию поведения Центра в отношении шанхайской резидентуры и ко всем поступавшим от Рамзая предложениям в части развития агентурной сети.

Климов на основании резолюции Берзина подготовил в августе полугодовое задание (с опозданием на три месяца) «общего ориентировочного характера», по которому от Рамзая требовалось «перестроить» всю его работу и работу шанхайской резидентуры. Оценка деятельности резидентуры Берзиным была повторена и развёрнута.

«Прежде всего, – указывалось в полугодовом задании, – мы должны отметить на основании изучения материалов, представленных Вашим добывающим аппаратом, источников, их характера и возможностей, оценки их работы и стоимости их и т. д. (это при наличии Ваших кратких сообщений, докладов и обзоров и полном отсутствии почты за последние 2–3 месяца), что Ваша резидентура обросла лишними связями, которые дают мало материала, носят текучий характер, но стоят много денег.

Так, например, Пекинская группа может быть свободно ликвидирована. Освещать Пекин из Шанхая неблагодарный труд. То же самое, в определённой степени, и в отношении Гонконгской группы. Ценность материалов, представленных этими группами, не оправдывают расходов на них.

В работе резидентуры должен быть „центр тяжести“, целеустремлённость, плановость и т. д. Резидентура не может хвататься за всё, что попадается на её пути, опуская одно, хватается за другое: сегодня за армию ЧКШ, завтра за ККП, то за связь с „Комитетом спасения родины“, то за политическую информацию и т. д. и т. п. Резидентура, в основном, должна освещать интересующие нас вопросы по нашим заданиям.

Соответственно она должна подбирать источников и прорабатывать их в необходимом направлении, чтобы они могли дать не только то, что они могут, но и то, что нам нужно. Над источниками надо работать так, чтобы мы могли руководить ими, а не они – ограничивать нашу работу теми возможностями, которые у них есть, и тем кругом лиц, которым мы располагаем в данный момент.

Работа требует постоянного напряжения и внимания к источникам, знать конкретно задачи, которые стоят перед нами в данных условиях и в данный период времени».

Анализ был некорректный, так как не учитывались материалы, отправленные в Центр за последние три месяца и которые всё ещё не поступили в Москву. Именно весной – летом Зорге удалось сделать качественный скачок в организации агентурной сети. Эти оценки, однако, предопределили в дальнейшем линию поведения Центра в отношении шанхайской резидентуры и ко всем поступавшим от Зорзе предложениям в части развития агентурной сети.

Характерно, что само задание в части задач по добыванию информации (его содержание будет приведено в разделе 6.2) предполагало наличие обширной агентурной сети, в том числе и в Бэйпине, и в Ханькоу, и в Гонконге для освещения событий в Центральном Китае, на Севере и Юге страны, что вступало в противоречие с утверждением о лишних связях резидентуры. Предлагалось освещать полярно противоположные вопросы: армию Чан Кайши и Коммунистическую партию Китая, давать политическую информацию, в том числе и о деятельности «Комитета спасения родины».

В задании совершенно справедливо подчёркивалось, что агентурная сеть должна строиться в соответствии с поставленными задачами.

Именно это и встретило возражение со стороны заместителя начальника IV Управления штаба РККА тов. Давыдова: «Возвращаю. Задание слишком абстрактное. Больше рассуждений о том, как и кого должна использовать н/агентура. Нет конкретных и ясных требований». Давыдов был неправ – в задании содержались ясные, конкретные и всеобъемлющие требования, которые были «не по плечу» не только резидентуре Рамзая, а даже нескольким резидентурам, если бы имелась возможность их развернуть в Китае. Это задание не застало в Шанхае Зорге, а возможно, так и не было отправлено. Однако позиция Центра, его руководства была сформулирована.

Поэтому, когда 27 июля 1932 г. Рамзай сообщил в Москву о том, что «Джон имеет возможность получить представительство здешней крупной фирмы на Нанкин и этим там легализоваться», нетрудно было предвосхитить реакцию Центра. Переезд Стронского в Нанкин Зорге обусловливал «только взамен приезда сюда нового работника». Безусловно, оправданное предложение, ведь центральное правительство Китая находилось именно в Нанкине. «Его переброска [в] Нанкин нецелесообразна», – ответила Москва 31 августа.

А Рамзай всё выступал с новыми предложениями по развитию агентурной сети. «1) В середине сентября из Берлина в Шанхай выезжает Войдт. Хотите ли с ним встретиться в Москве? 2) По приезде нового мастера предполагаю Зеппеля направить в Пекин и там открыть небольшую мастерскую для непосредственной связи с нами. Срочите Ваши соображения», – запрашивал Центр Рамзай 6 сентября. И это была не первая телеграмма по поводу направления «Зеппеля» в Пекин.

«Мы уже телеграфно известили вас о нашем плане относительно нашего старого мастера С. (Сеп., Зеппель. – Авт.), – обращал внимание Центра в конце августа в своём письме „Рамзай“. – Мы считаем проведение этого плана, а именно посылку его в более северные местности (не смешивать с „севером“) очень выполнимым и весьма желательным для развития нашей работы. Политически С. достаточно развит и при точных постоянных указаниях от нас может провести полезную работу по использованию тамошнего материала, поступающего всё в более обширном количестве в мастерскую, которая должна находиться здесь с нами в связи. Уже из этой почты явствует, что наша сеть там качественно улучшилась и, вероятно, будет улучшаться ещё. В связи с тем, что положение несколько севернее от нас становится, вообще, более серьёзным, мы просим вашего согласия на наш план».

Реакция Центра была в духе данных ранее указаний:

«В Шанхай. Тов. Рамзаю.

16 сентября 1932 г.

Мы решительно возражаем вообще против увеличения Вашего аппарата, и поэтому мы против организации мастерской в Пекине. По приезде нового техника Зепеля откомандируйте к нам.

Мельников».

В почте от 29 августа 1932 г. Центр сообщал «Рамзаю»: «… 5) К Вам приедет жена Пауля. Мы ей поручили ведение технической, главным образом шифровальной работы. Ей даны соответствующие инструкции и указания. Поручите шифрработу только ей, никого иного не допускайте. Ей следует выплачивать в месяц 75 ам[ериканских] долларов».

На фоне открещивания Центра от всех предложений «Рамзая» по расширению информационных возможностей агентурной сети Москва проинформировала Рамзая о сокращении сметы, выделяемой на шанхайскую резидентуру:

«В Шанхай, тов. Рамзаю.

31/VIII 1932 г.

Смета вам сокращена до 2 тыс. амов в месяц, включая расходы доставки почты на север. Производите сокращение расходов не за счёт сжатия нашей специфической информации и источников. Шлите смету, оргсхему, подробные характеристики источников.

Мельников».

Судя по всему, ранее при той же 2-тысячной ежемесячной смете расходы на доставку почты в неё не включались. Что стояло за строкой расходов – «доставка почты»? Несколько дней занимала поездка на север в Харбин пароходом и поездом, пребывание в Харбине, продолжительность которого определялась тем, следует или нет забирать почту, предназначенную для Шанхая, и, наконец, обратная дорога. Это всё стоило денег. «Если считать через 2 месяца – 75 амов» – посчитал Пауль в феврале 1933 г. А Центр ставил задачу «доставлять почту не реже одного раза в месяц в Харбин».

«… 1) По ряду сметных соображений мы вынуждены были сократить смету Вашей резидентуры до 2-х тысяч амов. Проанализируйте работу Вашей резидентуры в соответствии со стоящими перед ней задачами и перестройте её работу. Мы уверены, что эта перестройка пройдёт не за счёт снижения качества её работы, наоборот, за счёт ещё большей конкретности и чёткости. О Ваших соображениях и мероприятиях сообщите нам», – выражал уверенность Центр в оргписьме от 29 августа 1932 года.

Именно в тот момент, когда Рамзая призывали к сокращению расходов, в Шанхае произошла серьёзная неприятность, вылившаяся в крупные финансовые потери для резидентуры.

«В ночь с 30 на 31 августа произведён взлом нашей фотолавки, – сообщалось в телеграмме от 31 августа 1932 г. – Взломщики похитили наличными 900 и товарами около 400 амов. Последняя сумма выплачивается страховой компанией, но 900 амов нужно считать похищенными. Местная полиция ведёт следствие. Мы допустили оплошность, оставив в лавке такую крупную сумму, но мы считали лавку с окованными железными решётками более надёжным местом, чем частная квартира. Сжатие нашего бюджета трудно сделать на эту сумму, просим несколько увеличить октябрьский бюджет. № 241.

Рамзай, Пауль, Джон». /Оп. 22287. Д.3. Л.59/

Кроме Зорге телеграмма была подписана и двумя владельцами фотолавки – Риммом и Стронским.

Более подробно Рамзай остановился на ограблении «нашего предприятия» в оргписьме от конца августа 1932 г.:

«Вполне определённо, что это было самое обыкновенное нападение, ничего больше. Потеря, во всяком случае, очень значительна. Мы надеемся, что вы нам не будете делать слишком большие упрёки. Но при этих условиях мы полагали, что наше дело всё ещё было самым надёжным. …мы должны были сохранять большие суммы, которые на частных квартирах можно было сохранять ещё хуже. Так как именно теперь два лица, у которых мы спокойно можем доставать деньги, из-за летнего времени уехали на долгое время, то все это совпало. Мы теперь надеемся с помощью страхования восполнить часть убытка, по крайней мере, 200 золота, так что потеря значительно уменьшится. Мы очень просим эту потерю не дать слишком почувствовать на нашем бюджете. Вполне ясно, что мы теперь будем экономить, насколько это возможно. Само дело было застраховано, согласно всем предписаниям. Снабжено решётками и замками, так что в этом направлении нас нельзя обвинять. До настоящего времени нет никаких результатов от ведущихся полицией [расследованиях]».

Представление о расходах резидентуры в этот период даёт «Справка к отчёту и оргсхеме Шанхайской резидентуры с VII по X 1932 г.»:

«Расход р-ры[резидентуры] в ам[ериканских] долларах.

Содержание аппарата р-ры, техника, связь – 815, 50/VII; 803/VIII; 868/IX; 894/X

Расходы р-ры в мекс[сиканских] долларах.

Содержание аппарата, техника, связь – 1.342/VII; 1.180/VIII; 914,57/IX; 974/X

Агент[урная] сеть в мекс[иканских] долл[арах].

Шанхай 834; 975; 975; 1035.

Нанкин 850; 580; 280; 390.

Пекин 250; 550; 310; 480.

Ханькоу 375; 260; 215; 160.

Хунань 70; 230; 300; 620.

Хэнань 50; 50; 225; —

Кантон 655; 615; 1408; 1074.

Ханькоу 260; 124–160.

(возможно, Фуцзянь. – Авт.)

Итого: 3344; 3384; 3713; 3919».

Мексиканскими долларами именовались китайские серебряные монеты «даяны», чеканившиеся в то время в Мексике.

Курс американского доллара к мексиканскому менялся с каждым месяцем. Общие расходы в американских долларах при пересчёте с мексиканских долларов на шанхайскую резидентуру выглядели по месяцам следующим образом. Июль – 2857,3; август – 3106, 9; сентябрь – 3921,6; октябрь – 4530,5 американских долларов. Как бы то ни было, расходы резидентуры в сентябре – октябре в два раза и больше превышали установленные нормы.

В начале сентября Зорге в очередной раз поднимает вопрос о чреватости для разведывательной работы непосредственного участия в деле подсудимых Рудника с женой:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 3 сентября 1932 года. Связь с адвокатом и всё дело с больными становится лишней угрозой для нашей безопасности. Местные же друзья достаточно окрепли и могут перенять все эти дела в свои руки. Просим переговорить с Михаилом и дать друзьям соответствующую инструкцию».

«т. Климову.

I. Дайте Михаилу (Пятницкому. – Авт.).

II. Нам же давно следовало освободиться от этого обслуживания. 4/IX. Давыдов», – отреагировал Центр.

Однако опять ничего не изменилось. Просьбы Рамзая только впустую сотрясали воздух.

13 сентября Рамзай вновь напоминает о необходимости своей замены:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 13 сентября 1932 года. Временная передышка позволяет напомнить Вам мои письма и депеши, где я просил о замене Рамзая. В случае отсутствия в данный момент подходящего заместителя работа может продолжаться, но с некоторым ослаблением политической информации.

Рамзай.

Скорейший отзыв Рихарда может предупредить провал и сохранить аппарат. № 251.

Джон.

II. Берзин. 14/ IX 32.

т. Давыдов. Запроси Оскара, как идёт сдача дел Абрамом (Брониным. – Авт.), и поторопить выезд Абрама.

Мельников».

20 сентября 1932 года из Шанхая была отправлена телеграмма, сообщавшая об участии сотрудников резидентуры в государственном займе: «Рамзай и Джон подписываются на „Последний Завершающий Год Пятилетки“ в размере 200 амов. Пауль – на 100, Зеппель – на 100. №№ 259 и 262.

Рамзай».

В своём письме в Центр от 31 августа 1932 г. Римм объяснил, почему он подписывается на сумму меньшую, чем Рамзай и Джон:

«На последний заём „Решающий год пятилетки“ (кажется, так он называется) подписываюсь на 100 ам., больше не могу. Мой бюджет здесь слишком ограничен – сейчас около 160 амов. Едва свожу концы с концами».

Спустя три недели после просьбы о замене – 4 октября 1932 г. – Рамзай получил долгожданный ответ Центра: «Замена Вам приедет через месяц – полтора.

Мельников».

«Замена» действительно приехала, но в августе 1933 года.

Зато 2 октября в Шанхай благополучно прибыла Любовь Ивановна Римм[49] – Луиза Клязь по паспорту.

Через четыре дня после прибытия Луизы – 6 октября 1932 года – «Рамзай» запросил Центр: «Сообщите, можно ли для Луизы выслать другой сапог, той же нации под другой фамилией. В интересах работы лучше жить отдельно». В это же время муж Луизы «Пауль», дождавшись приезда жены, «засобирался» в советский район.

«Сапог Луизе можем выслать при условии присылки хорошей фотокопии аппаратом 9×12 с указанием масштаба, красок надписей и штампов по маршруту, – ответили из Москвы на запрос Рамзая 11 октября 1932 г. – Весьма желательна присылка образцов паспортов зпт маршрутов описаний поездов и пароходов для использования. Давыдов».

Очевидно, что всего этого перечня Зорге представить не мог. Таким образом, Центр дал отрицательный ответ, и Луизе пришлось остаться по старому «сапогу» женой Римма.

10 октября 1932 года из Шанхая в Москву тов. Берзину пришла шифртелеграмма, которая не была воспринята в Центре как тревожная, так как на ней не появилось ни одной резолюции, предписывавшей принятие безотлагательных мер:

«В Нанкине в начале октября арестован один наш новый источник. Двум китайцам, которые поддерживали связь с этим источником, удалось заблаговременно скрыться. Арестованный ничего не знает о руководящем аппарате. № 309. Рамзай».

Однако следом, в этот же день, пришла вторая телеграмма, которая подтолкнула руководство IV Управления к решительным действиям:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 10 октября 1932 года. От кит[айского] источника узнали, что Нанкин якобы обнаружил след военного шпиона. Подозревают, будто бы одного немца и еврея (выделено мной. – Авт.). На основании наших старых грехов и слухов среди местных немцев полагаем, что круг подозрений вокруг Рамзая всё больше смыкается. Просим срочно сообщить, должен ли Рамзай непременно выждать прибытия замены или же он может уехать независимо от прибытия последнего. № 310. Р.».

На сей раз телеграмма «обросла» резолюциями:

«II. Пусть едет, не дожидаясь замены, иначе слетит.

11. X.32. Берзин.

I. Попов

Сообщи Рамзаю о немедленном выезде без замены.

Мельников.

11. X.32.

Исполнено.

11. Х.32.».

Немец и еврей – Зорге и Стронский? Если не Стронский, то кто? Почему догадка не пошла дальше фамилии немца, почему бросились спасать одного «Рамзая»? Никаких запросов из Центра, никаких соображений на этот счёт на месте.

Согласно резолюциям Берзина и Мельникова, из Москвы ушло указание в Китай:

«Телеграмма № 1618/99

В Шанхай. Тов. Рамзаю.

11 октября 1932 г.

Предлагаем немедленно выехать, не дожидаясь замены. Обеспечьте для приезжего преемственность работы.

Мельников».

Теперь настала очередь Центра поторапливать Рихарда с отъездом. «Когда выехал Рамзай?» – запрашивала Москва 20 октября 1932 г.

И здесь же сообщение о результатах встречи с Войдтом, который проездом через Москву возвращался в Китай после отпуска в Германии: «Пятнадцатого проехал Войдт. Договорились с ним об использовании его в качестве связника-информатора, отчасти вербовщика.

Ему даны пароли. Об его использовании сообщим дополнительно.

Мельников».

«Подготовка очередной почты и передача связей задерживает Рамзая в Шанхае до 3 ноября, – поступил 22 октября 1932 г. ответ из Шанхая. – Чтобы замести следы исчезновения, он выезжает по маршруту Тяньцзинь – Япония – Владивосток. Сообщите, где в Японии он может получить транзитную визу. № 326.

Рамзай.

Транзитную визу может

получить в Кобе.

Мельников.

24/Х – 32».

Действительно, «Рамзай» был занят тем, что передавал связи «Паулю» и готовил к отправке свою последнюю почту № 13, подписанную им октябрем. В самом тоне письма чувствовался подъём в связи с предстоящим отъездом, вместе с тем «Рамзай» не оставил в стороне и чисто деловые вопросы.

Зорге надеялся, что Центр ещё не имел определённых намерений о его дальнейшем использовании и он мог рассчитывать провести «дома» по крайней мере полгода:

«Дорогой друг.

1. Ваше сообщение, что я скоро буду сменен, очень меня обрадовало, и не только по личным причинам, но и в интересах дела. Так не может дольше продолжаться, в особенности если принять во внимание, что в течение 2-х лет я уже не вполне здоров. Я надеюсь, что дома вы дадите мне немного времени для того, чтобы я мог основательно обработать полученный здесь опыт, подучить язык, что для вас также было бы полезно в будущем, а мне бы дало возможность ознакомиться дальше по специальности. Надеюсь, что вы ещё не имеете определённых намерений о моем дальнейшем использовании, и я могу рассчитывать, по крайней мере полгода провести дома».

В связи с тем, что Вейнгарт тоже скоро должен был вернуться домой, Зорге посчитал себя обязанным высказать мнение о радисте и его работе:

«2. Так как наш мастер („Зеппель“. – Авт.) тоже скоро должен ехать домой, то я считаю себя обязанным сказать моё мнение о нём и его работе. Я это тем более могу сделать, что я уже в течение трёх лет работаю с ним вместе. Я полагаю, и такого же мнения Пауль и Джон, что наша фирма в лице мастера Сеп. имеет редкую и очень ценную силу. В отношении к его специальности можно сказать, что он принадлежит к лучшим мастерам, каких только можно найти. Не только в отношении безупречной передачи, но и в отношении организации мастерских и в отношении различных условий он ни в чём не уступает прежнему мастеру Максу. В его узкой специальности ему, правда, недостаёт ещё некоторых теоретических знаний. Получить их дома является одной из его задач. Но во всем остальном этот мастер значительно выше. Из всех технических сотрудников он политически самый развитый. Это уже объясняется сроком нахождения его в нашем движении. Он – с 1918 года. При этом налицо сильно развитый ум, он куда выше среднего. Имея в виду всё вместе взятое, я настоятельно советую заняться дома развитием этого человека. Я полагаю, что было бы хорошо в будущем использовать его только как помощника мастера, который будет помогать в случае надобности, а ему уже давать другие задания, втягивать его больше в непосредственную работу. Как это сделать конкретно, я не знаю. Я только хочу указать на то, что из этого человека можно больше получить для нашей работы, чем техническую силу. Его надёжность и преданность нашему делу вне всякого сомнения и доказаны в течение ряда лет. Я только теперь же должен указать на одну его слабость. Для того чтобы хорошо работать, ему необходимы хорошие отношения среди товарищей по работе. Если он попадёт в условия, где налицо интриги или личные грязные отношения, то тогда с ним плохо. Этого он не может переносить, и он, наверное, станет хуже работать. Для него вопрос личного доверия и близких личных отношений с людьми, с которыми он работает, у нас имеет большое значение. Эта зависимость от таких счастливых условий внутри фирмы, в которой он работает, является его действительной слабостью. Во всем остальном этому человеку можно дать самый лучший отзыв, какой только можно дать нашему сотруднику. Надёжный, верный необыкновенно сильный в своей специальности и при этом так умён, что его можно значительно развить дальше. Действительно, вы должны обратить на этого человека особое внимание с точки зрения образования новых кадров».

Как всегда, Зорге завышал оценку своих подчинённых.

Он позволил себе высказать недоумение тем фактом, что Центр, решительно возражавший против увеличения аппарата резидентуры, направил в Китай жену Римма:

«3. Мы здесь несколько удивлены, что вы дома, всегда резко высказывающиеся против всякого увеличения нашей фирмы, посылаете жену Пауля как твердо оплачиваемую сотрудницу Мы её, со своей стороны, не требовали как таковую. Мы её хотели иметь в помощь Паулю и для магазина для облегчения его здешнего положения. Но раз вы так решили, не будем больше об этом говорить. Если уже встаёт вопрос об увеличении, куда желательнее и полезнее было бы дать сотрудника, который помогал бы развитию нашей работы, а не облегчал бы положение имеющихся сотрудников. Если у нас много дела, то ни один из нас не настолько не перегружен, чтобы быть не в состоянии выполнить свою работу».

Зорге сообщал о значительных успехах, достигнутых в Пекине, Хэнани и Хунани в отношении получения документальных материалов, которые направлялись августовской и октябрьской почтой:

«5. Мы имеем значительные успехи в Пекине, Хэнани и Хунани в отношении закупки товаров. В отношении первого пункта вы могли это заметить по прошлой почте, по отношению ко всем трём пунктам вы имеете доказательства в этой почте. Конечно, это дело является рискованным и трудным из-за плохих условий связи и транспортных затруднений. Я также надеюсь, что вы будете также довольны материалом с юга».

Зорге сетовал, что он так и не получил из Москвы ответа на давно направленную им просьбу сообщить адрес в Европе, на который можно было бы отправлять документальные материалы:

«6. Мы обращаем внимание на следующие вопросы, на которые нам не отвечено. Во-первых, указанная нами пароходная связь от нас непосредственно домой и, во-вторых, вопрос об адресе в Европе, куда бы мы простой почтой смогли посылать много хороших материалов, которые из-за большого количества обрабатывать для почты не стоит.

В надежде, что скоро могу доложить более подробно лично.

Ваш Рамзай (выделено мной. – Авт.)».

В Китай тем временем никак не мог добраться мифический «техник»:

«В Шанхай. Тов. Рамзаю.

7 октября 1932 г.

Фамилия техника Boria Noe. Повторяем: Boria Noe тчк Пароход неизвестен.

Варан (условное обозначение начальника агентурного отдела. – Авт.)».

Столь долгая переписка по поводу человека, который так никогда и не прибыл в Шанхай, не могла не привести к накладкам.

«Новый техник ещё не явился, – докладывал уже Римм 4 ноября 1932 г. – Он получил неправильный номер дома. Вместо 257 ему дан номер 25–3. Начнём его разыскивать по гостиницам. Повторяю адрес явки: Фотолавка, Авеню Хайг, 257. В будущем при отправке людей обязательно дублировать явку или сообщить пароход, на котором едет. Запросите срочно Берлин, на каком пароходе новый техник (Борис Ноэ) выехал в Шанхай. Это облегчит нам его найти.

Повторите пароль, который Вы ему сообщили. № 341.

Пауль».

Можно представить, сколько ненужных шагов было предпринято в поисках «Ноэ». «Техник-радист», о котором шла переписка и о месте нахождения которого Центр имел смутное представление, в Шанхай по неустановленным причинам так и не прибыл.

Лишь в феврале 1933 г. в Шанхай была отправлена новая замена «Зеппелю», которая добралась до места назначения.

Задержка с направлением квалифицированных советских военных специалистов в Китай и продолжавшиеся контакты «Пауля» с шанхайскими коммунистами для получения информации, а также, судя по всему, неудовлетворённость самого Римма разведывательной деятельностью, привели к тому, что ещё в присутствии Рамзая 1 ноября 1932 года из Шанхая была отправлена телеграмма следующего содержания:

«Бюро Ц. К. советских районов телеграфно сообщает о предстоящих больших операциях красных против правительственных войск. Успешное их проведение требует наличия опытных военных советников. Настоящая конкретная обстановка позволяет перебросить людей в ближайшие 2–3 недели. Местные друзья предлагают отправить Пауля. Он не возражает. Учитывая общее положение, считаем присутствие в советских районах такого советника абсолютно необходимым. Но ввиду предстоящего отъезда Рамзая переброска Пауля чересчур ослабит наш аппарат. № 339. Пауль».

Последняя фраза, безусловно, отражала точку зрения «Рамзая» по данному вопросу. Что же касается позиции «Пауля», который готов был ехать в советский район, то она совершенно непонятна. Полгода он добивался приезда жены и, добившись этого, собрался уезжать из Шанхая, или он рассчитывал взять её с собой, что, впрочем, маловероятно.

Реакция Центра последовала незамедлительно:

«В Шанхай. Тов. Паулю.

3/XI 1932 г.

Категорически воспрещаю Паулю, куда-либо ехать и впутываться в дела местной корпорации. Поймите же, что это может превратиться в провокацию против нашего Союза. Для поездки постараюсь перебросить [с] Севера Вага (Отто Браун. – М.А.). Старик».

4 ноября 1932 г. всё ещё Зорге подписал телеграмму, отправленную в Центр: «Войдт приехал. Срочите, какие ему пароли даны и для чего они даны. № 343.

Рамзай».

И не удивительно, ведь Войдт был его детищем, именно он рассмотрел в нём большие потенции для разведывательной работы.

В этот же день – 4 ноября – сотрудники резидентуры поздравили своих коллег в Центре с наступающими праздниками: «По случаю 15-й годовщины Октябрьской Революции шанхайская резидентура шлёт Разведупру горячий товарищеский привет и вносит в фонд постройки самолета-гиганта „Советский Дальний Восток“ 75 амов. Деньги привезёт Рамзай. № 342.

Рамзай, Пауль, Джон, Зеп, Луиза».

7 ноября 1932 г. Карл Римм доложил о «приёме караула»: «Кассу от Рамзая в сумме 12534,74 амов наличными и 504 амов подотчётными – принял. Приняты также все связи. Рамзай по указанному маршруту выезжает в субботу 12 ноября. № 349.

Пауль».

12 ноября Рамзай простился с Шанхаем, в котором провёл без малого (двух месяцев) три года.

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 13 ноября 1932 года. Рамзай выехал 12 ноября из Шанхая в Японию. 21-го должен быть во Владивостоке. Хабаровск, если нужно, может его там встретить. № 355.

Рам.

II

Нужно предупредить

Владивосток.

15/XI Берзин».

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 13 ноября 1932 года. Рамзай получил на месте подъёмные 220 и под отчёт 600 амов. Новый техник ещё не появился. № 356.

Пауль».

Насколько тяжело морально было Рамзаю в последние месяцы, свидетельствовал Клаузен Макс в «Отчёте и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР», написанным им в 1946 г. в Москве:

«РИХАРД рассказал мне однажды о разговоре, который он имел с ПАУЛЕМ. Было время, когда РИХАРДУ в Шанхае пришлось очень трудно. РИХАРД сказал об этом ПАУЛЮ и попросил его, чтобы он застрелил его, когда ему будет действительно опасно. „Я это сделаю“, – ответил ПАУЛЬ (выделено мной. – Авт.). РИХАРД высоко ценил ПАУЛЯ».

О том, какой след в душах людей оставлял Рихард Зорге, вспоминала Урсула Гамбургер: «Неожиданно зазвонил телефон. Я сняла трубку. Раздался голос Рихарда Зорге. Рихард сказал, что до полудня он два часа меня дожидался и неоднократно звонил, однако никто не отвечал. Он хотел со мной попрощаться. Я схватилась за стул, стоящий рядом с письменным столом, и опустилась на него. Рихард спросил, слушаю ли я. Он хочет поблагодарить меня за товарищескую заботу о нём и о других. Это лишь начало, сказал он, мне ещё многое предстоит сделать. Я должна обещать ему, что и в дальнейшем буду держать ушки на макушке. И всё, всего хорошего, до свидания.

В соседней комнате меня ожидали гости. Я посмотрела на стул и не могла представить, что Рихард просто уехал, что больше не будет сидеть на этом стуле, говорить со мной, слушать меня, давать советы и смеяться вместе со мной. Как же я заблуждалась! Только теперь мне стало понятно, как дорог он мне был».

26 ноября 1932 г. был сдан в типографию 27 том Большой советской энциклопедии (подписан к печати 16 августа 1933 г. и в том же году увидел свет) со статьёй, посвящённной Фридриху Альберту Зорге, деду Рихарда.

Глава 6. «Он начал свою деятельность буквально на голом месте… и добился определённых результатов, заложив основу нашего нелегального… аппарата» (Бронин)

«XII. Использование шпионов.

<…>

20. Требуется ли сокрушить армию, или осадить город, или лишить жизни какого-либо отдельного человека, необходимо всегда начать с установления личности помощников и адъютантов, а также привратников и стражников на службе у полководца. Нашим шпионам должно быть поручено определить и проверить таких людей».

Сунь Цзы. Искусство войны.

6.1. «Рамзай» и его связи

Что собой представляла разведывательная сеть шанхайской резидентуры к моменту отъезда Зорге домой?

Ответ даёт часто цитируемая «Характеристика лучших связей шанхайской резидентуры», составленная Зорге в январе 1933 г. уже в Москве, и отражавшая состояние резидентуры на 1 октября 1932 г. Приведённая нумерация была очередной раз в части отдельных «связей» изменена и ничего не имела общего с прелагаемой тем же «Рамзаем» ранее, в том же году в его оргписьмах №№ 11 и 12 от июня и августа, соответственно (в основном были сохранены первые номера). Не исключено, что было учтено пожелание «Пауля» принимать агентуру с новыми номерами.

Следует напомнить, что у Центра и «Рамзая» понятие «связь» имела расширительное значение. «Связь» в контексте изложения могла означать «агент» или «связь с агентом». Источники, от которых поступала информация и которые у «Рамзая» назывались «связью», далеко не всегда являлись агентами – агентами источниками информации, агентами-курьерами. И, более того, перспективы, что они станут таковыми, были минимальными, если не нулевыми. Это были личные связи, и не только Зорге, которые на доверительной основе давали информацию. К этой категории лиц следовало отнести и немецких инструкторов, ряд журналистов и дипломатов, японских военного атташе и консула, китайских политиков и военных. Были и такие лица в разведывательной сети «Рамзая», вероятность зачисления которых в агентурную сеть была весьма маловероятна. К таким лицам относился № 113 – китайский министр иностранных дел Ло-Вен-Кан (Ло Вэньгань), которого «Рамзай» ошибочно назвал министром юстиции. И, конечно, № 114, которого Зорге включил в число своих «связей». Под этим номером проходил Чан Кайши, который даже при самой буйной фантазии не мог стать агентом. И тот, и другой являлись источниками информации у Сун Цинлин.

Говоря о своих «связях», Зорге к ним относил и среду, в которой вращались интересовавшие его персоналии, являвшиеся носителями разведывательных сведений. К такой среде относились немецкая колония и германское генеральное консульство; колония русских иммигрантов-белых; группа японских фашистов и т. д. Это та среда, в которой находились и сам Зорге, и его агенты, и где они черпали необходимую им информацию. Здесь агенты если и просматривались, то в основном среди белогвардейских кругов, связанных с атаманом Семёновом, и то в прошлом.

Зато они могли быть (и были) во французской и шанхайской китайской полиции, в администрации шанхайского и нанкинского арсеналов, службе снабжения военного министерства, гарнизонном штабе, военных академиях в Нанкине и Кантоне, в секретариате шанхайского Гоминьдана, окружении старого милитариста Дуань Цижуя и т. п.

Большинство «связей» у Зорге проходили под номерами, часть связей имела одновременно и номер, и псевдоним.

«Связи» шанхайской резидентуры простиралась и на Юг, и на Север Китая. Это был живой организм. Он постоянно претерпевал изменения в результате нередких провалов из-за сложного полицейского режима, вследствие потери источника при его переводе на новое место службы, гибели агента в ходе военных действий и т. д. На смену выбывшим агентам вербовались новые. Однако случавшиеся провалы не касались ядра китайской агентурной сети – агентов-групповодов, которые выступали в т. ч. в роли вербовщиков.

Всего к числу связей шанхайской резидентуры Зорге отнёс 93 номера (с № 1 по № 902). Причём нумерация была не сквозная. С № 1 по № 46 (№ 20 был пропущен) шла характеристика связей, отнесённых к Шанхаю. Далее нумерация прерывалась и начиналась с номеров 101, 201 и т. д. – до № 901 в зависимости от города или провинции, в котором находились эти связи. Например, нумерация связей в Нанкине начиналась с № 101, а в Кантоне – с № 801.

Причём под некоторыми номерами проходило по несколько человек. В ряде случаев число лиц, относившихся к отдельным номерам, установить вообще невозможно. Так, к немецким инструкторам Зорге отнёс шесть офицеров, а в Нанкине он под одним номером объединил несколько офицеров Военной академии. Но, как уже отмечалось, речь не шла о том, что все 93 связи являлись агентами. Поэтому не следует пытаться прибавлять к ним ещё шесть человек и «ряд офицеров» в Нанкине и выходить на 100 с лишним агентов. Речь в ряде случаев шла об источниках информации или о среде, в которой эти источники вращались. Зорге, похоже, не знал досконально всю агентурную сеть шанхайской резидентуры, и степень подробности описания связей, в неё входивших, свидетельствовала о пробелах в его информированности. Где-то он подробно расписывал, что за личность стоит за тем или иным номером, а где-то ограничивался лишь одной скупой фразой.

В подавляющем большинстве, за исключением «ядра», родовые имена («прозвания») и собственные имена китайцев были далеки от действительности после многократных переводов с одного языка на другой: с китайского на английский, с английского на немецкий, с немецкого на русский.

Если структурировать приведённую Зорге «Характеристику», то получается следующее.

А. «Связи» из числа китайцев

«Китайских сотрудников резидентуры», по определению Зорге, которые должны были выполнять роль групповодов, было четверо – № 1 (Чжан, «Рудольф»), № 2 (Лю, «Ганс»), № 3 (Сяо, «Эрнст») и № 801 (Цай, «Марианна»). На начало октября 1932 г. Чжан, который по терминологии, введённой позже «Абрамом», являлся помощником резидента (каковым он, по сути, и был), находился в Шанхае. Цай – в Кантоне. Сяо с мая по сентябрь 1932 г. пребывал в Гонконге и организовывал сбор информации о Кантоне и провинции Гуандун с позиции английской колонии, не являясь фактически групповодом. Таковым не был и № 2, который, судя по всему, использовался в качестве связника с Нанкином.

К вышеперечисленным лицам следует добавить групповодов № 12 (Фу, китайский адвокат) и № 14 (Сун, «Руди») – в Шанхае; № 13 (Цай Шухоу, «Шопкипер») – имел на связи агентов в Нанкине, здесь также находились групповоды № 103 – «чертёжник арсенала Нанкина» и № 106 – «шаньдунец»; №№ 201 и 202, учителя – в Пекине; № 401, ханькоусский адвокат; № 501, член провинциального правительства в Хэнани; № 803 – в Кантоне (помимо № 801). Изначально, когда создавалась агентурная сеть, каждый групповод выступал в качестве вербовщика и формировал вокруг себя агентов.

Итого, вместе с Чжан и Цай 13 действующих групповодов, часть из которых выступала и в качестве информаторов. Два групповода: один – в Нанкине, второй – в провинции Хунань в «Характеристике» приведены не были.

И все 12 руководителей агентами, через агентов-связников, замыкались на одного единственного человека – на № 1 – Чжан, который, в свою очередь, был связан с Рамзаем. Как резервная, была предусмотрена связь Чжана с «Паулем» и «Джоном».

Китайская агентурная сеть была распределена по городам и провинциям следующим образом.

Шанхай

Групповод № 12 – «Фу» характеризовался следующим образом: «Китайский адвокат, друг № 3, связан с некоторыми японскими адвокатами, кроме того, связан с разными китайскими оппозиционными группировками. Он может быть активизирован для нас только через № 3». У № 12 находились на связи № 37 – «Шанхайский секретариат Гоминьдана» и № 38 – «Группа японских адвокатов».

Групповод № 14 руководил деятельностью № 40 – «Группа Чэнь Миншу»; № 41 – «Другая группа шанхайских гоминьдановцев»; № 42 – «Шанхайская китайская полиция, очень ненадёжная» и № 43 – «Секретарь Сунь Фо. Большой невежа, шарлатан».

Чэнь Миншу с 1929 г. являлся членом ЦИК Гоминьдана. В 1930–1931 гг. был командующим 19-й армией НРА. Сунь Фо (Сунь Кэ) – с 1926 г. – член ЦИК Гоминьдна. В 1925–1926 гг. – член Кантонского правительства, член правительства Гуандун, мэр Кантона. В 1927 г. – заведующий Молодёжным отделом ЦИК Гоминьдана, министр путей сообщения Уханьского правительства, министр финансов Нанкинского правительства. С 1932–1948 гг. – председатель Законодательного юаня Китайской республики.

Из «Характеристики» Рамзая не следует, остались ли у групповода № 13 агент (агенты) в Управлении шанхайского арсенала, а также остаётся загадкой, были ли у групповода № 14 агенты в вышеперечисленных «группах» и являлся ли секретарь Сунь Фо его агентом? Но одно можно сказать, что это были «добротные источники информации».

Непосредственно на Чжана в Шанхае замыкалось целое переводческое бюро, служившее местом изучения и проверки будущих агентов, и проходившее под № 15: «Два китайских переводчика и 2 молодые китайские девушки для связи нашего более узкого аппарата [с] переводчиками и нашим более узким аппаратом. Могут быть использованы для связи на Бэйпин и Кантон. Это бюро перевода и пункт связей являются исходными пунктами для вербовки новых сил [являются для нас началом привлечения новых сил]. По их испытании, вовлечём их больше в нашу работу. Вот почему растёт состав бюро».

Нанкин

Здесь у групповода № 13 имелись источники информации в Управлении нанкинского арсенала (№ 101) и Управлении снабжения военного министерства (№ 102). На № 13 замыкались люди из № 39 («Управление шанхайского арсенала, теперь распущенное»).

Действовал в Нанкине ещё один групповод № 103: «Вполне надёжен [очень надёжный], преданный сотрудник. Получает небольшое месячное жалование. Даёт всё, что может приобрести в Арсенале, за последнее время начинает работать и в качестве вербовщика в кругу своих знакомых. Ему не больше 25 лет». На связи у чертёжника из нанкинского арсенала находились № 104, «Пом[ощник] командира 87-й дивизии, новая связь, оценку дать ещё нельзя и, кроме того, неизвестно, сохранился ли?», и № 105, «Офицер артиллерийской бригады. Тоже новая связь».

У групповода № 106 – «Шаньдунец. Очень старый, но в дружбе с номером 1 и 3 и работает за небольшое жалование для нас среди слушателей военной академии. У него уже нет определённого занятия» – были на связи № 107 – «Различные офицеры военной академии».

В Нанкине среди «связей» у «Рамзая» были обозначены ещё №№ 108, 110, 111 и 112.

№ 108. «Офицер 87-й дивизии. Также новая связь».

№ 110. «Рудольфина» – жена Рудольфа. «Жена сотрудника № 1, исключительно ловкая и верная сотрудница. К сожалению, у неё небольшая работа в иностранном министерстве [министерстве иностранных дел] и поэтому только иногда удаётся напасть на хороший материал. На её квартире в Нанкине есть фотоустановка [фотоаппаратура]. Приблизительно 24 года, и с нами связана с тех пор, как её муж у нас работает. Уже в Ханькоу состояла сотрудницей. Может дальше развиваться. Немножко говорит по-английски».

№ 111. «Заведующий конторой [канцелярией] в министерстве иностранных дел. Не особенно активно работает для нас, но помогает 110 во многом, и он её устроил на работу. Личным воздействием можно будет добиться усиления его активности».

Из «Характеристики» не следует, кто объединял работу вышеперечисленных номеров.

№ 112 – Хан (Чэнь Хансэн) был связан напрямую с «Рамзаем».

Бэйпин (Пекин)

В Пекине находилось два групповода – №№ 201 и 202. № 201 – «Учитель, вместе со своей женой работает для нас, вполне [очень] надёжный, серьёзный человек, систематически строящий свои связи, совершенно лояльно исполняющий наши указания. Раньше он не имел опыта в нелегальной работе, теперь же можно его рассматривать как вполне осторожного и до некоторой степени опытного человека. Важнейшая связь, открытая им нам, – это ведущая к штабу Чжан Сюэляна. Получает денежную помощь, но без особого вознаграждения за приобретённый материал. Рамзай знает его лично, и когда пришёл к нам, он с ним вёл переговоры [переговорил с ним, когда он пришёл к нам работать]».

№ 202 – «Также учитель [школьный], старый друг № 3. Ещё малоопытный, но серьёзный, старательный и надёжный».

На руководстве № 201 находились №№ 203, 204, 205 и 206.

№ 203 – «Офицер штаба Чжан Сюэляна, доставляющий нам материал из штаба за деньги. Удерживает дружественные отношения с № 201 и работает для нас за деньги, но и из-за дружбы с № 201».

№ 204 – «Помощник [заместитель] командира 7-й пехотной бригады, друг № 201. Так как расположен [размещается] вне Бэйпина, связь с ним затруднена».

№ 205 – «Секретарь штаба Хуан Фу, работает для нас из-за дружбы с № 201». Хуан Фу – в 1924 г. – и.о. премьер-министра Китайской республики; в 1927 г. – мэр Шанхая; в 1928 г. – министр иностранных дел; в 1933–1934 гг. председатель Бэйпинского политического совета.

На связи у № 202 были №№ 206, 207 и 208:

– № 206 – «Группа офицеров в Шаньси»;

– № 207 – «Круги [окружение] старого милитариста и председателя совета министров Дуань [Цижуя]»;

– № 208 – «Новая связь со штабом Чжан Сюэляна».

Маньчжурия

№ 301 – «Бывший активный офицер в рядах маньчжурских волонтёров [добровольцев], впоследствии перешёл в штаб Чжан Сюэляна, чтобы там работать для волонтёров. Согласно нашему желанию, он достал для себя поручение штаба отправиться в Маньчжурию для расследования положения волонтёров. Работает из-за дружбы к нам и к № 1. В нашей работе ещё неопытный и непроверенный. Денег не берет».

Ханькоу

Групповодом в Ханькоу был № 401 – «Ханькоусский адвокат, имеет старые связи в Ханькоу, работает для нас за некоторую денежную поддержку, ещё новый в нашей работе, и свою сеть связей он ещё слабо организовал. Работает для нас из-за определённой денежной поддержки. В нашей работе ещё новый, и свою связную сеть создал ещё недостаточно».

Ханькоусский адвокат направлял работу № 402 – «Его помощник [помощница] в работе адвокатуры, но работает также для нас и является связующим звеном между Шанхаем и Ханькоу»; № 403 – «Офицер 89-й дивизии, расположенной в Ханькоу» и № 404 – «Штабной офицер в штабе гарнизона города Ханькоу».

Провинция Хэнань

Здесь групповодом являлся № 501 – «Раньше принадлежал к группе Ван Цзинвэя. Был завербован для нас через № 1. Очень способный и толковый человек. Работает только из-за дружбы к нам. Но вполне лояльный и всем нашим желаниям и указаниям подчиняется. Член провинциального правительства Хэнань и один из секретарей Лю Цзи (друг Чан Кайши – написано от руки работником Центра. – Авт.)».

У него на связи имелись № 502 – «Из круга друзей № 501 в штабе Лю Цзи»; № 503 – «Группа служащих [в] хэнаньском провинциальном правительстве»; № 504 – «Местный гоминьдан и несколько людей из группы Ван Цзинвэя, с которыми и сотрудничает № 501».

Лю Цзи – в 1925 г. – начальник штаба 1-й Национальной армии. В 1925–1927 гг. – на военных и административных постах в Северном Китае, в 1927 г. – начальник Управления сухопутных войск Военного совета Уханьского правительства, с декабря 1927 г. – член Военного совета Нанкинского правительства.

Провинция Хунань

В Хунани находилось три «связи», которые напрямую замыкались на № 1 – на Чжана (или же «Рамзай» не обозначил групповода в своей «Характеристике»):

– № 601 – «Штабной офицер в 34-й дивизии в Хунане, работает, главным образом, из-за дружбы и из-за небольшого вознаграждения»;

– № 602 – «Служащий в хунаньском опиумном бюро в Чаньша, у него много связей к хунаньскому провинциальному правительству и достаёт материал оттуда. Особенно связан с 16-й дивизии, получает небольшую месячную оплату. В работе очень ловкий [искусен]»;

– № 603 – «Брат капитана 19-й хунанской дивизии. Студент и живёт вместе с братом, от которого он получает материалы от [о] 19-й дивизии, работает из-за симпатии к нам».

Судя по всему, эти «связи» являлись агентами.

Провинция Фуцзянь

№ 701 (о нем уже упоминалось в связи с Лу, его завербовавшим) – «Полковник штаба 19-й армии. Исключительно способный [порядочный] человек и из-за дружбы связан с нами. Мы завербовали его во время шанхайских боёв. Очень ловкий [умелый] и вполне лояльный по отношению к нам. Связь с Фуцзянь поддерживает его жена в Шанхае, которую мы используем для связи с ним. Он хорошо развит как политически, так и в военном отношении».

Связь с полковником поддерживалась его женой, проживавшей в Шанхае, которая «вполне надёжна в смысле отношении связи между нами и офицером [в] Фуцзяни». Жена навещала мужа раз в полтора месяца. Каждая поездка оплачивалась в 150 шанхайских долларов.

Кантон

№ 801 (Цай) – непосредственно направляла деятельность №№ № 807, 808, 809 и 803. № 807 – «Офицер третьей армии». № 808 – «Молодой секретарь Чэнь Цзитана, в дружбе с № 801, ещё малоопытный».

Чэнь Цзитан – в 1925–1927 гг. – командир 11-й дивизии 4-го корпуса; весной 1927 г. – глава делегации Национального правительства в СССР; в 1928 г. – командир 4-го корпуса НРА; в 1929–1931 гг. – командующий 8-й армией, затем командующий 1-й армейской группой НРА; с начала 30-х годов контролировал провинцию Гуандун (председатель провинциального правительства провинции Гуандун); с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана.

№ 809 – «Дядя Цай. Советник Чэнь Цзитана, раньше был полицейским офицером в Кантоне, с большими связями среди кантонских политиков. Очень хитрый и опасный человек, которого мы используем посредством Цай, но осторожно, чтобы не подвергнуть опасности Цай, но постепенно нужно энергично взяться за его обработку. Деньги могут помочь».

№ 803 – «Офицер в штабе Чэнь Цзитана, работает для нас из чисто коммерческих соображений. Очень дорогой, но имеет прекрасные связи ко всем армиям Чэнь Цзитана, а также к отдельным дивизиям». № 803 помимо того, что замыкался на Цай, руководил деятельностью № 804 – «Учитель [преподаватель] кантонской военной академии, работает за деньги»; № 805 – «Штабной офицер в первой армии в … (неразборчиво. – Авт.)»; № 806 – «Капитан второй армии». /Оп.3573. Д.3. Л.107/

В кантонской сети связей числился и № 802 – «Тун, муж Цай, живёт вместе с семьёй номера 3 в Гонконге, служит для связи в Кантон к Цай. Тун хороший старый товарищ с большим опытом нелегальной работы. К сожалению, очень больной и не вполне работоспособный для нашей работы, говорит по-английски». № 802 являлся балластом для резидентуры, но его, как могли, пытались вылечить и поддерживали материально.

Провинция Цзянси

У групповода № 14 в Шанхае было ещё два источника в Цзянси: № 901 – «Совершенно новая связь 14-го к провинциальному правительству [в] Наньчане (столица провинции Цзянси. – М.А.) в финансовом управлении» и № 902 – «Совершенно новая связь [с] 18-й армией, благодаря личному знакомству 14-го с командующим армии и его штабными офицерами».

Можно говорить лишь о весьма и весьма приблизительной цифре китайских «связей», которые являлись источниками информации и часть из которых являлись агентами. В качестве последних выступали и групповоды. В общей сложности свыше 30 человек, которые дислоцировались следующим образом: Шанхай – три человека, Нанкин – восемь, Кантон – шесть, Пекин – четыре, Ханькоу – три; в провинциях: Хэнань – три, Хунань – три, Цзянси – два, Фуцзянь – один; в Маньчжурии – один.

Почему приблизительная цифра? Да потому что точное количество «связей», которые выступали в качестве агентов-источников, не представляется возможным оценить, так как некоторые данные были представлены весьма расплывчато.

Однако это ещё не факт, что среди «ряда офицеров» в Нанкине, в «группе Чэнь Миншу», «другой группе шанхайских гоминьдановцев», «шанхайской китайской полиции», среди «группы служащих [в] хэнаньском провинциальном правительстве», в «местном гоминьдане» в провинции Хэнань и среди «несколько людей из группы Ван Цзинвэя» и «группы офицеров в Шаньси» и т. д. и т. п. не могло быть агентов-источников информации.

Не все имевшие в наличии китайские «связи», выступавшие в качестве источников информации, были известны Зорге, поэтому они не то что не были детализированы в его переписке с Центром, а просто, видимо, не были обозначены в его «Характеристике».

Таким образом, на Чжана были завязаны свыше 50 «связей», из которых более 30 источников. Подобная перегруженность китайского «помощника резидента» – групповода, которая привела к неслыханной централизации связей, была недопустимой.

Среди «связей» шанхайской резидентуры значилась вдова Сунь Ятсена – Сун Цинлин, которой в «Характеристике» был присвоен № 5, «Мария» (ранее в переписке с Центром она проходила как «Лия» под № 17):

«В общем, хорошо известна. В нашей работе ведёт себя хорошо, сотрудничает вполне лояльно и старается выполнить все просьбы Рамзая. К сожалению, она в сильной степени не самостоятельна и политически совершенно не образованна. Ей всегда нужно ставить совершенно конкретные задачи с указанием, как ей поступать. Ввиду её общеизвестности удержание [поддержание] связи с ней и работа с ней затруднены. Она до сих пор не знает, на кого работает. Она думает, что для Коминтерна или Наркоминдела. Для нас может быть использована и за границей. Правда, здесь тоже (как и в случае с Агнес Смедли. – Авт.) играет роль вопрос личного доверия и взаимоотношений с человеком, выполняющим роль связи».

Никаким агентом Сун Цинлин, конечно, не была и не могла быть как в силу занимаемого её высокого положения в обществе, так и в связи с её широкой публичной антиправительственной деятельностью и нескрываемой связью с Коминтерном. Но источником информации, исходившей из высших правительственных и партийных кругов Гоминьдана, она являлась несомненно. Среди источников информации Сун Цинлин значились сам Чан Кайши (№ 114), министр юстиции нанкинского правительства Ло Вэньгань (№ 113), Сунь Фо (№ 29), Сун Цзывэнь – Т. В. Сун (№ 30) (в 1929–1931 гг, в 1932–1933 гг. – заместитель председателя, и.о. председателя Исполнительного юаня, министр финансов), № 28, «Друг и сотрудник Т. В. Суна. Безусловный антикоммунист, но с большими знаниями, которые можно использовать через его личных друзей и знакомых. О прямой работе для нас говорить не приходится», и целый ряд других высоких персоналий китайского правительства и Гоминьдана, не нашедших упоминания в «Характеристике».

Через Сун Цинлин была получена наводка на № 27 – «Бригадир Онг»: «Во время шанхайских боёв стоял сильно влево, косвенно был связан с партией и особенно тесно с женой Суна [госпожой Сун]. Его считают лучшим из молодых китайских офицеров. Уволен из 19-й армии из-за своей левизны. Едет за границу, советуем срочно установить с ним связь через жену Суна [госпожу Сун], а может быть, пригласить его в СССР на некоторое время для обработки».

С вдовой Сунь Ятсена поддерживала отношения и Агнес Смедли.

Из китайцев на Зорге замыкались напрямую Чжан (№ 1, «Рудольф»), Сяо Пин-ши (№ 3, «Эрнст»), Чэнь Хансэн (№ 112, «Хан») и № 109, переводчик немецких инструкторов из Нанкина («Человек относительно новый, недостаточно проникся к нам доверием и поставляет при этом нерегулярно и с большими задержками. В основном боится, что с ним может что-нибудь произойти. Должен быть специально обработан»), № 301 («Маньчжурец»), а также № 17 («Известный сторонник Ван Цзинвэя»).

В Китае, контролируемом нанкинским правительством лишь номинально, практически до начала 1934 г. шла внутригоминьдановская борьба и борьба отдельных милитаристов с центральным правительством. Против советских районов с завидной регулярностью осуществлялись карательные операции. Продолжалась агрессия Японии, которая уже стояла у границ Северного Китая.

Все вышесказанное предопределяло изменчивость и быстротечность политической и военной ситуации в Китае. В этой связи столь широкая география развёртывания агентурной сети была более чем оправданна. И более того, для выполнения задач, поставленных Центром, этих связей было явно недостаточно.

Б. Связи из числа иностранцев

Эту категорию «связей» целесообразно рассмотреть применительно к связям сотрудников резидентуры: самого Зорге, «Пауля» (Римма) и «Джона» (Стронского). Радист «Зеппель» и жена «Пауля» – «Луиза» агентов на связи не имели.

У Зорге имелись источники среди круга лиц, занимавших заметное место и даже высокие посты в немецкой колонии, генконсульстве и т. п., а также разного рода контакты.

У «Рамзая» находилась на «связи» не только агентура, но и имелись источники информации в окружении занимавших высокие посты лиц, в немецкой колонии, генконсульстве и т. п., а также разного рода контакты. Среди таких лиц, как уже отмечалось, была и Агнес Смедли.

В январе 1933 г. в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге с большой симпатией писал о ней:

«№ 4. Agnes Smedley. Анна: Очень известная журналистка и писательница. Американка. Публика считает её радикальной и даже коммунисткой. Часто находится под полицейским наблюдением. Она была рекомендована Рамзаю ещё из Берлина. Впоследствии Р. втянул её работу, она оказалась особенно ценной информаторшей [ценным информатором], также вербовщицей. Она одна из наилучших знатоков политических условий Китая и имеет исключительно много связей по всему миру. Пролетарского происхождения. Во время войны работала в индийском революционном движении и в левой социал-демократии. Ей около 38 лет, сильно нервно больна и тяжёлый человек, хотя вполне надёжна и лояльна; готова с нами работать при всех условиях; всё же ценность её зависит, в значительной мере, от того человека, с которым она связана, без тесного личного отношения, носящего доверенный [доверительный] характер, её использование будет относительно [значительно] ограничено. При соблюдении всех мер предосторожности (ввиду полицейского наблюдения) может быть использована в нашей работе, пригодна почти во всех странах, за исключением Индии и Японии. Говорит по-немецки и по-английски. Очень ценна». «Рамзай» после замечания Центра стал писать о себе в третьем лице.

А вот оценка «Пауля» (Римм К. М.), после «Рамзая» возглавившего резидентуру, данная им почти одновременно с Зорге, 17 января 1933 г.: «Насчёт Агнес мы писали вам уже много раз. Рихард дал Вам, наверное, исчерпывающие сведения о ней. Суть дела заключается в том, что она много сделала для Шанхайской резидентуры. Все основные источники и сотрудники получены через неё. Кроме того, и сейчас она является весьма ценной работницей. После того как ей отказали в сотрудничестве в „Frankfurter Zeitung“ её материальное положение пошатнулось, а вместе с этим расстроилось её общее состояние здоровья. Мы давали ей небольшие суммы и предлагаем начать постоянно с нами работать. Она, не отказываясь в работе, не соглашается принимать деньги, утверждая, что если бы она имела какую-либо газету или журнал, в которых она могла сотрудничать, она не нуждалась бы в нашей помощи.

Сотрудничество в какой-либо либеральной газете Запада значительно упрочило и облегчило бы её дальнейшую работу как корреспондентки. Срочите телеграфно, есть ли у вас возможность устроить ей её просьбу. Кроме того, она со своей стороны тоже написала в две редакции, но полагает, что ответ будет отрицательный».

В ответ Центр повторил уже неоднократно излагавшуюся им позицию: «Сотрудничество Агнес в какой-либо европейской либеральной газете может устроить только она (совершенно легальным порядком). Нелегальный аппарат втягивать в это дело не годится».

«Макс» (Овадис – Чернов), который находился в Китае с конца февраля 1932 года «под крышей» представителя ТАСС и ещё в 1935 г. продолжал поддерживать с ней связь, писал 25 мая 1935 г.:

«Агнес Смедли – очень сильно скомпрометирована, прямо рассматривается всеми официальными инстанциями как агент Москвы (Большого дома). Имеет широкие связи в радикальных китайских группировках, среди профессоров, писателей, общественных деятелей и т. п. и служит естественным центром притяжения для всех вообще радикальных элементов (иностранцев), попадающих в Китай и живущих там. В настоящее время поддерживает эти связи частично в связи с полицейскими преследованиями всех радикальных элементов; пишет статьи для американских журналов, готовит издание журнала по поручению Большого дома, но навряд ли будет продолжать это дело, так как слишком сильно замарана. Очень нервный и впечатлительный человек, неуравновешенна, с частой сменой настроения, часто болеет, вообще организм и нервная система разрушены. Искренне предана партии, но теоретически слаба. К нашей работе имела очень близкое отношение до 1932 года, тесно была связана с Рамзаем, Джоном, Паулем, подыскивала людей, знала многих китайских источников, но точно указать их имена не могу. В прошлом рассматривала эту работу как непосредственно связанную с работой Большого дома и неотделимую от неё и была сильно разочарована одно время, когда в работе начала проводиться грань.

Абрама (Я. Г. Бронин, шанхайский резидент с лета 1933 г. – Авт.) она не знает, да и никого из аппарата. Могла бы быть использована с большой осторожностью для подыскания людей, если останется в Шанхае, что сомнительно».

Агнес Смедли, как это следовало из «Характеристики» Рамзая, в качестве источников информации имела следующих лиц (некоторые из них при соответствующей обработке могли стать агентами, но к рассматриваемому моменту таковыми не являлись):

«№ 17. Tang Liang-li. Ли: Известный сторонник Ван Цзинвэя. Рамзай работал с ним раньше очень тесно, но так как этот человек сильно испорчен [коррумпирован] и получает деньги от Т. В. Суна, Чжан Сюэляна и для всех, даже французов, работает, мы сократили связь с ним. Кроме того, у нас такие же хорошие связи имеются с лагерем левых».

«№ 21. Lin-Ju-Tang. Ю: Левонастроенный писатель Линь Ютан. Очень способный и сильно симпатизирующий, связан дружбой с № 4. Один из немногих, которых купить нельзя и работает из-за убеждения».

«№ 22. Tschein (полное имя – Почта 14). Леон: Раньше принадлежал к узкому кругу группы вокруг Ван Цзинвэя. Главный редактор гонконгской газеты Вана [Гонконгер Ванг]. Исключительно умный человек с поразительным знакомством [знаниями] с группировками. Теперь тесно связан с группой Чэнь Миншу, но также с Чэнь Гунбо и Сунь Фо; он не знает, что работает для нас, иначе мог бы стать опасным. Все сведения даёт из-за дружбы к номеру 4, но думаю, что с течением времени деньги могут кое-что сделать для него и он может стать оплачиваемым информатором, но к этому нужно подойти очень осторожно и, вероятно, только через номер 4». № 22 информацией с Агнес делился бесплатно.

Чэнь Гунбо – с 1926 г. – член ЦИК Гоминьдана, в 1927 г. – член Постоянного комитета, член Политсовета, заведующий Рабочим отделом ЦИК Гоминьдана. В 1926 г. – начальник Отдела политического воспитания штаба Главкома НРА, председатель Финансовой комиссии, уполномоченный по иностранным делам провинции Хубэй. В 1927 г. – председатель Административного совета провинции Цзянси. В 1927–1931 гг. – один из лидеров группировки «реорганизационистов».

«№ 23. Redakteur Pawell. Уикли: Хорошо информированный человек. Агент нанкинского правительства и одновременно как американец в связи с американской разведывательной службой. У него сильные антибританские и антияпонские настроения. Проявляет большой интерес к Советскому Союзу. Он не знает, кому он даёт свою информацию [насколько мы её сохраняем]. Он, несомненно, мог бы быть использован для советской пропаганды и за деньги. Прямо для нас работать мог бы, но стоило бы дорого. Важно будет подзаняться с этим человеком, чтобы сделать из него оплачиваемого информатора. До сих пор мы ещё не пытались этого сделать».

Центр на № 23 прореагировал следующей записью от руки на полях документа: «Пауэл. Связан с Агнес. Бесплатно. Несомненно, американский разведчик».

«№ 24. Ringwald: Американский вице-консул в Шанхае Рейнгвальд. Номер 4 связан с ним. Трудно с ним работать и извлечь что-нибудь из него, ибо он преследует по отношению к № 4 те же самые цели, т. е. получить максимальную информацию о революционном движении, выраженный яркий американский империалист».

«№ 25. Journalist Snow. Снэг: Американский журналист Сноу. Настроен совершенно лево, но боится за своё место, опасается связываться с нами. При ловкой [умелой] работе можно было бы его завербовать постоянным агентом, но относительно пути и перспективы у нас ещё ясности нет».

«№ 26. Plaut. Transpress: Заведующий немецкой трансокеанской службы. Связан с номером 4, а раньше был связан с Рамзаем. У него хорошие связи с немецким посольством, карьерист. Очень хитрый. Так как у него имеются связи в Японии, его не нужно терять из виду. По политическим воззрениям – социал-демократ». «Немецкий шпион», – отреагировал Центр на полях «Характеристики». И здесь же: «Связан с Агнес. Источник, но не агент».

«№ 405. Vizekonsul Klopp. Миша: Американский вице-консул Клаб (Клор. – Авт.). Исключительно умный человек, с сильно левыми установками, не знает, что работает для нас. Тесно связан с № 4, которой посылает материал и информацию из-за дружбы. По моему мнению, он должен был бы систематически завербован посредством № 4 [со стороны № 4 подвергаться вербовочным действиям], но завербовать возможно будет лишь, если дойдёт до наших убеждений. За деньги работать не станет». «Говорит по-русски. Был в Маньчжурии», – комментарий сотрудника Центра на полях документа Рамзая.

Все перечисленные источники информации Агнес Смедли работали бесплатно и, по словам Зорге, при приложении определённых усилий могли стать агентами.

Агнес Смедли поддерживала связь и с представителями ТАСС.

№ 6 («Вальтер») в «Характеристике» Рамзая получил немец Войдт, использование которого, в том числе и в качестве агента-источника, только набирало «обороты».

Под № 7 у Зорге в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» значились «Komintern Vertrg. Freunde» – «Представители Коминтерна. Друзья».

Урсула Гамбургер проходила под № 8 и использовалась как внутрирезидентурный связник, её дом использовался для проведения встреч (не в полном объеме), а также для хранения документов. Урсула использовалась и как наводчик. Так, по её наводке Рамзай привлёк к сотрудничеству Войдта и Плаута.

№ 9, «Морис» – Фунакоси: был японским сотрудником в шанхайском отделении информационного агентства «Симбун рэнго цусинся» («Рэнго Цусин»). Свою информацию Фунакоси черпал в среде № 31 – «группа японских фашистов»; № 32 – «японский военный атташе»; № 33 – «японское консульство» и № 34 – агентство «Рэнго Цусин».

«Немецкая община с немецкой торговой палатой» и «немецким Генеральным консульством» получили у Зорге №№ 18 и 19, соответственно. «В общем, в качестве источник[а] [информации и материалов] очень слаб», – давал невысокую оценку германской колонии и германскому Генеральному консульству в целом сам Рамзай.

Под № 45 проходил человек, близкий к атаману Семёнову: «№ 45. („Личная связь Рамзая“, – вписано от руки на полях „Характеристики“. – Авт.). Барон Жирар де Сукантон, правая рука Семёнова. Теперь совершенно деклассирован и больной».

«Рамзай» поддерживал связь и с № 44 – «Отделение ТАСС. Ровер и Чернов. Чернов (Макс. – Авт.), очень ценный для нас».

«Джон» дублировал связь Рамзая с № 1 (Чжан), с № 4 (Агнес Смедли), № 6 (Войдт), № 8 (Урсула Гамбургер) и с № 44 – представители ТАСС – Ровер и Чернов.

«Пауль», как и «Рамзай», поддерживал связь с представителями Коминтерна – «друзьями».

На «Пауля» замыкались №№ 10 и 11. «№ 10. Гольпер (Dr. Holper). Доктор: Служит только как хранилище денег. Мы избегаем связи с ним, ибо помогает нам сейчас постольку, поскольку может без особого напряжения заработать деньги».

«Служащий вышеуказанного» (т. е. номера 10, доктора Гольпера): «№ 11. Фишбейн (Fischbein). Рыба: старый эсер со связями к французской полиции и к белогвардейским кругам» – также был связан с «Паулем». «Трус и очень медлительный и мало интересующийся», – характеризовал его Рамзай. «Фишбейн» выступал в качестве групповода №№ 35 и 36.

Под № 35 проходило двое: «Емельянов [?] и Оссаковский из французской полиции, белогвардейцы, известные ещё по Владивостоку. (№ 11 имеет некоторые, если не сказать твёрдые, связи с обоими). Оссаковский раньше имел хорошие связи с Рамзаем, Мёлленхофом и Бароном (де Сукантон. – Авт.)».

№ 36 Зорге обозначил «Семёновские круги в Шанхае». «Раньше имелись хорошие связи посредством Барона, Власебского и Мёлленхофа».

К агентам – источникам информации, курьерам из числа некоренного населения – иностранцев следовало отнести № 6 (Войдт), № 9 (Фунакоси), № 11 (Фишбейн) и, возможно, источников № 11. В качестве агента обеспечивающей агентуры выступала № 8 (Урсула Гамбургер).

В целом же для функционирования агентурной сети требовалось изрядное количество не только групповодов, но и связников, лишь единицы из которых приведены в «Характеристике».

Таким образом, через «связи» – агентуру и доверенных лиц, из числа китайцев и иностранцев, Рихард Зорге получал достоверную информацию из военно-политических кругов как нанкинского правительства, так и противостоявших ему сил, позволявшую отслеживать динамику развития очень сложной внутриполитической обстановки в Китае. Информация поступала из окружения членов «центрального» и провинциальных правительств, штабов командующих войсками на юге и севере страны, в том числе из окружения таких военных и политических деятелей, как Чан Кайши, Ван Цзинвэй, Чжан Сюэлян, Сунь Фо, Т. В. Сун (Сун Цзывэнь), Чэнь Цзитан, Чэнь Миншу, Чэнь Гунбо, Дуань Цижуй и другие.

Особое место в «Характеристике» Рамзая занимали германские военные советники.

В середине 1929 года германских специалистов в Китае насчитывалось всего 20 человек. Распределялись военные советники следующим образом: «главный штаб германских советников – 5 %; при начальнике главного генерального штаба китайской армии – 10 %; при военном министре – 25 %; при китайском армейском инспекторе – 55 %; остальные – в ведомстве по вооружениям и на военных заводах Ханьяна/Ханькоу и Чунцина».

25 июня 1932 года Зорге доложил в Москву тов. Берзину:

«Чан Кайши поручил немецким инструкторам реорганизовать 10 китайских правительственных дивизий по образцу 87-й и 88-й дивизий. По опыту шанхайских боёв, почти в каждую дивизию включается арт[иллерийский] полк в составе 36 полевых орудий и батальона связи. Реорганизованные дивизии будут состоять из 4 пехотных полков. Комдивы выбираются из числа верных Чан Кайши офицеров школы Вампу.

Число немецких инструкторов достигает 58. Из Германии выписано ещё 5 инструкторов по артиллерии. № 279. Р.»

«Копии». – Поставил резолюцию Берзин 26 июня 1932 г.

Германских военных советников, с которыми «Рамзай» поддерживал отношения и от которых получал интересовавшую его информацию, Зорге в своей «Характеристике» обозначил под № 115, дав им обобщавший псевдоним «профессора». Среди перечисленных ниже советников не было агентов, часть из них была хитра, осторожна и опасна, другая – простодушна и болтлива, но «дружбой» было «можно многое извлечь» из каждого из них.

«№ 115. Профессора

Среди инструкторов больше всего годятся как для информации следующие: поручик Блёдхорн, совершенно молодой офицер рейхсвера, числящийся временно в отпуску и все думающий о том, чтобы вернуться в рейхсвер. Исключительно интеллектуальный и образованный человек. Немного тип авантюриста, единственный, который при помощи усердной обработки мог бы быть привлечён близко к нам. Лично связан с Шлейхером, который его протежирует.

Круммахер, способнейший из них и доверенное лицо генерала Ветцеля, очень молчалив и осторожен, но дружбой можно многое извлечь из него.

Майор Котц. До войны был унтер-офицером, прост и болтлив. Любезностями к его жене можно обмотать [обвести] вокруг пальца. Отдаёт даже для просмотра свои работы по обучению китайских войск… Очень простодушный и очень болтливый.

Штреппель. Способный, но малообразованный старый офицер. Дружбой всё можно узнать у него.

Летчик Лейманн, дружбой всё можно узнать у него.

Руф, топограф нанкинского правительства. Из дружбы даёт все сведения о топографической съёмке для просмотра и объясняет подробности методов работы. Он очень хитрый и очень опасный человек.

И так ещё многие, с [от] которых дружбой можно извлечь многое. Всё зависит от личных качеств человека, связанного [с] ними, через них можно связаться также с переводчиками».

«Все зависит от личных качеств человека» – ключевая фраза, определявшая успех Зорге не только в Китае, но и в Японии.

Капитан Эрих Блёдхорн, майор Рихард Котц и обер-лейтенант Курт Штреппель состояли при армейской инспекции. Капитан Фридрих Круммахер являлся адъютантом главы группы германских военных советников в Китае генерала от инфантерии Георга Ветцеля. Обер-лейтенант Отфрид Лейманн был приписан к военному министерству, а картограф обер-лейтенант Ганс Руф – к главному генеральному штабу.

«Рамзай» продолжал поддерживать отношения и с бывшими германскими военными советниками. Среди них были обер-лейтенант Фридрих Мёлленхоф, капитан Симон Эберхард, лётчик Бриль. Все трое бывших советников были отмечены в «Характеристике» Рамзая.

№ 302 – «Бывший немецкий инструктор Мёлленхоф. Ушёл с нанкинской службы, чтобы связаться с японцами и Семёновым. Связан с Араки, очутился в бедном [бедственном] состоянии, ибо Араки и Семёнов оставили его в Дайрене ни при чём. По нашему мнению, совершенно деклассирован, но чрезвычайно интеллигентный. Только Рамзай мог бы его использовать, к которому он питал приятельские чувства. Теперь через № 6 (Войдт. – М.А.) к нему подойти нецелесообразно».

№ 46 – «Бывший немецкий инструктор капитан Симон Эберхард. Теперь издатель немецкой газеты в Шанхае с хорошими связями с остальными инструкторами. Хороший военный специалист. Ярый немецкий националист, который может быть полезен для информации и для военной экспертизы».

№ 47 – «Бывший нанкинский лётчик Бриль. Теперь совершенно деклассирован».

Все вышеперечисленные германские военные советники, и бывшие и действовавшие, были личной связью «Рамзая», с которыми он поддерживал доверительные отношения, и никому другому переданы быть не могли. Хотя делалась попытка использовать для этой цели Войдта.

«Рамзай руководил резидентурой в течение двух с половиной лет. Он начал свою деятельность буквально на „голом“ месте, работал в условиях весьма затруднённой связи с Центром и всё же добился определённых результатов, заложив основу нашего нелегального разведывательного аппарата в Китае (выделено мной. – Авт.). Слабости и недостатки созданного Рамзаем механизма, о котором речь будет ниже, не могут умалить того, что им было сделано», – отметил в своих воспоминаниях Я. Г. Бронин («Абрам»).

6.2. «Судя по тому материалу, оценки на который мы вам при этом присылаем, работа ее [разведывательной сети] значительно продвинулась вперед»

Назначение зарубежных резидентур любой разведки, находящихся в различных точках мира, состоит в том, чтобы используя существующие источники (в том числе и агентов) – через «связи», выражаясь терминологией «Рамзая», получать устную и документальную информацию для освещения различных проблем, поставленных Центром. Другого не дано. И Зорге находился в Китае именно для этого.

Не требовавшие отлагательства информационные задачи ставились шанхайской резидентуре направлением шифрованных радиограмм. Обычно это были отдельные, частные задачи. Предполагалось, что и ответ на них будет поступать в такой же форме – кратко и лаконично. По рации Зорге отправлял информацию не только с ответами на запросы Центра, но и те сведения, которые, по его мнению, должны были быть доведены в срочном порядке не только до начальства Разведуправления, но и до военно-политического руководства страны.

Однако комплекс задач, подлежавших освещению в течение продолжительного времени, обычно формулировался в организационнвх письмах, отправлявшихся из Центра почтой. Существовала практика направления полугодовых заданий по информационной работе, однако эти задания приходили в резидентуру с большим опозданием. Хотя, владея ситуацией, можно было сформулировать универсальное, ёмкое задание, не подверженное влиянию времени, не отвлекаясь при этом на частности. А в бытность Зорге резидентом такая попытка была предпринята один раз и завершилась тем, что задание было возвращено на доработку, но так и не дошло до Шанхая.

Возникавшие же сиюминутные задачи следовало ставить в радиограммах.

Зорге почтой отправлял доклады, справки, чаще всего подготовленные им самим, а также документальные материалы по военной проблематике, в том числе картографические. Большинство материала переводилось в резидентуре на английский язык; значительно меньшая его часть направлялась в Центр на китайском языке. Справки и доклады «Рамзая» были написаны на немецком языке.

Степень полноты этих материалов и докладов зависели от информационных возможностей «связей» шанхайского аппарата.

С почтой из Центра в Шанхай поступала и «Сводка оценок» (далеко не всегда) полученных ранее материалов, чаще всего с большой задержкой.

Известны были случаи, когда информационные полугодовые задания отправлялись шифртелеграммами.

«В Шанхай. Тов. Шерифу

11/6. 1930 г.

Основное внимание в своей работе на этот год уделите следующим вопросам:

1) Составу и организации войск группировок Яна [Янь Сишань], Фэна [Фэн Юйсян], Чан Кайши и кантонцев; особое внимание формируемым Чан Кайши образцовым дивизиям; поставьте задачей добыть штаты первой образцовой дивизии и всех её подразделений; вышлите новые уставы, инструкции, программы обучения и т. д.

2) Состоянию группировки Чан Кайши, её взаимоотношений с шанхайской буржуазией, группировке внутри армии, её поддержке со стороны империалистов.

3) То же, о состоянии Северного блока.

4) Роли и работе немецких инструкторов.

5) Позиции империалистов, их ориентировку на милитаристические клики, особое внимание усилению активности САСШ как в экономике, так и в политике.

6) Ходу и описанию военных действий.

7) Деятельности различных фракций внутри Гоминьдана.

Еженедельно, не реже одного раза в месяц давайте военно-политическую оценку.

ТАИРОВ».

Спустя чуть ли не год в оргписьме из Москвы от 2 сентября 1931 г. перед «Рамзаем» с небольшими нюансами ставились практически те же задачи, которые, как и в прежнем полугодовом задании, далеко не охватывали все те вопросы, которые должны были представлять интерес для военной разведки:

«А. Наладить поступление отчётов советников, хотя бы по основным кадровым дивизиям Чан Кайши (гвардия, первые 14 дивизий) и по штабу.

Б. Осветить техническую оснастку нанкинской армии.

В. Выяснить роль Японии в шаньсийском выступлении Яня [Янь Сишань] и Фэна [Фэн Юйсян].

Г. Внутреннюю борьбу кантонского блока.

Д. Систематически и полнее освещать борьбу Красной армии, давая периодические обзоры её деятельности».

Это задание содержало в себе как «долгоиграющие» задачи, такие как, например, внутренняя борьба кантонского блока, так и сиюминутные, характерные для данного момента – «выяснить роль Японии в шаньсийском выступлении Яня и Фэна». При том, что роль Японии во всех внутрикитайских конфликтах обязательно должна была отслеживаться.

19 апреля 1932 года из Москвы пришла почта, в которой давалась оценка материалов, отправленных из Шанхая в феврале:

«РАМЗАЮ.

1. Подтверждаем получение Вашей февральской почты. Надо отметить, что техника фотографирования по-прежнему оставляет желать много лучшего. Некоторые достижения, правда, имеются, но часть материалов из-за плохого качества снимков использовать было нельзя.

2. Ваши полит[ические] обзоры как по Югу Китая, так и по Центральному и Шанхайскому районам страдают почти полным отсутствием фактов о действиях США, Англии, Франции и Японии в современных событиях. Говорить, например, о расколе в кантонской группировке, не подтвердив фактами, с кем связана та или иная группировка, это значит очень мало сказать, ибо мы можем это знать из легальных источников и прессы.

В докладах о положении Нанкинского правительства совершенно не указаны действия и мероприятия САСШ по поддержке оружием и деньгами Чан Кайши и Чжан Сюэляна. Очень слабо освещён период Сунь Фо-чэновского (Евгений Чэнь. – Авт.) правительства, о причинах сближения Ван Цзинвэя с Чан Кайши; слабо освещена волна антигоминьдановского движения мелкой буржуазии, нового течения – фашистского и т. д. Усиление нового северного блока с Дуанем (Дуань Цижуй. – Авт.) и У Пэйфу, роль Фэна (Фэн Юйсян. – Авт.), Хань Фуцзюя.

Вопрос об антияпонском комитете нужно детально освещать, следить за ним всё время, отнюдь не связываясь. Выяснить, кем создан комитет, кто его поддерживает. Всё это должно освещаться под углом зрения как влияния держав, так и развития внутренних противоречий между китайскими группировками и нарастающими классовыми сдвигами.

Шанхайская операция японцев, действия 19-й армии не освещены совершенно как с политической, так и с тактической стороны. Ждём по телеграфу и почте подробных материалов. Крайне необходимо заполучить военную оценку японской армии и её операции в Шанхае от какого-нибудь грамотного немецкого инструктора».

Оценка шанхайского вооружённого конфликта была дана «Рамзаем» достаточно всесторонне, но позднее, что получило соответствующую оценку Центра.

«Теперь о новом задании, в дополнение к тем, которые Вы уже имеете, – сообщил Центр в почте от 5 июня 1932 г. – Есть одна область, на которую нашей резидентурой обращалось чрезвычайно мало внимания, это область разработки разведывательных организаций наших противников. Эту задачу мы себе ставим наряду с очередными оперативными задачами. Эта область может нам помочь в ориентировке в самой операционной работе. Надо собрать конкретный материал легального и нелегального порядка, официальные издания муниципалитета, печать и проработать отдельные акции полицейских и контрразведывательных организаций империалистов, о которых хвастливо рассказывает иногда пресса. Эта область чрезвычайно деликатна, а в шанхайских условиях, где перекрещивается работа всех разведок в Китае, – это огромная область. Если нужны источники или работники, то надо таких подыскать».

Странно одно, что «новое задание» было сформулировано только в середине 1932 г.

Как бы то ни было, Центр «просил» Рамзая «собрать следующие сведения»:

«1. Создан ли единый центр иностранных разведок и контрразведок в Шанхае. Какая из контрразведок ведает теперь учётом въезда и выезда, ввоза вещей и т. д. Есть ли разница в контроле над приезжающими из Европы и Маньчжурии и САСШ. Каким паспортам меньше внимания? Есть ли в Шанхае прописка? … то, как она оформляется на сеттльменте, на французской концессии и в китайской части города.

2. Условия слежки за живущими иностранцами в Шанхае. Какие иностранцы подвергаются меньшему наблюдению? На кого распространяются права экстерриториальности.

3. Где меньше наблюдения, на французской концессии, на сеттльменте, в китайской части города (южном, Чапэе). Для иностранцев, русских белых, корейцев и китайцев.

4. Какие полицейские правила для действующих иностранных фирм и вновь открываемых (право кода и т. д.). Какое за ними наблюдение в разных частях города?

5. Есть ли слежка и как она осуществляется за командами прибывающих и уходящих судов? Команды какой национальности подвергаются меньшему наблюдению? Какое наблюдение со стороны японской контрразведки за судами, отправляющимися в Японию?

6. Организация и методы японской разведки и контрразведки в Шанхае теперь? Была ли перестроена японская агентурная разведка во время военных действий и после них? Подробные сведения.

7. Подробно опишите жизнь иностранцев в Шанхае. Дайте все указания, которые могли бы быть приняты во внимание вновь прибывшему иностранцу в Шанхай с тем, чтобы последний смог ничем не выделяться от постоянно живущих иностранцев в Китае и в Шанхае, в частности. Здесь указать удобные гостиницы, Бэрдин-хауз.

8. Существует ли проверка соответствующими консульствами паспортов вновь прибывших иностранцев и собирание сведений с места выдачи паспорта? Обязательна ли явка в консульство?

9. В каких вопросах существует контакт международных контрразведок в Шанхае между собой и с китайской контрразведкой? Какие в случае выдачи арестованных одной контрразведкой другой?

10. Перечислите все консульства в Шанхае, которые обслуживают интересы мелких государств.

11. Кто ведает контролем над ввозимыми товарами и посылками по железным дорогам и на пароходах?

12. В чьих руках цензура?

13. Радиоправила в Шанхае, пеленгация.

14. Есть ли связи у торговцев живым товаром, кокаином и другими наркотиками и контрабандистов с Японией? Об этом возможно подробнее.

Возможность использования».

Октябрьской почтой (№ 13) «Рамзай» отправил первый материал о деятельности китайской разведки в Шанхае, который получил положительную оценку.

Со следующей почтой, отправленной уже Паулем 31 января 1933 г. (почтой № 1), ушёл «Материал об организации и работе английской, французской и китайской полиции».

Подобные задания Центра и организация добывания материалов и сведений по ним не могли не формировать с профессиональной точки зрения «Рамзая».

В почте, отправленной из Центра 5 июня 1932 г., отмечалось следующее:

«Перед Вами по-прежнему остаются две задачи как основные:

1) Освещение внутриполитического положения в Китае, которое складывается из а) развала Гоминьдана и борьбы милитаристических группировок между собой, и б) борьбы китайской контрреволюционной буржуазии и милитаристов против советского движения и Красной Армии.

2) Внешнеполитическое положение Китая (связанное, конечно, с внутриполитическим положением), которое складывается из: а позиции США по отношению к Японии и Англии, б) позиции Англии по отношению к Японии и США, в) дальнейших планов политики Японии в Китае (особенно в Северном на данном этапе), г) отношений и мероприятий империалистов к разделу Китая.

Все эти вопросы, в основном, находят то или иное освещение в присланных Вами материалах, но в силу неудовлетворительного состояния почты в прошлом мы не могли их использовать полностью (выделено мной. – Авт.)».

«Две основные задачи как основные» далеко не охватывали круг информационных задач, которые должна была освещать резидентура.

В почте от 17 июня 1932 г. были высказаны пожелания, в какой форме должны представляться информационные материалы:

«… 4. Каждый материал должен сопровождаться маленькой объяснительной запиской о характере его и оценкой его резидентом. Особенно это относится к материалам, по которым трудно установить содержание (в частности, снимки топографических карт, секреты, должны иметь указания, к какому району относится, должны быть точно пронумерованы в порядке листов, чтобы их легко можно было собрать). Желательна маленькая сборная таблица с указанием размещения номеров Ваших снимков.

Каждый материал должен представлять из себя законченное целое, проставляйте в сопроводительной к материалам записке номера страниц (например, 1–75 – такой-то материал, 76–79 – такой-то и т. д.). Снимки (плёнки) нужно располагать в должном порядке, чтобы не было путаницы».

Центр очень много требовал от Рамзая, и он стремился следовать поставленным требованиям.

Далее шли указания по уточнению уже поступившей информации:

«5. В отношении самих материалов нужно сказать, что гарнизонный корпус или, вернее, штаты его для нас ясны. Требуется уточнить:

а) какая разница между гарнизонными частями и гвардейскими частями, учебными частями.

Вы называете Garnison Army, Garnison Corp, Guard Corp и т. п. Нужно точно установить, кто командует каждым подразделением, где оно расположено, какие задачи выполняет и с кем связано (группировка).

б) Нужно точно установить, какие организационные формы имеет сейчас нанкинская армия и армии других милитаристов. Разъясните термины Army, Army Corp, Ront Army, Corp, как подразделяется каждое соединение.

в) нужно сообщить список всего высшего состава нанкинской и других армий до комдива включительно.

г) Кто командует Army, Army Corp, Ront Army, Corp.

Список всех этих генералов и номера всех соединений бывшей дивизии с указанием, какие дивизии и прочие части входят в эти соединения.

д) Состав 19-й армии дан схематично, нужно достать точные штаты и оценку армии иностранцами. Объясните роль Чжан Гуанная, Цай Тинкая (какие должности в 19-й армии занимают и что делают). Список комдивов 60-й, 61-й, 78-й и их комбригов. Действия 19-й армии в Фуцзяне.

6. За всё время с начала японской интервенции мы не имеем от Вас ни одного связного и серьёзного доклада, оценивающего политическое положение в Китае, экономический кризис, аграрный кризис. Связи китайских группировок с империалистами, освещение политики группы Сунь Фо – Евгений Чэнь.

7. Ждём доклада по Красной Армии (/численность, состав, организационная схема, армии, корпус, дивизии, полки, фамилии высшего комсостава и политсостава)/. Район действия.

8. Дайте оценку отношения китайской буржуазии /различных слоёв/, начинающемуся движению за „конституционный режим“, против Гоминьдана.

9. Достаньте доклады немецких советников, описание и оценку 4-го похода и план 5-го похода».

Отсутствие сформулированных в общем виде информационных задач, «ядро» которых не менялись бы даже год от года, приводило к подобного рода переписке:

«В Шанхай, тов. (Без адресата. – Авт.)

20. 7. 1932 г.

Очередной почтой пришлите 1. Материалы, касающиеся кризиса внутренней экономики Китая, промышленность, финансовая торговля, сельское хозяйство тчк 2. Новую корпусную организацию нанкинской армии, какие дивизии входят в корпуса, фамилии всех комкоров.

Берзин».

«При этом мы вам посылаем нашу почту 12, – докладывал „Рамзай“ в оргписьме от конца августа 1932 г. – Данные нам вами перед этим телеграфно задачи можем мы выполнить только частично. Кроме того, подробные доклады об экономическом, финансовом положении и аграрном вопросе пострадали от малого количества времени между телеграммой от вас и необходимой отсылкой почты».

Таким образом, поставленная задача, как это ни странно, застала «Рамзая» «врасплох».

29 августа 1932 г. Зорге «препровождалась» «Сводка оценок» на 11 листах. Сводка носила обобщённый характер материалов, поступивших в разное время:

«27/II-32 г. (дата, когда почта с плёнкой была отправлена в Центр. – Авт.): 26 (Номер плёнки. – Авт.); Рез[идент] (Источник или литер, под которым проходит материал. – Авт.). American Foreign Investment. ЦЕННЫЙ. Материал хорош, но не исчерпывает вопросы об американских вложениях в Японии. По имеющимся сведениям, сумма американских вложений значительно выше.

Желательно получить исчерпывающие сведения по этому вопросу.

10 (номер почты. – Авт.); 19, 20 (номер[а] плёнки. – Авт.); Рез[идент] (источник. – Авт.). Кантон и Нанкин. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, затрагивает вопрос взаимоотношения Нанкина и Кантона. Устанавливает переброску 4 дивизий в Ухань. Необходимо осветить вопрос кантонской милитаристской группировки, борьбу между Чэнь Цзитаном и восставшим адмиралом Чжэн Цзе, связь кантонских группировок с империалистами.

9; 3; Рез[идент]. Материал о красном движении в зап[адном] Хубэе, Хунани на анг. яз. (продолжение). Оценка не нужна.

9; 2; Рез. Материал о красном движении в зап. Хубэй, Хунань на анг[лийском] яз[ыке] (продолжение). Оценка не нужна.

9; 15, 16; К. Настоящее движение против гоминьдановского парт[ийного] руководства. ЦЕННЫЙ. Материал ценный. Даёт список (неполный) обществ, возникших в связи с антияпонским движением, недовольных политикой гоминьдана. Вопрос интересный, присылать материал, характеризующий движение против гоминьдановского руководства, необходимо.

7-а; 15; Рез. Организация и состав партизанской дивизии. ЦЕННЫЙ. СЕКРЕТНЫЙ. Материал устанавливает численный состав и организацию гвардейской дивизии. Желательно иметь данные о вооружении и фактическом состоянии гвардейских дивизий.

7-а, 14; Рез. Шанхайский дневник. Материал ценный, в дальнейшем просьба освещать внутриполитическое состояние Китая, уточнить состав и состояние группировок.

11; 16; С. Таблица, указ[ывающая]. численность людей командного состава сапёрного батальона. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМА[НИЯ]. По сапёрному батальоне (/роте)/ необходимо дать сведения: о сапёрном и инженерном имуществе.

11; 16; С. 1. Таблица, указ. численность людей комсостава арт. батальона. 2. Табл., указ. численность людей ком. состава арт. полка. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал заслуживает внимания. Нужно указывать, в какое соединение данная часть входит. Причём не указано, организация артполка тяжёлого или лёгкого.

11; 16; С. 1. Табл., указ. число людей военного оркестра. 2. Таблица, указ. число людей воен. полиции и военно-полицейского батальона. 3. Табл., указ. число людей 6-го интендантского батальона. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Не указано, к какой части численный состав полицейской роты (/б-на)/ относится. В дальнейшем необходимо указывать, в какие войсковые соединения данное подразделение входит. Известно, что организация китайской армии не одинакова.

11; 16; С. 1. Организация 6-й дивизии. 2. Таблица, указывающая численность интендантского батальона. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, даёт сведения о численном составе 6-й дивизии нанкинских войск. Необходимы данные о вооружении и политико-моральном состоянии части.

11; 16; С. 1. Табл., указ. горный состав 19-й арм. 2. Табл., указ. батальоны и прочие управляемые Штабом дивизии 19-й армии. 3. Инструкция штаба 19-й арм. о реорганизации арт. батальона армии. Документы заслуживают внимания. По 19-й армии желательно иметь сведения: 1) политико-моральное состояние частей, 2) о предполагаемых перебросках дивизий 19-й армии.

11; 17; С. 1. Состав 6-й дивизии; 2. Состав 10-й дивизии; 3. Состав 83-й дивизии. ЦЕННЫЙ. Документы устанавливают организацию дивизий, численный состав и вооружение. 10-я и 83-я дивизии переброшены в район Уханя, необходимо выяснить: 1. Их настоящее месторасположение и против какой армии ККА направляются. 2. Боеспособность частей и их политико-моральное состояние.

11; 17; С. Материал о некоторых войсках Лю Чин в Хэнани. МАТЕРИАЛ ЦЕННЫЙ, знакомит с организацией 11-й кавдивизии нанкинских войск. По 11-й кавдивизии желательно иметь сведения о политико-моральном состоянии части, вооружении, комплектовании людским и конским составом, тактической и стрелковой подготовке.

11; 18; С. Состав 121-й дивизии на англ. яз. Материал ценный о составе и вооружении 2-й дивизии. По 2-й дивизии необходимо иметь сведения о политико-моральном состоянии, комплектовании солдатским составом, тактической и стрелковой подготовке.

11; 18; С. 1. Табл., указывающая организацию штаб-квартиры 15-й армии и имена офицеров этой армии. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. По 15-й армии желательно иметь сведения по дислокации, вооружению и сведения по политико-моральному состоянию.

11; 19; С. Таб., указыв[ающая] организацию и имена командиров 1-й квантунской армии. Материал ценный, даёт организацию трёх корпусов Чэнь Цзитана, с указанием фамилий командиров 190-го полка включительно. Желательно иметь сведения о первом кантонском корпусе после полученного им поражения в боях с Красной армией и сведения о вооружении III кантонского корпуса.

11; 18; С. 1. Investigation of the organization ranks of commanders forces of the 4th division. 2. The name officers of the 4th division. ЦЕННЫЙ. Материал даёт только организацию 4-й дивизии. Совсем мало сведений имеем о вооружении и подготовке частей. Желательно иметь данные о покупке оружия у империалистов.

11; 16; С. 1. Табл., указ. числен. людей комсостава кав[алерийского] батальона. 2. Табл., указ. числен. людей комсостава пех[отного] батальона. 3. Табл., указ. число людей комсостава пех. бат. Материал ценный, устанавливает численный, штатный состав штаба кавполка, кавбатальона, бригады. Необходимо иметь сведения о вооружении кавалерийских частей.

11; 12; В. Карты генерального штаба (о районе вдоль жел. дор. Ханьчжоу – Шанхай – Нанкин – Шаньдун). ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Картографический материал нужно присылать. Крайне необходимо улучшить качество фотографирования. Этот материал сфотографирован плохо, использован может быть только частично. Нужно присылать картографический материал района Ханькоу и Наньчана (/Цзянси)/.

11; 15; В. The dispatching to Fukin province of the 19th route to suffers reds. ЦЕННЫЙ. Материал затрагивает вопрос о взаимоотношениях между Чан Кайши и 19-й армией при поддержке Чен Минсю. Желательно более подробно осветить вопрос взаимоотношений между Нанкином и Кантоном, связь Кантона с империалистами.

11; 21; Е. ……………… Материал ценный, даёт организацию Уханьского отделения школы Вампу. Необходимы сведения: о комплектовании школы переменным составом, о проходимых дисциплинах, сроке обучения.

9; 15; К. Обзор[ный] материал К. … ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМ[АНИЯ]. В обзорах встречаются интересные сведения, характеризующие нанкинское правительство как агентуру империалистов. Присылка обзоров желательна.

11; 30, 31; К. Исследование о секретной работе красных, опубликованное в Хунани с примечанием. ДОКУМЕНТ ЦЕННЫЙ. Секретная инструкция по борьбе с красной армией, такие материалы нужно присылать.

11; 28; К. Информация о деятельности красной армии в Фуцзянь, Гуанси, Аньхуй, Хубэй, Хунань и т. д. за последние 2 недели. Материал ценный, даёт сведения о боевых действиях ККА за период 21 апреля по 5 мая с/г и список корпусов и дивизий ККА с указанием фамилий командиров и численности. Обзоры, характеризующие боевые действия ККА, желательно получать.

11; 28; К. Материал „К изучению вопроса о подавлении красных бандитов“. Материал ценный о тактике красной армии. Материал такого характера желательно присылать. Материал плохо сфотографирован, 50 % не удаётся прочитать.

11; 28; Д. Таблицы, указ. организацию военной академии и материал о военной академии. МАЛОЦЕННЫЙ. Материал безобразно сфотографирован. Прочесть (/материал на китайском языке)/ ничего нельзя. Можно прочесть только об организации школы Вампу в Нанкине. Необходимы сведения по школе ВАМПУ: 1. О составе. 2. Комплектовании переменным составом, сроке обучения, учебном плане и подготовке выпускаемых школой офицеров.

7; 78; Рез. Курс артиллерии. См. оценку 7, 79. (ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. – М.А.).

7; 77; Рез. Курс артиллерии. – //—.

7; 79; Рез. Курс артиллерии. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал заслуж[ивает] вниман[ия]. Учебник по артиллерии для школы ВАМПУ. Нужны сведения о фактической подготовке офицеров, насколько они владеют теорией стрельбы (/стрельба с закрытых позиций)/. Из книг нужно получить вышедший полевой устав.

7; 80; Рез. См. оценку 7; 79 (заслуживает внимания. – М.А.).

7; 97; Рез. Состав и организация воздушных сил нанкин. армии (/на китайском языке)/. ЦЕННЫЙ. Материал ценный о составе и организации воздушных сил нанкинских войск. В данное время необходимо дать новые данные о составе и количестве ввезённых самолётов в Китай.

7-а; 12; Рез. Разные материалы на кит. языке (/курс по тактике мелких подразделений и материал по организации гвардейских частей)/. ЦЕННЫЙ. По гвардейским дивизиям необходимо получить материал: 1. О вооружении и подготовке частей. Подготовка мелких частей должна освещаться при даче сведений о дивизии.

7-а; 1; Рез. Карта географ. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Карта ценная, карты высылайте всегда в нескольких экземплярах.

9; 1; Рез. Разные материалы на китайском языке. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. материал заслуж. вниман. Описание систем вооружения китайской армии. Кроме этого, нужны сведения о системах вооружения по дивизиям.

9; 2; Рез. Объяснение материалов, материал красной армии в Совет[ском] районе сев. – вост. Цзянси на англ. языке. Оценки не нужно.

9; 10; Рез. Правила для кавалерийских школ 1I-го армейского корпуса на кит[айском] яз[ыке]. Материал заслуж[ивает] вниман[ия], из-за плохого фотографирования часть материала прочитать не удаётся. По кавшколе 1-гоI корпуса необходимы сведения: 1I. О местонахождении. 2. Численности. 3. О подготовке учёбы (учебные планы). 4. Комплектовании.

9; 13; Рез. Материал об организации 7-й дивизии. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал заслуж. вниман., даёт организацию 7-й дивизии. 7-я дивизия в боях с красной армией имеет потери, как в людском составе, так и в вооружении. Необходимо иметь сведения о вооружении, о настоящем политико-моральном состоянии части, каким образом происходит пополнение частей.

9; 15; Рез. Недельный доклад. МАЛОЦЕННЫЙ. Материал касается создания воздушных сил нанкинского пр-ва, но никаких конкретных данных не даёт. Необходимо получить сведения о количестве и системе самолётов у Нанкина, о роли американских инструкторов, прибывших во главе с полковником Жу Эттом и аэродромах.

9; 15; Рез. Письмо Арнольда сенатору Кази. ЗАСЛ[УЖИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Отчёты коммерческого атташе Арнольда, характеризующие экономическое положение в Китае, желательно присылать.

9; 16; Рез. Дневник и план для управления шанхайским районом. ЦЕННЫЙ. Материал ценный. Необходимо выяснить, какие нанкинские части в Шанхай-Нанкинском районе остались в результате переброски дивизий для борьбы с красной армией.

9; [пропуск. – Авт.]; Рез. Письмо на немецком языке с переводом. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Желательно и в дальнейшем получение материалов о впечатлениях иностранцев по вопросам внутр. положения в Японии и о намерениях военщины.

10; 20; Рез. Разные сведения на английском языке. Материал заслуживает внимания. Затронутые вопросы в этом материале: 1./ Снабжение империалистами оружием Чан Кайши. 2./ Фэн Юйсяна с Гуансийской кликой. 3./ Мероприятия Чан Кайши по организации фашистской партии. Необходимо осветить более подробно.

10; [пропуск. – М.А.]; Рез. I. ………… 2. The commercial Problems of China. Материал заслуж. вниман. Присылка материалов, характеризующих экономическое положение в Китае коммерческим атташе Арнольдом желательна.

11; 9; А. Организация штаба дивизии. Материал заслуж[ивает] вниман[ия]. По 5-й дивизии кантонских войск желательно иметь сведения о численном составе, вооружении.

11; 10; А. Таблица наименования должностей офицеров (2-я дивизия 1-го кантонского корпуса). Документ заслуж[ивает] вниман[ия]. 2-я дивизия кантонских войск в первой половине июля участвовала в боях против красной армии. Желательно дать сведения, характеризующие современное положение дивизии, т. к. дивизия в боях понесла большие потери.

11; 11; А. Организация взвода связи полка, пул. роты, инженерного батальона. Документ заслуж[ивает] вниман[ия]. Необходимо указывать, к какой части данная организация относится, т. к. в китайской армии организация частей неодинакова.

11; 11; А. Материал о гарнизонной бригаде 1-й группы армейского корпуса. ЦЕННЫЙ. Материал ценный. По гвардейским частям необходимо дать сведения о вооружении, подготовке как тактической, так и стрелковой системы комплектования солдатским и офицерским составом. Весь материал, главным образом, идёт относительно организации, нужно освещать и другие вопросы.

11; 11; А. Дислокация и передвижение кантонских войск на 3 мая 1932 года (на анг. яз.). Материал ценный, список частей с указанием № части и схемой. Подобные материалы крайне необходимо получить по провинциям: Цзянси, Аньхуй, Хэнань, а также северных группировок Чжан Сюэляна, Хань Фуцзюя, Янь Сишаня и Фэн Юйсяна.

11; 10; А. Содержание офицерского и солдатского состава. Материал ценный, устанавливает: 1./ Месячный расход на дивизию. 2. В/ вооружение 5-й дивизии частей Чэнь Цзитана. Необходимо выяснить, как обстоит вопрос: 1) с выплатой жалования офицерскому и солдатскому составу, 2)/ о политико-моральном состоянии армии, 3)/ снабжение боеприпасами.

11; 28; q. Корреспонденция из Ханькоу. МАТЕРИАЛ ЦЕННЫЙ. Характеризует взаимоотношение милитаристических группировок в провинции Хубэй. Подобные материалы, характеризующие милитаристич. группировки и их взаимоотношение между собой, желательно получать. В этом же материале имеются сведения об организации и вооружении 13-й дивизии. Желательно получить сведения о политико-моральном состоянии 13-й дивизии, так и других частей, находящихся в районе Уханя.

11; 28; q. Материал на кит. языке (настоящее состояние хубэйских войск). ЦЕННЫЙ. Материал очень интересный. Характеризует состояние к 1 мая 1932 г. десяти дивизий, находящихся в пров. Хубэй. Подобные материалы желательно иметь о частях, сосредоточенных в провинции Аньхуй, Хэнань и Цзянси.

11; 26, 27; q Доклады информаторов из Сев. Китая. Материал заслуж. вниман., составлен по прессе. Необходимо получить точные данные о количестве войск Янь Сишаня и Чжан Сюэляна, о вооружении этих частей и политико-моральном состоянии их.

7-а; 19; Нов. донесение из Лояна. Материал ценный, желательно получить материал о конференции в Кулине.

7; 96; Рез. Список офицеров-лётчиков нанкинской армии (/на кит. яз.)/. ЦЕННЫЙ.

7; 97; Рез. Продолжение списка офицеров-лётчиков нанкинской армии. См. оценку 7; 96; Рез. (Ценный. – Авт.).

9; 5; П (Рез.) Доклад о боевом состоянии китайской красной армии. Материал ценный. Необходимо более подробно осветить вопрос о вооружении китайской Красной Армии, проверить состав армий. Крайне желательно получение материала, характеризующего отдельные операции Красной Армии.

9; 11; Н (резидент. – Авт.). Материал на кит[айском] яз[ыке] (численный состав нанкинских войск – 88-я див.)/. Материал ценный. Даёт численный состав 88-й дивизии нанкинских войск. Сведения относятся к январю 1932 года. Желательно эти сведения обновить.

9; 15; Ар. Доклад Арнольда. См. оценку 9. 15. Рез. (Заслуживает внимания. – Авт.).

110; 119; – Морские и воздушные силы. ЦЕННЫЙ. О флоте в Гуандуне необходимо получить данные: 11. О количестве и наименовании боевых судов. 2. О количестве судов, находящихся под командованием Чэн Цзе и Чэнь Цзитановской речной флотилии. Нужны данные о воздушных силах Гуандуна.

10; 16; F. Материал на кит. яз. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, даёт численный состав 11-й дивизии нанкинских войск. По 1-й дивизии желательно иметь сведения о вооружении, настоящем политико-моральном состоянии части.

11; 32; М. Краткие политические замечания с переводом. Материал ценный, касается вопроса противоречий в нанкинском пр-ве. Желательно иметь данные о противоречиях между Нанкином и северными группировками (/Фэн Юйсян, Янь Сишань, Хань Фуцзюй)/.

11; 33; М. Фашистские дела Чан Кайши. Материал ценный. Об организации Чан Кайши фашистской партии. Присылка материалов по этому вопросу желательна.

11; [пропуск. – Авт.]; Рез. Разные материалы на кит[айском] яз[ыке]. Материал по тактике и обучению войск – заслуживает внимания. Необходимы конкретные данные, как происходит обучение в частях, на какие дисциплины обращается больше всего внимания. Необходим материал о политработе в нанкинских частях.

10; 21, 20; Рез. Настоящее положение фашистского движения в Японии. ЦЕННЫЙ. Материал в основном составлен на основании данных прессы. Удачный подбор материала сообщает ему серьёзный характер, сведения представляют для нас большой интерес. Желательно получить дополнительные материалы по фашистскому движению от этого же источника, в частности, подробный перечень всех фашистских организаций с указанием числа членов, их связей с правительством, минвнуделом, генштабом, их вооружение и программы.

9; 17; Рез. 1. Политический обзор за март мукденского консула послу Лэмпсону. 2. Политотчёт за февраль американск[ой] миссии мин. ин. д. САСШ, разосланный консулам. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Получение таких материалов, освещающих положение в Маньчжурии официальными представителями САСШ и Англии, крайне необходимо. Эти материалы, помимо того, что они дают нам фактический материал по Маньчжурии, служат также и поверочным материалом наших сведений по Маньчжурии и по Китаю.

9; 10, 11; Рез. Материал на кит[айском] языке. Недельное расписание занятий. Материал заслуживает вниман[ия] – недельное расписание занятий 1-го корпуса. Необходимо получить общую характеристику подготовки корпуса.

9; 13; Рез. Материал на китайском языке. Телеграфная связь в Китае в военное время. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] – о телеграфной связи в Китае. Необходимы данные о наличии радиостанций в Китае по городам и по мощности.

9; 14, 15; Рез. Материал на кит[айском] языке (продолжение). См. оценку 9; 13; Рез. (Заслуживает внимания. – Авт.).

7-а; 1; Рез. Картографический материал. ЦЕННЫЙ. Картографический материал сфотографирован хорошо – вполне пригоден для обработки. Нужен такой материал района Амоя и Шао-Чжоу (конечный пункт Кантон-Шаогуаньской ж.д.).

7-а; 4; Рез. Материалы по тактике на кит. языке. Материал заслуж[ивает] внима[ния]. Пособие по тактике в Школе ВАМПУ (в Нанкине). Очень мало сведений о тактической подготовке офицерского состава и частей в целом, нужно этот вопрос осветить.

7-а; 3; Рез. Наша позиция против японского вторжения (на англ. яз.). См. оценку 11; 1 (Материал ценный. – Авт.).

7-а; 2; Рез. Центральная военная газета (Цзюнь-чжун-жибао), издаваемая 19-й армией. См. оценку 11; 1. (Заслуживает внимания. – Авт.).

9; 13; Рез. Материал о 4-й бригаде. Материал ценный. Даёт организацию 4-й фуцзяньской бригады, численный штатный состав и месторасположение. Желательно иметь, кроме того, фактическое состояние части, её вооружение, данные о комплектовании и боеспособности фуцзяньских частей.

9; 3, 4, 5; Рез. Материал на китайском языке. О кит[айской] кр[асной] армии. Оценки не нужно.

9; [пропуск. – М.А.]; Рез. Матер. силы по подавлению бандитов и активности красн[ых] в Хубэе, на англ[ийском] языке. Материал – ценный, характеризует борьбу красной армии с гоминьдановскими войсками. В настоящее время идёт подготовка к пятому походу, желательно иметь сведения о переброске нанкинских частей и данные о проведении пятого антикрасного похода.

7-а; 20; Рез. Приложение к материалу к шанхайским событиям. ЦЕННЫЙ. Материал характеризует политику империалистов в Китае. Нужно присылать. Необходимы сведения о количестве военных судов империалистов, главным образом на р. Янцзы.

7; 99; Рез. 1-я учебная дивизия 1-й группы армейских корпусов. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Организация гвардейского корпуса (материал дан на англ. яз.). О гвардейском корпусе необходимы данные: в каком составе (/численность и вооружение)/ корпус выступил для борьбы с красной армией?

7; 95; Рез. Учебный корпус. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. См. оц.

7; 99. Рез. (Заслуживает внимания. – Авт.)

27/II-32; 20; Рез. Critique against japans Policy. Док. ЦЕННЫЙ. Заслуживает внимания. Получение подобных сведений весьма ценно.

27/II-32; 48; Рез. ……… ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал интересный, касается характеристики взаимоотношений генеральских клик в Гуандуне, необходимо иметь сведения о взаимоотношениях Гуандуна и Гуанси, роль Нанкина и отношения между Гуандуном и Нанкином.

11; 31, 32; Z. Полные статистические данные о произ[водстве] и отправке Шанхая, Нанкина, Хайнаня и др. арсеналов. Материал ценный о продукции арсеналов в Китае и импорте оружия в Китай, необходимо присылать в дальнейшем. О нанкинском арсенале дать описание (/количество и наименование цехов, количество занятых рабочих и т. д.)/.

11; 33; Z. Таблица, указ. имена офицеров Хунаньского штаба умиротворения (/карательного)/. Материал заслужив[ает] вниман[ия]. По войскам, находящимся в провинции Хэнань, нужны данные о количестве войск, вооружении, дислокации и численном составе.

11; 34; Z. Новости о Нанкине и организация и условия военной полиции. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] – организация полка военной полиции. Необходимо указать, где (/при каких соединениях)/ этот полк находится.

11; 35; Z. Представительство в Китае о-ва „Оружие и военные материалы“. Материал малоценный – реклама о бомбах бомбомета Стокс., французской фирмы „Представительства в Китае общества оружия и военных материалов“. По этому представительству нужны сведения – какие милитаристские группировки снабжает оружием.

11; 30; Z. Военные материалы. Организация чжэцзянских провинциальных войск. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] – об организации чжэцзянских провинциальных войск. По чжэцзянским провинциальным войскам необходимы сведения: о количестве войск в Чжэцзяне, вооружении и численности, с указанием дислокаций.

9; 17; Z. Материал о 14-й дивизии, японской. ЦЕННЫЙ. Материал уточняет в деталях организацию артполка. Ценный.

11; 1; С. Материал ценный об организации, численности 15-й дивизии в Хунани. Нужна дислокация войск, находящихся в провин. Хунань с указанием численности. В частности, по 15-й дивизии необходимы данные о вооружении и подготовке.

11; 19; С. Материал на кит[айском] языке. Материал заслуж[ивает] вниман[ия]. О тактике китайских войск (/19-й ар.)/ во время борьбы с японцами. Необходимы сведения о военных действиях 19-й армии в провинции Фуцзянь. Какие мероприятия проводит 19-й армия по захвату пров. Фуцзянь?

11; 5, 6, 7, 8; С. Материал на кит[айском] языке по вопросу об учении в Армии (/изд. Военно-политической школы 1-й Нанкинской армии)/. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Необходимо обратить внимание, как проходит обучение в частях. Нужно прислать конкретные приказы по одному экземпляру на походное движение, оборону и наступление, относящиеся к действиям с красной армией.

11; 17; С. 1. Состав 1-й дивизии. 2. …… Материал ценный о 1-й дивизии с указанием численности и вооружения. Необходимо дать сведения о политико-моральном состоянии соединения, подготовке тактической и стрелковой.

11; 17; С. …. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] – об организации роты, б-на. Нужно указывать, к какой части (/дивизии)/ этот материал относится.

11; 15; С. Материал о войсках, расположен. в Чжэцзяне, которые во время шанхайск. событий прибыли из Гуанси в Чжэцзян. См. оценку п. 11.31/Шнх. (Ценный. – Авт.).

11; 15; С. картографический материал. БЕСЦЕННЫЙ. Материал картографический, сфотографирован плохо, использовать не представляется возможным.

11; 1, 2; С. Картографический материал из Квантуна о Восточной реке. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Отдельные фотографии сняты плохо, пункты нельзя прочесть. Картографический материал имеет ценность только в том случае, если можно прочесть названия. Крайне необходимо улучшить дело с фотографированием.

11; 9; А. Гуандунский арсенал (/Автор У Вейюн, изд. 31 г., март, переиздан 31 г. апрель/. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал о продукции Гуандунского арсенала (изд. 31 г.) заслуживает внимания. Нужно давать материал, относящийся к 32 г. о произведённом расширении арсенала. Крайне необходимы данные об импорте оружия в Китай.

11; 10; А. Замечания о солдатах (жалование и выплата солдатам). ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал заслуживает внимания – о выплате жалования солдатам. Этот вопрос необходимо осветить при даче сведений по отдельным соединениям.

11; 2,3,4 и 5; А. Материал по тактике кит. армии (на кит. языке). Материал по тактике – ценный. По школе ВАМПУ в Гуандуне необходимо получить сведения: об организации, численном составе и подготовке выпускаемых офицеров.

11; 1; А. морские и воздушные силы. Материал ценный – дислокация и краткая характеристика политического положения в Гуандуне. Необходимо такой материал получить о провин. Гуанси, Юньнани и Гуйчжоу.

11; 1; А. Гуандун и Гуанси. Материал ценный, кратко характеризует политическую обстановку в пров. Гуандун. Необходимо дать сведения: 1. О положении в Гуандуне в связи с прибытием 19-й армии в пров[инции] Фуцзянь. 2. О связи Гуандунской милитаристической группировки с империалистами.

19; 18; А. Разный материал на кит[айском] яз[ыке]. (/без шнх.[шанхайской] нумерации)/. Описание выпускаемой продукции нанкинского арсенала. Материал ценный – секретное издание нанкинского арсенала, описание выпускаемой продукции. По Нанкинскому арсеналу необходимо иметь описание арсенала (/цехов)/ и сведения о предполагаемом расширении арсенала.

11; 22, 23, 24, 25; Е, F. Материал на кит[айском] яз[ыке] для обучения и усовершенствования армии. См. оценку 11, 31. (Ценный. – Авт.).

10; 15; Е. Конспиративный материал о Лоянской конференции на кит. языке. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал по вопросу захвата японцами района Шанхая. Крайне необходим материал о конференции в Кулине.

11; 13, 14; В. Картографический материал на кит[айском] яз[ыке]. МАЛОЦЕННЫЙ. Слабо обстоит дело с фотографированием картографического материала. Данный материал использовать нельзя, т. к. не представляется возможность прочитать названия. Картографический материал присылать нужно, но чтобы по фото можно прочитать названия пунктов, городов, рек и т. д.

11; 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9; В. Материал на кит. яз. (артвооружение, бомбомёты, пушки, вырабатываемые нанкинским арсеналом). Материал заслуж[ивает] вниман[ия]. Необходимы сведения о расширении нанкинского арсенала в связи с передачей шанхайского арсенала.

10; 17, 18; Материал на кит[айском] яз[ыке] (организация 2-й и 56-й дивизий). ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. О 2-й и 56-й дивизиях необходимы данные о численном составе, вооружении, тактической и стрелковой подготовке.

9; 11; Н. Материал на кит[айском] яз[ыке]. Программа занятий по тактике в 4-й дивизии (на 1-й период 32 г.). МАЛОЦЕННЫЙ. Материал плохо сфотографирован, 50 % прочесть не представляется возможным. Материал заслуж. вниман. – программа занятия по тактике в 4-й дивиз. (/31 г.)/.

9; 12; Н (Рез). Материал на кит[айском] яз[ыке] (/продолжение)/. См. оц. п. 9, 11. Н. (Малоценный. – М.А.).

9; 15, 1. Политический отчёт (/политики американ[ских] миссионеров в Китае)/. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] о политике ам. мисс. в Китае. Материалы, характеризующие роль ам. империализма, нужно присылать.

11; 27, 28. Материал о Хэбэе и Ханькоу. Материал ценный, дислокация, численность и вооружение нанкинских войск в пров. Хубэй. Необходимо дать сведения о численности и вооружении войск провин. Сычуань, Гуйчжоу, Юньнань.

11; 27 (дислокация и количество войск в пров. Хэнань). Материал – ценный – дислокация и количество войск в провин. Хэнань. Не даны сведения о численности и вооружении, которые нужно дополнить.

11; 27. Материал на кит[айском] языке. Перечень и дислокация нанкинских частей в провин. Хэнань. ЦЕННЫЙ. По хэнаньским войскам необходимы данные о численности и вооружении. В связи с переброской частей, новые сведения о дислокации.

11; 33; М[акс]. Интервью с Сунь Фо. Материал заслуж[ивает] вниман[ия] – интервью с Сунь Фо. Необходимо в срочном порядке дать материал, характеризующий политический кризис в Китае, кризис нанкинского пр-ва.

[11]; 30/а, 2/а; Рамзай. Матерал на китайском языке. См. оценку п. 7, 97, Рез. (Ценный. – Авт.).

11; 21; Д. Мат. на кит[айском] языке. Программные вопросы занятий военно-политической школы 1-го корпуса. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Кроме материалов по тактике необходимо присылать материалы о тактической подготовке и обучении частей.

11; 8. – Материал на кит[айском] языке. Программные вопросы занятий военной политшколы 1-го корпуса. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. По школе 1-го корпуса необходимы данные о численном составе, комплектовании и сроке обучения. Необходимо выяснить, какие школы [имеются] в других корпусах.

11; 1; А. Характеристика политического положения на юге (/Гуандун)/. Материал ценный, характеризует противоречия между Нанкином – Гуандуном и Гуандуном и Гуанси. Необходимо в дальнейшем давать сведения, освещающие этот вопрос.

9; 15; Рез. Обзор Арнольда. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, но плохая перепечатка, сильно затрудняет перевод и выяснение характера сообщения. Примите меры к улучшению фотопродукции.

7-а; 5; Рез. Усунские форты, на кит[айском] языке. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. Материал заслуж. внимания. В настоящее время крайне необходим материал о политике милитаристских группировок в Китае и их взаимоотношениях с империалистами.

11; 32; М. Разговор с 4 официальными китайскими представителями в Шанхае от ген. Ма Чжаншань, Ли Ду и Дин Чао. ЗАСЛУЖ[ИВАЕТ] ВНИМАН[ИЯ]. В документе имеются сведения, заслуживающие внимания, хотя в рассуждениях делегатов много дутых цифр. Присылка подобных материалов желательна, но в более конкретной форме. Необходимо из подобных материалов давать короткие донесения, что значительно сократит затрачиваемое время на обработку».

Сводка оценок (присутствовала путаница в номерах «снимков») давала общее представление о материалах, направляемых шанхайской резидентурой, и свидетельствовала, что большинство материалов, как и во всех предыдущих почтах, было получено лично «Рамзаем».

65 материалов (из 125) получили оценку как ценные; 48 – заслуживали внимания; шесть материалов были признаны «малоценными» и один – «бесценным», т. е. не представлявшим ценности. Два материала о китайской Красной армии получили классификацию «Оценки не нужно» (материал на английском языке о красном движении в западной части Хубэе, Хунани). Оценка нескольких материалов была упущена. Присутствовали и многовариантные оценки: «Карта географическая» – «заслуживает внимания». И здесь же: «Карта ценная»; «Карты высылайте всегда в нескольких экземплярах».

Причём оценки «малоценный» и «бесценный» были связаны чаще всего с тем, что «плохо сфотографировано» и по этой причине «использовать не представляется возможным». Таким образом, давалась оценка не материалу, а качеству фотографирования. Несколько материалов о китайской красной армии получили классификацию – «оценки не нужно», «оценка не нужна». Оценка части материалов была упущена.

Большая часть материалов, получивших оценку «ценный», были добыты лично «Рамзаем», не говоря уже о том, что именно он, как резидент, организовал добывание всех материалов.

9 декабря в Шанхай была отправлена очередная «Сводка оценок» в основном на августовскую почту Рамзая (№ 12). Общая картина по сравнению с предыдущими оценками не изменилась:

«12 (номер почты. – М.А.); 8 (номер плёнки. – М.А.); Рзд [Резидент. – М.А.] (Источник или литер, под которым проходит материал. – М.А.). Организация кит. иностр. разведки в Шанхае. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, является ответом на наше задание. Выполнена только та часть, которая относится к наблюдению за китайцами-коммунистами. Необходимо продолжение выполнения задания.

11; 19; С. Матер[иал] на китайском яз[ыке] (снимки). БЕСЦЕННЫЙ. Материал скверно сфотографирован. Ничего нельзя прочесть.

9; 8. Японский материал из Мукдена от 18/V. МАЛОЦЕННЫЙ. Материал хотя и секретный, но в силу его разрозненности, отрывочности и неконкретного содержания имеет небольшую ценность. Необходимо требовать от источника более конкретный и цельный материал, хотя бы по отдельным вопросам, как-то: состав того или иного военного соединения, его вооружение, политико-моральное состояние и т. д.

12; Д; Рзд. Общая сумма японских войск в Маньчжурии. ЦЕННЫЙ. Документ содержит ценные сведения о войсках в „Маньчжоу-го“, о монгольских отрядах в районе Тунляо и о японских войсках в МНЧ – уточняет имеющиеся у нас сведения по этим вопросам и даёт детальные данные о численности войск „Маньчжоу-го“ и др. к 27/VII-32 г. Надо дать нам такого же порядка сведения, относящиеся к последнему времени (/примерно, октябрь-ноябрь т/г).

10; Рез. China through the American window. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Экономическая брошюрка о Китае американского торгового атташе в Китае Арнольда, нужен материал по аграрному вопросу.

II/32; 65; Рез. Ueber die Roten Armeen. Материал заслуживает внимания о действиях Кр. Армии в пров. Цзянси. В настоящее время необходимо дать общую характеристику по дивизиям нанкинских войск, находящихся в пров. Цзянси: их боеспособное и политико-моральное состояние. Также необходимы сведения о наступлении Кр. Армии на Фучжоу и в дальнейшем на Наньчан и какое сопротивление оказывали нанкинские войска.

7-а; 24. (Резидент. – Авт.). Замечания на нем[ецком] языке. ЦЕННЫЙ. Материал содержит ценные и правильные выводы о действиях японской армии и авиации под Шанхаем. Желательно получить от источника более глубокое исследование причин неуспехов японской армии под Шанхаем. Нас особенно интересуют вопросы тактического использования пехоты и артиллерии.

11; 15; В. 19-я армия и политическая ситуация в данный момент. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Материал о 19-й армии заслуживает внимания. Необходимо дать сведения: 1. О политико-моральной характеристике 19-й армии, 2. Взаимоотношения 19-й армии с Кантоном и Нанкином. 3. О новых формированиях в 19-й армии. 4. О наступлении 19-й армии против Красной Армии.

9; 16, 17; Z. Материал на кит[айском] языке. Материал ценный, но менее полный, чем материал № 10, 11, 12, Д.

10; 11, 12; Д. Материал о воздушных и морских вооружённых силах Японии, состав по Чжан Сюэляновским материалам на кит. языке. ЦЕННЫЙ. Материал ценный в отношении штатов авиачастей. Сведения по морс. флоту общеизвестны и не представляют для нас ценности (имеются в легальных справочниках). Желательно получить штаты тяжёлых и сверхтяжёлых бомбардировщиков.

7-а; 11; Рез. Материалы о гарнизонном корпусе. ЦЕННЫЙ. Штаты гвардейских частей. Необходимы сведения о вооружении и политико-моральном состоянии частей.

7-а; 6; Рез. Штаты гвардейских войск. См. оценку № 7-а; 11; Рез. (ЦЕННЫЙ. – М.А.).

9; 6; Рез. Корреспонденция из Ханькоу от 27/II, 19/II. Заслуживает внимания. В корреспонденции из Ханькоу нужно подробно дать сведения о проведении 5 похода, о наступлении войск Чан Кайши на Хунань и результатах этого наступления. Дать точную дислокацию нанкинских войск в Хубэе, гарнизон Ханькоу, иностранные силы Ханькоу (морские и сухопутные), дислокацию их. Настроение различных слоёв населения в связи с наступлением красных на Ханькоу.

7-а; 2; Рез. Брошюра на кит. яз. Материал заслуживает внимания: 1 брошюра о партизанской войне Чэнь Миншу и 2 брошюра – общее наставление о противовоздушной химической и противоброневой обороне. Необходимо выслать вновь изданный полевой устав нанкинской армии.

7; 91; Рез. Организация и состав гвард. войск. См. оценку № 7-а; 11; Рез. (ЦЕННЫЙ. – М.А.).

7; Рамз. Выписки из материалов. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Необходим материал о численности, вооружении и составе частей нанкинских войск, находящихся в пров. Цзянси.

27/II; 78. О военно-политическом положении в Китае. ЦЕННЫЙ. Материал очень интересный, ждём подобного рода докладов в дальнейшем.

7; Рамз. Шифрованный мат. с перевод. с текста. МАЛОЦЕННЫЙ. Все телеграммы в момент их получения нами имеют давность нескольких месяцев, что уменьшает их значение и смысл разбора. В дальнейшем получении желательно улучшить качество, но необходимо, чтобы переписка шифровок была точной, не принимать открытых т-мм и китайские по простому тел. коду. Принимать шифровки, передаваемые только по проволочному телеграфу, доставлять возможно регулярнее.

12 (номер почты. – Авт.); Z (номер материала. – Авт.); Рзд. Организация 19-й бригады Сев. зап. войск. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Материал подтверждает наши данные об организации 19-й бригады ЧСЛ (Чжан Сюэлян. – Авт.) и даёт ряд новых сведений (об организации кав. дивизиона и эскадрона). Присылка таких материалов весьма желательна и в дальнейшем.

12; Z; Рзд. Схема расположения в Хэбэе на июнь и июль. ЦЕННЫЙ. Дислокацию войск Чжан Сюэляна в Сев[ерном] Китае на июль 1932 г. надо освежить новыми последними данными (в таком же примерно виде, как сведения в этом документе).

12; Z; Рзд. Справки о пекинском районе. ЦЕННЫЙ. Материал даёт подробные сведения о составе, численности и группировке войск Чжан Сюэляна на июль т/г. Надо дополнить их такими же новыми данными (в связи с возможными изменениями)/, а также дать нам сведения о вооружении и технике, и состоянии войск (/вопросы снабжения, политико-морального состояния).

12; Z; Рзд. Политобзор Японии и СССР. МАЛОЦЕННЫЙ. Не подлежащий оглашению. Соответствует заданию. Представляет перечень ряда вопросов, касающихся СССР и Японии в связи с оккупацией Маньчжурии. В настоящее время материал не актуален. Заслуживает внимания только дислокация Кр[асной] Армии на Дальнем Востоке.

12; F; Рзд. Доклад амер[иканского] консула из Ханькоу [Генеральному] консулу в Шанхае и Вашингтону о Красном движении. Доклад амер. консула в Ханькоу о кр[асном] движении присылается вторично.

12; М; Рзд. Доклад о Хубэе. СРЕДНЕЙ ЦЕННОСТИ. Материалы, характеризующие борьбу гоминьдановских войск против Красной армии присылать нужно. Желательно дать оценку настоящего положения в провинции Хубэй.

12; М; Рзд. Корреспонденции кит. рабочих. См. оценку № 12, М. Рзд [СРЕДНЕЙ ЦЕННОСТИ. – Авт.].

10; 1, 2; 2 А. О Маньчжурии и советской армии. ЦЕННЫЙ. Материал содержит ряд важных для нас сведений о планах японцев в МНЧ [Маньчжурии]. Добычу таких документов необходимо производить и в дальнейшем.

12; М; Рзд. Список гоминьдановских войск, принимавших участие в 4 экспедиции. ЦЕННЫЙ. Материал ценный, прислан по заданию, необходимо проверить относительно дивизий (/2-я, 3-я, 35-я, 9-я)/, отправленных против Хань Фуцзюя. Очень мало сведений о политико-моральном состоянии частей Нанкина.

12; Z; Рзд. Организация кавбригады. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. В материале не указано, какие кавбригады (/дивизии)/ существуют по этой организации. В последующем крайне желательно прислать такие материалы в сопровождении более подробных примечаний.

12; H; Рзд./ Организация 35-й дивизии. См. оценку № 12; Н; Рзд. (Список офицеров 60-й дивизии) (ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. – Авт.).

12; H; Рзд. Списки офицеров 60-й дивизии. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Нужны сведения о политико-моральном состоянии дивизии и боеспособности в борьбе с китайской красной армией.

12; Z; Рзд. Организация пехотной бригады. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Об организации присылаются материалы, дающие представление только о численности, но совсем мало даётся сведений о вооружении. К таким материалам необходимо в примечании указывать, какие части по данной организации существуют с указанием нумерации. Необходимо проверить, все ли бригады Чжан Сюэляна существуют по этой организации.

12; Z; Рзд. Материал на кит. языке. Материал плохо сфотографирован, нельзя прочесть. Необходимо улучшить качество фото.

12; Y; Рзд. О десятой дивизии (/см. оценку мат. 12, Н, Рзд. Списки офицеров 60-й дивизии)./ (ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. – Авт.)

12; H; Рзд. Организация 4-й дивизии. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. О 4-й дивизии необходимы данные, главным образом, характеризующие её политико-моральное состояние, боеспособность, местонахождение 4-й дивизии в связи с переброской к границам Хань Фуцзюя. Мероприятия Хань Фуцзюя для противодействия переброшенных против него нанкинских частей.

12; S; Рзд. Проект пехотного устава. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. Материал прислан по заданию. По тактике нанкинской армии необходимо получить конкретный материал, характеризующий тактические приёмы в борьбе с Красн[ой] Армией.

12; S; Рзд. Мат[ериал] на кит[айском] языке. Продолжение устава. См. оценку предыдущую (ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. – Авт.).

12; S; Рзд. Карты. БЕСЦЕННЫЕ. Карты плохо сфотографированы, использовать не представляется возможным. Нужен картографический материал Кантона, Ханькоу и Наньчана.

12; У; Рзд. Карты генерального штаба провинции Чжэцзян. МАЛОЦЕННЫЕ. Карты сфотографированы очень плохо, использовать нельзя.

12; М; Рзд. Карты и объяснения к ним. ЦЕННЫЙ. Материал прислан по заданию. Схема с пояснительной запиской расположения гоминьдановских войск по фронтам. Такие схемы присылать желательно. Особенно интересует сейчас вопрос о группировках войск противника против 2-й и 4-й красных армий.

12; Н; Рзд. Шелковые фабрики в Вуси. СРЕДНЕЙ ЦЕННОСТИ. По кризису экономики материал присылать желательно. Нужно собрать материал, характеризующий денационализацию китайской промышленности и об усилении экономических позиций империалистов в Китае.

12; Z; Рзд. Положение на севере Китая. СРЕДНЕЙ ЦЕННОСТИ. Материал прислан по заданию. Характеризует политическое положение в Северном Китае. Относительно группировки Янь Сишаня и Фэн Юйсяна необходим материал о взаимоотношениях этой группировки с Кантоном по вопросу создания правительства провинций, находящихся к югу от Янцзы, о последнем посещении представителей Фэна Кантона.

12; Р; Рзд. Письмо Чэнь Миншу. МАЛОЦЕННЫЙ. Открытое письмо Чэнь Миншу к офицерам и солдатам 19-й армии, относящееся ко времени ухода Чэнь Миншу в отставку. О Чэнь Миншу необходимы сведения о создании им блока империалистических группировок южных провинций Китая против нанкинского пр-ва, о его настоящей связи с 19-й армией и Шаньдуном.

12; Р; Рзд. Распоряжение о восстановлении взятых обратно от красных областей. ЗАСЛУЖИВАЕТ ВНИМАНИЯ. По вопросу о взятых от красных районов необходимо получить данные о конкретном проведении политики нанкинскими войсками в районах, ранее занятых кр. армией.

12; М; Рзд. Общая оценка 4-й карательной экспедиции против красных. СРЕДНЕЙ ЦЕННОСТИ. По 5 походу необходим материал о наступлении красной армии Чжу Дэ на Фучжоу в ноябре 32 г. Что предполагает делать ЧКШ [Чан Кайши] в пров. Цзянси, намечаются ли новые переброски частей в пров[инции] Цзянси в связи с наступлением кр[асной] армии.

12; М; Рзд. План подавления красных в Хубэе. ЦЕННЫЙ. См. оценку № 12, М, Рзд (/Доклад о Хубэе)/».

Представление о материалах, отправленных почтой № 12, дают краткие справки к ним (как это требовал Центр), подготовленные самим Рихардом Зорге.

«Материал Н (P). Доклад Рамзая о политическом положении Нанкинского правительства. 10 стр.

К докладу прилагаются следующие материалы:

1) Перевод китайской публикации устава фашистской организации Чана. 6 стр.

2) Доклад нашего источника из Нанкина о предписаниях для обучения курьеров этой „фашистской“ организации. 2 стр.

3) План Хэнаньского провинциального правительства для восстановления деревни в стране. Доставлен нам членом Хэнан. пров. правительства. 11 стр.

4) Распоряжение Хупе о восстановлении взятых обратно от красных областей. Доставлен нам нашим сотрудником в Ханькоу. 3 стр.

5) То же самое.

6) Письмо Чэнь Миншу к 19-й [армии] после её ухода из Шанхая в Фуцзянь. Доставлено нашим человеком для связи в 19-й [армии]. 9 стр.

7) Запись разговора с одним американским офицером. Передана нам интервьюирующим. 5 стр. Авг. 32. Рамзай».

«Материал Д. Материал из Маньчжурии.

Обращаем внимание на то, что этот материал происходит приблизительно от апреля 32. Задержка произошла по объективным причинам. По болезни нашего японского друга, который поддерживал связи с М. О болезни этого друга мы вас известили телеграфно уже давно. Мы очень опасаемся, что теперь все наши японские связи с севером разрушены, хотя мы и старались, по крайней мере, восстановить одну связь, которую поддерживал наш этот большой друг. О фактической ценности материала мы не можем сказать многого. Этот материал собран на основании связей с высшими кругами и объединён одной из связей нашего большого друга, лично мне неизвестной. В организационном докладе мы возвратимся к этому вопросу, также как и ко всему вопросу японской работы.

Авг. 32. Рамз.».

«Материал S.

1) Материал о Японии и СССР.

Если такой материал вас интересует, то мы можем доставить дальнейший.

2) Материал о полиц[ейской] службе.

К сожалению, из-за недостатка времени мы не можем послать обстоятельного материала о работе наших противников.

Задача, которую вы нам недавно дали, для нас совершенно нова и не может быть разрешена в 2 недели. Мы уже создали некоторые связи и со следующей почтой сможем ответить на все ваши вопросы, а также послать нужный материал.

31 августа. 32».

«Материал С. Военный бюджетный материал.

Охватывает все подчинённые Нанкину войсковые части, морские, генеральный штаб, воздушный флот, военное министерство, арсенал и отдел обучения. Мы особо обращаем внимание на то, что из этого материала вытекает точное построение военных соединений.

Материал новый. Возник в 1932 г. Происходит из военного министерства, в частности, из финансового отдела. В подлинности материала можно не сомневаться. Источник нам уже давно знаком и уже раньше доставлял нам прекрасный материал о гвардейской дивизии, наряду с другими постоянными доставками. Насколько общая, указанная в бюджете сумма, дошла до означенных войсковых частей и не осталась ли нечто в Военном министерстве или в Счётных отделах, этого, конечно, мы не можем сказать. Ведь в Нанкине во всех учреждениях воруют, как нигде (выделено мной. – Авт.).

Мы здесь находим материал превосходным и будем стараться получить дальнейший, по возможности, регулярно каждый месяц, а также сметы.

Август, 32, Рамзай».

В августе 1932 г. в Центре было подготовлено полугодовое задание, отдельные оценки информационной работы резидентуры, которое должно было послужить хорошим подспорьем при организации этой работы.

Основные задачи, ставившиеся перед шанхайской резидентурой «на ближайшие полгода» были сформулированы «следующим порядком»:

«I. В области политики империалистов. Здесь наша резидентура должна вскрывать не только движущие силы политики империалистов, но и конкретные объекты, сообщать факты, добывать конкретные материалы для освещения этих движущих сил.

Работа резидентуры на ближайший период в этой области должна концентрироваться вокруг освещения следующих моментов:

1) Борьба за раздел Китая (Япония, Франция, Англия) и объединение Китая в руках Нанкина (САСШ). Как отражается эта борьба на состоянии китайских политических и милитаристических группировок и блоков.

2) В чем конкретно выражается политика раздела Китая (закрепление старых сфер влияния, передел влияния, захват новых районов, особенно в Тибете).

3) Каковы планы держав первой группы (/это не значит блока)/, т. е. Японии, Франции и Англии в отношении САСШ. Проект компенсаций.

4) Планы держав по разрешению Маньчжурского и Сев[ерного] китайского вопросов.

5) Планы и политика САСШ в отношении оказания сопротивления японской прессы (поддержка денежная и оружием Чжан Сюэляна, Ма Чжаншаня и добровольческого движения, поддержка 19-й армии, поддержка антияпонского бойкотского движения).

II. В области революционного движения в советских и несоветских районах, борьба красной армии, партии и профсоюзов.

а) Сообщайте материалы экономического, политического и географического и т. п. порядка в отношении советских районов, используя легальные возможности, прессу и т. д.

б) Революционное движение в деревне в несоветских районах, а также ревдвижение в городах – в рабочем классе (/забастовки, демонстрации, характер, руководство)/ и мелкой буржуазии.

Национальный революционный подъём, руководство им, отдельными группами Гоминьдана и Компартией.

в) особо важно о Красной Армии, продолжайте освещать её. Информируйте нас о ходе 5 похода.

III. Политическое состояние господствующих клик Китая.

Вами очень слабо освещалась политическая борьба группировок в Китае, развал Гоминьдана, создание новых блоков, настроения в среде китайской буржуазии, связи группировок с империалистами (/какие группировки, с какой конкретно империалистической державой связаны)/.

а) Слабо освещалась роль группы Ван Цзинвэя, Евг[ения] Чэня, Сунь Фо.

б) Северный блок Янь Сишаня, Фэна (Фэн Юйсян. – Авт.) и Хань Фуцзюя.

в) Гуансийцы и Гуандун (/Гуансийцы и Франция, Гуансийцы и Нанкин) /, причины привлечения Хуан Шаосюна (в 1925–1930 гг. – председатель правительства провинции Гуанси; в 1931–1932 гг. – в отставке; в 1928–1949 гг. – член ЦКК Гоминьдана. – Авт.) в качестве мин[истра] вну[тренних] дел в нанкинское правительство/.

г) Гуандунцы. Чэнь Цзитан и Ху Ханьмин. Причины их борьбы. Связь с Англией. Чэнь Цзитан и Чан Кайши; возможность блока этих двух милитаристов на основе сохранения за Чэнем Гуандуна.

д) Группа Чан Кайши и Сун Цзывэнь; их ориентация на САСШ. Какие слои китайской буржуазии поддерживают эту группу? Планы Чан Кайши в отношении Японии, Англии и красных.

е) Группировка 19-й армии и Чэнь Миншу; с кем из империалистов связана; дальнейшие действия армии в Фуцзяни. Роль САСШ в организации сопротивления 19-й армии в Шанхае.

ж) Блок Дуань Цижуя, У Пэйфу и Сунь Чуаньфана. Влияние этого блока, связь его с китайской буржуазией и с Японией. Подготовка смены „режима диктатуры Гоминьдана“ демократическим, конституционным „режимом“.

з) Группа Чжан Сюэляна. Дальнейшие планы в отношении Японии. Связь с США, Англией, Нанкином, причины отставки Чжан Сюэляна.

IV. Вопросы экономики. Легальная литература достаточно чётко освещает вопросы внешней торговли Китая с империалистами, вопросы же внутрикитайской экономики (кризис, хозяйст., внутренняя торговля) освещаются значительно хуже. Этим вопросам надлежит уделить должное внимание, присылая как фактический (статистич. и проч. материал), так и периодические обзоры (хотя бы раз в 2–3 м-ца). Экономическая информация имеет для нас сейчас очень важное значение.

V. Армии милитаристов. Последние материалы по нанкинской армии (вернее, по гвардейскому корпусу), несомненно ценны, однако Вы до сих пор не осветили нам перестройку нанкинской армии на корпусную систему. Вы должны немедленно прислать нам точный состав нанкинской армии по армиям, армейским направлениям, корпусам и дивизиям до бригады включительно. … Фамилии командиров, их начальников штабов, комкоров, комдивов и комбригов.

… Но кроме этих отборных дивизий нужно сообщить штаты типичных полевых дивизий.

Вопрос вооружения нанкинской армии вами также слабо освещён до сих пор.

Необходимо давать раз в месяц точную дислокацию армии по провинциям. Особую ценность представляют отчёты немецких советников об организационных, бытовых вопросах, вопросах тактической подготовки, боевых действий, вооружения и оценки комстостава всех степеней. Вместе с тем не нужно забывать освещать армии и других милитартстов /Янь, Фэн, Хань Фуцзюй, Чжан Сюэлян, Чэнь Цзитан, Гуансийцы, Ганьсу, сычуаньские войска, тибетские/.

Итак, мы останавливаем Ваше внимание на этих 5-ти вопросах и настаиваем на присылке обработанных отчётов – докладов по военно-политическим и экономическим вопросам.

Этим самым Ваша почта сократится, она будет включать отчёты и наиболее интересные документы и материалы.

Нужно улучшить и качество фотоснимков.

Это основные задачи, вокруг которых должна концентрироваться работа нашей центральной китайской резидентуры».

Как уже отмечалось, данное подробное задание было возвращено Давыдовым на доработку Климову, как «задание слишком абстрактное. … Нет конкретных и ясных требований».

В какой форме оно поступило спустя полгода в шанхайскую резидентуру, неизвестно. Как бы то ни было, это произошло спустя два месяца после отъезда Рихарда Зорге.

Как бы то ни было, выполнение задач, поставленных подготовленным Климовым заданием, наличными силами шанхайской резидентуры было невозможно.

Самым существенным упущением задания являлось отсутствие требования по добыванию разведывательной информации об агрессивных намерениях и планах Японии как по отношению к Советскому Союзу, так и по отношению к Китаю.

Шанхайская почта № 12 была подготовлена к отправке в конце августа 1932 г., в Центр поступила 21 октября. Оценка на часть материалов из этой почты была дана 9 декабря 1932 г. и в конце января 1933 г. она поступила в Шанхай.

Последняя почта Рамзая № 13 была отправлена из Шанхая в октябре 1932 г. и получена 10 января 1931 г. Это была объёмная и разноплановая подборка материалов документального характера, добытого агентурным путём, и оформленная в соответствии с указаниями Центра:

«Материал А.

Справка Рамзая. 2 стр. нем.

1. Японские вооружённые силы в Маньчжурии и Сев. Китае. 2 стр. англ.

2. Донесения о движении отдельных частей яп. войск с начала занятия Маньчжурии. 9 стр. англ.

Материал В.

Справка Рамзая. 1 стр. нем.

3. Материал о находящихся в провинции Ганьсу войсках и их дислокация. 9 стр. англ.

Материал С.

Справка Рамзая. 1 стр.

4. Картографический материал. 49 стр. кит.

Материал Д.

Справка Рамзая. 1 стр.

5. Оригинал документа о машинном оборудовании шанхайского арсенала. 123 стр.».

И так далее. Всего 55 материалов, общим объёмом свыше 900 страниц.

От даты оправки материалов в Центр и до даты получения в резидентуре их оценок проходило до пяти месяцев, что, конечно, являлось отрицательным фактором в организации информационной работы.

Большие задержки с получением почты Центра приводили к тому, что ряд информационных заданий, подлежавших выполнению, или устаревал, или уже был выполнен. Так, исполнявший обязанности шанхайского резидента после отъезда Зорге «Пауль» (Римм) задание по информационной работе на второе полугодие 1932 г. получил только в январе 1933 г.

В Шанхае во всей полноте раскрылись и получили дальнейшее развитие аналитические способности Зорге – он стал блестящим аналитиком-информатором. Большинство аналитических докладов составлялись им лично, нередко на базе отрывочных сведений и фактов. Острота ума и глубокое проникновение в проблему позволяли адекватно оценивать обстановку и прогнозировать её дальнейшее развитие.

Представляется целесообразным сопоставить направления информационной работы Зорге в бытность его шанхайским резидентом с «Пояснениями по поводу моих обязанностей в Китае», приведёнными в «Тюремных записках» Зорге.

«Тюремные записки» Рихард Зорге писал собственноручно в присутствии прокурора Мицусада Ёсикава в следственном помещении токийской тюрьмы в октябре-ноябре 1941 г. Записки печатались на машинке лично Зорге; прокурор нередко задавал уточняющие вопросы и сразу же отбирал текст. Зорге позволялось только исправлять явные опечатки. Он был лишён возможности просматривать ранее написанный материал и редактировать его. Поэтому в тексте присутствуют повторы и разночтения.

Вместе с тем язык «Тюремных записок» и их стиль отличались строгостью и лаконичностью.

В «Пояснениях по поводу моих обязанностей в Китае» Зорге дал разъяснения «относительно двух видов» своей разведывательной работы в Китае: «первый – предписанный Москвой, второй – проблемы для изучения», выбранные им самостоятельно.

Итак, выполнение «обязанностей, порученных Москвой».

К их числу Зорге отнёс следующие направления информационной деятельности шанхайской резидентуры:

– «Анализ деятельности Нанкинского правительства в социально-политической области»;

– «Военные силы Нанкинского правительства»;

– «Анализ социально-политической деятельности группировок, находившихся в оппозиции Нанкинскому правительству»;

– «Внутренняя и социальная политика Нанкинского правительства»;

– «Внешняя политика Нанкинского правительства»;

– «Китайская политика Англии и Америки»;

– «Иностранная военная сила в Китае»;

– «Проблема экстерриториальности в Китае»;

– «Развитие сельского хозяйства и промышленности в Китае».

По сути, эти проблемы им и освещались в 1930–1932 гг., исключая специальное выделение таких проблем, как иностранная военная сила в Китае и проблема экстерриториальности в стране пребывания. Добывались лишь отдельные материалы по этим проблемам, которые, однако, не позволяли составить полную картину истинного положения дел в этих областях.

«Проблемы для изучения», выбранные самим Зорге, – такое направлениие разведывательной деятельности Зорге было вызвано новыми обстоятельствами, возникшими после того, как он приступил к выполнению в Китае поставленных задач.

К числу проблем, отслеживаемых Рихардом Зорге по собственной инициативе, им были отнесены в порядке приоритетов:

– «Экономическая деятельность Германии и группа немецких военных советников постепенно набрали силу»;

– «Новая деятельность Америки в Китае»;

– «Новая политика Японии в отношении Маньчжурии»;

– «Шанхайский инцидент»;

– «Японо-китайские столкновения»;

– «Японская проблема».

Следует оговориться, что отдельные проблемы, как, например, шанхайский инцидент, новая деятельность Соединённых Штатов в Китае (в последнем случае новой была лишь формулировка), никак нельзя отнести к разряду проблем, выбранных лично самим Зорге.

Относительно японской проблемы Зорге писал в «Тюремных записках», что эту проблему он изучал по частям, но вынужден был признать, «…что японскую проблему необходимо рассматривать целиком».

Проблема же освещения экономической активности Германии в Китае практически отсутствовала в информационной деятельности шанхайской резидентуры.

Интересно отметить, что как при решении информационных задач, поставленных перед ним Центром, так и при изучении проблем, выбранных лично самим Зорге, вне поля его зрения оказались задачи освещения боевых действий китайской Красной армии и положения в советских районах страны. Это может свидетельствовать лишь о том, что подобные задачи воспринимались Рихардом как второстепенные.

Итак, спустя девять лет, Зорге в тюремных условиях, возможно даже после применения пыток, с позиций 1941 г., с высоты приобретённых им знаний о развитии ситуации в Китае, накопленного опыта информационно-аналитической работы в Японии создаёт этот уникальный документ – образец чёткого изложения задания по информационному освещению Китая. Зорге формулирует и те задачи, которые должен был бы решать сам в качестве шанхайского резидента (в действительности решал, но далеко не все и не в полном объёме).

Поразительная ясность ума, глубокий и всесторонний анализ, цепкость памяти позволили Зорге вернуться в далёкие 30-е годы и сформулировать информационные задачи, которые или стояли, или должны были быть поставлены шанхайской резидентуре.

Представляется, что Зорге не прибегал к преувеличению, когда писал о себе в «Тюремных записках» следующее: «…Постоянно расширяя свои знания и читая литературу о Китае, я в результате стал знатоком Китая и мог, готовя сообщения, оперативно давать заключения по самым разным проблемам».

В Китае у Зорге сложилось глубинное понимание сути информационной работы, которое он в полной мере реализовал во время своей командировки в Токио. «Я был убеждён, – писал Рихард Зорге в „Тюремных записках“, – что для успешного достижения наших разведывательных целей необходимо глубокое понимание всех вопросов, хотя бы в малой степени связанных с нашей миссией. Другими словами, я полагал, что не следует уходить с головой только в техническую и организационную работу: получить указания, передать их членам группы, а затем отправить в московский центр. Как руководитель разведывательной группы, работающей за границей, я не мог придерживаться такой поверхностной точки зрения о своей личной ответственности. Я всегда полагал, что человек в моем положении не должен удовлетворяться только сбором информации, а стремиться к исчерпывающему пониманию всех проблем, связанных с такой работой. Я был уверен, что сбор информации сам по себе, несомненно, важное дело, но более важной является именно способность тщательно проанализировать информацию, ухватить суть политики в целом и дать ей оценку».

Все разнообразные проблемы Зорге рассматривал «полностью с марксистской точки зрения». Он был убеждён, что «…исследования, основанные на марксистской теории, требуют анализа коренных базовых проблем – экономических, исторических, социальных, политических, идеологических и культурных… Поэтому, если мы стремимся к пониманию основных проблем той или иной страны, – подчёркивал Зорге, – этот метод, естественно, в значительной степени облегчает нашу работу и содействует ей. Используя именно этот метод, я осенью 1933 года приступил к глубокому изучению проблем Японии».

И ещё один пассаж из «Тюремных записок» в части важности всестороннего исследования страны пребывания: «Получение новых знаний о местах, в которых я бывал, всегда было моей потребностью и доставляло мне удовольствие. Это особенно касалось Японии и Китая… Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы учёным, но, несомненно, не стал бы разведчиком. Но тем не менее мои исследования были очень важны для основной моей работы в Китае и Японии… Я вовсе не собирался выполнять роль простого почтового ящика для передачи информации, собранной другими…»

6.3. Был ли «засвечен» «Рамзай» в Китае?

Оценка работы разведчика производится не только по добытой информации, решённым и решаемым задачам, но и по степени его раскрытия спецслужбами противника и в связи с этим перспективами его дальнейшего использования в том же или другом регионе.

Ответ на вопрос, был ли «засвечен» «Рамзай» в Шанхае, однозначен и не подлежит никакой ревизии – Рихард Зорге не был «засвечен» в Китае. Иначе бывший шанхайский резидент не мог бы эффективно и благополучно работать в Японии на протяжении многих лет и был провален по причинам, не имевшим никакого отношения к его деятельности в Китае.

Однако оснований для его провала в Китае было более чем достаточно. И эти основания являлись, как правило, не следствием непрофессиональной деятельности Зорге. Они были обусловлены рядом причин, связанных с обстановкой в Китае, деятельностью китайской компартии и Коминтерна в стране, руководством Центра и т. д. И что не менее важно, некоторые основания для провала были надуманны и искусственно раздувались рядом сотрудников Центра.

Провал, произошедший в Нанкине, должен был ударить по № 1 («Рудольфу»), который, судя по всему, привлёк к сотрудничеству провалившегося агента, и ударил по нему. Затронул провал и № 2 («Ганса»), который использовался для связи с агентурой в Нанкине. Как раз это и были «два китайца», которые заблаговременно скрылись.

Но этот провал никак не касался «Рамзая», который поддерживал связь «напрямую» из нанкинских китайских источников только с № 112 (Чэнь), а последнего провал не затронул. Да и сам арестованный ничего не знал о руководящем аппарате. Поэтому провал в Нанкине с трудом увязывается с решением об отзыве «Рамзая», который сам подтолкнул Центр к такому решению, «на основании наших старых грехов и слухов». Согласно выводам самого Рамзая, немцем, имевшим отношение к военному шпионажу, был он сам, тогда кто был вторым шпионом – «евреем»? Им мог быть и Стронский, и Гольпер, и «Фишбейн», и даже Гарольд Айзакс, редактор «Чайна Форум».

Можно предположить, кто был и проваленный нанкинский агент. В августовской почте 1932 г. Рамзай единственный раз упоминает в переписке о «Ст.3» – «новая связь, которую мы заполучили теперь уже на месте» – в Нанкине. Среди его многочисленных информационных и организационных возможностей фигурировала и его связь «со здешней гоминьдановской контрразведкой»:

«Ст.3 Долгие годы он был своего рода офицером в одной из бандитских частей в Фуцзяне, очень умный. Прошло много времени, пока мы не втянули в нашу работу, которую он теперь выполняет за такое же месячное вознаграждение, как и другие, указанные выше. Содержание составляет 120 долларов, включая все расходы. Он имеет хорошие связи с группой Чэнь Миншу, … Он также имеет связи со здешней гоминьдановской контрразведкой. … в Неаполисе (Нанкин. – Авт.) он также имеет довольно обширный круг знакомых. Так как он очень заинтересован политически, то мы его все более и более будем использовать для политических информаций, а именно по многим внутренним проблемам Нанкина и Гоминьдана. Мы надеемся в скором времени доложить о совершенно конкретных определённых связях, которые он себе создаст в упомянутых организациях».

В организационном письме от октября 1932 г., адресованном в Центр уже после произошедшего провала, Зорге писал:

«…4. Сообщённая вам нами перемена в нашей работе из-за болезни одного важного агента и принудительного удаления двух других очень важных людей, действительно, очень досадно для дела. Потребуется много времени, пока мы сможем заменить этих людей, и мы опасаемся, что эта потеря отзовётся также на будущей почте. В особом цифровом приложении мы дадим более точные указания. Во всяком случае, нам удалось изолировать случай. Но все же надо считаться (здесь и далее выделено мной. – Авт.) с тем, особенно после многих заболеваний в доме наших друзей, что сейчас официальные учреждения обратят особое внимание на работу определённых организаций. Так как заболевшие друзья случайно принадлежат к ветви, занимавшейся подобными делами (конечно, только для друзей и совершенно независимо от нас), как и наши заболевшие и принудительно отстранённые сотрудники. Это будет требовать от нас повышенной бдительности в дальнейшей работе и несколько пониженных темпов».

Говоря о «принудительном удалении двух других очень важных людей», Зорге имел в виду № 1 (Чжан) и № 2 (Лю).

Представление о прошедших провалах «наших друзей» – представителей Коммунистической партии Китая – даёт доклад А. Эверта («Артур», «Джим», в 1929–1931 гг. – заместитель заведующего Восточным сектором ИККИ, а в 1932–1934 гг. – представитель Коминтерна в Китае, секретарь Дальбюро в Шанхае) И. А. Пятницкому от 8 октября 1932 г.: «…несмотря на многолетний террор, ещё проявляется большая неосторожность в вопросах конспирации, лишь совсем недавно был арестован руководитель в[оенной] работы партии. Были изъяты планы, сведения о численности и т. д. воинских частей и партизан, адреса связных в армиях противника (особенно в 19-й армии)».

Именно связи китайских коммунистов с 19-й армией имел в виду «Рамзай», когда писал, что «заболевшие друзья» «случайно принадлежат к ветви, занимавшейся подобными делами».

В своём следующем докладе, отправленном тому же адресату – «Михаилу» – в начале декабря 1932 г., Эверт развивал затронутую в предыдущем письме тему «борьбы против коммунизма» нанкинскими властями при поддержке полиции международного сеттльмента и французской концессии: «… Систематически проводятся облавы, прежде всего в Шанхае. За последние два месяца произведено примерно 200 арестов, среди арестованных несколько ответственных работников провинциальных комитетов [партии]. Предпринимаются попытки путём арестов дезорганизовать ячейки на предприятиях. Говорят, что из Нанкина сюда направлено 200 новых детективов. Из-за предательства секретаря молодёжной организации (Юань Бинхуй. – Авт.) была попытка найти Дальбюро. Значительная часть арестованных постоянно передаётся нанкинским властям (речь идёт о передаче лиц, арестованных на территориях международного сеттльмента и французской концессии в Шанхае. – Авт.); а там пытки, частичный переход на сторону противника и расстрел большей части».

Речь шла о передаче нанкинским властям лиц, арестованных на территориях международного сеттльмента и французской концессии Шанхая.

Об опасности подобных связей для себя Зорге неоднократно докладывал в Центр и, что удивительно, получал подобные же предупреждения от IV Управления: «Друзья всё больше стремятся Вас загрузить своей работой. Это со всех точек зрения опасно и может привести [к] провалу» и т. д.

«Помню, что после моего приезда в Шанхай мне было передано нашими товарищами, что в бытность там Рамзая шли разговоры о его близости с коммунистами, – писал в своих воспоминаниях „Абрам“ (Я. Г. Бронин). – Надо думать, что это вызывалось, главным образом, его близким знакомством с американской журналистской Агнес Смедли, чьи коммунистические симпатии были широко известны. Опасность заключалась в том, что эти разговоры могли дойти до сведения японской контрразведки, хорошо осведомленной о шанхайских делах. Японцы полновластно хозяйничали на значительной части территории города, а в остальной части имели многочисленную сеть осведомителей. Кроме того, контрразведки империалистических держав на Востоке, в частности, в Шанхае, при всех их противоречиях с одинаковым рвением следили за „коммунистическими элементами“ и в этой области между собой сотрудничали.

К счастью, все эти опасения не оправдались. Подозрения в отношении Рамзая в Шанхае, как оказалось, не выходили за пределы неопределённых разговоров».

Удивительно, что в своём письме от октября 1932 г., говоря об «заболевших друзьях», «Рамзай» упускает из виду «заболевших соседей».

Самой большой угрозой для Зорге и всей шанхайской резидентуры являлось деятельное участие на протяжении полутора лет в освобождении представителей ОМС ИККИ в Шанхае Рудника и Моисеенко-Великой (в последнем варианте чета «Руэггов») и чрезмерные, ничем не оправданные контакты с представителями Коминтерна, которые возложили заботу о спасении «больных» на шанхайскую резидентуру и в первую очередь на Зорге.

К этому следует добавить и причастность к выпуску газеты «Чайна Форум», антиимпериалистического и просоветского содержания.

И тем не менее Центр сознательно продолжал перегружать его подобной каждодневной работой, каждый неверный шаг в которой мог закончиться провалом. И такой шаг был совершён, но не Рихардом, а по-прежнему руководством Коминтерна, которое направило в Шанхай своего «засвеченного» представителя «Малея» (Карла Лессе) с паспортом на имя Освальда Дёница. Встретив старого друга в Шанхае, Зорге возобновил прошлое знакомство. И хотя, по его словам, они встречались не более трёх раз, не следует забывать и о значительно более частых, вынужденных встречах для решения оперативных вопросов в интересах Коминтерна и китайской компартии. И ещё: и одной несанкционированной встречи иногда бывает достаточно для провала.

Как позже выяснилось из материалов шанхайской муниципальной полиции, именно из-за представителя Коминтерна Карла Лессе пало подозрение на Зорге как на представителя Тихоокеанского секретариата профсоюзов.

Утром 10 января 1932 г. на стол начальника английской контрразведывательной службы (Специальный отдел – S.2) шанхайской муниципальной полиции англичанина Гивенса лёг отчёт, из которого следовало, что, по данным «из надежного источника», в Шанхае находился видный представитель III Интернационала, гражданин Германии Освальд Дёниц, прибывший из Берлина 2 августа 1931 г.

Как стало известно впоследствии, «надёжным источником» оказалась полиция французской концессии. В ходе слежки, установленной за Дёницем, ей удалось зафиксировать встречу Дёница с неким доктором Рихардом Зорге, и теперь были основания подозревать последнего как представителя Тихоокеанского секретариата профсоюзов, что автоматически превращало его в советского агента со всеми вытекающими последствиями. Достаточно вспомнить дело Нуленса-Руэгга-Рудника, который обвинялся именно в том, что являлся секретарём Тихоокеанского секретариата профсоюзов.

Гивенс поручил инспектору Эвересту, отвечавшему непосредственно за разработку советских агентов, взять это дело на контроль. Последний был вынужден обратиться за помощью к французской «политической полиции», так как на тот момент Зорге проживал на территории французской концессии. Английский полицейский просил установить негласное наблюдение как за самим Зорге, так и за местом его проживания, выражая надежду, что эта операция «может принести интересные результаты». Эверест передал французам имевшуюся информацию о подозреваемом, его фотографию, а также образцы почерка и подписи Зорге.

В мае 1933 г. служба Гивенса составила список «подозреваемых советских агентов» из 13 фамилий, среди которых была и фамилия Зорге (якобы в списке значились ещё фамилии Смедли, Ровера и Овадиса-Чернова). К списку прилагались справки на подозреваемых, была и справка на доктора Рихарда Зорге, датированная 18 мая 1933 г.:

«Рихард Зорге, доктор философии, немец, возраст 37 лет, прибыл в Шанхай из Марселя 10 января 1930 г. в сопровождении своего земляка по фамилии Вейнгарт. После прибытия первые три дня он проживал в отеле „Анкор“ по адресу: 31–35 Seward Road, затем он проживал в пансионате для иностранцев „Ассоциации молодых христиан“ по адресу: Bubbing Well Road. При регистрации по последнему адресу он заявил, что является по профессии журналистом и связан в Берлине с Edition Company.

14 января 1930 г. он арендовал почтовый ящик № 1062 (один из ящиков, арендованных Рудником-Руэггом, имел номер 1077. – Авт.), указав при этом фамилию Вейнгарта, проживающего в гостинице „Анкор“ на Seward Road. Проверка Вейнгарта показала, что он выбыл из гостиницы „Анкор“ 10 февраля 1930 г. в неизвестном направлении.

9 мая 1930 г. Зорге выехал из пансионата „Ассоциации молодых христиан“, заявив, что он направляется в Южный Китай по делам. С этого момента до его возвращения в Шанхай, 16 ноября 1930 г., ничего о его действиях известно не было. Именно в этот день он снял аппартамент № 54 в Capitol Building по Museum Road с ежемесячной оплатой 65 долларов на период в шесть месяцев. По окончании срока аренды он продолжал снимать эту квартиру по ежемесячному соглашению. Примерно 30 июня 1931 г. Зорге съехал с этой квартиры и поселился в доме № 23 Wongkashaw Gardens. Этот дом арендовал некий Александр фон Дунин, и Зорге снял у него 1-й этаж.

Во время проживания по этому адресу видели, что он очень редко покидал свою квартиру. Складывалось такое впечатление, что у него в городе никаких дел не было. И он в основном печатал на своей машинке или же проводил время, играя в шахматы с мужчинами, походившими на немцев, которые часто посещали его. Ему очень часто звонили по телефону, и он всегда был очень осторожен, стараясь, чтобы его разговоры не мог услышать никто из жильцов дома. С этой целью он удлинил телефонный провод со второго этажа, чтобы можно было говорить из своей комнаты на 1-м этаже.

В январе 1932 г. муниципальной полиции стало известно, что Зорге является членом Тихоокеанского секретариата профсоюзов. Незадолго до получения этой информации Зорге переехал в апартаменты № 9 в пансионате Реми по Route Remi, где он проживал до конца декабря 1932 года.

В начале января 1933 г. Зорге выехал в Мукден и Дайрен, как сообщают, для сбора материалов, которые он собирался использовать для написания книги „Мирное японское вторжение в Китай“».

И всё. Представляется, что за Зорге и Вейнгартом, как за вновь прибывшими иностранцами, шанхайская муниципальная полиция установила профилактическое наблюдение в течение нескольких недель, отсюда более или менее подробные данные о перемещениях Зорге и об аренде им почтового ящика в этот промежуток времени.

За исключением контакта с представителем Коминтерна Дёницем ни французская, ни муниципальная английская полиция ничего дополнительно установить не смогли. Оказывается, что шанхайская муниципальная полиция даже не знала, что Зорге в январе 1933 г. давно уже был в Москве.

В конце июля 1933 г. Гивенс неожиданно потребовал проверить полученную информацию о том, что Зорге уже вернулся в Шанхай и якобы проживает в «Блэкстоун апартментс», а также распорядился выяснить, чем он занимается. Через три дня исполнительный Эверест доложил Гивенсу, что Зорге действительно с 7 июля проживает в № 44 этой гостиницы. Однако, несмотря на все принятые меры, выяснить, когда и каким маршрутом Зорге возвратился в Шанхай, пока не удалось. Эверест предложил, поскольку известно, что Зорге обычно регулярно забирает корреспонденцию из абонируемого им почтового ящика, установить за ним наблюдение. И тут произошёл небольшой конфуз. Буквально через неделю после своего предыдущего доклада Гивенсу Эверест направил ему дополнительную информацию, в которой уточнил, что по указанному ранее адресу проживает не Рихард, а Вольфганг Зорге! Что касается Рихарда Зорге, сообщал Эверест, то установлено, что он сейчас в Кантоне!

Как бы то ни было, Зорге из-за навязанных ему связей с Коминтерном попал в число «подозреваемых советских агентов».

Однако, что следовало из этой справки? Ровным счётом ничего, за что можно было бы уцепиться. Подозрения ничем не были подкреплены, кроме голословных обвинений. Как выясняется, шанхайская муниципальная полиция даже не связывала Улановского с Зорге и Вейнгартом.

Было бы достаточно этой информации для того, чтобы провалить Зорге в Токио, будь она передана германской контрразведке? Представляется, что нет. Летом 1940 г. директор Германского информационного бюро (ДНБ) фон Ритген обратился к Вальтеру Шелленбергу, заместителю начальника группы Е (контрразведка) IV управления (гестапо) Главного управления имперской безопасности (РСХА) с просьбой «заглянуть» в секретные дела Зорге. Подобное обращение было вызвано тем, что со стороны зарубежной организации НСДАП в Токио возникло подозрение в нелояльности Зорге с указанием на его политическое прошлое. Зорге в этот период, являясь корреспондентом «Франкфуртер Цайтунг», сотрудничал с ДНБ, поддерживая личную переписку с фон Ритгеном. Последний восхищался великолепным знанием Зорге страны и людей Восточной Азии, а также его глубоким пониманием политических процессов вообще в странах Востока.

«Я просмотрел документы, – писал в своих мемуарах Вальтер Шелленберг. – Из них нельзя было убедиться в необходимости что-либо предпринимать против Зорге. Правда, документы о его прошлом заставили меня задуматься – Зорге поддерживал тесные контакты со многими агентами Коминтерна, известными нашей разведке. Кроме того, в двадцатые годы он был в хороших отношениях с националистическими, праворадикальными и национал-социалистическими кругами, в том числе со Стеннесом, одним из бывших фюреров СА, который после исключения из партии убежал в Китай, где стал военным советником Чан Кайши».

Шелленберг обещал фон Ритгену в дальнейшем защитить Зорге «от нападок партийного руководства», если он согласится время от времени сообщать информацию о Японии, Китае и Советском Союзе. Именно это и делал Зорге, с разрешения Центра, направляя из Токио информацию в Германию.

В «Докладе штаба Дальневосточного командования „Шпионская организация Зорге“ – очерк по вопросу международного шпионажа на Дальнем Востоке», который прилагался к Меморандому для печати, опубликованном военным министерством США в августе 1949 года, в части существования опасности для «Рамзая», в случае выявления его прошлого, отмечалось следующее: «После ареста Зорге гестапо разыскало совершенно отрицательное досье на него, начиная с его первых дней в Германии, с указанием связей с Советским Союзом. …Но в то время, летом 1933 года, это досье спокойно пребывало в пыли и мраке архивных подвалов. Его оттуда извлекли бы, если б возникли подозрения против Рамзая, но он своим умелым поведением и своими „идеологически выдержанными“ высказываниями сумел укрепить доверие к себе со стороны нацистов как к человеку, политически вполне благонадежному. Учитывая обстановку, Рамзай вел себя в Германии весьма осмотрительно. Это, в частности, видно по тому, как он осуществил рекомендацию Центра о вступлении в нацистскую партию. Вопреки тому, что пишется в заграничных изданиях, Рамзай не сделал этого в Германии. Было, конечно, заманчивым прибыть в Токио с нацистским партийным билетом в кармане. Но он рассудил, что такой шаг был бы чересчур рискованным. В случае вступления в нацистскую партию в Германии могли начать ко паться в его прошлом. Зорге правильно рассчитал, что это будет легче и вернее сделать в Токио. В самом деле, он туда прибудет, облеченный определенным политическим доверием: сам по себе факт направления его корреспондентом видных нацистских газет служил в известной степени политической рекомендацией для приема его в нацистскую партию. Так оно и произошло: в Токио его вступление в партию прошло просто и без болезненно».

Представляется, что Рамзай сам инициировал свой отъезд, безусловно, ощущая надвигавшуюся опасность. А нанкинскими событиями воспользовался как предлогом, чтобы избежать неминуемого провала, истоки которого лежали, не в последнюю очередь, в связях с «нашими соседями» и «нашими друзьями».

Нет сомнения, что руководство IV Управления, планируя организацию токийской резидентуры и намечая в качестве руководителя Рамзая, должно было выяснить степень риска его использования на соседних островах, исходя из степени «засветки» Рихарда за годы работы в Китае.

В марте 1933 г. в оргписьмах и телеграмме Центр запрашивал Шанхай по этому вопросу. «… 8. Проверьте и срочно сообщите, насколько скомпрометирован Рамзай в Шанхае и не мог ли бы он быть использован для работы на Дальнем Востоке?» – ставила перед «Паулем» задачу Москва в почте от 5 марта 1933 г.

И буквально слово в слово было повторено в почте, которая явилась «дополнением» к посланной ранее в начале марта почте: «… 5. Проверьте и срочно ответьте, насколько скомпрометирован Рамзай в местных немецких кругах, а также и других. Мы предполагаем использовать его по соседству с вами, поэтому необходима срочная и тщательная проверка».

Ни первая почта, ни дополнение к ней не успели ещё прибыть в Шанхай, как «Пауль» за подписью Мельникова получил телеграмму, отправленную 27 марта 1933 г.: «Срочите: 1) достаточно ли скомпрометирован Рамзай в местных немецких кругах, чтоб не быть использованным в соседних дальневосточных странах».

Ответ не заставил себя долго ждать. Уже 30 марта Римм доложил из Шанхая: «Рамзаю нельзя работать в Китае. Здесь в немецких кругах он провален. На днях известный Азиатикус (брандлеровец) расспрашивал о докторе Р. Зорге, о котором он якобы, уже будучи в Берлине, знал, что тот должен по линии Большого Дома работать в Китае. По-моему, Рамзай может быть использован в Харбине (не опускаясь до Дайрена), Японии, Индии, Индокитае. Но всё же для большей безопасности ему нужно переменить сапог. … Пауль».

Спустя пять лет, в июле 1938 г. арестованный Карл Римм, сломленный морально и физически, покажет на допросе:

«По работе в Шанхае я был связан с резидентом РУ РККА под кличкой Рамзай (настоящая фамилия САРГЕ (Зорге)).

Этот РАМЗАЙ являлся агентом германской, английской разведок, о чем мне уже тогда было известно с его слов, и, в основном, выполнял их задания. Я, как помощник РАМЗАЯ, выполнял все его задания и, естественно, помогал германской и английской разведкам. РАМЗАЯ и его помощника ДИКСОНА по фамилии СТРОНСКИЙ в белогвардейских русских барах знали как агентов Советской России».

Уже 2 апреля Б. Н. Мельников подтвердил опасения «Пауля»:

«2/IV 1933 г. Азиатикус в прошлом до измены работал по линии Большого дома. Рамзая мог знать по прошлому».

Кто такой брандлеровец «Азиатикус», и в чём состояла измена?

Генрих Брандлер (1881–1967) в 1919–1923 гг. являлся членом ЦК КПК. В 1921–1922 гг. он – член ИККИ; в 1922 – член Президиума ИККИ. В 1924 г. Брандлер – руководитель делегации ИККИ в Кооперативной секции Крестинтерна. В 1929 г. он был отовсюду исключён: из КПГ, ВКП(б) и Коминтерна, как сторонник Бухарина и представитель правого уклона и «примиренцев» в германской компартии. Те же грехи распространялись в полной мере и на брандлеровца «Азиатикуса».

Так правый уклон вторично настиг Зорге, на сей раз, правда, заочно.

Гейнц Мёллер[50] (1897–1941), выступавший под псевдонимом «Азиатикус» и многими другими (Бизольд, Шиппе, Ганс, Эрик), находился на журналистской работе в Китае в 1926–1927, 1932–1941 гг. (Погиб в бою с японцами.)

Пребывание «Азиатикуса» в Китае отмечалось не только «Паулем», но и представителями Коминтерна в Шанхае, которые ранее сталкивались с Мёллерем, но он не воспринимался ими как реальная угроза. Артур Эверт в начале декабря 1932 г. докладывал И. А. Пятницкому:

«… 2. Азиатикус (брандлеровец) находится здесь, но не имеет почти никаких связей. Случайно он получил экземпляр „Чайниз уоркерс корреспонденс“ (информационный бюллетень ЦК КПК; издавался в Шанхае в 1930–1935 гг. – Авт.), рассылаемого в качестве информационного материала в Европу, США и ряду журналистов. Опираясь на этот орган, он составил донесение группе Брандлера: „Политика партии в Китае катастрофична; партия загнала коммунизм в горы Цзянси“ и т. д. Его можно было бы выгнать, вселив в него страх, но это осложняется тем обстоятельством, что у него нет денег, и к тому же он потерял паспорт. Нам известно почти обо всех предпринимаемых им шагах. Существует лишь одна определённая опасность, что он случайно увидит меня на улице и узнает».

По сути дела, присутствие «Азиатикуса» в Шанхае представляло собой скорее надуманную, чем реальную угрозу. Поэтому сообщение «Пауля» о расспросах журналиста-немца «Азиатикуса» о докторе Зорге не было расценено Центром как свидетельство серьёзной и явной компрометации в немецкой колонии, тем более что сам «Пауль» считал возможным дальнейшую работу «Рамзая» не только в Японии, Индии и Индокитае, но даже в Северной Маньчжурии. Правда, «для большей безопасности» «Пауль» рекомендовал сменить «сапог» – паспорт.

Сам «Рамзай», как это следует из его неоднократных замечаний в письмах Центру сначала из Берлина, а потом из Токио, очень настороженно относился к своему «шанхайскому прошлому».

«Рамзай» в переписке с Центром неоднократно подчёркивал, что главная опасность для его работы в Японии может угрожать ему именно из Китая, по линии связи между немецкими колониями Шанхая и Токио.

В письме из Берлина от 3 июля 1933 г., докладывая о первых результатах «легализации», он писал: «И тогда на первое время останется только опасность, что смогут что-нибудь узнать о моей работе в Китае. А кроме того, я считаю себя хорошо забронированным».

Уже из Токио в письме от 7 января 1934 г. Зорге продолжал возвращаться к шанхайской теме: «Моё положение улучшилось. …В коммерческом отношении стою я тоже очень хорошо. Но тяжёлая опасность грозит мне из Ш[анхая], от моего старого противника. К новому послу я на ближайшее время приглашён и т. д. Ш[анхая] опасность не надо недооценивать, так как связь между здешним и тамошним очень тесная».

И опять о Шанхае в мартовской почте 1934 г.: «… 3. Моё положение здесь пока хорошее. Однако всё разрешится только в течение ближайших недель. В „овчарне“ (Китае. – Авт.) теперь знают, что я нахожусь здесь, и если ещё обо мне будет вонь, то я это через несколько недель узнаю».

Кого же имел в виду Рамзай, говоря о своём «старом противнике»? Здесь можно высказать две версии, так или иначе связанные с членами германской колонии или с людьми, которые тесно соприкасались с немцами в Китае.

Его откровенные и широкие связи и сотрудничество с леворадикальными деятелями были известны в германской колонии, однако это не являлось ещё преступлением. Видимо, Рамзай безрезультатно пытался привлечь к сотрудничеству кого-то из среды в самой колонии или тесно связанного с ней окружения, действовал напрямую и «засветился», и, более того, предстал в глазах некоего искушённого человека шпионом. Из-за этого Зорге постоянно ждал разоблачения от своего «старого противника», которого он, не без оснований, считал своим врагом, а во избежание скандала пытался превратить в друга.

По версии, высказанной Максом Клаузеном, речь шла о германском «профессоре» – германском советнике Хартмане. Майор Вальтер Хартман состоял в качестве военного советника при главном генеральном штабе китайской армии.

Макс Клаузен в своём «Отчёте и объяснениях по моей нелегальной деятельности в пользу СССР» от 1946 г. приводит следующий случай, подчёркивавший степень обострённости отношений между Рихардом и Хартманом: «Однажды летом 1931 г. РИХАРД приказал мне пообедать с ним в ресторане Фьюттерер на Суйчжоу. Там он показал мне одного немца по имени ХАРТМАН [HARTMANN] (советник при генерале Чан Кай-ши). РИХАРД был приглашён этим человеком в качестве сопровождающего. РИХАРД не хотел ехать с этим человеком, так как он считал, что ХАРТМАН знает о нём слишком много. Он сказал мне: „Если со мной что-нибудь случится, вы будете знать, кто виноват“. Позднее он говорил мне, что ХАРТМАН хотел убить его, он всё время держал руку в кармане, выжидая случая. Но РИХАРД был неглуп, он поступил так же, как и ХАРТМАН. Позднее, как говорил мне РИХАРД, они подружились. Это, конечно, была только личная дружба. От этого человека РИХАРД [впоследствии] доставал много ценной информации».

Насколько это следует из переписки с Центром самого Зорге, речь могла идти или о бароне Жираре де Сукантоне, белогвардейце, приближенном к атаману Семёнову, или о находившимся с ним в близких отношениях германском инструкторе поручике Мёлленхофе (Moellenhof). «№ 10 (барон Жирар де Сукантон. – Авт.), – давал Зорге характеристику в февральской почте № 7 1932 г., – является ещё более умным из здешних проходимцев, но и самым опасным. Он почти целиком мне доверяет, и я устно почти что всё узнаю, о чём эти люди думают и надеются, а иногда и что они сделают. Всё же я ещё не могу рискнуть прямо попросить материалов. Он мог бы быть относительно более чистоплотным человеком, так что при этом мы могли бы очень тяжело провалиться. Он чрезвычайно нас ненавидит и ни одной секунды не задумался бы над тем, чтобы выдать нас соответствующим органам или лично пристрелить. Кроме того, он теснейшим образом связан с № 11 (поручик Мёлленхоф. – Авт.). И каждая неосторожность в отношении него закрыла бы для нас важный своими информациями источник. На 11 (так в оригинале, исправлено карандашом на 10. – Авт.) можно было бы воздействовать деньгами, но он убеждённый фашист, и если здесь можно что-либо поделать деньгами, то только такими суммами, которые мы не можем или не захотим заплатить. В отношении информации я всё из него выжимаю. В отношении материалов, как я уже сказал, значительно лучше и безопаснее работать через переводчиков. Во всем этом деле, в особенности с 10 и 11, мне очень мешает то, что я живу открыто и постепенно везде становлюсь известным. Одно неправильное слово, и всё погибло. 10 и 11 связаны с 56 (Семёнов. – Авт.), и мы уже сообщали о попытке получить материал, но суммы были слишком велики и неуверенность слишком большая».

Однако в среде своих знакомых «профессоров» Рамзай отмечал, что «в особенности, моим ближайшим знакомым является № 11» – Мёлленхоф.

Несколько месяцев спустя Рамзай в очередной почте повторил свою оценку №№ 10 и 11:

«№ 10. Белогвардеец. Ярый противник большевиков. С резидентом имеет тесные дружественные отношения, поскольку не подозревает его. В противном случае провалит немедленно. Из разговоров с ним резидент черпает довольно ценную информацию, но только устно. № 10, в свою очередь, тесно связан с источником.

№ 11. Это ценный источник, но также опасен, как и № 10. Малейшая неосторожность со стороны резидента, и он так же, как № 10, способен провалить всё. Оба источника, №№ 10 и 11, связаны с семёновцами и связаны также с источником № 56».

Странно, но Зорге в своих опасениях совершенно не упоминает о том, что на него могла упасть тень после провала «Шерифа», о чём он докладывал в Центр.

Провалы японских агентов вообще обходятся стороной и самим «Рамзаем», и последовавшим за ним руководством шанхайской резидентуры, и Центром. Никакого упоминания о возможных последствиях провалов японских агентов. Объяснялось это, судя по всему, уверенностью в надёжности японских агентов: как-никак было арестовано два японских агента, а третий выслан на родину, но ни один не выдал своих связей с шанхайской резидентурой.

Рихард Зорге в качестве нелегального резидента допустил целый ряд ошибок, как в организационном плане, так и в части нарушения правил конспирации.

Так, Зорге проявлял полное, на грани бесконтрольного, доверие к агентам-групповодам в деле подбора, вербовки и руководства агентурой. В результате чего он не имел окончательной картины состояния агентурной сети. С другой стороны, его поведение оправдывала вера в своих китайских помощников, а также нахождение самих агентов за многие сотни километров от Шанхая. Такое положение вещей делало невозможным, в подавляющем большинстве случаев, организацию личного контроля за постановкой агентурной работы, если только агент по указанию Зорге не вызывался в Шанхай, что происходило в единичных случаях.

К организационным просчётам в построении агентурной сети следует отнести сложившуюся ситуацию, когда на одном Чжан Фан-ю (не без оснований Зорге присвоил ему в своей «Характеристике» № 1) замыкалось чрезмерно большое количество агентов-источников из разных провинций Китая. Последний же был связан с «Рамзаем», который знал далеко не всех китайских агентов по фамилиям и, возможно, не стремился к этому. Подобное построение сети создавало предпосылки для провала. И, наконец, неравномерное распределение обязанностей в резидентуре между Рихардом и его помощниками «Паулем» и «Джоном» – основная нагрузка лежала на Зорге.

Однако отсутствуют какие-либо реальные основания для выводов о том, что в Шанхае Зорге был раскрыт как советский разведчик и, как таковой, был взят на учёт китайской, японской, английской или какой-либо другой контрразведкой. И весь последующий период деятельности щанхайской резидентуры (до мая 1935 г.) является тому свидетельством.

Перечень «шанхайских грехов» был сформулирован только 5 мая 1936 г. состоящим в распоряжении 2 Отдела РУ РККА полковым комиссаром П. В. Воропиновым[51] в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года».

Во всех последующих справках, составляемых на резидентуру Рамзая, неизменно фигурировал перечень шанхайских «грехов» Зорге, что являлось исходной основой для сомнений в полноценности резидентуры.

Но перед тем как перейти к этому перечню, ещё раз вернёмся к особенностям работы Рамзая в Шанхае, связанным как с особенностями оперативной обстановки того времени в Шанхае и в Китае в целом, так и национально-психологическими особенностями китайцев.

Как бывший инструктор Коминтерна, коммунист Рамзай строил агентурную сеть с широким использованием идейно близких элементов, а стоявшие перед ним задачи обуславливали массовый характер этой сети. Подбор и руководство агентурой Рамзай осуществлял через китайских помощников резидента – групповодов, владевших английским языком и близких по духу людей. Но привлечению таких людей к сотрудничеству предшествовало, в большинстве случаев, изучение их во время выполнения последними работы, которую им поручал Рихард, по переводу китайских материалов на английский язык. Именно в этот период между Зорге и будущими групповодами завязывались доверительные отношения.

В дальнейшем именно групповодам передавалась инициатива в создании и развитии агентурной сети. Безусловно, окончательное решение чаще всего принимал резидент. Но именно агенты-групповоды определяли характер агентурной сети – она строилась на базе семейно-клановых и корпоративных отношений, что, исходя из национально-психологических особенностей китайцев, цементировало сеть, а не ослабляло её, как представлялось руководителям в Москве, появлением множества горизонтальных связей. И все попытки Центра вмешаться и изменить подход к формированию агентурной сети и заверения резидентов на местах результатов не дали.

И этот принцип построения «связей», когда «все знали всех», положенный в основу построения агентурной сети, не давал «сбоя» целых пять лет – до мая 1935 г. Причём масштабы происшедшего тогда провала определялись во многом грубейшими ошибками и просчётами, допущенными тогдашним резидентом «Абрамом» (Брониным), а не вышеперечисленными особенностями в построении агентурной сети, костяк которой был заложен ещё Рихардом Зорге.

Зорге был заметной фигурой в Шанхае. Он имел широкие и открытые связи с известными представителями левых кругов – Сун Цинлин, Агнес Смедли и др. Был причастен к созданию и деятельности газеты антиимпериалистической и просоветской направленности «Чайна форум». Поддерживал связи с сотрудником ТАСС в Шанхае Ровером. Да и в высказываниях и спорах, вероятно, не всегда был сдержан. Поэтому среди определённой части немецкой колонии могли возникнуть слухи, разговоры и предположения о том, что Рихард Зорге – «агент Коминтерна».

Однако Рамзай компенсировал «левый крен» за счёт широких связей в немецкой колонии и, прежде всего, среди немецких «профессоров» – советников и инструкторов в вооружённых силах Гоминьдана, с большей частью которых он поддерживал дружеские отношения, подкрепляя их частыми возлияниями. Более того, его журналистское прикрытие (в 1932 г. его журналистская деятельность практически сошла на «нет» в силу чрезвычайной загруженности Рамзая по работе) оправдывало в глазах окружающих, в том числе и полиции, наличие столь широкого спектра знакомств, увлечений и взглядов. Не следует забывать, что и в самой Германии в период пребывания Зорге ещё существовала Веймарская республика, которая ещё допускала либерализм и свободу высказываний, позволяла в той или иной степени существованию плюрализма мнений, КПГ была формально легальной (это, однако, не мешало полиции её основательно «обрабатывать»), что и отражалось на мировоззрении немецкой колонии в Китае. Переломным стал 1933 г. – приход фашизма к власти в Германии. В новых условиях связи Рамзая с левыми в Берлине, да и в Шанхае, не простил бы никто.

«План легализации Рамзая через гитлеровскую Германию. – Писал Я. Г. Бронин. – Этот план был чрезвычайно смелым. Рамзай с 1919 по 1925 год активно работал в германской компартии, в том числе два года находился на нелегальном положении. И вот он теперь является под своим подлинным именем в фашистскую Германию, да еще должен был заручиться „путевкой“ в Токио в форме корреспондентского билета нацистских газет! Опасности были очевидны: в полицейских архивах могло быть заведенное на Рамзая „дело“, как на активного коммуниста, кроме того, он мог быть опознан людьми, с которыми ему пришлось так или иначе столкнуться в период работы в партии». Можно вполне понять Рамзая, когда он 9 июня [1932 г.] писал из Берлина Центру: «Положение для меня здесь не очень привлекательное, и я буду рад, когда смогу отсюда исчезнуть. … Тем не менее этот план, при всей его смелости, был правильным, разумным. Он был, конечно, связан с риском, но это был риск разумный, оправданный, поскольку шансы на успех были весьма значительными. Этот план был осуществим благодаря взаимодействию такого маститого руководителя РУ, как П. И. Берзин, и такого талантливого разведчика, как Р. Зорге. В адресованном мне письме тов. Берзин в декабре 1934 г. писал: „В нашей работе смелость, дерзание, риск, величайшее „нахальство“ долж ны сочетаться с величайшей осторожностью. Диалектика!“ Тов. Берзин в замечательной степени владел этой „разведывательной диалектикой“. План легализации Зорге базировался на двух факторах: во-первых, нацисты еще были новичками у власти, нацистский аппарат, в частности аппарат гестапо, только создавался. Во-вторых, можно было рассчитывать на личные качества, выдержку и опыт Р. Зорге. В Германию он поехал „идейно-подкованным“: прочитал практически все, что можно было достать из нацистской литературы, специально изучал и усваивал ходкие нацистские фразы, пытался вживаться в мир нацистских настроений. „Мейн кампф“ Гитлера он практически изучил наизусть».

В последнем письме в Центр из Берлина «Рамзай» следующим образом оценивает результаты своих усилий в Германии: «К сожалению, я не могу утверждать, что поставленная мною цель достигнута на все 100 %. Но большего просто невозможно было сделать, а оставаться здесь дольше для того, чтобы добиться еще других газетных представительств, было бы бессмысленным… Так или иначе – надо попробовать, надо взяться за дело. Мне опротивело пребывать в роли праздношатающегося… Многое зависит от везения, от благоприятных обстоятельств. Пока что могу лишь сказать, что предпосылки для будущей работы более или менее созданы».

Тревожные сигналы в виде разговоров о возможной принадлежности Рамзая к Коминтерну, вместе с тем, как показали ближайшие месяцы и годы, не давали никаких оснований для заключения о том, что раскрыта агентурная деятельность «Рамзая» как военного разведчика, и его «связи» находятся в разработке у китайской контрразведки.

Агентурная сеть после Рамзая развивалась, переживала отдельные локальные провалы, не затрагивающие в целом деятельность всей сети, сокращалась новыми резидентами и вновь развивалась всё на том же фундаменте, заложенном Рамзаем.

Итак, в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года» отмечалось следующее:

«… II. Состояние резидентуры перед приездом Абрама.

До приезда Абрама Шанхайской резидентурой руководил с 1931 г. резидент Рамзай, который в своей работе допустил целый ряд ошибок в подборе кадра источников, в построении сети, в организации связи с источниками.

… При Рамзае была создана расплывчатая, весьма громоздкая сеть, преимущественно состоявшая из китайцев-партийцев, полученных и привлечённых к работе через китайский партийный аппарат или через лиц, близких к партии (как, например, Агнес Смедли), которые, несомненно, находились под постоянным наблюдением иностранных разведок.

Засорённость сети непроверенными людьми: из 93 источников к началу 1933 г. только 4–5 давали удовлетворительную информацию, а остальные являлись неработающим балластом.

Рамзай сам производил вербовки у себя на квартире, тут же принимал своих источников, и поэтому многие источники знали настоящую фамилию Рамзая и его адрес.

Ряд других моментов сигнализировал, что Рамзай, а возможно, и часть его сети раскрыты полицией:

1. Предупреждение, полученное нашим радистом „Зеппель“ (Вейнгартом. – Авт.) от знакомого ему английского полисмена, что доктор Сорге (Рамзай) является агентом Коминтерна и СССР, чтобы „Зеппель“ подальше держался от Рамзая (заявление тов. Зеппель).

2. Случай требования английской полиции, предъявленного к госпиталю, о выдаче им советского агента доктора Сорге, Рамзая, когда последний лежал в госпитале с переломом плеча в Шанхае.

3. Заявление кельнерши Паулю, что доктор Сорге (Рамзай) является советским разведчиком, „о чем знает весь Шанхай“. (Телеграмма Пауля в Центр в 1932 г.)

4. Выполнение Рамзаем (одновременно когда он имел сеть и руководил нашей работой и людьми, с ним связанными) обязанностей субредактора коммунистической газеты „Чайна-Форум“ было недопустимым совмещением для нелегального резидента, легко раскрывавшим его перед полицией.

В результате всего этого Центр, предвидя опасность провала, отозвал Рамзая из Шанхая в начале 1933 г. и дал указания помощнику Рамзая Паулю, принявшему временно резидентуру от Рамзая:

– произвести проверку и сокращение сети, указав на наличие опасного звена в аппарате по своим родственным связям (групповод 103), которое нужно было устранить (Орг. дело за 1933–34 гг. Лл.43–45; Доклад Пауля в марте 1933 г.) …»

Под № 103 в резидентуре «Абрама» проходил Лу Хайфан, о котором не было упоминания в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» «Рамзая». Ко всему прочему, Зорге и не знал его лично. В апреле 1935 г. в бытность резидентом в Шанхае «Абрама» Лу Хайфан станет предателем.

Удивительно, что все перечисленное не имеет отношения к событиям осени 1932 г. в Китае, которые привели к отзыву «Рамзая» из Шанхая.

В подавляющем большинстве случаев приведённые «факты» далеко не соответствовали истинному положению вещей и являлись плодом невнимательного, предвзятого и не вполне добросовестного анализа документов шанхайской резидентуры автором «Заключения» полковым комиссаром Воропиновым.

Взять хотя бы утверждение о засорённости агентурной сети непроверенными людьми, когда «четыре – пять давали удовлетворительную информацию». Проведённый анализ информационной деятельности резидентуры свидетельствует об обратном – подобное утверждение было далеко от действительности. Четыре – пять агентов не могли обеспечить такой объём информации, направляемой в Центр.

Все претензии к Зорге на предмет его расконспирации и попадания в поле зрения полиции, которые были в распоряжении Центра и шанхайской резидентуры, по состоянию на середину 1933 г. приведены и проанализированы ранее. Поэтому «свидетельство» «Зеппеля», если оно и было сделано, то было зафиксировано значительно позже. Удивляет лишь, почему «Зеппель» сразу же не доложил Рамзаю об услышанном? Рамзай рвался домой – в Советский Союз – и не стал бы скрывать от Центра доклад «Зеппеля», который являлся для него основанием для безотлагательного отъезда из страны.

Случай с требованием английской полиции о выдаче им советского агента доктора Зорге не подтверждается никакими документами и является плодом воображения анонимного автора. И вообще, подобное требование абсурдно по самой его сути. Почему обязательно забирать «советского агента» из больницы, а не из дома, где он проживает? Тут-то не надо спрашивать никакого разрешения, да и не у кого.

Всё, о чём докладывал «Пауль» в Центр, известно, поэтому «сообщение кельнерши Паулю» – следствие фантазии Римма или очередного анонимного источника. Удивительный контраст между положительными отзывами Зорге о своих подчинённых – сотрудниках шанхайской резидентуры – и наветами «Пауля» и «Зеппеля», которые пытались необоснованно очернить своего резидента.

Вместе с тем следует обратить внимание на тактику полиции по выявлению агентов Коминтерна и советских разведчиков в Шанхае, которая укладывается в русло обвинений, высказанных Воропиновым. Так, кому-нибудь из иностранцев (советских разведчиков или представителей Коминтерна, как в вышеприведённых случаях) сообщалось, что полиции или, более того, «всему Шанхаю» известно о принадлежности к разведке или Коминтерну человека, хорошо знакомого этому иностранцу. При этом полиция рассчитывала, что если её информация окажется верной, то руководители упомянутого лица здесь, в Шанхае, и там, в Москве, начнут принимать срочные меры по локализации провала. В любом случае подозреваемый должен был радикально изменить своё поведение, если не совсем исчезнуть из страны. В частности, такая комбинация полиции привела к отзыву из Шанхая в 1934 г. Стронского, который в течение двух лет был связан с Зорге.

В феврале 1934 г. два курьера «Большого дома» по доставке денежных средств для коммунистической партии Китая попали под подозрение полиции: курьеры четыре раза получали большие суммы денег, а это не вязалось с их социальным положением, так как по американским паспортам один был шофёром-механиком, а другой курьер – женщина – машинисткой-стенографисткой. Имело, по-видимому, значение и то, что переводы шли из Парижа, где разыгрался крупный финансовый скандал, известный как «дело Ставиского», и поэтому финансовые транзакции из Франции привлекали усиленное внимание полиции.

О подозрениях полиции женщине-курьеру сообщил в первых числах марта управляющий отеля, где она остановилась. По его словам, полиция английского сеттльмента сначала считала, что дело связано с торговлей опиумом, но потом заподозрила, что здесь замешан советский шпионаж. Затем управляющий спросил женщину-курьера, знает ли она «Джона» (Стронского), «который занимается советским шпионажем». «Джон» при этом был назвал паспортным именем. Управляющий сообщил ей также, что о «Джоне» полиция расспрашивала и второго курьера (из-за отъезда из Шанхая последнего это утверждение нельзя было проверить).

Как ни странно, никто из курьеров арестован не был. О случившемся «Абрам» узнал от представителя ОМС в Шанхае.

Никакого контакта ранее с курьерами «Большого дома» «Джон» не имел, они его никогда не видели и ничего о нём не знали.

На что рассчитывала полиция, поручив управляющему поговорить с курьером Коминтерна и высказать последней существовавшие у английской полиции подозрения по поводу причастности «Джона» к шпионажу? С какой стати полиция пошла на столь, казалось, неоправданный шаг? Полиция хотела удостовериться в правильности своих подозрений насчёт Стронского или установить его связь с Коминтерном и, по возможности, удалить «чужими руками» разведчика из Шанхая.

По невольной реакции курьера на сообщение управляющего полиция надеялась выяснить, знает ли женщина-курьер «Джона», известна ли ей его фамилия. Но параллельно осуществлялась проверка и другим способом: если «Джон» имел отношение к Коминтерну или к разведке, то разговор с курьером управляющего должен был стать известен его руководству, которое вынуждено будет принимать меры.

Все эти рассуждения хороши, если все вышевоспроизведённое соответствовало действительности. А если нет? Если представитель ОМС (Н. Н. Герберт), от которого поступила вышеизложенная, весьма многослойная информация, решил оговорить Стронского по одному ему ведомым причинам? Да и в этом складном повествовании была одна существенная неувязка. Курьеры Коминтерна или Центра на то и были курьерами, чтобы перевозить с собой почту и деньги, а не ехать в Шанхай, чтобы получать там деньги для последующей передачи. Почему «Абрам» (Бронин) не обратил на это внимание, а поспешил избавиться от «Джона» (Стронского)?

«Абрам» с санкции Центра принял следующие решения:

«1. Джона немедленно отстранить от нашей работы. Внешне он пока будет продолжать свои дела. …

2. Аппарат примерно на месяц частично законсервируем. Прекращаем на это время прямую связь с нашим китайским аппаратом».

Спустя два с половиной месяца после разговора курьера с управляющим отеля Стронский покинул Китай.

Таким образом, перечень «шанхайских грехов» Рамзая, изложенный в «Заключении по Шанхайскому провалу 1935 года» (и фигурировавший в дальнейшем во всех справках на резидентуру, как главный «козырь» обвинений против Рамзая), далеко не соответствовал истинным фактам и являлся плодом невнимательного и не вполне добросовестного анализа документов шанхайской резидентуры его автором. Уже само написание фамилии «Рамзая» как «Сорге» в «Заключении» является свидетельством о небрежности его автора при составлении документа.

Более того, полковой комиссар Воропинов рекомендовал «тщательно проверить» резидентуру Рихарда Зорге «на островах», так как «…„Рамзай“ был уже скомпрометирован в Шанхае сам лично, далее скомпрометирован связью с „Джоном“, которого „Абрам“ посылал в Японию к „Рамзаю“, а также провалом по делу „Абрама“, который принял от „Рамзая“ связников и некоторых источников, знавших лично „Рамзая“ и его настоящую фамилию». «Резидентура Рамзая, несомненно, находится под наблюдением японцев», – утверждал в мае 1936 г. Воропинов. В этой связи он считал, что следует тщательно проверить, не используют ли японцы резидентуру «Рамзая» «…для подсовывания нам дезинформации».

Главным мерилом в оценке пребывания Рамзая в Китая являлась жизнедеятельность «костяка» шанхайской резидентуры, созданного Рихардом Зорге и продолжавшего плодотворно работать вплоть до майского провала 1935 года.

Какие же соображения могли обосновать решение Центра о выборе кандидатуры Рамзая в качестве руководителя нелегальной токийской резидентуры, которую ещё предстояло создать?

В пользу Рамзая говорил ряд его личных качеств, отвечавших требованиям и условиям предстоящей работы: энергичность и решительность, уменье приобретать широкие связи, известная склонность к авантюризму (в положительном смысле этого слова, т. е. «любовь к приключениям»), способности блестящего аналитика, профессиональная подготовка как журналиста, свободное владение английским языком, наличие опыта зарубежной работы по линии Коминтерна, трёхлетний опыт нелегальной разведывательной работы в Шанхае, знакомство с военно-политической и экономической обстановкой на Дальнем Востоке.

Личные недостатки, ошибки и промахи в методах и направлении агентурной деятельности Рамзая не являлись решающим препятствием к дальнейшему использованию его в Японии, они требовали лишь твёрдого и чёткого инструктирования и руководства, систематического наблюдения и контроля со стороны Центра в процессе его будущей деятельности (что, впрочем, требовалось от руководства Разведывательного управления по отношению к любому резиденту за рубежом).

Эпилог. Год спустя в Шанхае (1933 г.)

«XIII. Использование шпионов.

<…>

27. Следовательно, просвещённый государь и умный полководец обязательно будут использовать высочайший интеллект армии в целях организации шпионской службы, обеспечивающей получение великих результатов. [Ду Му напоследок предостерегает: „Подобно тому, как вода, являющаяся нормальной средой для передвижения лодки от берега к берегу, может иногда и потопить её, так и шпионская служба, дающая прекрасные и положительные результаты, может порой явиться причиной большой катастрофы“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса].

От шпионской службы зависит мобильность армии. [Чиа Лин называет её глазами и ушами армии. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».

Сунь-Цзы. Искусство войны.

1. Реорганизация разведывательной сети, а точнее – её радикальное сокращение

Как уже отмечалось, «Характеристика лучших связей в шанхайской резидентуре» хотя была и составлена Рамзаем в январе 1933 г., но отражала состояние агентурной сети на 1 октября 1932 г.

Ещё при Рамзае произошёл ряд провалов, которые потребовали существенной (особенно учитывая тот факт, что большинство связей замыкалось на «засвеченного» Чжана), если не коренной, организационной перестройки агентурной сети.

Во-первых, это уже упоминаемый провал в Нанкине, для ликвидации последствий которого требовалось удаление из Шанхая № 1 (Чжана), на которого замыкалась, в том числе, китайская агентурная сеть в Нанкине. Во-вторых, нанкинским провалом оказался «засвечен» и № 2 – Лю, который использовался для связи с проваленным агентом.

На замену Чжана был вызван из Гонконга № 3 – Сяо, который прибыл в Шанхай в начале октября 1932 г. В середине ноября, уже после отъезда Зорге из Шанхая, Чжан был переведён для работы на север Китая – в Пекин. В связи с нанкинским провалом сюда же, к Чжану, был отправлен и № 2 – Лю.

«2. Мы приняли почти всю сеть связей от Рамзая, – докладывали Пауль и Джон (так они подписывали оргписьма в Центр, хотя телеграммы Центра адресовались „Паулю“ – Римму. – Авт.) в конце декабря 1932 г. – Прилагаем схему новой нумерации. Имена и клички сообщим по телеграфу. Как увидите, наш аппарат сократился в 100 (Шанхае. – Авт.) и 200 (Нанкине. – Авт.). В 200 из-за болезни некоторых сотрудников и в 100, ибо нельзя было принять связи, опирающиеся на личную дружбу с Рамзаем».

Свой статус в Шанхае Пауль определил позднее в Докладе Начальнику Разведупра РККА: «… До этого я работал в Шанхае в качестве помощника Рамзая и после отъезда последнего (с конца 1932 г. до августа 1933 г.) заместителем Шанхайского резидента», по сути, исполнявшим обязанности резидента.

К личным связям Зорге относились бывшие и настоящие германские военные советники, и переводчик германских советников, отдельные его контакты в немецкой колонии и генеральном консульстве. В Центре к такой личной связи отнесли и связь с японским агентом Фунакоси. Существовала слабая надежда, что связи среди германских советников, что являлось самым ценным в личных связях Зорге, сможет перенять немец Войдт. Но все его попытки оказались напрасными – на то они и были личными связями, построенными на доверительной основе, что не могли быть переданы кому угодно, тем более заочно, а не при личных встречах.

В целом, судя по переписке Шанхая с Москвой, Римм и Стронский не совсем ясно представляли, какое «наследство» досталось им от Зорге и как этим наследством распорядиться. Наступил в определённой степени паралич руководства.

Более того, Римм чувствовал себя временщиком, ожидая обещанного ещё в конце прошлого года прибытия полноправного резидента. Прибытие же такового по непонятным для него причинам всё откладывалось и откладывалось.

Руководство Центра информационной работой шанхайской резидентуры поражало своей инерционностью, если не сказать больше. 12 декабря «тов. Паулю» была направлена телеграмма следующего содержания: «Почтой в конце августа вам послано полугодовое задание. Обеспечьте получение его с севера. Конкретные указания и задания будут вам даны по заслушивании доклада Рамзая. Рамзай приезжает на днях. Мельников». Таким образом, полугодовое задание было отправлено в конце августа и к окончанию года всё ещё не дошло до потребителя.

В конце декабря опять мелькнуло упоминание о «технике»-фантоме. На сей раз в письме «Пауля и Джона» от декабря 1932 г.:

«… 5. Непонятно, что новый техник, прибывший для смены Зеппеля, не мог нас найти. Номер дома был неверный. Остальное всё правильное. Кроме того, на нашей улице есть лишь один фотомагазин, это наш. Отъезд Зеппеля всё продолжает оставаться актуальным. Его положение даже ухудшилось, так как он отказался от своей крыши. Мы надеемся, что новый уже в пути».

Из переписки не следовало, прибыл «техник» в Шанхай или нет. Если прибыл, то, при чём здесь надежда на «нового» техника? Или «техник», не найдя своих «работодателей», вернулся назад в Европу?

В Центре на основании информации, полученной из Шанхая и представленной Рамзаем, составили схемы новой организации шанхайской резидентуры с предложениями по её сокращению, пока ещё сохраняя старую нумерацию агентуры, городов и провинций. Схемы были подписаны помощником начальника 2-го Отдела А. Я. Климовым. Согласно новым схемам шанхайской резидентуры по состоянию на 1 января 1933 г., вся китайская агентура, ранее замыкавшаяся на Чжана, была поделена почти поровну между ним и Сяо. На Сяо (в новой нумерации он был обозначен как № 101) сходились теперь следующие агентурные связи:

– в самом Шанхае – групповоды № 12 (№№ 37 и 38), № 14 (№№ 40, 41, 42 и 43), а также № 15 – «бюро переводов при резидентуре»;

– в Нанкине – групповоды № 13 (№№ 39, 101 и 102), № 103 (№№ 104, 105) и № 106 (№ 107), а также агент № 110;

– в Кантоне – вся прежняя агентурная сеть, направляемая групповодом № 801 – Цай.

– в провинциях Цзянси, Фуцзянь и Хунань (были переданы все прежние агентурные связи).

За Чжаном, переведённым в Пекин (Бэйпин), из прежних агентурных связей сохранились следующие:

«Собственно в Пекине, в Ханькоу, в Нанкине (№№ 108, 109, 110, 111 и № 17, переводчик германских советников, связь Рамзая), а также в Ханькоу, Маньчжурии и в провинции Хэнань». /Оп.3575. Д.4. Л.19/

Сяо замыкался на Римма, а Чжан – на Стронского. Были предусмотрены и резервные связи Сяо с «Джоном», а Чжана с «Паулем».

По оценке Центра, из китайской агентуры подлежали сокращению №№ 17 (переводчик германских советников), 108 (капитан 87-й дивизии), 109 (переводчик одного из немецких инструкторов), 110 («Рудольфина», жена «Рудольфа» – сотрудница китайского министерства иностранных дел) и 111 (заведующий канцелярией в МИДе) – в Нанкине и № 15 – в Шанхае («бюро перевода и китайские девушки, связные»).

Более «драконовским» сокращениям, по мнению Центра, подлежали агенты из числа иностранцев или источники агентов из числа иностранцев. В частности, предлагалось ликвидировать № 9 – Фунакоси со всеми его источниками. Планировалось отказаться от всех источников в журналистской и дипломатической среде, которыми располагала Агнес Смедли, и в правительственных и партийных кругах, которые имела Сун Цинлин.

Предусматривалось также ликвидировать связи в германской колонии и Генеральном консульстве. Ликвидации подлежал и Фишбейн – № 11, с его выходом на французскую полицию и «семёновские круги» в Шанхае.

Однако это было только начало сокращения агентурной сети.

Первые результаты этих новаций не заставили себя ждать. Присутствовал в них и позитив. Существенно повысилась, по мнению «Пауля», продуктивность работы пекинских источников. В Пекин «был переброшен наш активнейший и испытанный кит[айский] сотрудник Чжан, который за один декабрь взял в руки имевшихся там информаторов, и продуктивность северной группы значительно поднялась, как это видно из почты № 1», – так Чжана характеризовал «заместитель» отсутствовавшего шанхайского резидента – «Пауль». Однако механическая передача агентов, ранее незнакомых людей, на связь от одного групповода к другому не могла пройти безболезненно.

Произошёл провал, который внёс коррективы в предложенные схемы организации агентурной сети, которые оставались, в основном, на бумаге и пока ещё не заработали.

31 января 1933 года Пауль доложил из Шанхая: «Полиция разыскивает нашего китайского сотрудника Сяо (№ 101). 28 декабря, во время его отсутствия, полиция ворвалась в комнату Сяо, захватила с собою некоторый компрометирующий материал. Зловоние может распространиться от этого на двух наших источников – в Хунани и Цзянси. Обоим приказано скрыться. Сяо сам скрывается в Шанхае. Принимаем меры к перестройке шанхайского аппарата».

«Во избежание неприятностей отправьте Сяо из Шанхая хотя бы в Тяньцзин – Пекин», – порекомендовали 3 февраля из Центра.

В этой ситуации обращает на себя внимание тот факт, что доклад о происшедшем был сделан спустя месяц с лишним, а также, что не было ясности, от какого источника поступил материал, изъятый полицией. Все это свидетельствовало о неуправляемости шанхайской резидентуры её новым временным руководством.

7 февраля 1933 г. из Москвы за подписью Давыдова поступила развёрнутая телеграмма с рекомендациями по локализации провала:

«Наряду с принятием срочных мер в отношении изоляции Сяо, необходимо срочно выяснить, по какой линии идёт провал, насколько и какие ответвления сети он захватывает, имеет ли место провокация. Подробно информируйте. Считаем необходимым выключить всю сеть Сяо, впредь до уточнения объёма провала. Одновременно примите предохранительные меры в отношении основного аппарата резидентуры».

Спустя три дня «Пауль» прислал ответную телеграмму, в которой привёл хоть какие-то конкретные данные:

«Шанхай, 10 февраля 1933 года. По делу Сяо выясняется: из материалов у Сяо в руки полиции попал один документ от офицера хунаньских войск. Прочие материалы нашли в целости. Опасность может угрожать только этому офицеру и через него нашему посреднику в Хунани, но он уже в Шанхае и обратно не поедет. Сяо отправили в Ханчжоу на отдых. Нити провала, по всей вероятности, тянутся с юга, но не исключена и провокация квартирной хозяйки Сяо. 501 (Цай. – Авт.) переброшена также в Шанхай. Дальнейшее выяснение продолжаем».

В телеграмме от 20 февраля Римм сообщил: «… Случай с Сяо не дал до сих пор дальнейших ответвлений. … От сентябрьского провала в Нанкине у нас опасным звеном всё же является Лю (№ 2 в „Характеристике“ „Рамзая“. – Авт.), который сейчас находится в Пекине. Изоляция его и его семейства обходится ежемесячно около 50 амов.

Нельзя ли его перебросить к нам домой».

«Сяо нам здесь не нужен», – отреагировал кто-то из руководства резолюцией на шифртелеграмме, не разобравшись, что речь идёт о другом человеке – о Лю.

К тому времени из Кантона в Шанхай была отозвана Цай. 17 января «Пауль» писал в оргписьме по этому поводу следующее: «2. Кантонская группа слаба в отношении политической информации. С выбытием из строя Туна (мужа Цай) на Юге мы не имеем ни одного политического источника. Только за последнее время Цай нащупала связь с военно-политической академией в Кантоне. Но перспективы ещё не ясны. Учитывая то обстоятельство, что Цай проработала на Юге уже свыше 2-х лет и что она там не имела никакого занятия, дальнейшее её пребывание там становится опасным для неё самой и нашей сети. Мы решили её ещё в конце января послать на юг, для того чтобы забрать оттуда обещанный ей материал (исключительно военного характера) и после возвращения оставить при Хсиао (Сяо. – Авт.), а вместо неё на юг послать политически крепкого парня-китайца. Полагаем Суна, который сейчас в северной части Цзянси, но ждём его возвращения».

А вот что писала о своей новой работе сама Цай:

«101-й (Сяо. – Авт.) сменил Чжана, так как наша работа развивалась и необходимо было разъединить внутреннюю работу от внешней, я была переведена в Шанхай, где я с февраля 1933 г. была ответственна за внутреннюю работу. …Всё остальное (за исключением „меньше 10 % переводческой работы“. – Авт.) делала я сама, например, регулярные отчёты по антикрасным кампаниям, важные документы и отчёты из различных мест».

Обмен нотами между Народным комиссаром иностранных дел СССР и главой китайской делегации на Конференции по разоружению в Женеве о восстановлении дипломатических и консульских отношений между Советским Союзом и Китаем состоялся 12 декабря 1932 г. В рамках восстановления дипломатических и консульских отношений в последующем был решён вопрос об открытии посольств и консульств на территории обеих стран, в том числе посольства СССР в Нанкине и генерального консульства в Шанхае.

А это влекло за собой создание резидентур «под прикрытием» соответственно посольства СССР и консульств. Если бюджетом на это и была предусмотрена специальная статья (что маловероятно, так как переговоры велись долго и без особых результатов), то она не покрывала всех расходов. Поэтому неизбежным следствием открытия новых резидентур явилось сокращение расходов на содержание зарубежных резидентур и, в первую очередь, в Китае. Эта чаша не миновала и шанхайскую нелегальную резидентуру.

Однако от «Пауля» потребовали резкого сокращения – в два раза – расходов на содержание шанхайской резидентуры. «Ваша смета дополнительно сокращена до 1000 амов. Надеемся, что в эту сумму вы уложитесь. Три тысячи амов по апрель ваш курьер получит на севере. Мельников», – сообщалось в телеграмме от 19 января 1933 г., адресованной в Шанхай. Такое сокращение могло быть оправдано только тем, что сужался круг задач, стоявших перед шанхайской нелегальной резидентурой, в связи с появлением новых «легальных» резидентур.

«Пауль» попытался добиться хотя бы небольшого увеличения оговорённой суммы. 3 февраля 1933 года он докладывал о финансовом состоянии в резидентуре: «Бюджет в 1000 амов для нашей работы недостаточен. Наш руководящий и технический аппарат в Шанхае обходится в 720 амов. Поездки на север, если считать через 2 месяца, – 75 амов. Сокращая оклады шанхайским сотрудникам на 10 процентов, наши расходы выражаются в 700 ам. долларах. На всю сеть остаётся только 300 амов, которых обыкновенно хватало лишь на Кантон. По отсеивании наших связей, которое можно провести только к концу февраля, общая сумма на добывание материалов выразится около 800 амов. Убедительно просим оставить нам бюджет в 1500 амов. Если это невозможно, то нам придётся закрыть все наши связи в Пекине (Бэйпине. – Авт.) и Тяньцзине. Срочите ответ. № 56. П.»

В ответ на возражения Римма заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела В. В. Давыдов дал указание «т. Климову»:

«Срочно Ваши соображения по вопросу максимального сжатия сети за счёт отсева мелких и ничего не дающих источников». И соображения последовали.

«Консервируйте агентуру на юге полностью (выделено мной. – Авт.), – предписывалось в телеграмме, отправленной из Москвы 13 февраля 1933 г. – Широко развёрнутая сеть создаёт большие опасности провалов. Необходимо её жёстко сократить, отобрать только наиболее ценных. Сожмите расходы до рамок вашего нового бюджета. В работе руководствуйтесь основными установками нашего плана и общими задачами, стоящими перед нами в Центральном Китае. Давыдов».

Ограничивать шанхайскую резидентуру только задачами, стоявшими «перед нами в Центральном Китае», было непониманием внутриполитической обстановки, складывавшейся в Китае. Кантон и провинции Гуандун и Гуанси, поддерживаемые Великобританией, по-прежнему представляли собой серьёзную угрозу нанкинскому правительству, что нельзя было не учитывать при раскладе сил в стране. В то же время продолжалась японская агрессия, которая перекинулась с Северо-Восточного на Северный Китай. А оттуда и до Бэйпина было рукой подать.

В начале 1933 года в Шанхай из Мукдена вернулся Представитель ТАСС Макс и снова связался непосредственно с Риммом и Стронским и позже с «Абрамом», когда тот, наконец, объявился в Шанхае и «с которым работал в очень тесном контакте до самого отъезда». «До приезда нашего консульства эта работа по-прежнему выражалась в систематической передаче нелегальному аппарату всей накапливаемой информации, организации перебросок людей (в этот период довольно часто)», – писал Макс в 1935 г.

22 февраля в Шанхай пришла телеграмма, сообщавшая об установлении псевдонима для Войдта и о выезде в Шанхай нового радиста «во плоти и крови»:

«Устанавливаем для Войдта кличку „Вот“, которой и пользуйтесь в переписке.

Вильгельм Бюргель[52] – настоящая фамилия выехавшего техника, возможно, примет новую фамилию Рудольф Шраин, но это не окончательно. Имеем сведения о выезде его из Берлина одиннадцатого, других подробностей нет. Явка дана к Воту. Давыдов».

Тем временем демонтаж шанхайской резидентуры, созданной «Рамзаем», шёл полным ходом.

И следом новое указание о сокращении расходов. На этот раз в организационном письме от 5 марта 1933 г.:

«…4. Подтверждаем необходимость жёсткой экономии, сокращения расходов до пределов сметы. Смета у Вас жёсткая, мы это понимаем, но и аппарат у Вас (агентурный) чрезвычайно расплывчатый. Подсократиться можно».

Правда, в этом же письме спохватились, что круг интересов шанхайской резидентуры не может быть искусственно ограничен только Центральным Китаем:

«… 2. Вы неправильно поняли нашу установку в отношении Севера. На Пекин мы обращаем особое внимание. Мероприятия с Чжаном вполне одобряем. В прошлом мы отмечали, что эта сеть мало даёт, материал малоценный, поступает несвоевременно.

На Севере в ближайшем будущем нам придётся создавать особую подрезидентуру. Этот вопрос станет, когда приедет новый товарищ вместо Рамзая».

Спохватились пока только в отношении Севера. На Юге агентура была «полностью законсервирована», а по сути дела, распущена.

В марте в Центр за подписью «Пауля» и «Джона» было направлено письмо, в котором авторы докладывали о предпринятых шагах по сокращению сети, в которой они так окончательно не разобрались:

«I. Мы совершенно согласны с вашим мнением о нашем аппарате, он чрезвычайно разбух и даёт нам материал, который „попадает под руку“. Но надо иметь в виду, что все связи новые и не имеют опыта в работе. Наибольшая трудность заключается в том, что мы лично не встречаемся с первоисточниками (выделено мной. – Авт.), за исключением №№ 5, 6, 8, 21, 10 (Агнесса Смедли, Войт, Фунакоши, Чэнь, Доктор – вписано от руки в Центре. – Авт.) и поэтому отпадает непосредственное руководство ими. Но, несмотря на это, в начале года, в январе, мы разделили основные задания на основании вашей инструкции с приблизительным установлением срока выполнения при встречах с №№ 21, 101, 601 (профессор Чэнь, Сяо, Чжан – вписано „от руки“ в Центре. – Авт.)».

Незнание собственной агентурной сети приводило к неверным утверждениям, «что все связи новые и не имеют опыта в работе», что было далеко не так.

Далее авторы письма докладывали о практических мероприятиях по сокращению сети:

«II. Мы уже приступили к отсеву нашей сети. В 100 (Шанхае. – Авт.) у нас был разбухший аппарат курьеров и переводчиков. Прежде всего мы ликвидировали 2-х курьеров – китаянок (102, 103 [Ло и Су. – Авт.]) и одного переводчика (104. – Авт.). В наших мартовских расходах они ещё будут фигурировать, так как мы должны были им выдать выходное пособие за один месяц. Во-вторых, мы законсервировали наши связи в 500 (Кантон. – Авт.). 500 ежемесячно поглощал много денег. Сохранение этих связей даёт нам возможность ограничить наши расходы до 1400 кит. (американских. – Авт.) долларов ежемесячно. Поэтому мы использовали наши связи на юге для того, чтобы найти заслуживающего доверия работника для экономической и политической информации. Для этой цели через № 5 (Агнес Смедли. – Авт.) мы нашли одного профессора (503. – Авт.). 503 сам занимается экономическими вопросами, имеет также разнообразные связи и возможность их развивать. Он согласен работать с нами и периодически будет посылать нам политические информации, а также экономические и финансовые отчёты. …»

Проведённые сокращения явно были не на пользу резидентуре, ведь «курьеры» выполняли функции связников, а переводчица была просто необходима, памятуя просьбу Центра отправлять материалы на английском языке.

«В 600 (Пекин. – Авт.) работа и организация двигаются очень хорошо, – писали „П. и Д.“. – Мы очень надеемся на них в будущем. Руководство очень затрудняется расстоянием и трудностью связи. … Хорошую текущую информацию из 600 мы, к сожалению, получаем из-за большого расстояния слишком поздно, и для того, чтобы не перегружать работы мастерской, она не может быть своевременно использована. Поэтому мы опять возвращаемся к нашему предложению – послать туда кого-либо из нас или при случае весь аппарат передать другим».

Очень странный пассаж, «чтобы не перегружать работы мастерской». О какой работе шла речь?

«Сеть в 600 изменена следующим образом: №№ 622, 624, 625, 626, – докладывали Римм и Стронский. – Вновь приняты №№ 630, 631, 629, 632. Кроме № 630 никто из них не получает жалованья. Через это мы добились некоторой экономии в наших расходах и принятием новых людей – повышения темпов в работе».

Страсть к изменению нумерации агентов создавала впечатление как у самих авторов, так и в Центре о новых связях, не говоря уже о полной неразберихе, вызываемой подобными новациями.

«Пауль» и «Джон» считали, что последствия провала, происшедшего с Сяо, минимизированы, что он не коснулся агента, чьи документы были изъяты в комнате у Сяо в конце прошлого года и что самого Сяо вновь можно привлекать к агентурной работе:

«IV. Инцидент с № 101 можно считать исчерпанным. Мы уже получили два письма от брата № 101 из 400 (Хунань. – Авт.), что с офицером, документ которого пропал из кофра № 101, ничего подозрительного не случилось. Брату № 101 дано задание наблюдать в дальнейшем за этим офицером, не вступая с ним в связь. Мы опять привлекли к работе № 101, но все связи с техническим аппаратом в 100 (Шанхай. – Авт.) от него отрезали. Технический аппарат (информационное бюро и курьеры. – Авт.) передан № 501 (Цай. – Авт.). № 101 имеет теперь только связи с 200, 300, 400 (Нанкин, Ханькоу и Хунань, соответственно. – Авт.)».

«Пауль» с «Джоном» продолжали настаивать на отправке Лю «домой» – в Москву, так как он по-прежнему находился под угрозой ареста в связи с прошлогодним провалом в Нанкине:

«V. В своё время мы просили разрешения отправить домой Лю, который со своими обширными семейными связями является опасным членом нашего аппарата. № 601 (Чжан. – Авт.) не может его продуктивно использовать, но наши расходы на него доходят до 50 кит. долларов. Аналогично обстоит дело с больным человеком… (Тун, муж Цай. – Авт.). Он почти год лежит в постели. Его содержание каждый месяц нам обходится в 35 кит. долларов, а вместе с поездками – почти 45 кит. долларов. Это слишком большие расходы для нашего урезанного бюджета».

Не дала желаемых результатов предпринятая попытка восстановить связи Рамзая с германскими военными советниками в Нанкине, используя для этих целей Войдта:

«VI. № 6 даёт нам понять, что слишком мало втянут в нашу работу, но с другой стороны, он не оправдал возлагаемых на него надежд. Главным его заданием была связь с профессорами. Он дважды ездил в 200 (Нанкин. – Авт.), чтобы установить с ними связь, но до сих пор из этого ничего дельного не вышло. Нашу связь с профессорами после отъезда Рамзая можно считать ликвидированной, если № 6 не возобновит её».

С женой в Советский Союз через Владивосток возвращался радист Вейнгарт – «Зеппель»:

«VII. № 3, согласно вашим указаниям, уезжает в Висбаден. Он едет вместе со своей женой. Жена его эмигрантка. Судя по разговорам и её поведению, она лояльна по отношению к нам, и скоро она приспособится к новым условиям. Работой № 3 мы очень довольны. Он приехал сюда новичком. На практической работе в течение трёх лет он стал первоклассным мастером. Он проявил большой интерес к своей работе. В нашей работе он выказал себя умным и аккуратным работником, в то же время выполняя в своей собственной работе ответственные задания. № 3 очень усердно занимался у нас политическими вопросами и вопросом социалистического строительства. В политическом отношении он достаточно развит, и после некоторой теоретической подготовки его можно использовать на ответственных постах. Нет никакой опасности, чтобы на него разлагающе подействовало буржуазное окружение. Это вполне наш парень».

Из «старых» связей «Пауль» и «Джон» переняли связь с Сун Цинлин, вдовой Сунь Ятсена, которая по схеме (проходила под псевдонимом «Лия») теоретически замыкалась на Стронского. Однако и этот источник информации, как и немецкие инструктора, вскоре сошёл на нет. Причин тому было две: отсутствие в резидентуре фигуры в качестве собеседника масштаба Рамзая и – основная – перманентная связь Сун Цинлин с представителями Коминтерна, которую Зорге так и не удалось разорвать, тем более что вдова Сунь Ятсена и его воспринимала как представителя Коммунистического интернационала или Наркоминдела.

При этом Сун Цинлин занимала активную общественную позицию, находясь под прицелом китайской и иностранных контрразведок и шанхайских полиций международного сеттльмента и французской концессии. 8 марта в Шанхае состоялась конференция представителей ряда антиимпериалистических и волонтёрских организаций (65 участников). Основным оратором была «мадам Сунь Ятсен», которая выступала от имени «Китайской лиги защиты гражданских прав (создана в конце 1932 – начале 1933 гг.) В качестве основных требований она выдвигала следующие: „1) 80 % войск и все самолеты использовать против Японии; 2) вооружение народа и организация добровольных военных формирований; 3) демократические права … а также освобождение политзаключённых; 4) прекращение наступления на советские районы“.

Сун Цинлин было позволено всё. В народе её воспринимали как „мать страны“, поскольку её муж Сунь Ятсен был объявлен Гоминьданом „гофу“ – отцом государства.

Представитель Исполкома Коминтерна в Китае А. Эверт писал в Москву И. А. Пятницкому о том, как ему удавалось направлять деятельность Лии: „… под нашим влиянием поставила вопрос об освобождении политических заключённых и эффективно разоблачала в прессе террор, пытки и т. д.“.

С января 1933 г. Исполком Коминтерна и его Дальбюро стали постепенно утрачивать возможности влиять на внутрипартийную жизнь КПК. После отъезда временного Политбюро связь с ним свелась до минимума. Радиограммы, посылавшиеся в Жуйцзинь Эвертом, не смогли заменить личного общения коминтерновских эмиссаров с Бо Гу (после отъезда Вана Мина в Москву в качестве руководителя делегации КПК при Коминтерне Бо был избран членом Центрального бюро КПК) и другими вождями партии. Из партийного руководства в Шанхае на какое-то время оставались только Ли Чжушэн, возглавлявший вновь созданное Шанхайское бюро ЦК, и Кан Шэн. Но последний в июне 1933 г. выехал в Москву, где с конца июля под псевдонимами „Пятницкий“, „Кон Син“ и „Босс“ начал работать заместителем Ван Мина, а Ли Чжушэн через год попал в гоминьдановскую засаду, „потерял лицо“ – предал и стал сотрудничать с полицией. В начале октября 1934 г. после нового, и на этот раз – окончательного, провала шанхайской организации партийная работа в этом городе практически сошла на нет. Вскоре после этого Исполком Коминтерна ликвидировал Дальбюро в Шанхае.

В январе 1934 г. был сформирован новый состав Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, в который вошли семь человек: Бо Гу, избранный генеральным секретарём, Ло Фу, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь, Ван Мин, Чжан Готао и Сян Ин.

Всех их, за исключением двух последних руководителей китайской компартии, Зорге не только знал лично, но и летом 1931 г. обеспечил их вхождение в состав временного Политбюро ЦК КПК.

Во второй половине апреля Центр поставил задачу перед Шанхаем помочь в легализации Рамзая в Японии.

„Телеграмма № 516/34

В Шанхай. Тов. Паулю

19/IV 1933 г.

Срочите об использовании возможностей Вота (Войдта. – Авт.) в отношении газет, отдельных лиц, связанных с газетами, которых можно было бы использовать для получения представительства на Японию. Представительство нужно для Рамзая. Мельников“.

В письме из Москвы от 23 апреля 1933 года, адресованного „Паулю“, опять обращалось внимание на поставленную задачу: „…Для его легализации („Рамзая“. – Авт.) мы просили Вас выяснить возможности Вота, его связи с газетным миром и т. д., чтобы он если не дал рекомендации, то во всяком случае указал объекты, которые можно было бы использовать для получения легализации Рамзая. Отсутствие ответа от вас кажется странным. В чем дело? Мы бы не хотели глубоко втягивать Вота в нашу организационную работу, но его возможности использовать считаем необходимым“.

Учитывая продолжительность следования почты из Москвы до генконсульства в Харбине, а оттуда – курьером до Шанхая, рассчитывать на скорый ответ не приходилось. Такие вопросы не должны были решаться и не решались в почтовой переписке. Скорее, это был крик души или отписка.

Уже 24 апреля 1933 года „Пауль“ докладывал в Москву: „Вот может дать рекомендации к редактору Фердинанд Фриед – Теглихэ Рундшау, секретарю Остазиатише Гезельшафт в Гамбурге – доктору Моор, секретарю Фербанда Фюрфернен Остен („Ассоциации по изучению Дальнего Востока“. – Авт.) в Берлине доктору Линде. От Бернштейна (германский представитель „Опенштайн и Коппель“ – железные дороги на Дальнем Востоке – Авт.) в Шанхае – к Магнусу Ульштейну (газетно-журнальный трест. – Авт.), рекомендацию известному бывшему немецкому послу в Японии Зольф от его дочерей Либернштейна [Бернштейна].

Срочите, нужно ли доставить эти письма Рамзаю и куда или же послать непосредственно упомянутым лицам? На какую фамилию нужно составить письма, и какой текст ему подходит? № 158“.

Центр отреагировал через несколько дней:

„Телеграмма № 516/39

В Шанхай. Тов. Паулю

28/IV 1933 г.

Желательны рекомендации для Фрида, Линде и Золф и, если возможно, также для „Тат Крейс“. Надо срочно послать по адресу: „Зорге, Берлин – Шарлотенбург, Кайзердам, 72“. Содержание: „Зорге является хорошим знакомым из Китая, просьба принять и помочь ему в его дальнейших планах на Дальнем Востоке“. Отправку писем телеграфируйте. Сообщите ваше мнение о возможности использования Одзаки, а также его адрес. Дайте легальный адрес для письма вам, а также дополнительную явку“.

7 мая 1933 г. Центр продублировал свои указания Шанхаю:

„Повторяем адрес „Берлин – Шарлотенбург, Кайзердам, 72“. Фамилия, на которую написать и послать рекомендации, „Зорге“, и профессия – журналист, литератор, научный работник. Мельников“.

Уже 30 мая из Шанхая была направлена телеграмма в Москву: „Рекомендательные письма Рамзаю на адрес Кайзердам, 72 посланы Вотом 21 мая через Америку, одновременно – копии непосредственно соответствующим лицам.

Кроме указанных Вами лиц, послано письмо редактору Д. А. Ц. Стреве, бывшему секретарю немецкой промышленной комиссии в Шанхае.

Пауль.

Рамзай извещён по телеграфу через т. Оскара (резидент в Берлине. – Авт.).

Давыдов“.

9 августа 1934 г. уже „Абрам“ (Бронин), наконец прибывший в Шанхай, писал в Центр: „… КОММЕРСАНТ (очередной псевдоним Войдта. – Авт.) нам оказал не одну услугу; напоминаю Вам хотя бы только то, что Р-й свою легализацию построил на письмах Коммерсанта“.

„Коммерсант с согласия Центра дал … Рамзаю рекомендательные письма на имя 2–3 редакторов немецких газет и журналов. На основании этих рекомендательных писем Рамзай получил в Германии представительства этих газет и легализован как корреспондент этих газет“, – значилось в Справке о „Коммерсанте“ от 31 марта 1937 г.

Таким образом, легализация Зорге строилась в том числе и на рекомендательных письмах, полученных с помощью Войдта.

Сам же Рихард Зорге в это время работал над монографией, посвящённой состоянию аграрного вопроса в Китае. Машинистка Лотта Бранн[53] вспоминает: „Он жил в гостинице „Новомосковская“, которая сейчас называется „Бухарест“. Ика писал тогда книгу о Китае, которую он мне диктовал на машинку по-немецки. Я знаю только, что это было в 1933 году, точно в какое именно время, не помню. Ика был очень интересный человек, высокий, тёмный, с характерными чертами лица. Он был всегда оживлён, но в то же время спокоен, он был средоточие силы, в нем было что-то очень привлекательное. Ко всему прочему он был очень обаятельным. В Москве он был весел, видимо потому, что спало напряжение“.

Однако завершить работу над монографией до командировки в Токио Зорге не удалось. Судьба же рукописи неизвестна.

Первоначально, по замыслам Центра, планировалась силами шанхайской резидентуры способствовать развёртыванию токийской резидентуры „Рамзая“ за счёт китайских агентов.

„… В отношении Сяо у нас имеется намётка послать его на острова. По имеющимся у нас сведениям, он знает язык островитян, может хорошо там акклиматизироваться и работать. Если он подойдёт, то надо начать его готовить, пусть изучает язык, страну, агентурную обстановку, устанавливает необходимые связи и т. д. О времени выезда мы вам сообщим. До этого времени его необходимо поддерживать материально. Ваши соображения в отношении его отправки на острова ждём телеграфно“, – сообщал Центр в своём письме от 23 марта 1933 г.

„Сяо для Японии не подойдёт. Он не знает японского языка“, – отреагировали в Шанхае на соображения Центра.

Негативный ответ Пауля по поводу Сяо не обескуражил руководство в Москве и спустя месяц, 23 апреля 1933 г., оно вновь вернулось к затронутой проблеме:

„… Нашу нелегальную резидентуру на островах мы бы хотели подкрепить работником из Ваших мест. Вопрос о СЯО, как Вы сообщаете, отпадает. Но может быть, можно было бы использовать кого-нибудь из старых сотрудников Рамзая. Вопрос личных отношений должен быть учтён. Необходим обязательно туземец, знающий язык островитян“.

И такой китаец, как считал „Пауль“, нашёлся. 29 мая 1933 года он докладывал в Москву: „Фамилия и адрес кит[айского] студента в Токио: К. С. Лику. 133 Тотсука-Чо, Иодохаши-Ку, Токио-Ши. Повторяю: 133 Тотсука-Чо, Иодохаши-Ку, Токио-Ши.

Фамилия Лику – японское произношение кит. знаков …

Рамзай его не знает. Мы отсюда можем написать студенту, что через некоторое время его посетит господин Смит Х., но это не надёжно и не достаточно для установления связи. Можно послать нашего парня в Японию или вызвать студента сюда для установления явки и пароля.

Срочите ответ. № 183. Пауль“.

Спустя месяц выяснилось, что китайского студента использовать нельзя, что свидетельствовало о неизученности предложенной кандидатуры в токийскую резидентуру Рамзая:

„Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 26 июля 1933 года. Кит[айский] студент в Японии, которого мы рекомендовали Рамзаю, перешёл на новую квартиру. Его новый адрес: К. С. Лику. 1541 Нагасаки – Хигашичо. Токио, Тоиошима-ку. Повторяю: К. С. Лику. 1541 Нагасаки – Хигашичо. Токио, Тоиошима-ку.

Предупредите Рамзая, что Лику имел связь с кит[айскими] студентами, высланными из Японии по подозрению в ком[мунистической] пропаганде. Самого Лику якобы не подозревают в участии в революционной деятельности. Полагаю, что последнего можно с крайней осторожностью использовать для зацепки взамен его другого кит. студента. № 220.

Пауль.

II отд.

Надо Рамзая как-нибудь

предупредить.

27/VII Берзин“.

Следом за Вейнгартом „домой“ стала собираться Агнес Смедли.

В марте „Пауль“ докладывал в Москву по поводу Смедли:

„VIII. Как вам известно, № 5 уже давно хотел поехать домой. Она в конце апреля, самое позднее в начале мая, через Висбаден на 3–4 месяца приедет к вам домой. Полагаем, что это будет не без интереса для вас. По нашему мнению, эта поездка необходима для неё и для её будущей работы. Она все время самоотверженно работала на нас, и мы надеемся, что вы, по возможности, поможете ей. Она поедет через Висбаден, и мы просим, если это возможно, устроить для неё то же, что для № 3. Таким образом, мы экономим много валюты. № 5 должна посылать домой более значительные суммы, и если вы найдёте нужным, то можете расчеты с нею произвести дома. Мы просим телеграфного ответа и согласия по этому пункту“.

В середине мая Агнес Смедли с почтой выехала во Владивосток.

А Центр по-прежнему добивался сокращения расходов на резидентуру до одной тысячи американских долларов.

„… 2) Ваши денежные отчёты за декабрь – февраль нами получены, – сообщали „Паулю“ из Центра в марте 1933 г. – За это время мы неоднократно вам сообщали, что ваша смета – 1000 амов в месяц, что ваши орграсходы свыше этой суммы мы покрывать не в состоянии, за исключением тех, на которые вам будет дано специальное разрешение. При этом мы учитывали и тот резервный фонд средств, который у вас имелся в кассе на 1 января 33 года. А также под отчётом у отдельных товарищей и вложенный в „крыши“, считая эти средства особым манёвренным фондом, который может расходоваться только по нашему указанию. Неоднократно мы указывали на необходимость строго укладываться в вашу смету. Мы понимали, что это вам будет трудно, особенно нажимая на вашу разбухшую, малоценную и слабо эффективную сеть“.

Последняя оценка была субъективна и не отражала подлинного положения вещей. Надо было оправдать сокращение расходов – отсюда претензии к качеству агентурной сети и требования из почты в почту к её сокращению. Курс Центра на резкое и далеко не во всём оправданное сокращение агентуры не мог не сказаться и на качестве посылаемых из Шанхая материалов.

„1. С этой почтой идут Вам кое-какие старые оценки. От Вас мы давно не получали хорошей почты. Получаемая почта в количественном и качественном отношении значительно снизилась. Мы это объясняем тем положением, в котором Вы сейчас находитесь и отсутствием частой и регулярной связи с Севером. …“ – отмечалось в почте Центра от 23 апреля 1933 г.

В марте „Р. и Д.“ представили в Центр „План выполнения заданий на первое полугодие 1933 г.“.

Одно перечисление вопросов, подлежащих освещению, со столь обширной географией предполагало наличие мощной и развитой сети агентов-источников, которая вместо её совершенствования и безусловного освобождения от балласта целенаправленно по указанию Центра уничтожалась. Казалось, что Центр живёт в параллельной реальности.

Однако задачи, стоявшие перед резидентурой, никто не собирался пересматривать.

„Пауль“ и „Джон“ просили Центр об одном: позволить им сохранить ежемесячные расходы на уровне „1400 китайских долларов“. Здесь или ошибка перевода или описка самих авторов, речь, конечно, шла о 1400 американских долларах.

В апреле 1933 г. вторично (первый раз – осенью 1932 г.) обокрали фотолавку „Электро“, которая служила общей „крышей“ и для Римма и для Стронского.

„Нашу фотолавку снова взломали, – докладывал 13 апреля из Шанхая „Пауль“. – Похищено товаров на сумму около 1300 амов. Через страховое общество стараемся получить полностью компенсацию. Полиция заинтересовалась действительными оборотами, которые фактически ничтожны.

Явки на адрес лавки больше не давайте. Остаётся пока лишь явка к Воту (псевдоним, присвоенный Войдту. – Авт.)“.

В первых числах июня 1933 г. страховое общество уплатило сумму, на которую оценивались украденные товары – 7100 мексиканских долларов – полностью. Однако вопрос дальнейшего существования лавки осложнялся тем обстоятельством, что страховые общества отказались от дальнейшей страховки. В этой связи было решено, что Джон ликвидирует фотолавку и попытается открыть новую [фотолавку] совместно с кем-нибудь из числа своих „частных знакомых в немецких кругах“.

„Пауль“ же решил подыскивать себе самостоятельно „крышу“. Через некоторое время он решил открыть совместно с „венгерским подданным Михали“ ресторан на паях. С Михали „Пауль“ познакомился в фотолавке, куда тот захаживал как знакомый „Джона“. Несмотря на возражения Центра, вплоть до соображений, что нельзя доверять людям подобной национальности, „Пауль“ всё-таки настоял на своём и внёс требуемую сумму. Истории эта завершилась, как и предсказывал Центр, – „венгерец Михали оказался жуликом, как докладывал позднее Римм, и зажилил мой пай в размере 3500 мексов“.

Выборы в рейхстаг в сентябре 1930 г. наглядно продемонстрировали сильнейший рост фашистской опасности в Германии. В ходе второго тура президентских выборов в марте – апреле 1932 г. за Гитлера отдали свои голоса почти 13,5 млн человек, или 36,8 %; за Гинденбурга, которого поддержала значительная часть правящего лагеря (а также социал-демократические лидеры, призвавшие своих сторонников голосовать за него) – 53 %. За Эрнста Тельмана, председателя КПГ, проголосовало 10,2 % избирателей.

30 января 1933 г. Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером.

27 февраля вспыхнул пожар в здании германского рейхстага. Согласно официальному сообщению, он возник в результате поджога. Пожар рейхстага использовался для неслыханной травли компартии.

28 февраля состоялось заседание прусского министерства внутренних дел, вынесшее постановление об аресте всей комфракции рейхстага и запрете всей марксистской прессы. По всей Германии были проведены аресты антифашистов. КПГ вынуждена была уйти в подполье.

В обстановке террора 5 марта 1933 г. состоялись выборы в рейхстаг. НСДАП удалось набрать более 17 млн голосов (43,7 %). Компартия, поставленная практически вне закона, собрала на выборах 4,8 млн голосов и получила 81 мандат против 101 мандата, полученного на выборах 6 ноября 1932 г.

14 марта 1933 г. Коммунистическая партия Германии была официально запрещена. В мае были разогнаны профсоюзы, в течение июня – июля были распущены или самораспустились все партии, кроме национал-социалистической. Последняя была объявлена „носительницей немецкой государственности“.

В связи с новой политической обстановкой в Германии произошла и резкая перемена в ориентации местной германской колонии. В Шанхае была создана группа НСДАП, перед руководителем которой Х. Газенерлом (Hasenohrl) была поставлена задача выявить в германской колонии коммунистов. Руководитель местных нацистов выехал в Германию, прихватив с собой список подозреваемых им лиц.

Ещё 17 января 1933 г. „Пауль“ докладывал в Центр, совместив в одном из абзацев своего письма сообщение и о Гельмуте Войдте, и об Урсуле Гамбургер:

„Д-р Войдт после возвращения из своей командировки был завален весь прошлый месяц своими фирменными делами. Для нас с него было пока мало пользы. В конце января он предпримет деловую поездку Нанкин, Пекин и Тяньцзинь. Во время этого путешествия он возобновит свои связи с нем. инструкторами. Я имел с ним специальную беседу на тему, что важно узнать от инструкторов. В данное время квартиру Войдта используем для хранения чемодана с архивом. До сих пор он хранился у М-ме Hamburger.

Но её репутация среди местной нем[ецкой] колонии тоже несколько пошатнулась. Появились слухи, что она в Германии якобы была коммунисткой. Мы считаем, что этот чемодан наиболее надёжно можно сохранить у доктора В.“.

Вскоре Урсула Гамбургер получила письмо от родителей, в котором те писали, что у них несколько раз был обыск, в ходе которого спрашивали про неё, указывая, что их дочь находится в Шанхае и является коммунисткой. Одновременно у Войдта был разговор с заместителем уехавшего местного руководителя нацистов, который сказал, что жена господина Гамбургера „им не нравится, она была когда-то коммунисткой в Америке“ и что к ней в дом очень часто „захаживает одна дама“ (очевидно, Агнес Смедли. – Авт.)».

«Товарищи ставят передо мной выбор – работу с ними окончательно прервать и никогда не возобновлять, тогда я могу с мужем и ребёнком остаться в Шанхае, так как я очень запачкана и не могу восстанавливать никакие новые партийные связи, или покинуть Шанхай и ехать в Москву в распоряжение IV Отдела. Я выбрала последний путь», – написала Урсула Гамбургер позже, уже находясь в Москве, о развитии ситуации в Шанхае.

Результатом принятого решения явилась телеграмма «Пауля» от 9 мая 1933 г.: «… условия работы для нашей сотрудницы Гамбургер стали весьма трудными. … Дальнейшее её пребывание здесь может стать и угрозой для нас. Предполагаем в срочном порядке её отправить в центр. Она знает языки и знакома с нелегальной работой. Легко может быть использована дома и за границей».

Сборы были недолги, и уже 6 июня «Пауль» телеграфировал из Шанхая: «Наша сотрудница Гамбургер (её паспортная фамилия), повторяю Гамбургер, выехала на норвежском пароходе Сокудаль и везёт с собой нашу почту № 5. Явка во Владивостоке дана к Леониду. Нами она снабжена билетом до Владивостока. Просим снабдить её билетом до Праги, где она должна оставить своего ребёнка и непосредственно возвратиться обратно в Центр. На обратный путь она имеет деньги от своего мужа. Желательно, чтобы в Центре на вокзале её встретил Зеппель или Агнес».

С отъездом Зорге кампания по защите «Руэггов» постепенно затухает, сопровождаясь спорадическими вспышками. Причинами тому были и невозможность держать эту проблему постоянно в центре внимания на протяжении нескольких лет, и, безусловно, отсутствие Зорге, основной пружины этой кампании.

С его отъездом на родину вызволение супругов «Руэгг» из тюрьмы было возложено на секретарь Дальбюро ИККИ Артура Эверта. 8 апреля он направил доклад в Исполком Коминтерна, в котором, в частности, отмечал:

«…3. Состояние Руэгга и его жены хорошее. Однако все обещания, которые давали различнейшие субъекты из Гоминьдана, намеревавшиеся добиваться их освобождения, остались покуда безрезультатными. Подробности вы узнаете из сообщения редактора „Чайна форум“ (Айзакс. – Авт.)».

Очередная вспышка активности в вопросе освобождения «Руэггов» произошла лишь спустя два года. К этому времени Рудник очередной раз объявил голодовку. Из протокола заседания Политкомиссии Политсекретариата ИККИ от 21 марта 1935 г.:

«Слушали: 31. (7225). – О кампании за освобождение тт. Руэгг.

Постановили: 31 – Возобновить кампанию за освобождение тт. Руэгг без разъяснения мотивов их голодовки. Оставить открытым вопрос о поездке ребёнка тт. Руэгг в Советский Союз и поручить тт. Мифу, Абрамову и Ван Мину решить вопрос о его местопребывании в Китае.

Секретарь ИККИ: Пятницкий».

Супруги «Руэгг» (Рудник и его жена, Моисеенко-Великая) оставались в тюрьме № 1 Цзянсу в Нанкине в течение последующих нескольких лет. 21 августа 1937 г. в связи с японскими бомбардировками города «Руэгги» были выпущены из тюрьмы, якобы под поручительство. Однако подлинная причина их освобождения заключалась в формировании в Китае единого национального антияпонского фронта. Но на этот раз «Руэгги» уже были основательно забыты, и судьба их уже, похоже, никого не волновала. Не найдя поручителя, «Руэгги» спустя две недели сбежали в Шанхай, где жили в изоляции, изыскивая возможность вернуться на родину.

В 1938 г. полиция французского сеттльмента неожиданно напала на их след в одном из книжных магазинов. Сун Цинлин помогла «Руэггам» установить контакт с советским консульством в Шанхае, через которое они направили письмо в Коминтерн Георгию Димитрову (И. А. Пятницкий, основной инициатор кампании по освобождению «Руэггов», к тому времени был репрессирован) с просьбой оказать содействие в выезде из Китая. Прошло почти два года, прежде чем 25 июля 1939 г. Рудник и его жена, Моисеенко-Великая, покинули Китай и вернулись в СССР. В СССР Рудник работал в Московском институте востоковедения, служил в Красной армии (1941–1943), затем работа в Красном Кресте и преподавание в МГИМО. «Это был необычайно тихий, скромный человек, – оставила свидетельство одна из его коллег. – Ходили слухи, что когда-то ему пришлось сидеть в китайской тюрьме, но прямых вопросов на этот счёт ему никто, разумеется, не задавал. Глаза его светились, когда он брал в руки китайские книги, а в разговоре он, случалось, поражал собеседников знанием тонкостей английского языка». Полная противоположность тому горячему и темпераментному Руднику, каким его знали в Вене в 1925 г. Умер он в 1963 г.

В марте 1933 г. представитель Исполкома Коминтерна в Китае, секретарь Дальбюро ИККИ в Шанхае Артур Эверт обращался к «дорогому Михаилу» – Пятницкому с просьбой, которая требовала скорейшего рассмотрения. «У меня безотлагательная просьба, – писал он члену Политкомиссии Политсекретариата ИККИ Пятницкому, – при подборе каждого представителя окажите Ваше влияние на то, чтобы сюда направлялись товарищи с опытом работы в нелегальных условиях или достаточно проверенные. И это касается в меньшей степени владения техникой, чем умения человека не терять головы, не трусить и не проявлять в этой ситуации неосторожности. Я Вам пишу об этом потому, что мы уже имели опыт с Дюпоном (Дж. Кларк. – Авт.)».

Рамзай уехал, а ситуация с подбором кадров Коминтерна для нелегальной работы в Шанхае не изменилась. Результат – предпосылки к очередным провалам, и в первую очередь, среди китайских коммунистов.

В июне произошло событие, имевшее прямое отношение к Смедли, которое могло быть чревато серьёзными последствиями – послужить причиной очередного провала.

«В начале июня бывший секретарь Агнесы (Агнессы, как вариант в переписке. – Авт.) Фэн перебежал к фашистам (синеблузникам), предал свою жену и своего друга – пролет[арского] писателя. Судьба последних двух неизвестна, – докладывал 13 июня 1933 года Римм. – Сам Фэн болтает всё о своём прошлом и знакомствах. Он знает Чэнь, Сяо, Цай и Суна. Чэнь в безопасности, Сяо и Цай он знает как работников по Кантону. Последние проживают в Шанхае под другими фамилиями. Есть опасность встречаться на улице. Суна, квартиру которого он знал, перевели в другой район.

Нанкинской полиции известно, что Агнеса выехала в Центр. № 199. Пауль».

«II отд. Значит, Агнесса уже негодна для Востока. Не провалил он также и Рамзая? Нужно спросить Агнессу», – распорядился 14 июня Берзин.

«По словам Агнессы, Фэн знает всех названных Вами за исключением Суна. Особенно опасается за Чэнь и Цай. Обезопасьте их», – распорядился Давыдов в телеграмме, направленной в Шанхай 17 июня 1933 г.

А 19 июня Агнес Смедли, которая находилась в Москве, представила развёрнутую записку о «моих отношениях с моим бывшим секретарём Фэн Минъю, который теперь стал фашистом и предал свою жену, известную писательницу Тин Лин и своего друга левого писателя Фэн Цзифэна». Причина того, что Фэн Минъю знал многих людей «из нашего отдела», работавших в Шанхае, по словам Смедли, заключалась в том, что он знал их ещё до того, как произошла встреча Агнес с Рихардом Зорге и она «начала сотрудничать с нашим отделом, и до того, как некоторые из китайских товарищей стали работать на нас».

Знакомство Агнес Смедли с Фэном состоялось в середине 1929 г., когда она впервые приехала в Шанхай и зашла в китайский фотомагазин, чтобы сдать на проявку и печать свою плёнку. Служащим этого магазина и был Фэн Минъю. Однажды Смедли попросила его сфотографировать несколько уничтоженных коммунистических журналов, и Фэн, обратив внимание на интерес Смедли к подобным вещам, передал ей несколько своих экземпляров коммунистической прессы. «До того он добровольно собирал для меня много сведений, – отмечала Агнес, – и я узнала, что он имеет связь с лицами, работающими в коммунистической партии, и что его близким другом был личный секретарь Лу Сина, известный старый писатель и лидер Лиги Левых Писателей. Этим другом был левый писатель Фэн Цзифэн».

Смедли, по её словам, обратилась за помощью к Цай, которая «была членом компартии и вместе со своим мужем была одним из основателей Китайской Лиги Левых Писателей, левых учёных, левой культурной федерации и т. д.». Агнес попросила Цай встретиться с Фэн Минъю и поговорить с ним, чтобы составить о нём мнение. Впоследствии Цай с мужем стали близкими друзьями Фэна и принимали деятельное участие в его развитии и самообразовании.

Однажды Смедли попросила Фэна достать ей через его магазин «фотографии из „Норт Чайна Дейли Ньюс“ о захвате тайной коммунистической типографии в Шанхае». Фэн от имени своего магазина обратился в редакцию газеты и попросил копии. В редакции ответили, что «дадут их завтра». Вместо этого на следующий день сыщики Гоминьдана пришли в магазин для того, чтобы узнать у Фэна, кому понадобились фотографии. Последнему, однако, удалось ускользнуть от полиции, и он явился к Смедли, так как идти было больше некуда. Агнес тут же телеграфировала профессору Чэнь Хансену на север Китая, где тот «руководил землемерными работами, спрашивая, не использует ли он Фэна на исследовательской работе». Профессор телеграфно сообщил о своём согласии, и Фэн был отправлен на север Китая. Чэнь невзлюбил протеже Смедли – «он не доверял ему как человеку с личным честолюбием». Агнес не разделяла точку зрения профессора, так как знала его как «очень подозрительного и странного человека, быстро создававшего личные симпатии и антипатии». Фэн так и не завоевал доверия у Чэня.

Когда Смедли вернулась из Кантона в сентябре 1930 г., группа учеников Чэня окончила работу на севере Китая, и профессор отказался использовать в дальнейшем Фэна, который таким образом остался без работы.

«Я уже ряд месяцев работала с Зорге и поехала с ним в Кантон, – писала об этом периоде Смедли. – Ни Фэн, ни Чэнь, ни Цай не знали этого, и я никому об этом не рассказывала. Моя работа была такой тяжёлой, благодаря присоединению к ней работы с Зорге, что я посоветовалась с ним относительно приглашения секретаря, в частности, о Фэне. Он согласился на то, чтобы я его взяла, и он стал моим секретарём. Однажды Зорге попросил собрать для него все сведения, имеющиеся в печати относительно взятия Чанша Красной Армией и послать ему. Он сказал, чтобы я завернула материал в обёрточный материал какой-либо книжной фирмы, напечатала бы его имя и адрес и послала ему в его бординг-хаус. Он попросил меня послать материал с моим секретарём. Я колебалась и спросила, хорошо ли так сделать. Он сказал, что да, так как раз все пакеты приблизительно так выглядят. Я сделала, как он сказал, и дала пакет Фэну, который его доставил. Когда он увидел упаковку книжной фирмы, то он посмотрел на меня, но ничего не сказал. В конце месяца, когда он передал мне счёт в израсходовании денег, которые я ему выдала на расходы, я увидела, что в счёте стояло: „Проездная плата к д-ру Р. Зорге“».

Смедли рассказала Чэнь Хансену, который к тому времени уже сотрудничал с разведкой, и Зорге об описанном выше случае. Чэнь посоветовал послать Фэна к ряду журналистов с пакетами и письмами для того, «чтобы он позабыл про Зорге». Смедли так и поступила.

В качестве секретаря Фэн работал в квартире Смедли, куда приходило много народу. Среди посетителей бывали «Чэнь Хансен, Цай Юн-шан и др., а теперь таковыми являются все китайцы левых группировок». «Фэн сам работал с левыми писателями и часто приносил мне их обращения и т. д. для исправления, переписки или перевода. Затем он начал приносить мне партийные издания, китайскую рабочую корреспонденцию на английском языке для корректирования и писания статей, и я помогала ему писать или иногда писала что-нибудь сама».

«Тем временем Цай Юншан и её муж Тун согласились работать с нами и поехать в Кантон для того, чтобы взять на себя работу, которую мы с Зорге оставили там. Фэн Минъю не было известно об их работе, но он знал, что они едут в Кантон, а он был таким их близким другом, что часто спрашивал меня, не слыхала ли я о них и как им живётся в Кантоне. Я всегда отвечала, что ничего о них не слышала и не знаю, как они там живут. Я никогда не говорила с Фэном о нашей работе, и он постепенно привык не задавать мне ни о чём вопросов, кроме своей непосредственной работы секретаря у меня. Он работал очень много и строго сам, дисциплинируя себя». Фэн начал писать для журнала «Нью Мэсес», литературный журнал левого направления из Нью-Йорка, одним из редакторов которого Смедли работала долгое время. Агнес помогала ему в написании его статей, корректируя и правя их. У Фэна было очень много хлопот, связанных с репортёрской и литературной работой Смедли, и «сам он работал над собой так много», что Агнес должна была сдерживать его. Она отправляла его домой и «заставляла брать за максимум 8-часовой рабочий день».

Во время своей работы с Лигой писателей левого направления Фэн встретил Тин-Лин, известную женщину писательницу, и женился на ней. Фэн познакомил Смедли со своей женой, и они подружились.

«Фэн был очень привязан ко мне, а так как он был молодым юношей 22-х лет, то его отношения ко мне были как сына к матери или как брата к сестре, – отмечала Агнес Смедли. – Я его очень любила, и мы были очень дружны. Мне очень трудно поверить, чтобы он когда-либо мог меня предать». Шанхайская полиция в своих отчётах настаивала на интимном характере их отношений.

Из китайских друзей Смедли, которых по её рекомендации «Рамзай» привлёк к сотрудничеству с разведкой, Фэн Минъю знал Чжана, Чэня, Сяо и Цай.

«Чэнь Хансен известен Фэну как мой близкий личный друг, который помогал мне собирать всякого рода аграрный материал. Вообще, в Китае известно, что Чэнь Хансен является моим близким другом, и нет нужды скрывать это. Фэн знает, что Чэнь помогал мне. Фэн не так хорошо знает Сяо; на самом деле я не знаю, в какой степени он его знает лично. Они редко встречались. Но Фэн очень хорошо знает Цай и может в любой момент встретить её на улице», – оценивала она степень угрозы для китайской агентуры, связанной с предательством Фэна.

В сентябре 1931 г. Смедли освободила Фэна от работы, так как за её домом «наблюдали китайские и русские белогвардейские сыщики». Она ещё использовала его в последующем, тайно встречаясь с ним для получения той информации, которую он по её поручению собирал. «Эта информация никогда не имела военного характера и относилась только» к её журналисткой деятельности, утверждала Смедли. Фэн знал и Ф. Ровер, корреспондента ТАСС, в бытность его секретарём Агнес «он доставлял Роверу то, что» она «находила нужным».

«Я не знаю, помнит ли он имя Зорге, – писала Смедли. – Он был таким способным, что, может быть, и помнит. Но он никогда не видел Зорге, кроме одного раза, когда тот проходил по дороге возле моего дома, как раз когда [Зорге] вышел из моего дома. Зорге увидел его и потом рассказал мне об этом. Но Фэн никогда ни слова не сказал об этом или о чём-либо подобном, что он видел или слышал. Я склонна думать, что с течением времени он совершенно забыл имя Зорге. … Он начал работать в „Китайской рабочей корреспонденции“, партийном издательстве для иностранных рабочих, и был одним из редакторов и издателей. Его знание английского языка и знакомство с газетной работой побудили партию вовлечь его в эту работу. Однажды он пришёл ко мне с просьбой исправить рукопись и второй раз – попросить меня написать что-нибудь для „Китайской рабочей корреспонденции“. Я оказала ему помощь в обоих случаях. Я посоветовала ему быть осторожным с посещением моего дома, так как за мной наблюдали, и сказала ему, что если моя визитная карточка будет на двери, то он может войти, а если её не будет, то, значит, что-нибудь случилось и он не должен ни в коем случае входить. В 1932 г. он сказал, что должен порвать со мной всякую связь, так как он станет одним из редакторов тайной китайской партийной газеты. С тех пор я его больше не видела».

«Нужно хотя бы кратко информировать тов. Р. через Европу – направить письмо в Берлин. 20.VI.33», – распорядился Давыдов.

Одно непонятно: в чём заключалось предательство Фэна по отношению к жене, известной писательнице, и своему другу, левому писателю, которые занимались открытой публичной деятельностью. Как бы то ни было, тот факт, что Фэн «перебежал к фашистам», никак не повлиял на жизнедеятельность шанхайской резидентуры в ситуации, когда «все знали всех», и не привёл к «засветке» Зорге как агента Коминтерна или агента разведки, не важно.

В сентябре 1934 г. Агнес Смедли вернётся в Шанхай и будет снова сотрудничать с военной разведкой, оказывать услуги представителям Коминтерна и поддерживать тесные связи с КПК.

Тем временем, сокращая и преобразуя агентурную сеть, Пауль с Джоном пытались даже её развивать. 22 июня 1933 г. в письме, адресованном в Центр, они сообщали следующее: «… Группа 101 (Сяо. – Авт.) закончила отсеивание своих местных сотрудников, исключив 102, 103 и 104 (входивших в „переводческое бюро“. – Авт.). Вместо этих в качестве переводчика он нашёл профессора Туна (113), прекрасно владеющего английским языком и справляющегося с работой лучше указанных трёх. К группе 101 придана 501 (Цай. – Авт.). Если только нам позволят наши бюджетные возможности, мы думаем 501 послать обратно в Кантон восстановить свои старые связи. Это тем более необходимо, что противоречия между нанкинским правительством и юго-западным блоком все более обостряются».

Из новых «внешних» связей 101-го был выделен 205-й – Чжан (Чжан Тсин. – Авт.), личный друг 101 и работавший уже несколько лет в министерстве иностранных дел. «В этом году он получил повышение и доступ к секретным документам. 101 установил с ним связь в конце мая. От него все информационные донесения шанхайской полиции. С ознакомлением с этими материалами просим прислать нам оценку этого источника», – отмечали «Джон» и «Пауль».

«Для разгрузки № 101 и ликвидации некоторых трений», происходивших между ним и агентом под № 107, последний был выделен в самостоятельную группу. В эту группу вошли, помимо № 107, «под № 110 – младший брат 107-го; следит за кит[айской] прессой и даёт нам дневные и недельные сводки о Красных, правительственных войсках и политических новостях, он же имеет связь через № 111 к фашистской организации „синеблузники“. В предыдущей и настоящей почте вы находите материалы от него».

На севере (600) «Джон» и «Пауль» провели «дальнейшую отборку людей и этим путём значительно освободили аппарат от пассивного балласта». «Думаем, что работа севера от этого не пострадает, – писали они, – а, наоборот, даст возможность № 601 лучше разработать имеющиеся у него связи и найти новые, более полезные. В финансовом отношении это сокращение значительной роли не играет, т. к. ставки кит. сотрудников слишком незначительны. Политическая перемена обстановки на севере наших существующих связей не задела. Перед 601-м поставлена теперь задача обеспечить себя новыми связями во вновь создаваемых правительственных и военных органах». Жена Чжана – № 602 готовилась «на мастера» – радиста. Предполагалось, что она закончит учёбу месяца через полтора. Это предоставляло «возможность открыть на Севере мастерскую местными средствами» и обеспечить «связь с Севером и своевременно использовать их информацию». Организационные перемены на севере выглядели следующим образом: «устранены №№ 621, 622, 623, 624, 625, 627; изменены №№ раньше 631, 629, 626, 628, 630, теперь – 607, 608, 631, 632, 633, 641. Остальные №№ остаются те же».

Что скрывалось за вновь вводимыми номерами, оставалось только предполагать, так как измененные номера – 631, 629, …, 630 – уже были раз изменены до этого.

Кантонский работник, проходивший ранее под № 503, «теперь № 504, мало пока делает», отмечали Римм и Стронский. Предполагалось «для оживления этой связи, несмотря на убожество наших средств, с ним повидаться и выяснить дальнейшую его пригодность».

И только 28 июля 1933 г. Центр, наконец, обратил внимание на непрекращающуюся чехарду с номерами агентов:

«В Шанхай. Тов. Паулю

28.7. 1933 г.

Нумерация Вашей сети не совпадает с рамзаевской. Следующей почтой пришлите отчёт о сети с подробнейшей характеристикой каждого источника. Из сети подберите китайцев наиболее ценных для повышения квалификации и использования в военное время. …»

О каком сокращении агентурной сети могла идти речь, если Пауль и Джон за семь месяцев умудрились дважды поменять нумерацию большей части агентов, не удосужившись представить на них характеристики. А Центр добивался сокращения сети, не имея представления о её подлинном состоянии, равно как и шанхайские руководители.

Заместители «Рамзая» – «Пауль» и «Джон» – ни одного агента не завербовали, ибо, будучи совладельцами мелкой, убыточной лавки, не имели доступа в интересовавшие слои общества в Шанхае.

2. «Эта тройка – одно из главных достижений нашей работы здесь» («Абрам» – «Старику»)

Написать характеристики на связи резидентуры К. М. Римму так и не пришлось – в начале августа в Шанхай прибыл долгожданный резидент «Абрам», Я. Г. Бронин, на полгода позже намеченного срока.

С октября 1930 года по февраль 1933 года «Абрам» находился на нелегальной разведывательной работе в Германии в качестве помощника резидента. Хотя ещё 4 октября 1932 г., т. е. за неделю до принятия решения об отзыве «Рамзая», вызванного провалом в Нанкине, ему сообщили, что замена «приедет через месяц, полтора».

Бронин уехал из Берлина только в конце февраля после прибытия замены. По первоначальному плану он должен был встретиться с Зорге в Москве, чтобы по всем правилам принять от него шанхайскую агентурную эстафету. Но когда «Абрам» приехал в Москву, «Рамзая» там уже не было. Нормальная передача дел шанхайской резидентуры, к сожалению, не состоялась, и многое из того, что мог бы Бронину сообщить «Рамзай», до него, по всей вероятности, так и не дошло.

После двухнедельного инструктажа, в ходе которого Бронину навряд ли удалось ознакомиться со всеми материалами, относившимися к шанхайской резидентуре, он выехал в Вену, где должен был получить паспорт и оттуда следовать в Шанхай через Берлин. Однако непредвиденное развитие событий, связанное с просчётами в «выводе» Бронина в Китай, на долгие месяцы задержало его прибытие в Шанхай и, более того, чуть вообще не сорвало приезд.

В Китае Абраму предстояло проживать по австрийскому паспорту, который он должен был получить в Вене. Было решено, что в Шанхай он отправится через Италию, предварительно остановившись на некоторое время в Берлине, чтобы осуществить мероприятия, связанные с будущей легализацией. Из Италии в Шанхай он должен был прибыть в конце мая – начале июня, конечно, при условии, что все пойдёт нормально.

Из Москвы Бронин выехал по шведскому паспорту. В Вене он поменял его на другой, тоже шведский паспорт, но без всяких следов пребывания в Советском Союзе. В Вене в течение двух недель с участием представителей венской резидентуры ему был оформлен «с иголочки новый» австрийский паспорт, по которому он должен был выехать в Китай. Это был подлинный паспорт. Абрам своей рукой написал заявление в венскую полицию с указанием имени, фамилии, даты и места рождения и венского адреса. Невымышленными были лишь сообщённые им личные приметы. К заявлению, кроме фотокарточки, был приложен так называемый «Heimatschein» (документ, свидетельствовавший о принадлежности к коммуне и служивший свидетельством о гражданстве).

«Первый и единственный раз в моей агентурной деятельности, – вспоминал Бронин, – я обладал таким замечательным документом, но радость моя была непродолжительной, так как сразу же начались злоключения с этим, казалось бы, безупречным паспортом».

Когда «Абрам» предъявил свой паспорт австрийскому полицейскому чиновнику при приближении к немецко-австрийской границе, тот заявил:

– Этот паспорт я оставлю у себя.

Заметив китайскую визу, он сказал:

– Вы, конечно, через Россию поедете?

Бронин показал свой билет Триест – Шанхай. На это чиновник заметил, что направление всегда можно изменить. Затем он обратил внимание на то, что в билете значилось «Dr. Kremer», а в паспорте слово «доктор» отсутствовало. Хотя об этом ещё в Москве было обговорено. Однако ни в «Heimatschein», ни в паспорте слова «доктор» не оказалось. Обратил внимание чиновник и на то, что в паспорте глаза характеризовались как «blau», в то время как глаза у Абрама были не голубые.

О чём думали сотрудники венской резидентуры, обеспечивавшие оформление легализационных документов, и куда смотрел сам Абрам, когда получал готовые документы?

При обыске чиновник обнаружил в какой-то шели портфеля клочок бумаги с русскими буквами, который Абрам по небрежности не вынул перед отъездом.

Когда в оправдание Бронин указал, что он родом из Львова и поэтому немного знает польский и русский, чиновник заметил:

– Ну, русский-то вы лучше знаете, чем польский.

Однако разбирать текст на бумажке он не стал.

Чиновник допросил разведчика, где он жил в Вене, где учился и т. д. Сказал, что должен поставить в известность Вену и Берлин и мог бы сейчас же арестовать Абрама.

Причин происшедшего было несколько. Обстановка в Австрии в этот период ухудшилась. В связи с приходом Гитлера к власти австрийские нацисты приобрели большое политическое влияние, что объясняло усиление политического контроля над иностранцами и подозрительными лицами. Но главной ошибкой было решение ехать по Австрии с австрийским паспортом, в то время как немецкое произношение Абрама, по его словам, «было явно не австрийским ни в смысле общего звучания языка, ни в отношении произношения отдельных слов». Да и само его немецкое произношение не могло соответствовать тем диалектам, на которых говорили в Германии. К этому следует добавить и допущенные ошибки в оформлении паспорта (в части примет) и найденный клочок бумажки с русским текстом.

Австрийский чиновник отобрал паспорт Абрама, немецкий контроль к нему не явился. Вне всяких сомнений, что чиновник передал паспорт немцам, а последние известили Берлин, чтобы разведчика по прибытии поезда «встретили». Проводник всю ночь бодрствовал, выключать свет в купе было запрещено. Перспектива, которая ожидала Абрама в Берлине, не оставляла никаких иллюзий. Нацистские полицейские чиновники сразу же займутся выяснением его личности. Они легко смогут установить, что доктор Кремер по указанному адресу не проживал и что предъявленный паспорт, невзирая на его формальную подлинность, фальшивый. Только за это по действовавшим законам того времени полагался год тюремного заключения. Кроме того, как отмечал сам Бронин, по меткам портных и магазинов на его костюмах могли добраться и до фамилии, под которой он два с половиной года проживал в Берлине (сколько промахов одновременно). Особый интерес у гитлеровских властей должно было вызвать подозрение австрийского чиновника в том, что он имеет отношение к русским.

Было совершенно ясно, что продолжение маршрута до конечной станции вело в руки гитлеровских чиновников. Что делать? Единственный выход – сбежать из поезда. Окно в купе не открывалось, значит, уйти можно было только на остановке. По пути от австрийской границы до Берлина было всего три-четыре остановки, из них единственная остановка в большом городе – в Лейпциге, остальные – в небольших населённых пунктах. От мысли незаметно сойти на маленькой станции Абрам сразу отказался. Во-первых, пассажиры редко выходят на таких остановках, и попытка сойти с поезда сразу же вызовет подозрение проводника. Во-вторых, даже если бы ему это и удалось сделать, то в небольшом населённом пункте было бы легко напасть на его след.

Оставался Лейпциг. Только Лейпциг! Поезд прибыл на эту станцию около шести утра. Все свои действия Абрам продумал заранее. Главное – было сохранить внешнее спокойствие.

Бронин открыл дверь купе. В коридоре стоял проводник. Абрам был без пальто, на голове не шляпа, а кепка: все говорило о том, что он выходит на несколько минут. Абрам объяснил, что собирается выйти купить газету. Проводник посмотрел на него, перевёл взгляд на его багаж: пять добротных чемоданов, как и полагалось человеку, отправлявшемуся в дальний путь. Проводник ничего не сказал, и Абрам спокойным шагом, даже чуть медленнее, чем выходят пассажиры, направился к выходу. Так же медленно он подошёл к барьеру, отделявшему перрон от вокзальных помещений. Это было, пожалуй, самой важной из продуманных им деталей. Абрам не сомневался, что за ним, конечно, следили из окна вагона и любое поспешное движение могло навлечь на него подозрения. Конечно, такая медлительность стоила ему невероятных усилий. У барьера спросили билет. Кивком головы он указал на поезд и произнес: «Schlafwagen» (спальный вагон) – и прошёл. Как только Абрам оказался в помещении вокзала среди спешившей на поезда толпы, он быстро направился к выходу. На привокзальной площади сел в первый подошедший трамвай и ехал до тех пор, пока кондуктор не предупредил, что следующая остановка – конечная.

Было семь часов утра, до открытия магазинов оставалось ещё два часа. Абрам побродил по городу, потом купил шляпу и пальто, чтобы придать себе более респектабельный вид. Затем договорился с водителем такси, чтобы он отвёз его в Берлин, объяснив такую спешку телеграммой о серьёзной болезни матери, подходящего же поезда не было. Около часу дня Бронин был уже в Берлине.

Теперь все зависело от того, состоится ли его встреча с «Оскаром» – Оскаром Стиггой[54], назначенная в тот же день – 3 апреля – в 18.00 в одном из берлинских кафе.

Если бы «Оскар» по какой-либо причине не явился, то встреча переносилась на следующий день, на тот же час, в том же месте. Если бы встреча не состоялась, то Абраму пришлось больше суток болтаться по городу, без документов на руках. К счастью, Оскар явился ровно в назначенное время, и Бронин был помещён на конспиративной квартире, где он безвылазно пробыл около двух месяцев.

Под непосредственным впечатлением происшествия в поезде «Абрам» начал опасаться, что не сможет продолжать работу за рубежом. 4 апреля он передал в Центр через «Оскара» сообщение: «Все это чрезвычайно удручает. Очень хотелось потрудиться на новом месте, но не получилось. Если на ближайшее время работа за кордоном для меня исключена, то всё же в дальнейшем, надеюсь, работать ещё можно будет».

Но уже через неделю «Абрам» передал в Москву:

«Я имел достаточно времени, чтобы в полном спокойствии обдумать дальнейшие перспективы. Мне кажется, что через некоторое время я всё же смогу поехать по намеченному направлению. За месяц я настолько изменю внешность, что с новым сапогом можно будет двинуться в путь. Как мне не раз приходилось убеждаться, лишь замена пенсне очками и изменение причёски настолько меняли выражение моего лица, что люди, хорошо знакомые, не сразу меня узнавали. Если к тому же брови сделать более тонкими и отрастить усы (что я уже начал делать), то я с приличным сапогом смог бы проехать даже в том случае, если моя карточка будет находиться на всех пограничных пунктах. Для большей безопасности можно избрать другое направление – через Сибирь или Америку».

Центр не сразу принял предложение Абрама. 23 апреля в Шанхай была отправлена телеграмма: «Вопрос с приездом к Вам Абрама временно остаётся открытым и, возможно, на длительный срок». Даже 16 июня в Шанхай передали: «Абрам пока в Берлине, и выезд его задерживается на неопределённое время».

Конспиративную квартиру «Абрам» оставил в конце мая и поселился в пансионате, «перейдя на свою добрую старую „липу“ (паспорт на фамилию Розенфельд. – Авт.), по которой в своё время благополучно прожил в Берлине два с половиной года». 12 июля Бронин с новым паспортом отправился в Шанхай из итальянского порта Бриндизи.

«Абрам» приехал с намерением открыть в Шанхае контору представительства разных промышленных фирм и одновременно намечал писать корреспонденцию в некоторые немецкие газеты в Австрии. Ни один из этих планов не был осуществлён до конца, и постепенно Абраму пришлось совершенно «свернуться» в смысле легализации, не имея никакого более или менее солидного прикрытия.

«Абраму» всё-таки удалось встретиться с «Рамзаем» в Берлине в июне 1933 года. Встретились они в открытом кафе за городом, в послеобеденный час, когда посетителей бывает очень мало.

«Начну с внешности Рамзая, – вспоминал Бронин. – Выше среднего роста, статный, широкоплечий, он был весьма представительным мужчиной. Высокий лоб, острый взгляд пытливых глаз; морщины – отпечаток умственной работы, переживаний и раздумий; характерное выражение смелости и волевой решительности. Это интересное, значительное лицо быстро не забывалось. Достаточно было хоть раз в него вглядеться, чтобы определить, что это человек, твердо уверенный в себе, закалённый большим опытом жизненной борьбы. По выражению лица могло казаться, что Рамзай несколько высокомерен, но в действительности этого не было. По отзывам тех, кто с ним сталкивался ещё в Москве, он был хорошим товарищем, с которым легко устанавливались дружеские отношения.

Такой внешний облик мало подходил бы разведчику, который старается не привлекать внимания окружающих и незамеченным растворяться в толпе, но при планах Рамзая занять в Токио видное положение в обществе внушительная внешность только помогала. Кажущееся высокомерие как нельзя лучше подходило к его будущему амплуа нациста… Многие его японские коллеги по печати видели в нем типичного высокомерного нациста и избегали его».

И еще из воспоминаний Я. Г. Бронина о Зорге: «Помнится, с какой революционной страстностью он говорил о политической ситуации, о росте фашистской угрозы. Тяга к революционному действию, к революционной борьбе была до минирующей чертой характера Зорге, хотя за аналитическим складом его ума эта черта не всегда была различима. Главное впечатление, которое у меня осталось от Зорге, это – его целеустремленность, целеустремлен ность разведчика-коммуниста, закаленного большим опытом нелегальной работы».

«Рамзай» дал «Абраму» общую характеристику китайской агентурной сети. Несколькими яркими штрихами он обрисовал своеобразную общеполитическую обстановку в Китае, рассказал о характерных чертах агентурной обстановки в Шанхае. Говорил Зорге очень уверенно, с той твёрдостью суждений о вопросах агентурной работы, которая вырабатывается только в результате большого опыта.

«Мы договорились о формах конспиративной связи между Токио и Шанхаем. – Вспоминает „Абрам“. – С конца 1933 года и вплоть до моего ареста в Шанхае в мае 1935 года мы поддерживали довольно регулярные контакты. В течение этого времени я пять или шесть раз направлял к Рамзаю своих людей за почтой, передавал по своим двум радиостанциям отдельные телеграммы токий ской резидентуры, когда у них не ладилась связь с „Висбаденом“ (Владивостоком). Мы вели с Рамзаем конспиративную переписку (Центр предоставил нам для этого специальный шифр), он имел шанхайский конспиративный адрес на случай срочных сообщений. В общем, я за эти полтора года мог „с близкой дистанции“ наблюдать за развертыванием работы токийской резидентуры. Впоследствии мне приятно было узнать, что в письме Центру от 1934 года Рамзай подчеркивал „исключительную товарищескую готовность помочь, которую проявляют наши люди в Шанхае“».

«Абраму» пришлось работать в качественно иных условиях, нежели «Рамзаю». В связи с восстановлением советско-китайских дипломатических отношений в середине 1933 г. были открыты советские посольство в Нанкине и генеральное консульство в Шанхае. Параллельно с этим ставились и новые задачи.

Свидетельством этому являлось оргписьмо из Центра от 16 августа 1933 г., адресованное «Дорогому Абраму!»:

«1. Подтверждаем получение Вашей почты за № 7 и 8.

…

2. Вам нужно в возможно короткий срок войти в курс дела и освободить Пауля, который будет переброшен в Тяньцзинь с непосредственным подчинением Центру. Свой переезд Паулю необходимо серьёзно обмозговать и доставить нам свои соображения. Нам кажется, что Паулю надо подчинить группу № 601 и к моменту развёртывания работы иметь китайского радиста для связи с Висбаденом. Джон останется у Вас. Такая реорганизация обеспечит нам своевременное освещение одного из важнейших направлений Севера и даст Вам возможность развить работу в Вашем районе с переносом центра тяжести работы на остров (выделено мной. – Авт.) и облегчит Вашу смету, которая после выделения Пауля составит по-прежнему 1000 золотых ам. долларов.

3. Аппарат резидентуры нужно постепенно заменить китайскими работниками. В первую очередь это касается радистов и Ваших помощников. Присмотритесь к своим работникам и наиболее надёжных выделите для обучения дома. Это дело весьма серьёзное и требующее срочного разрешения. Вопрос о каждом кандидате будем решать по телеграфу. Параллельно с этим нужно думать и о надёжных работниках для острова.

4. Наличие в Вашем непосредственном соседстве Эдуарда и Шена снимает с Вас заботу о почтовой связи с нами, освобождает Вас от громоздкой почты (покупка официальных изданий возложена на Эдуарда) и обеспечивает Вам полное содействие во всей вашей работе со стороны этих товарищей. Установите с ними тесный контакт, но не в ущерб конспирации.

5. Посылаем оценки на 32 поступивших от Вас материала. Из них: ценных – 5, ср[едней] ценности – 24 и малоценных – 3».

Следует оговориться, что это были оценки на почту, отправленную ранее Риммом и Стронским. Как окончательное, сообщалось решение о переброске «Пауля» в Тяньцзинь с рекомендацией подчинить ему группу № 601 и придать китайского радиста, на которого училась жена 601.

«Эдуард» – Артур Яновичем Сярэ (представитель ОМС ИККИ в Пекине в 1924–1927 гг.) – был псевдоним руководителя резидентуры IV Управления под прикрытием должности первого секретаря полпредства СССР в Нанкине, а «Шен» – псевдоним военного разведчика, сотрудника консульства в Шанхае.

Установки на «тесный контакт» с ними шли вразрез с ранее принятым Постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 1927 г. и принятыми в его развитие решениями о переводе разведки на «нелегальные позиции», или же эти решения трактовались расширительно. Хотя и Рамзай передавал почту курьерами (и получал её) в Генеральное консульство СССР в Харбине, что, по сути, являлось тем же самым. Однако при наличии советского консульства в Шанхае существенно упрощались вопросы организации связи шанхайской резидентуры с Центром, делая её более оперативной, практически незатратной, но отнюдь не конспиративной и надёжной.

Обращает на себя внимание также установка на «перенос центра тяжести работы на остров» – на Японию.

Получив благословение Центра, «Абрам» прибыл из Москвы с твёрдым намерением резко сократить агентурную сеть.

«Когда мы с Паулем и Джоном стали разбирать каждого агента, – писал в своих воспоминаниях „Абрам“, – то оказалось, что они не всегда точно знали, какая конкретно фигура кроется за тем или иным номером, не всегда могли сказать, какие агентурные материалы поступали от такого-то человека, была ли его информация устной или документальной. Некоторые числились в сети лишь потому, что „дали согласие работать“. Но были и ценные агенты. Надо сказать, что сама дислокация сети далеко не во всём соответствовала задачам, поставленным к тому времени Центром. Основная задача резидентуры состояла в раскрытии антисоветских военных планов японского империализма; активность английских и американских империалистов и гоминьдановцев мы должны были освещать в сочетании с этой главенствующей проблемой. Другим весьма существенным направлением нашей информационно-разведывательной работы было освещение борьбы Чан Кайши с китайской Красной армией. В этом свете такие районы, как Кантон или провинция Хэнань, не представляли большого интереса».

Однако следует отметить, что ни к приезду «Абрама», ни тем более до него задача резидентуры не состояла в раскрытии «антисоветских военных планов японского империализма», эта задача была поставлена впоследствии. При этом даже такая сверхважная задача, как раскрытие «антисоветских военных планов японского империализма», не могла быть всесторонне освещена без японских планов в Китае и глубокой оценки внутриполитической обстановки в стране и внешнеполитического курса Китая. Поэтому затеянная Центром и Брониным тотальная «демобилизация» существовавшей агентурной сети никоим образом не была оправдана.

Поспешность, с которой «Абрам» начал расправляться с имевшейся агентурной сетью, удивляет, принимая во внимание, что на ознакомление с агентурой в ходе двухнедельного пребывания в Москве у него просто не было времени.

Сокращение агентурной сети, особенно столь существенное, как в Шанхае, представляло собой чрезвычайно серьёзную и ответственную операцию, при проведении которой должно было быть учтено следующее:

– сокращение должно разрешить главную задачу – сохранить всё то, что представляет реальную ценность для разведывательной работы. Именно такой подход должен был являться основным критерием для оценки успеха проведённого мероприятия;

– очистить нелегальный аппарат от агентурного балласта;

– для резидентуры не должно возникнуть каких-нибудь осложнений со стороны людей, обиженных сокращением. Поэтому нужно было осмотрительно поступать в отношении агентов, которые в случае отчисления были в состоянии нанести вред резидентуре.

Уже 27 августа 1933 г. «Абрам» докладывал в Москву:

«Дорогой Старик.

Целиком уже принял „бразды правления“. Изложу мои первые наблюдения и выводы.

а) Пришлось первым делом заняться финансами. Благодаря систематическому значительному перерасходу в течение всего текущего года касса оказалась в далеко не блестящем положении. Съеден весь фонд, накопленный в прошлом году в результате недорасходования сметных денег, мы без всякого манёвренного фонда и с очень большими трудностями наскребли достаточно денег, чтобы продержаться сентябрь до получения новых сметных денег. …

б) Я принял ряд „революционных“ решений в целях „санирования“ наших финансов. Перманентный перерасход отнюдь не являлся неотвратимым законом природы, а исключительно результатом того, что деньги на источников расходовались довольно-таки легко и довольно-таки бестолково. Для китайца мексиканский доллар значит раза в три – четыре больше, чем для немца марка; между тем здесь доллары раздавались в три – четыре раза легче, чем я в Берлине привык тратить наши марки. Вокруг и около нашего аппарата кормилась группка самых доподлинных нахлебателей с их семьями, не говоря уже о том, что 3/4 источников (большей частью в кавычках) были нам совершенно бесполезны как по персональной немощи, так и в силу подлинных задач нашей работы. Для примера приведу „ханькоусскую группу“ из 6 человек, стоившую нам с расходами на поездки не меньше 300 мексиканских долларов в месяц, по Северу с 900 до 300 и т. п. Сентябрьско – августовские расходы уже нельзя было менять и урезать, мы будем строго-настрого придерживаться сметы, которая достаточна по настоящему уровню нашей работы. [Комментарий Давыдова напротив этого отчёркнутого „Абрамом“ абзаца: правильно. – Авт.]

…

Всё, что было ценное и здоровое, мы сохранили, а сосредоточение средств и внимания на меньшем количестве объектов даст возможность полностью использовать возможности действительно ценных людей и повысить уровень работы. Надеюсь, что Вы в этом убедитесь по последующим почтам.

Из китайцев, относящихся к аппарату, мы оставили следующих: 1) Сяо (Шанхай) (101). 2) Цай (Шанхай) (501). 3) Чжан (Север) (601). 4) Жена Чжана (приспосабливается для радиостанции Пауля) (602).

Сяо, Цай и Чжан – прекрасные, надёжные работники, наиболее крупным, наиболее серьёзным из них является Чжан. Эта тройка – одно из главных достижений нашей работы здесь (здесь и далее выделено мной. – Авт.).

Отставили мы: 1) Лу с братом (107) (будущий предатель, который будет проходить в резидентуре „Абрама“ под № 103. – Авт.). Суна (105). 2) Лю (603). Первые два в Шанхае, третий – на Севере. С первыми двумя, видимо, удастся расстаться по-хорошему. В течение трёх месяцев, до подыскания ими работы, они будут получать от нас небольшую денежную субсидию. Лу мы, впрочем, в дальнейшем, возможно, используем для отдельных заданий, из этой тройки он наиболее ценный.

Труднее будет с Лю (№ 2, „Ганс“ при „Рамзае“. – Авт.), парень по всем данным паршивый, а знающий много. Была с ним недавно история, что он материал, данный ему для перевода, сбыл за деньги в китайскую газету. Мы пока сократили ему жалование со 110 до 55 долларов в месяц и предложили искать работу. Если со стороны вашей не будет возражений, а Лю удастся уговорить, то наиболее верным решением дела было бы послать его в деревню (в Москву. – Авт.)».

Но осуществить это оказалось невозможным. «Пауль» впоследствии использовал 603-го в своей резидентуре.

«Из всей великой и обильной сети китайских источников, – докладывал далее „Абрам“, – мы оставили только следующих:

1) 205 – Нанкин, министерство иностранных дел, департамент разведки.

2) 206 – Нанкин, военное министерство, департамент арсеналов.

3) 608 – Север, секретарь брата Чжан Сюэляна.

Это – наша основная тройка источников, на которой сосредотачиваем всё наше внимание и от которой ждём еще многого.

4) 504 – единственный кантонский источник, который нам за 40 мекс. долларов в месяц будет присылать ежемесячные подробные доклады о положении в Кантоне. Этой почтой идёт его доклад, на мой взгляд неплохой.

5) 122–19-я армия.

6) 301 – Ханькоу, с ним хотим урегулировать дела в отношении Ханькоу, как с 504 в отношении Кантона. Но дело ещё не выяснено.

Наполовину к аппарату, наполовину к источникам надо отнести:

7) 108 – так называемого „шопмена“, ценного человека, через которого держим связь с 206.

Как видите, сеть осталась маленькая, но она реальная и эффективная. Следующей почтой пришлём подробную характеристику сети в нынешнем её виде».

Из вышеперечисленных агентов-источников подавляющая часть были привлечены к сотрудничеству ещё при Рамзае. Это – №№ 206 (бывший № 101), 608 (бывший № 203 или 205), № 122 («Абрам» приведёт этого агента в одном из писем под № 121 и только потом ему был возвращён № 701, под которым он проходил при «Рамзае»). Остальные же агенты были завербованы групповодами «Рамзая» уже после его отъезда: № 205 (Чжан Син) – Сяо, ставшим уже при Пауле и Джоне № 101; № 301 (Ван Чжан-хань, журналист в Ухане) – Чжан, при «Пауле» и «Джоне» получившим № 601. № 504 (Хун Кин, профессор института им. Сунь Ятсена в Кантоне) был рекомендован для привлечения к сотрудничеству Агнес Смедли.

При работе под руководством «Абрама» произошло развитие возможностей некоторых из вышеперечисленных агентов-источников, что позволяет по-новому посмотреть на их деятельность:

«205-й работал в министерстве иностранных дел в Нанкине, имел доступ к некоторым секретным материалам. Регулярно давал копии телеграмм, посылаемых в МИД китайскими послами за границей. Кроме того, от 205-го поступали сводки штаба шанхайского гарнизона. К сожалению, эти, безусловно, нужные материалы поступали нередко с изрядным опозданием, что снижало их ценность. Политически надёжный человек, 205-й в то же время не любил рисковать и свои возможности до конца не использовал. По определению Центра: ценный агент, при желании может дать многое. Был завербован в конце 1932 года китайским помощником резидента 101-м, начал активно работать с весны 1933 года. С 1927 года состоял членом китайской коммунистической партии, но потерял с ней связь в 1930 г.».

К этому следует добавить, что от него поступали секретные информационные донесения шанхайской полиции.

206-й работал в Нанкине в бюро арсеналов военного министерства. Добываемые им ежемесячные доклады министерства рассматривались Центром как «очень ценные». Отмечалось, что в них «довольно полно освещалась армия Чан Кайши», что благодаря этим докладам 5-му отделу предоставляется возможность «слушать все радиостанции Чан Кайши, как на фронте, так и в тылу». «Чтобы заставить его работать, требовался постоянный нажим. В частности, когда чанкайшисты имели военно-политические успехи, агент ослаблял работу и его приходилось „подбадривать“».

504-й («Чудак»), профессор-экономист с большими связями, был единственным агентом, которого Абрам решил держать в Кантоне. «За небольшое вознаграждение он ежемесячно посылал нам подробные политико-экономические доклады о положении в Кантоне».

701-й (Chen Siao-han), к моменту вербовки состоял секретарём штаба 19-й армии, отличившейся в боях против японцев в Шанхае в 1932 году. Использовался как военный информатор. «Очень развитой и надёжный человек»; работал в основном по идейным мотивам. Завербован китайским сотрудником аппарата 103-м. В 1927 году 701-й был членом китайской коммунистической партии, но потом потерял с ней связь.

Вопрос в отношении сокращения 105-го разрешился просто – он устроился на работу в кино, и в течение трёх месяцев ему выплачивалось небольшое жалованье.

О № 103-м (который впоследствии стал предателем) «Абрам» в письме сообщал, что с ним, как и с 105-м, видимо, удастся расстаться по-хорошему и что в течение трёх месяцев, до подыскания им работы, 103-й тоже будет получать от резидентуры небольшую ежемесячную субсидию. Но далее говорилось: «Впрочем, в дальнейшем мы его, возможно, используем для отдельных заданий». «К такому решению мы пришли, конечно, вместе с Паулем и Джоном, которые знали 103-го давно», – подчеркнул коллегиальность решения Абрам.

«Абрам» забыл включить в агентурную сеть «Коммерсанта» – Войдта и № 112 – Чэнь, которому он впоследствии присвоил псевдоним «Учитель» (№ 21); о них он упоминает в последующих документах.

Реакция Центра на августовское письмо Абрама была положительна:

«…3. Ваши первые организационные шаги вполне соответствуют нашим установкам, данным Вам лично здесь и посланным дополнительно. Вы правильно поняли свои задачи и правильно начали проводить их в жизнь».

Прилагалась и оценка направленных из Шанхая материалов:

«2. При сём оценки на 111 поступивших от Вас материалов. Из них: ценных – 29, ср[едней] ценности – 73, заслуживающих внимание – 1, малоценных – 8. Продукция в общем неплохая. В дальнейшем учтите наши оценки и улучшайте качество». Но это по-прежнему были ещё материалы, полученные в бытность Пауля и Джона в основном от агентов, завербованных ещё при Рамзае.

В течение 1933 г. разворачивалась эпопея с деньгами и товарами для одного из братьев Гольпер, проходившего под псевдонимом «Эммерсон» («Эмерсон» – отсутствовало устоявшееся написание псевдонима), второго брата в переписке называли.

7 февраля через шанхайскую резидентуру в Центр была отправлена телеграмма за подписью «Эммерсона»:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 7 февраля 1933 года.

Уплату банку 25 000 таэлей удалось отложить до 10 марта. В случае неуплаты к сроку банк грозит описью имущества. Просим убедительно перевести деньги к сроку. Эммерсон».

Со своей стороны Римм счёл необходимым добавить следующее:

«Одновременно Эммерсон обращает внимание на статьи харбинских и шанхайских газет о фирме Востваг. Статью из шанхайских газет пришлю следующей почтой. № 58.

Пауль».

Таэль – китайская мера веса, применявшаяся преимущественно при взвешивании золотых и серебряных слитков. Пока Китай был страной серебряной валюты, таэль являлся также и денежной счётной единицей. Исчисление в таэлях было отменено законом 1 марта 1933 г.

Предыстория этой переписки следующая. Из «Объяснения» Гольпера-«Эммерсона»: «Будучи в 1932 году у Старика, во время переговоров Старик и Борис (Мельников Б. Н. – Авт.) предложили мне устроить в Тяньцзине контору для сбыта соды в размере 200 000 до 300 000 фунтов в год. Обещано мне было, что первая партия придёт в сентябре 1932 года.

Мною была организована китайская фирма, и в обеспечение доставки товаров было дано китайцу взятых в банке таел. 25 000. Эти деньги я получил под залог моих товаров в Шанхае, о чём было извещено Старику своевременно. Для организации конторы в Тяньцзине мною был переброшен из Шанхая шерстяной товар в сумме 8000 таелей.

Обещанная сода не была доставлена, и на мои неоднократные телеграфные запросы получил, наконец, ответ, что сода доставлена быть не может. В своё время я сообщал, что недоставка товаров грозит крупными неприятностями, потерей 25 000 таелей и шерстяных товаров, переброшенных в Тяньцзинь».

История с 25 тысячами таэлей всплыла вновь при «Абраме».

2 сентября 1933 г. Бронин передал телеграмму «Эммерсона» с комментариями:

«Рыночная цена соды сейчас одиннадцать фунтов сиф Шанхай. Сообщите, когда вышлите соду. Банк согласен отсрочить вексель (Таэль) 25 000 сроком с 1 августа до 1 ноября.

Обращаем внимание на следующие факты. Местный сосед установил связь с доктором, связь дал ему Гришка. В августовской сводке шанхайской кит. разведки отмечается связь доктора с соседями, также с Марковым из Центросоюза и что на квартире доктора собираются коммунисты. Просим информировать о ваших коммерческих делах с Эммерсоном, в частности тяньцзинских планах. Просим точных указаний о нашей связи с братьями. № 237.

Абрам.

…

Я напишу, а Гришке

надо накрутить хвост.

Берзин».

«Соседи» – представители Коминтерна в Шанхае.

Для «Абрама», равно как и для «Пауля», «Эмерсон» и «Доктор» был одно и то же лицо, хотя речь шла о двух братьев Гольпер.

В телеграмме от 4 сентября 1933 г. Берзин «написал» следующее:

«Первое. С Эмерсоном никаких коммерческих дел кроме совместной галантерейной лавочки не имеем. Были его предложения относительно мокрого товара (сода. – Авт.), дело тёмное и рискованное, мы отказываемся. Эмерсон пытается нас шантажировать внесённым якобы им залогом. Ни Вам, ни Паулю в это дело не включаться, категорически отказываться от всяких разговоров.

Второе. Доктору и Эмерсону от моего имени передать, что [с] соседями должен порвать, связь с двумя организациями неизбежно приведёт к провалу, если не хочет рвать с соседями, то мы от него совершенно откажемся.

Третье. Тебе ни врачу, ни Эмерсону не показываться, держаться от них возможно дальше. Аппарат во всех звеньях оберегать, чтобы не оказаться в руках братьев. Братьев используем как запасной адрес, запасную базу, слишком доверять нельзя.

Старик».

Говоря о «Докторе и Эмерсоне», Берзин имел в виду братьев Гольпер. А то, что один из Гольперов вместо «Доктора» в тексте был назван «врачом», является результатом искажения при зашифровке-расшифровке. Однако порвать связи с Гольперами и отказаться от их услуг оказалось не так-то просто.

До 1936 г. эта фирма, получая денежные вливания Центра порциями, «поглотила» 128 920 американских долларов.

2 февраля 1937 г. к ликвидации фирмы приступил «Гришка» – Салнынь.

«Фирму Эмерсона ликвидирую, – докладывал он в Москву. – Есть возможность выручить не более 25 000 мексов. Расходы составят около 4000 м[ексиканских] д[олларов]. Ликвидация товаров затруднена. Поэтому целесообразно отправить их в деревню» (в Советский Союз. – Авт.).

Любопытны «Советы тов. Таирова», сделанные им в этот же день, 2 февраля, в связи с полученной телеграммой от Салныня: «Гриша может с обоими братьями говорить совершенно откровенно и жёстко, выясняя досконально их грабительские тенденции; помощи они нам, кроме явок и некоторых услуг в легализации двум нашим работникам, большой не оказывали. При разговоре с братьями Гриша может деликатно уронить фразу, что всем нашим работникам „воздаётся по их заслугам“. Братья знают и имеют нюх – кто Гриша».

Справедливости ради следует заметить, что Гольперы оказывали шанхайским резидентурам услуги в организационном плане, и немалые. Особенно в 1929–1930 годах.

Отсутствие инструктажа в Центре с членами семей сотрудников IV Управления приводило к расконспирации разведчиков. В частности, это касалось жены Вейнгарта – «Зеппеля», которая, как и жена Макса Клаузена, была из семьи русских эмигрантов. 12 сентября 1933 г. Бронин доложил в Центр:

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 12 сентября 1933 года. Жена Зеппеля прислала письмо родным, расписывая торжественную встречу деревней (в Москве. – Авт.), как хорошо там живётся. В белогвардейской колонии теперь большой разговор, что Зеппель был крупный деревенский агент. Осложнений для нас не предвидится, но факт сам по себе очень неприятный, выясните, как это могло случиться. № 347.

Абрам.

II.

Надо с этой историей

покончить. Эти белогвардейские

бабы нам могут здорово

напакостить.

13/IX 33 Берзин

т. Маликову.

Выяснить, как это произошло, и

отдать виновных под суд (подчёркивание документа. – Авт.).

Давыдов.

15/IX-33».

Под суд никого не отдали, но эта телеграмма сказалась на судьбе Макса Клаузена, также женатого на русской эмигрантке, которого на два года отправили в Поволжье – в городок Красный Кут под Саратовым, где он работал механиком на местной МТС.

Шанхайская резидентура по состоянию к 15 сентября 1933 г. выглядела следующим образом:

«А. Центральный аппарат» – Абрам, Пауль, Джон, Вилли (радист), Луиза. Шанхай.

«Б. Китайские помощники» – №№ 101 (Сяо); 501 (Цай); 601 (Чжан), 602 (жена Чжана); 8 (Коммерсант); 106 (Тун Тао-лин, в Пекине, привлечена по наводке Агнес Смедли); 108; 21 (Чэнь Хансен); 121 (то же, что и 122, Чэнь Сяо-хан); 204 (Чжан Кех-та, студент нанкинского университета, завербован № 601); 205; 206; 301 (Ван Чжао-хань); 504 (Хун Кин); 607(он же 608, Юй-Фу).

После произведённого Абрамом сокращения сети, в ней осталось всего лишь 15 агентов, из них три групповода и 12 агентов-источников.

Таким образом, был оставлен основной «костяк» резидентуры из числа китайских групповодов («китайских помощников») – Сяо, Цай и Чжан, в агентурной сети была сохранена часть агентов-источников, которая была привлечена к сотрудничеству ещё при Рамзае. Те немногие, что появились позже, были завербованы всё теми же групповодами или по наводке Агнес Смедли.

Вскоре был восстановлен в агентурной сети и агент 211-й, связанный с резидентурой с 1931 года. «Это единственный агент, которого мы оставили в Ханькоу, – писал о нём Абрам. – Его задачей было собирать военную и военно-политическую информацию, главным образом по району Хубэй – Сычуань».

Вернули и агента под № 212-й («Фуцзянец»). «Чиновник средней руки, работал в Фучжоу. Он был хорошим знакомым 108-го (о нём речь ниже). Фуцзянец завербовал 206-го и передал его для связи 108-му. Никакой пользы от 212-го, в частности в области вербовки, мы больше не ждали, но и сократить его, сохраняя в сети завербованного им агента, не могли во избежание опасных осложнений. Денег 212-му мы не платили».

Однако сокращение сети Абрам произвёл поспешно и механически. Так, от группы № 601, как позднее докладывал сам «Пауль», он «отсёк 12–13 работников, оставив их на улице без куска хлеба»; «7–8 работников, находившихся в китайских волонтёрских частях Северной армии, пропали, не будучи использованными до конца».

Так же скоропалительно «Абрам» отказался и от источников, расположенных в ряде провинций Центрального, Восточного, Юго-Западного и Южного Китая.

Возможно, открытие советских посольства (в Нанкине) и генерального консульства (в Шанхае), создание отдельной резидентуры «Пауля» в Тяньцьзине как-то оправдывали действия Абрама, заведомо сужая стоявшие перед ним информационные задачи. При этом искусственно ограничивались возможности шанхайской резидентуры по добыванию агентурным путём военно-политической информации о событиях в стране.

К 1935 году Бронин создал резидентуру-гигант. По состоянию на 1 мая 1935 г., в шанхайскую резидентуру «Абрама» входило 64 человека! Кроме того, восемь человек находились в разработке.

Судя по всему в 1933 г. (не позднее апреля 1934 г.), руководством IV Управления был подготовлен документ под названием «Краткие сведения об основных и главнейших руководителях стратегической агентуры за рубежом» (документ без даты и без подписи. – Авт.).

Среди шестнадцати «главнейших руководителей стратегической агентуры за рубежом» были отмечены три бывших шанхайских резидента (Джим, Рамзай и Пауль), один действующий резидент (Абрам) и один помощник резидента (Джон) в Шанхае.

«4. ДЖИМ (А. И. Гурвич-Горин. – Авт.). – Член ВКП/б/ с 1917 г. Участник гражданской войны. По образованию инженер-электрик. Владеет немецким, английским и русскими языками в совершенстве. С большим и длительным опытом работы за рубежом в различных государствах, именуемых великими державами. Осторожный и умный разведчик. Возглавляет центральное звено связи, организованной на случай открытия военных действий. Надёжно прикрыт паспортом и торговым представительством крупной державы». С июля 1930 г. по апрель 1934 г. Гурвич был переброшен за рубеж с заданием организации Европейской радиосвязи. За этот период им «были установлены радиостанции в Берлине, Париже, Риме, Вене, Стокгольме и попытки были сделаны в Варшаве».

«11. Абрам (Я. Г. Бронин. – Авт.). – Член ВКП/б/. Командир РККА. Имеет высшее образование: окончил ИКП [Институт красной профессуры]. Владеет иностранными языками: немецким, английским. Агентурное дело знает хорошо, инициативен. Спокоен. Обстановку понимает и расценивает быстро и правильно.

12. ПАУЛЬ (К. М. Римм. – Авт.). – Член ВКП/б/. Командир РККА. Окончил Военную академию. Обладает обширным опытом подпольной работы в тяжёлых условиях. Владеет немецким, французским и английским языками. Вопросы агентурного и военного дела знает хорошо. Возглавляет резидентуру, ведущую работу на МАНЬЧЖУРИЮ и СЕВЕРНЫЙ КИТАЙ. Дельный и толковый работник. Спокоен и смел».

«16. ДЖОН (Г. Л. Стронский, он же Герцберг. – Авт.). – Помощник резидента в Шанхае. Член ВКП/б/. Опытный и старый работник. Владеет немецким, польским и английским языками. Хороший организатор, но несколько слабого здоровья /туберкулёз/. Многолетняя практика и опыт подполья в Европе и на Востоке».

«10. РАМЗАЙ. – Высшее общее образование. Член ГКП. Старый и опытный руководитель агентурного дела в одной из крупнейших стран (Японии. – Авт.). Владеет иностранными языками: английским, французским и немецким. Общеполитическое развитие хорошее. В военной, политической, а также агентурной обстановке разбирается умело и быстро. Чрезвычайно смел и смекалист. Инициативен (выделено мной. – Авт.)».

Из всех шестнадцати человек «Главнейших руководителей стратегической агентуры за рубежом» только об одном Рихарде Зорге наряду с прочим было отмечено – «чрезвычайно смел и смекалист».

Именно в Китае в чрезвычайно трудных и весьма специфических для европейца условиях состоялось его становление как профессинала тайной войны. Причём наивысшего уровня.

Именно здесь он создал костяк шанхайской нелегальной резидентуры, бесперебойно действовавшей многие годы.

Именно в Китае проявилась его уникальная способность не только организовывать добывание, но и добывать самому ценную, а порой и очень ценную, информацию. Именно в Китае Зорге развил в себе способности не только дальновидно и взвешенно анализировать поступавшую к нему информацию, но и предсказывать на основе, казалось бы, малозначительных и разрозненных фактов поведение ведущих политических деятелей, расстановку внутриполитических сил в стране, её внешнеполитический курс, вскрывать интересы иностранных государств. И в конечном итоге прогнозировать развитие Дальневосточного региона, иначе говоря, предвидеть будущее. Такое дано единицам из самых профессиональных, талантливых и высокообразованных разведчиков.

Именно в Китае Рихард Зорге пришёл к пониманию, что ситуацию в стране пребывания можно не только прогнозировать, но и оказывать на неё влияние в нужном направлении.

Именно в Китае раскрылась глубокая привязанность и любовь Рихарда Зорге к Советскому Союзу, который он воспринимал не иначе как свою родину, как свой родной дом, куда он постоянно рвался, где бы ни находился – в Китае или Японии. Здесь он рассчитывал перевести дух, обрести семейный очаг и написать книги о странах пребывания, материал для которых он кропотливо собирал долгие годы.

Именно в Китае в полной мере проявились его такие человеческие качества, как любовь, доброта, привязанность и уважение по отношению к своим соратникам по нелегальной работе – китайцам, японцам, соотечественникам – немцам, русским (советским и из числа белогвардейцев), эстонцам и евреям.

Без понимания шанхайского периода в биографии Рихарда Зорге, без сравнения результатов его работы с деятельностью предшественников невозможно понять дальнейших событий в жизни великого разведчика во время его многолетней командировки в Японии.

Библиография

Источники

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦА МО РФ).

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

Будкевич С. Л. «Дело Зорге». Следствие и судебный процесс (Люди. События. Документы. Факты). – М., 1969.

Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы / Публ., вступ. стат. и комм. А. Г. Фесюна. – СПб., 2000.

Дело Рихарда Зорге (Документы следствия и судебного процесса в Японии) // Международная жизнь. 1965. № 4,6.

Документы внешней политики СССР. 1917–1939: В 22 томах. – М., 1957–1993.

Внешняя политика СССР: Сборник документов. – М., 1945. Т. 3. 1925–1934.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. – М., 1994. Т. 1.1920–1925 гг.

ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Документы. – М., 1996. Т. 2, 1926–1927. В двух частях Ч. 1 и 2.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. – М.,1999. Т. 3. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1927–1931. В двух частях. Ч. 1 и 2.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. – М., 2003. Т. 4. ВКП(б), Коминтерн и советское движение в Китае. 1931–1937. В двух частях. Часть 1 и 2.

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. – М., 2007. Т. 5. ВКП(б), Коминтерн и КПК в период антияпонской войны. 1937 – май 1943.

ВКП (б), Коминтерн и Япония. 1917–1941 гг. – М., 2001.

Военные архивы России. 1 выпуск. 1993.

Из китайского архива В. А Трифонова // Проблемы Дальнего Востока. 1990. № 3.

ИККИ и ВКП(б) по китайскому вопросу (Основные решения). – М.; Л., 1927.

Материалы по современной истории. Дело Зорге. Т. 1–4.

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. Решения «Особой папки». 1923–1939. – М, 2001.

Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коммунистического Интернационала и пленумов ИККИ. – Л., 1932.

Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945). Сборник документов. – Южно-Сахалинск, 1994.

Системная история международных отношений в 4 т. 1918–2000. – М., 2000. Т. 2. Документы 1910–1940-х годов.

Советско-китайские отношения. 1917–1957: Сборник документов. – М., 1959.

Сталин И. В. – М., 1949. Т. 2.

Сталин и Коганович. Переписка. 1931–1936. – М., 2001.

Литература

Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). – М., 2004.

Аджибеков М., Шахназарова Э. Н., Шириня К. К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. – М., 1997.

Антонов В. С., Карпов В. Н. Расстрелянная разведка. – М., 2008. Бармина В. А. Советский Союз и Синьцзян. 1918–1941. – Барнаул, 1999.

Большая советская энциклопедия. Изд. 1-е. – М., 1947.

Вернер Рут. Соня рапортует. Подвиг разведчицы. – М., 1980. Воронцов В. Б. Судьба китайского Бонапарта. – М., 1989.

Гаврилов В. А., Горбунов Е. А Операция «Рамзай». Триумф и трагедия Рихарда Зорге. – М., 2004.

Галенович Ю. М. «Белые пятна» и «болевые точки» в истории советско-китайских отношений (1917–1991 гг.). В 2 т. – М., 1992.

Галенович Ю. М. Цзян Чжунчжэн, или неизвестный Чан Кайши. – М., 2000.

Георгиев Ю. В. Рихард Зорге. Биографический очерк – М., 2002. Георгиев Ю. В. Рихард Зорге и тайны Второй мировой войны. – М., 2007.

Германская история в новое и новейшее время. – М., 1970. Т. 2. Шнцберг Л. И. Рабочее и коммунистическое движение Германии в борьбе против фашизма (1919–1933 гг.). – М., 1978.

Григорьев А. М. Революционное движение в Китае. 1927–1931 гг.: Проблемы стратегии и тактики. – М., 1980.

Горбунов Е. А. Схватка с черным драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. – М., 2002.

Горлов Сергей. Совершенно секретно: Альянс Москва – Берлин. 1920–1933 гг. (Военно-политические отношения СССР – Германия). – М., 2001.

Давидович Д. С. Гамбург на баррикадах. – М., 1985.

Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге / Пер. с англ. Н. Лихачевой. – М., 1996.

Дипломатический словарь. – М., 1948. Т. I.

Дипломатический словарь. – М., 1950. Т. И.

Дмитриев А. Н. Марксизм без пролетариата: Георг Лукач и ранняя франкфуртская школа. 1920–1930-е гг. – СПб, 2004.

Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «большая история»: иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920–1930-х гг. – М., 2000.

Зонтер И. Новый немецкий империализм. – Л., 1928.

История дипломатии. 2-е изд. – М., 1965. Т. 3. Дипломатия на первом этапе общего кризиса капиталистической системы.

История Китая. Учебник / под ред. А. В. Меликсетова. – М., 2004.

История Северо-Восточного Китая XVII–XX вв. В 2-х кн. – Владивосток, 1989. Кн. 2: Северо-Восточный Китай. 1917–1949 гг.

Капица М. С. Советско-китайские отношения. 1917–1958. – М., 1958.

Каткова З. Я., Чудодеев Ю. В. Китай – Япония: любовь или ненависть? К проблеме эволюции социально-психологических и политических стереотипов взаимовосприятия (VII в.н. э. – 30–40-е годы XX в.). – М., 2001.

Китайские анекдоты и притчи // Проблемы Дальнего Востока. 1991. № 2.

Китайская военная стратегия / сост., перевод., вступ. стат. и комм. В. В. Малявина. – М., 2002.

Колесникова М. В., Колесников М. С. Рихард Зорге. – М., 1980.

Кошкин АЛ Крах стратегии «спелой хурмы»: Военная политика Японии в отношении СССР (1931–1945 гг.). – М., 1989.

Ларин А. Г. Два президента или путь Тайваня к демократии. – М., 2000.

Леонтьев. А. Н. Язык и разум человека. – М., 1965.

Лурье В. М., Кочик В. Я. ГРУ: дела и люди. – СПб, 2002.

Мадер Юлиус. Репортаж о докторе Зорге. Документальная повесть о разведчиках мира с приложением избранных статей Рихарда Зорге. – Берлин, 1988.

Максимов А. Я. Наши задачи на Тихом океане. Политические этюды. – СПб., 1894 / Изд. 4-е Максимовой М. К. – СПб, 1901.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. – М., 2000.

Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. – М., 1985.

Минаков С. Т. Военная элита 20–30-х годов XX века. – М., 2004.

Овчинников Ю. М. Становление и развитие единого национального фронта сопротивления Японии в Китае. – М., 1985.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. – М., 1996. Т. 2: 1917–1933 годы.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. – М., 1997. Т. 3: 1933–1941 годы.

Пантелеев Михаил. Агенты Коминтерна. Солдаты мировой революции. – М., 2005.

Панцов А. В. Мао Цзэдун. – М., 2007.

Панцов А. В. Тайная история советско-китайских отношений. – М., 2001.

Пятницкий В. И. Осип Пятницкий и Коминтерн на весах истории. – Мн., 2004.

Периодика

Правда. 1930–1933.

Известия. 1930–1933.

Примечания

1

Чэнь Миншу (1889–1965) – член ЦК Гоминьдана. В декабре 1928 – феврале 1931 г. председатель правительства Гуандуна. 20 ноября 1933 г. Чэнь Миншу, Цзян Гуаннай и Цай Тинкай, а также Ли Цзишэнь и другие генералы, связанные с 19-й армией, объявили о своем разрыве с Чан Кайши и создании Народно-революционного правительства Китайской Республики.

После 1949 г. был членом Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК), органа Единого народно-демократического фронта Китая, созданного в Пекине 15 июня 1949 г. по инициативе КПК, членом Китайского комитета защиты мира. В 1956 г. был причислен к правым.

2

Бертрам (Дёринг, Курт-Бертрам фон) (18.02.1889, г. Рибберкардте, Силезия – 9.07.1960, г. Мединген).

С 14 марта 1907 по 31 мая 1913 г. служил в 17-м драгунском полку. 1 июня 1913 г. перешел в авиацию. По окончании летной подготовки 1 февраля 1915 г. ему было присвоено офицерское звание.

В воздушных боях фон Дёринг сбил 11 самолетов неприятеля. Его летное мастерство было высоко оценено знаменитым немецким асом Манфредом фон Рихтгофеном. Был награждён Железным крестом 1-го класса и Рыцарским крестом ордена Дома Гогенцоллернов.

В 1923–1927 гг. работал инструктором аргентинских военно-воздушных сил, в 1928–1929 гг. занимал ту же должность в Перу.

В 1930–1932 гг. служил в германской миссии в Китае.

1 июня 1934 г. вступил в люфтваффе в звании майора. В 1936 г. был руководителем лётной школы в Целле, позже – командиром группы в истребительной эскадре «Рихтгофен». В апреле 1936 г. принял командование над эскадрильей «Хорст Вессель».

С 15 декабря 1939 по 1 декабря 1940 г. фон Дёринг командовал Jagdflieger 2 в звании генерал-майора. С августа 1941 по январь 1942 г. был командиром истребительной дивизии. 1 ноября 1941 г. ему было присвоено звание генерал-лейтенанта.

3

Чэнь Лифу (псевдоним «Ли Жунцин») (1899/1900–2001) – видный деятель Гоминьдана. Член ЦИК Гоминьдана (1929–1950). Земляк и друг детства Чан Кайши. Учился в США.

В 1926 г. – секретарь канцелярии военной школы Хуанпу, начальник оперативного отдела и начальник секретариата Главного штаба НРА. Сопровождал Чан Кайши в Северном походе.

В 1928 г. на основе земляческой организации «Союза чжэцзянцев – товарищей по революции» вместе со своим братом Чэнь Гофу создал Центральный клуб, ставший одной из влиятельных фракций в Гоминьдане. Оказал значительное влияние на трансформацию идейных воззрений Чан Кайши.

Занимал высокие партийные и государственные посты. Возглавлял Секретную секцию Военного совета, Комиссию по национальной перестройке и Группу секретных расследований (пришла на смену Шанхайского агентства по найму), занимавшуюся вопросами контрразведки и разведки (с 1928). Заместитель заведующего (1931–1932), заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (1932–1939, 1944). В состав Орготдела вошло с апреля 1932 Бюро расследований и статистики (в последующем – Центральное бюро статистики) – «тайная полиция», отвечавшее за вопросы безопасности.

Начальник 6-го отдела Высшего военного совета национальной обороны (1937–1938), занимался вопросами политической разведки; министр просвещения национального правительства; заместитель председателя Законодательного юаня (1938–1941).

В 1950–1969 гг. жил в США, затем на Тайване, входил в руководство Гоминьдана и ряда общественных организаций.

4

Чэнь Гофу (1892–1951) – деятель Гоминьдана. Земляк Чан Кайши. С 1926 г. – член ЦКК Гоминьдана. С 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана.

Возлавлял Шанхайское агентство по найму, являвшееся прообразом контрразведывательной службы (1927–1928). Однако уже в 1928 г. году было принято новое организационное решение спецслужбы.

В дальнейшем – один из лидеров гоминьдановской фракции Си-Си («Центральный клуб»); занимал высокие партийные и государственные посты. Заместитель, и.о. заведующего, заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (1926–1932), заместитель председателя Контрольного юаня (1928–1932), председатель правительства провинции Цзянсу (1933–1937). Начальник 3-го отдела канцелярии помощников председателя Военного совета (с 1939 г.). Заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (с 1943 г.). На Тайване – с 1949 г.

5

Столяр С. Л. («Джек», «Леон») (1900–?). Сотрудник Тихоокеанского секретариата профсоюзов в Китае (1927). Представитель Профинтерна в Австралии (1928–1929), сотрудник Европейского секретариата Профинтерна (1929–1930). Член Дальбюро ИККИ в Шанхае, представитель Профинтерна в Китае (1930–1931).

6

Беспалов Г. М. («Вилли», «Молодой») (1904–1967). Русский. Инструктор ЦК ВЛКСМ (1925–1926), член ЦК РКСМ (с 1926 г.), заместитель заведующего Орготделом ЦК ВЛКСМ (1926–1928).

С 1926 г. – член делегации ВЛКСМ в КИМе. Инструктор КИМа (с мая 1928 г.), член Исполкома, заведующий Восточным отделом Исполкома КИМа (1929–1932). Представитель КИМа в Китае (1930–1931). В дальнейшем – на партийной и журналистской работе.

7

Малышев Василий Прокофьевич (1898, Новотроицкие золотые прииски Нерчинского уезда Забайкальской области. Псевдонимы – «Клайнс», «Кляйн», «Клянс»). Русский. Отец шахтером на приисках, мать – портниха. Закончил 6 классов средней школы, Военно-политическую академию, Восточный факультет Военной академии РККА. Владел английским, французским и китайским языками. До революции работал на приисках вагонщиком на шахте. В 1918 г. в японском плену в Забайкалье как красногвардеец, сидел в концентрационных лагерях ст. Маккавеево 6 месяцев. Бежал. В 1919 г. организовал партизанский отряд в Забайкалье. В Красную Армию вступил добровольно.

Член ВКП(б) с 1920 г.

Начальник военно-политических курсов при Коммунистическом университете трудящихся Востока (1927–1928), слушатель Восточного факультета Военной академии (1927–1929). Помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА (1930).

В 1930–1933 гг. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. В составе группы военных советников при ЦК КПК в Шанхае (сентябрь 1930 – апрель 1931 г.).

8

Фельдман Л. С. (псевдоним – «Карл»). Военный советник ЦК КПК (1930–1931). Сотрудник Секретного отдела ЦК ВКП(б) (с 1933 г.).

9

Рудник Яков Матвеевич (пс.: в Крыму: Яков Устымчук; во Франции: Жак Устимчук; в Австрии: Луфт, Анри, Марин; в Китае: Поль Руегг, Руеггов, Мельцер).

24.03(05.04).1894-дер. Борщаговка Киевского уезда и губернии – 13.05.1964-г. Москва.

Русский. Из служащих. Капитан а/с. Член компартии с марта 1917. Окончил начальное училище (1905–1907), среднее коммерческое училище в Святошине, Киев (1911–1914), 1 курс Петроградского политехнического института (1914–1916), 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1917). Владел французским, английским, немецким и китайским языками.

Зарабатывал на жизнь частными уроками (сентябрь 1908 – декабрь 1916) в пос. Святошино (Киев) и пос. Лесное (Петроград), студент Петроградского политехнического института.

В службе с декабря 1916. Вольноопределяющийся электротехнического батальона, в то же время занимался партийной работой в рабочих кружках Петрограда (декабрь 1916 – март 1917). После окончания Петергофской школы служил в 180-м пехотном запасном полку Петрограда. Прапорщик. Активист военной организации ЦК РСДРП(б). Комиссар Финляндского полка (октябрь 1917 – апрель 1918), участник штурма Зимнего дворца, подавления восстания юнкеров, мятежа Керенского-Краснова. Организатор Красной Гвардии Финляндии. Член коллегии ВЧК в Петрограде.

Участник Гражданской войны. На нелегальной партийной работе в Киеве (апрель – октябрь 1918), член штаба Киевского ревкома, руководил нелегальной доставкой оружия для рабочих дружин в Киев. Инспектор Высшей военной инспекции в Москве (октябрь – февраль 1919) и одновременно учился в Академии ГШ.

Находился на нелегальной работе в Крыму (февраль – март 1919), сначала в Севастополе, потом в Одессе, куда прибыл для установления связи с местными коммунистами. Арестован на пристани при попытке сесть на пароход до Севастополя. Бежал из под ареста, выехал на пароходе в Салоники, Греция, а оттуда с демобилизованными французскими солдатами во Францию. Работал каменщиком в Марселе и Париже (апрель 1919 – сентябрь 1920), активно участвовал в коммунистическом и рабочем движении во Франции, в мае 1920 был арестован и 2,5 месяца провел в парижской тюрьме, затем был секретарем русской секции «коммунистов г. Парижа». Уехал в Россию вместе русскими солдатами, которые возвращались на родину из Франции (сентябрь 1920). Политработник Красной Армии на Южном фронте в Харькове и Киеве (сентябрь – декабрь 1920), демобилизован из РККА. Статистик Экономического отдела ИККИ (декабрь 1920 – февраль 1921).

Руководитель объединенной резидентуры (ИНО ВЧК-ГПУ и Региструпра ПШ РВС Республики – РУ Штаба РККА) во Франции (март 1921 – январь 1922). Ему поручено создать агентурную сеть, покрывающую Париж, Нанси, Лилль, Шербур, Марсель, а также Мец и Страсбург. Требовалась информация по французской армии и флоту, а особое внимание следовало уделить новейшим достижениям в области разработок авиационной техники, танков и подводных лодок. Связь с Москвой Рудник должен был поддерживать через специальных курьеров Центра и отчасти через Берлинскую и Римскую резидентуры. В самый короткий срок Руднику удалось установить полезные связи и организовать добывание интересовавшей Центр информации. Кроме того, уже в 1921 г. он открыл бюро по изготовлению загранпаспортов для действующих во Франции советских разведчиков, оборудовал фотолабораторию для пересъемки агентурных материалов, а также организовал передаточный пункт на франко-итальянской границе для приема и передачи разведывательных материалов. Как сообщала пресса, русского переводчика «Жака Устимчука, он же Франсуа Беттемп», а также некоторых связанных с ним людей, арестовали в апреле 1922 г. в Париже по обвинению в шпионаже. «Устимчук» приговорен к трем (потом двум) годам каторги. После освобождения из Центральной каторжной тюрьмы Пуасси (29.01.1924), вернулся в СССР. Секретарь Управления делами НКИД СССР (август 1924 – май 1925).

Сотрудник ОМС ИККИ (май 1925 – январь 1940), работал в Австрии (май 1925 – октябрь 1927), в Китае, Шанхай (апрель 1928 – июнь 1931), с января 1930 – представитель ОМС ИККИ в Китае. Был арестован 15.06.1931 вместе с женой Т. Н. Моисеенко-Великой (1891–1964), Высший суд страны приговорил его к смертной казни (1932) с заменой на пожизненное заключение по амнистии. Они отсидели в китайской тюрьме 6 лет (июнь 1931 – август 1937), в результате японской бомбардировки Нанкинская тюрьма была разрушена и их освободили. Они уехали в Шанхай и жили там нелегально (август 1937 – июль 1939), пока не появилась возможность вернулся в Москву, куда они прибыли 02.09.1939. Связь с родиной они поддерживали через сотрудников военной разведки в Китае, хотя, как отмечал А. П. Кисленко, «эта связь опасна для нашей работы, т. к. РУЭГГИ хорошо известны полиции» (08.08.1939). Общая оценка их деятельности была положительной, в Коминтерне сочли, что за время службы в его аппарате Рудник «с порученной работой справился, проявил умение и инициативу в работе» (17.07.1940).

Преподавал иностранные языки в партшколе ИККИ (январь – август 1940), был аспирантом, секретарем кафедры китайского языка в Московском институте востоковедения (МИВ) им. Н. Нариманова (сентябрь 1940 – июнь 1941).

Выполнял специальное задание (июнь 1941 – февраль 1943), «с порученным делом справился».

Начальник иностранного отдела Исполкома Красного Креста (март 1943 – январь 1948), уполномоченный – цензор Мособлгорлита, потом не работал (февраль 1948 – январь 1950), вновь сотрудник кафедры китайского языка МИВ, работал в Московском государственном институте международных отношений.

Награжден медалями «За оборону Москвы», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.

10

Моисеенко-Великая Татьяна Николаевна (Гертруда Руэгг, М. Моти, фрау Коти, Мари Вандеркруйзен, Софии Луиза Хербет; 1891, Петербург – 1964, Москва). Русская, из дворянской семьи. Окончила Бестужевские курсы по специальности «математика и теоретическая механика» (1917).

Работала учителем математики, в комитете по культуре Петроградской городской думы, в Наркомате просвещения.

Сотрудник пункта связи ОМСа Исполкома Коминтерна в Севастополе (весна 1921–1922 г.). Сотрудник экономического факультета Петроградского университета.

В 1922–1923 гг. избиралась депутатом Петросовета.

Знала грузинский и турецкий языки, поэтому была направлена по линии Иностранного отдела ОГПУ учителем в Турцию (конец 1923 – май 1925 г.). Сотрудник советского полпредства в Австрии (с ноября 1925 г.). В Вене познакомилась с Я. М. Рудником, за которого вышла замуж.

В 1926–1928 гг. работала в Риме.

В 1928 г. выехала вместе с мужем на работу в Китай по линии Коминтерна. 15 июня 1931 г. была арестована и до 1937 г. находилась в тюрьме.

После возвращения в СССР в 1939 г. работала в школе по подготовке кадров Исполкома Коминтерна, где преподавала немецкий и русский языки. В 1941–1943 гг. – сотрудница аппарата ЦК ВКП(б). В дальнейшем – на редакционно-издательской работе.

11

Бронин (настоящая фамилия Лихтенштейн) Яков Григорьевич (28 ноября 1900, г. Туккум бывшей Курляндской губ., ныне Латвия – 09.1984). Бригадный комиссар (1936), с 1943 г. – полковник. Доктор исторических наук. Еврей. Воспитывался в семье раввина до 15-летнего возраста в религиозном духе. Отец готовил его к занятию своей должности раввина. Весной 1915 г. семья вынуждена была покинуть Туккум в связи с выселением всего еврейского населения из прифронтовой полосы; семья направилась сперва в Могилев, после двухмесячного пребывания переехала в Кременчуг, где оставалась до осени 1920 г. Жила семья на помощь, оказываемую Кременчугской еврейской общиной и родственниками; эта помощь не была относительно большой, и жили они достаточно бедно, поэтому Яков подрабатывал, давая уроки древнееврейского языка.

В 1918 г. сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости в частной гимназии на Украине, в г. Кременчуге. По его собственным словам, владел английским, немецким, французским, испанским, древнееврейским, латышским языками, китайским – слабо.

Член РКП(б) с 1920 г. С подачей заявления о вступлении в партию он был направлен зам. редактора газеты Укома и Уисполкома «Дело революции». Писал там под псевдонимами Я. Советин и Я. Бронин. Последнее имя так и закрепилось за ним, на это имя был выписан ему партбилет. С утверждением его членом партии был назначен редактором указанной газеты и завед. агитпропом Укома Партии.

В Кременчуге пробыл до конца ноября, затем был направлен на работу зав. агитпропом Луганского Укома партии. Находясь на партийной работе в Луганске, примыкал к «рабочей оппозиции» и выступал на закрытых партийных собраниях и в печати в защиту ее линии (декабрь 1920 – март 1921 г.).

В РККА с 1922 г. Начальник отдела партстроительства Политуправления Туркестанского фронта, начальник отдела агитации и пропаганды (с июля 1922 г.). Помощник начальника агитпропа, начальника бюро печати Политуправления РККА (с октября 1923 г.).

С августа 1924 г. работал в Государственном военном издательстве: ответственный редактор журнала «Спутник политработника», заместитель редактора «Военный вестник».

В октябре 1928 – октябре 1930 г. учился в Институте красной профессуры в Москве на историко-партийном отделении. В годы учебы примыкает к так называемой «левацкой» группе, существовавшей в институте.

В октябре 1930 – феврале 1933 г. находился на нелегальной разведывательной работе в Германии в качестве помощника резидента. В 1933–1935 гг. резидент IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА в Шанхае.

В июле 1933 г. по заданию центра Бронин выехал в Китай и в августе того же года принял руководство нелегальной Шанхайской резидентурой.

По работе в Берлине и Шанхае Бронин характеризовался положительно.

В мае 1935 г. на встрече с агентом, оказавшимся провокатором, Бронин был арестован английской полицией в шанхайском сеттельменте и выдан китайским властям, которыми осужден по обвинению за шпионаж к тюремному заключению на 15 лет.

Реакционные китайские и особенно иностранные круги пытались использовать дело Бронина в целях антисоветской провокации. Однако эта провокация не удалась благодаря правильному и последовательному поведению Бронина на следствии и суде.

Бронин держался исключительно стойко и твердо, отрицал все обвинения полиции и судебных властей. Полиция не установила его гражданство, а также на какую страну он работал.

Центр дважды предпринимал меры по освобождению Бронина из китайской тюрьмы. В 1936 г. была сделана попытка устроить побег, но он окончился неудачей. После этого были попытки подкупить судей, чтобы добиться хотя бы сокращения срока наказания, но и это осуществить не удалось.

Лишь в октябре 1937 г., в связи с изменением политических отношений с Китаем и начавшейся японо-китайской войной, Бронин по личному приказу Чан Кайши был освобожден и вывезен в Советский Союз.

В результате предательства, а также грубого напушения требований конспирации на протяжении всего времени пребывания в Шанхае арестован и осужден на 15 лет тюрьмы. Приговор отбывает в тюрьме г. Ханькоу (1935–12.10.1937).

После возвращения на Родину с 15 декабря 1937 г. находился в распоряжении РУ РККА по 2-му отделу. В 1938–1940 гг. – в центральном аппарате военной разведки, готовил разведчиков-нелегалов для зарубежной работы (в том числе А. М. Гуревича – «Кента»).

В 1939 г. арестован, но вскоре был освобожден.

В 1940–1941 гг. старший преподаватель по агентурной разведке Высшей специальной школы ГШ КА. В 1941–1949 гг. – начальник кафедры иностранных языков Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина.

Арестован 17 сентября 1949 г. В вину ему вменялось:

«1. Что в 1921 году, находясь на партийной работе в городе Луганске, он примыкал к „рабочей оппозиции“. Активно выступал на собраниях и в местной печати против генеральной линии партии.

2. Что в 1928 году, поступив на учебу в институт Красной профессуры в Москве, он вступил в существовавшую в институте группу леваков, которая в своей деятельности руководствовалась установками активных троцкистов вне института Ломинадзе и Шацкина. Участвовал в трёх нелегальных сборищах группы, где принимались решения, направленные против ЦК ВКП(б).

3. В 1935 году, находясь в качестве резидента Разведупра Советской армии в гоминдановском Китае, БРОНИН нарушал конспирацию в работе, что послужило провалу возглавляемой им резидентуры. Зная о начавшемся провале, он 5 мая 1935 года, идя на явку к своему заместителю, забрал с собой весь имевшийся у него материал о деятельности резидентуры в Китае. Во время встречи с заместителем он был арестован английской полицией, а затем передан китайским властям. По документам, изъятым у БРОНИНА, были арестованы 10 человек его агентов».

В предъявленном обвинении виновным себя не признал.

14 октября 1950 г. приговорён особым совещанием МГБ к 10 годам ИТЛ. Срок отбывал в Омской обл. Освобожден в 1955 г. Реабилитирован 6 апреля 1955 г.

В постановлении об освобождении говорилось: «Что касается преступно-халатного отношения БРОНИНА к исполнению своих служебных обязанностей, то, как видно из материалов дела, это имело место в 1935 году и уголовное преследование БРОНИНА в этой части в 1949 году, т. е. через 14 лет после совершения преступления, возбуждено неправильно, вопреки ст. 14 УК РСФСР».

Работал в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, где защищает диссертацию «Шарль де Голль: политическая биография». Член Союза журналистов.

Награжден орденами Ленина и Красного Знамени (1938 г.).

Сочинения: учебник «Политграмота комсомольца» (выдержал пять изданий в 1926–1927 гг.); «Бронетанковые и механизированные войска Советской армии» (в соавторстве); «Я знал Зорге». – М., 1964 г. (под псевдонимом «Я. Горев»).

12

15 мая 1925 г. в Шанхае на японской текстильной фабрике был убит рабочий коммунист и многие рабочие ранены. Это вызвало в городе волнения. Особенно активна была учащаяся молодёжь. 30 мая 1925 г. коммунисты организовали студенческую демонстрацию. Под антиимпериалистическими плакатами шествие направилось на территорию международного сеттльмента. Английская полиция открыла огонь, более 10 демонстрантов были убиты, многие ранены и арестованы.

13

18 марта 1926 г. в Пекине войска Дуань Цижуя расстреляли демонстрацию протеста против японской провокации в порту Дагу, близ Тяньцзиня. За шесть дней до описываемых событий, 12 марта, с японских военных кораблей были обстреляны части из состава 1-й Национальной армии Фэн Юйсяна, занявшие этот порт.

14

Чэнь Ханшэн (Чэнь Ханьшэн) (1897–2004). Известен как марксист-аграрник, занимавшийся изучением аграрных отношений в дореволюционном Китае. С 1926 г. сотрудничал с Коминтерном. В 1927–1929 гг. находился в эмиграции в СССР. Здесь познакомился с Сун Цинлин.

В 1934–1935 гг. жил в Японии.

В 1936–1939 гг. – главный редактор журнала «Тайпинян шиу» (США), В 1939–1941 гг. – главный редактор англоязычного издания «Юаньдун тунсюнь юэкань» (Гонконг).

С 1942 г. профессор факультета западных языков Гуйлинь-Гуансийского педагогического института, на преподавательской и научной работе в ряде американских университетов.

С 1949 г. на руководящих должностях в Академии общественных наук Китая. В 2002 г. в КНР было официально отмечено его 105-летие.

15

Чэнь Лифу – с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана. В 1931–1932 гг. – заместитель заведующего, в 1932–1939 гг. (с перерывами) – заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана. Чэнь Гофу – с 1926 г. – член ЦКК Гоминьдана. С 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана. В 1928–1932 гг. – заместитель председателя Контрольного юаня, в 1933–1937 гг. – председатель правительства провинции Цзянси. Внутри Гоминьдана братья Чэнь Лифу и Чэнь Гофу (по звучанию начальной буквы их фамилии на английском языке группировка братьев Чэнь называлась «Си Си пай») были верной опорой Чан Кайши. Они контролировали систему просвещения, учебные заведения страны и средства массовой информации, вели активную антикоммунистическую деятельность, располагая своей разведкой и контрразведкой.

16

Ло Чжанлун (1896–1995). Член Бюро ЦИК КПК (1923–1925). Кандидат в члены ЦИК (ЦК) КПК (1925–1927, 1928–1931), член ЦИК (ЦК) КПК (1923–1925, 1927–1928). Начальник Секретариата Исполкома Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП) (1929–1930), секретарь комфракции Исполкома ВФП (сентябрь 1930 – январь 1931 г.).

В январе 1931 г. исключен из КПК за франкционную деятельность.

В дальнейшем профессор Хэнаньского и Сибэйского университетов, на педагогической работе в Хунани и Хубэе.

17

Дольсен Джеймс (псевдонимы «Американец», «Билли», «Уайт») (1884–?). Американец. Корреспондент газеты «Лейбор ньюспейпер» (Сан-Франциско) в Китае. Редактор газеты «Пиплс трибюн» (Пекин).

Представитель Международной организации помощи борцам революции (МОПР) в Китае, член Дальбюро ИККИ в Шанхае (1928–1931).

В дальнейшем – на журналистской работе.

Автор книги «The Awakening of China» («Пробуждающийся Китай»).

18

Крумбейн Чарльз (1889–1947). Американец. В 1927–1929 гг. – слушатель Международной ленинской школы.

Инструктор Орготдела ИККИ (1930). Член Дальбюро ИККИ в Китае, представитель Тихоокеанского секретариата профсоюзов (1931). Заместитель заведующего восточно-колониальной секцией Профинтерна (1931–1933).

С 1933 г. на партийной работе в США. Член ЦК КП США (1925–1927, с 1934 г.). Член Политбюро ЦК КП США (с 1934 г.).

19

Каул Маргарет (1897–?). В 1930–1933 гг. была слушателем Международной ленинской школы и сотрудником аппарата Профинтерна. В 1931 г. работала в ТОС в Шанхае. В дальнейшем – на работе в Компартии США. Кандидат в члены ЦИК КП США.

20

Гу Шуньчжан (псевдоним «Ли Мин») (1904–1934/35). Хунанец, из провинции Цзянсу.

Работал сначала слесарем, затем старшим рабочим на табачной фабрике. Будучи прекрасным фокусником, выступал в известном шанхайском луна-парке «Да Шицзе»; снайперски стрелял, владел техникой ушу.

С 1924 г. – член КПК, охранник главного политического советника ЦИК Гоминьдана М. М. Бородина. В 1926–1927 гг. находился на учебе во Владивостоке.

Член ЦК (1927–1931), член временного ПБ ЦК КПК (1927–1928), кандидат в члены ПБ ЦК КПК (1930–1931). Входил в состав Военного отдела ЦК КПК.

В ноябре 1928 – апреле 1931 г. был заведующим Спецотделом (Особым) ЦК КПК.

После ареста перешел на сторону Гоминьдана. Казнён по приказу Чан Кайши.

21

Райс (Reis) Стефан (1909–?), сотрудник ИККИ. В 1943 г. – редактор словацкой редакции Отдела печати и радиовещания Исполкома Коминтерна.

22

Шмидт («Караиванов И. Г.», «Шпинер») (1889–1960). Сотрудник пункта ОМС ИККИ в Харбине (1929–1934). С декабря 1934 по 1937 г. – помощник Г. Димитрова по кадровым вопросам.

23

Дюкру Жозеф (псевдонимы «Серж Ляфранс», «Дюпон»; 1904–1980).

Активно участвовал в работе французского комсомола. С 1923 г. – член ФКП; исполнял «специальные поручения».

Летом 1926 г. командирован в распоряжение Коминтерна и направлен на нелегальную работу в Китай инструктором Орготдела ИККИ по работе среди французских военных моряков в Шанхае (1926 – весна 1928 г.). В Китае находится в качестве секретаря левого американского журналиста Джеймса Дольсена.

В 1928 г. возвратился во Францию, где находится недолго.

С 1928 и до июня 1930 г. работал в аппарате Исполкома КИМа. Курьер ОМС ИККИ (июнь 1930–1931 г.). Обеспечивал связь с пунктом ОМС в Сингапуре, через который Коминтерн осуществляет контакты с коммунистическими элементами, в том числе и в Малайзии.

В июне 1931 г. был арестован в Сингапуре британской полицией и приговорён к полутора годам тюрьмы; вскоре выслан из Сингапура. Арестован вновь в Сайгоне, уже французской полицией. Французским судом приговорён к году тюрьмы. Наказание отбывал в Сайгоне, а затем в Марселе.

В начале 1934 г. возвратился в Советский Союз, где его дело разбиралось Интернациональной контрольной комиссией. Ему был объявлен выговор за нарушение требований конспирации и «ошибки в проведении секретной работы». Однако от партийной работы его не освободили. Возвратился во Францию.

Автор книги «The Awakening of China» («Пробуждающийся Китай»).

24

Чэнь Шаоюй (псевдонимы «Голубев Иван Андреевич», «Иванов», «Попович», «Му Ши», «Ван Мин») (1904–1974). После окончания средней школы учился в Уханьском университете. Член КСМК.

В период движения «30 мая» (1925) принимал активное участие в революционной борьбе; один из вожаков антиимпериалистических выступлений уханьского студенчества.

С 1925 г. находился на учебе в Москве, где вступил в КПК (1926). Учился в аспирантуре Института национальных проблем; вёл партийную работу в организации китайских коммунистов в Москве. По утверждению китаиста В. Н. Усова, во время работы в Советском Союзе «тесно сотрудничал с органами ОГПУ – НКВД, вместе с Кан Шэном фабриковал обвинения против китайских коммунистов».

Принимал участие в подготовке и работе VI съезда КПК (1928).

Во второй половине 1929 г. возвратился на работу в Китай, где в условиях подполья работал в Отделе агитации и пропаганды ЦК КПК, заведующим Отделом пропаганды во Всекитайской федерации труда. Затем был секретарем партийного комитета одного из районов Шанхая, возглавлял партийную организацию провинции Цзянсу.

Решительно выступал против платформы Ли Лисаня, за что был на три месяца временно исключен из партии (1930).

На IV Пленуме ЦК КПК (январь 1931 г.) был избран членом ЦК и Политбюро ЦК КПК; член ЦК КПК (1931–1969), член ПБ ЦК КПК (1931–1945).

Член делегации КПК в ИККИ (1931–1937), член Политкомиссии Политсекретариата ИККИ (1931–1935), член Президиума ИККИ (1932–1943), кандидат в члены (1935–1939), член Секретариата ИККИ (1939–1943).

25

Хуан Пин (псевдоним «Воровский») (1901–1981). В 1923–1924 гг. учился в СССР.

В 1924–1926 гг. – секретарь Гонконгского комитета КПК, член Южного бюро ЦК КПК (1927). Кандидат в члены ЦК КПК (1927–1928, 1930–1932).

Делегат КПК на VI конгрессе Коминтерна (1928). Глава делегации КПК в Коминтерне (1930–1931). Член Президиума и Политсекретариата ИККИ (1931–1932).

Член ЦИК Китайской Советской Республики. Секретарь комфракции Всекитайской федерации профсоюзов (ВКФП) (1932). После ареста (ноябрь 1932 г.) перешел на сторону Гоминьдана. В дальнейшем – на переводческой и педагогической работе в КНР.

26

Лю Шаоци (псевдонимы «Лю Сян», «Ху Фу») (24.11.1898–12.11.1969) – государственный деятель КНР, председатель КНР (1959–1968). В 1921–1922 гг. учился в СССР.

В 1925–1927 гг. – заместитель председателя Всекитайской федерации профсоюзов, затем находился на руководящей работе в Тяньцзине и Шанхае (1928–1929). Секретарь Маньчжурского комитета КПК (1929).

В августе 1929 – феврале 1930 г. находился в заключении.

В 1930–1931 гг. – член делегации КПК в ИККИ, представитель ФКВП в Профинтерне, член Исполбюро Профинтерна.

Член ЦК КПК (1927–1928, 1929–1968), кандидат в члены Политбюро ЦК КПК (1931–1945), заведующий Профсоюзным отделом ПБ ЦК КПК (1931–1932), секретарь комфракции ВКФП. Председатель Исполбюро ВКФП советских районов (1933–1937), представитель ЦК партии в 8-й, 5-й армейских группах (АГ) ККА, начальник политотдела 3-й АГ (1934–1936), секретарь Северного бюро ЦК КПК (1936–1938). Секретарь ЦК КПК (1943–1956), член Политбюро ЦК КПК (1945–1968). В 1954–1959 гг. председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей. Заместитель председателя ЦК КПК (1956–1968).

Во время «культурной революции» репрессирован. В 1968 г. исключен из КПК, снят со всех постов и арестован. Среди его официальных характеристик того периода были: «Китайский Хрущёв», «Самое большое лицо в партии, облечённое властью и идущее по капиталистическому пути», «самый главный ревизионист в Китае», «штрейкбрехер», «цепной пёс империализма». Умер в тюрьме в 1969 г. Реабилитирован посмертно в 1980 г.

27

Измайлов (настоящая фамилия Чжан Вэньтянь, псевдонимы «Ло Фу», «Сы Мэй») (1900, у. Наньхой, провинция Цзянсу – 1976). Из зажиточной буржуазной семьи.

Окончил инженерную школу в Нанкине, Калифорнийский университет в США. В 1925–1929 гг. учился и работал в Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена в Москве. С 1931 г. (по 1969 г.) член ЦК, член временного ПБ (1931), заведующий Отделом пропаганды ЦК КПК (1931–1937). Член ЦИК, председатель СНК центрального временного правительства Китайской Сочиалистической Республики (1934–1937). Директор Института марксизма-ленинизма в Яньани (1938).

С 1935 г. – генеральный секретарь ЦК КПК; в 1943 г., в ходе так называемого движения за упорядочение стиля работы партии, был освобожден от поста генерального секретаря. С 1945 г. член ЦК и Политбюро ЦК, с 1956 г. кандидат в члены Политбюро. В 1951–1955 гг. посол КНР в СССР. В 1946–1950 гг. занимал последовательно посты заведующего орготделом ЦК КПК, секретаря комитета КПК провинции Ляодун, член Северо-Восточного бюро ЦК КПК. В 1954–1959 гг. – заместитель министра иностранных дел КНР.

В 1959 г. вместе с Пэн Дэхуаем и др. выступил против авантюристической политики «трех красных знамен» (новой «генеральной линии», «большого скачка» и «народных коммун»), за что на VIII Пленуме ЦК КПК (1959) обвинен в «антипартийной деятельности» и снят с занимаемых постов. С того времени исчез с политической арены Китая.

28

Бо Гу (настоящая фамилия Цинь Бансянь, псевдонимы «Погорелов», «Поги» и «Погнер») (1907–1946).

В 1926–1930 гг. учился и работал в УТК (КУТК). Сотрудник Отдела пропаганды ВФП, редактор газеты «Лаодун бао» (1930).

Заведующий Отделом пропаганды ЦК КСМК, избран секретарем ЦК Коммунистического союза молодежи Китая (март 1931 г.).

С 1931 г. член ЦК КПК. Член временного ПБ ЦК КПК, член ПБ ЦК КПК (1931–1945). Член Секретариата (сентябрь 1931 – январь 1934 г., 1935–1945), генеральный секретарь ЦК КПК (январь 1934 – февраль 1935 г.). Кандидат в члены ИККИ (1935–1943). И. о. начальника Главного политуправления ККА (1935–1936), глава представительства Центрального советского правительства в Северо-Западном Китае (1936–1937). Генеральный директор телеграфного агентства «Синьхуа», заведующий Орготделом ЦК КПК (1937). Член Чанцзянского бюро ЦК КПК, затем Южного Китая (с 1938 г.).

Главный редактор газеты «Цзефан жибао» (1941). В дальнейшем – на партийных постах. Погиб в авиационной катастрофе.

29

Кан Шэн (настоящая фамилия Чжан Цзункэ, псевдонимы «Кон Син», «Чжан Шаоцин», «Чжао Жун») (1898, провинция Шаньдун – 16.12.1975, Пекин). Родился в семье мелкого помещика. Отказался от своей фамилии Чжан Цзункэ в знак разрыва с отцом.

Один из лидеров Коммунистической партии Китая, возглавлял органы госбезопасности КНР до самой смерти. Известен своей жестокостью. Один из главных организаторов «культурной революции».

В 1920 г. Кан посещал подготовительные курсы в Университете Цинхуа. В 1921–1923 гг. преподавал в сельской школе в Чжуцзяне, провинция Шаньдун. В 1924 г. поступил в Шанхайский университет на факультет социологии.

В 1925 г. вступил в КПК и начал подпольную деятельность под псевдонимами Чжао Жун и Чжан Шаоцин.

1927 г. принимал участие в неудачном коммунистическом восстании. В качестве лидера партийной ячейки КПК участвовал в нескольких восстаниях в Шанхае под руководством Чжоу Эньлая. В том же году после очередного неудавшегося восстания Кан бежал из Шанхая. После этого некоторое время возглавлял партийный комитет провинции Цзянсу.

В 1931–1933 гг. был заведующим Орготдела ЦК КПК. С 1934 г. член ЦК КПК, член ПБ ЦК КПК (1934–1956, 1962–1975), кандидат в члены ПБ ЦК КПК (1956–1962).

Представитель КПК в ИККИ (1933–1937). Член Президиума ИККИ (1933–1935), кандидат в члены Президиума ИККИ (1935–1943), кандидат в члены Политсекретариата ИККИ (1933–1935).

В 1937 г. ЦК КПК отозвал его в Яньнань, где Кан возглавил разведывательную службу – Бюро по специальной работе, для непосвящённых скрывавшееся под нейтральным названием Отдела общественных дел.

Преподаватель Антияпонской военной академии (1937). Заведующий Организационным и Социальным отделами ЦК КПК. Ректор партшколы КПК в Яньани (1938). Член правления Яньаньской народной ассоциации борьбы за конституцию (1940).

В 1942 г. Кан Шэн сближается с Мао и начинает кампанию «чистки» рядов КПК. В то время он имел большое влияние на Мао. Однако в 1945 г. при сворачивании кампании «чистки» Кан Шэн был объявлен ответственным за все перегибы и подвергся сам суровой критике.

После образования КНР Кан существенной роли в жизни страны не играл. Однако в середине 1950-х гг. вновь вышел на внутриполитическую арену и возвратил себе контроль над аппаратом безопасности КПК. Он становится личным агентом Мао и в 1959 г. начинает кампанию по борьбе с правыми силами, которая позже переросла в «Культурную революцию». В 1962 г. становится членом Секретариата ЦК КПК, в 1966 г. избирается членом Политбюро ЦК КПК и становится «советником» группы организаторов «Культурной революции».

Уже после смерти был осужден вместе с участниками «Банды четырех». Посмертно исключен из КПК (1980), и его прах был вывезен с Бабаошаньского революционного кладбища, где покоились многие известные лидеры партии.

30

Лессе Карл (псевдонимы «Малли», «Дёниц»). Сотрудник ОМС ИККИ (1931).

31

Стронский Григорий Львович (настоящие фамилия и имя – Герцберг Игнат, псевдоним «Джон») (6.09.1904, г. Лодзь, Польша – 21.09.1937). Польский еврей, из семьи купца-промышленника. Образование высшее. Специальность – инженер-электрик. Владел русским, польским, немецким и французским языками. Окончил 6 классов гимназии в Варшаве, а также техникум по специальности «электротехник».

С 1919 г. был членом Союза польской социалистической молодежи. С 1923 г. – член КП Польши. С 1924 г. руководил партийной работой среди поляков, находившихся в Бельгии.

С 1927 г. работал в войсковом отделе при ЦК Компартии Польши. С 1920 до 1929 г. находился на различной партийной работе в Германии, Франции, Бельгии, Польше. В одной из анкет, в графе «Служили ли в войсках и учреждениях белых правительств?», Стронский напишет: «В польской армии с 1928 г. по 1930 г.».

В 1929 г. Центральным комитетом Польской коммунистической партии командируется в Москву на военные курсы, по окончании которых был принят на работу в советскую военную разведку и направлен на нелегальную работу в Польшу, где находился в качестве резидента (1930 – первая половина 1931 г.). Из служебного документа: «Разведработу Стронский вёл главным образом через партийные круги и не поддерживал достаточной конспирации, что и послужило причиной к его отзыву с этой работы. В 1931 г. Стронский был назначен в Шанхай помощником нелегального резидента, где вначале выполнял лишь техническую работу (из-за незнания английского языка), а к агентурной работе привлекался с середины 1932 г.

В конце 1933 г. ему поручена организация самостоятельной группы. Эту задачу не выполнил. К работе относился формально. Из-за пренебрежительного и легкомысленного отношения к конспирации был раскрыт китайской полицией.

В 1934 г. был отозван из Шанхая. Уволен из РУ в 1934 г.».

Работал в ИККИ под фамилией «Андреев» (до 1936 г.). Редактор журнала «Электрификация сельского хозяйства».

Незаконно репрессирован (1937).

32

Сукантон Жирар де (Лев Львович), барон. Полковник.

В Гражданскую войну сражался на Восточном фронте на стороне белых. Командир Ижевского конного полка (с августа 1919 г.). По воспоминаниям полковника А. Г. Ефимова, начальника штаба Ижевской бригады, в которую входит Ижевский конный полк, Сукантон и его помощник штаб-ротмистр Рачинский взяли все отпущенные на формирования полка средства и отбыли в тыл для приобретения сёдел и другого имущества. В полк Сукантон и его помощник не возвратились. Особое возмущение у однополчан вызывает тот факт, что они, помимо казенных денег, забрали с собой и полковую кассу.

В эмиграции проживал в Шанхае. В 1928 г. состоял в шанхайском русском полку на должности помощника командира.

33

Давыдов Василий Васильевич (18.02.1898, дер. Дальное Ново-Покровской волости Гжатского уезда Смоленской губ., ныне Гагаринского района Смоленской обл. – 16.10.1941, Москва). Русский, из крестьян. Родился в семье рабочего-ткача. Бригадный комиссар (октябрь 1936 г.). Член РКП(б) с 1918 г.

До 10 лет жил в деревне и учился в сельской школе. В 1910 г. вместе с родителями переехал на жительство в Туркестан, где продолжал учебу и окончил высшее начальное училище в Андижане, а затем два класса среднего учебного заведения. В 1916 г. из-за материальных затруднений бросил учебу и поступил работать конторщиком на завод Российского торгово-промышленного товарищества в г. Андижане, затем в Ассаке, где проработал свыше полутора лет.

После Октябрьской социалистической революции добровольно вступил в Ассакинский рабочий красногвардейский отряд бойцом. В качестве помощника командира отряда участвовал в боях на ферганском и других фронтах против басмачей, а также против Колчака под Оренбургом.

Летом 1918 г. Давыдов вступил в РКП (б).

Осенью 1919 г. с Оренбургского фронта в качестве помощника первого экспедиционного отряда направлен на семиречинский фронт для участия в боях против генерала Анненкова и остатков армии Дутова, разбитых под Оренбургом. Из экспедиционного отряда несколько позднее сформирован отдельный батальон, а затем этот батальон был развернут в 26-й туркестанский полк, в составе которого Давыдов воевал до ликвидации фронта – до весны 1920 г., занимая должности адъютанта полка, помощника командира батальона, помощника командира полка и врид командира полка.

Весной 1920 г. Давыдов направляется в распоряжение разведки туркестанского фронта и назначается на должность начальника Джаркентского разведывательного пункта, одновременно являясь и председателем Военно-революционного комитета г. Джаркента.

В середине 1921 г. его направляют в распоряжение Разведуправления штаба РККА.

В 1917 г. вступил в Красную гвардию. В РККА с августа 1918 г. Участник Гражданской войны в составе рабочего отряда, 1-го экспедиционного отряда, 3-й Туркестанской стрелковой дивизии.

В органах разведки с 9 апреля 1920 г. Начальник Информационного отдела Туркестанского фронта (1920–1921).

В 1921–1922 гг. учился в Московском архитектурно-строительном институте.

С 30 мая 1921 по 8 февраля 1937 г. проходил службу в Разведывательном управлении. Заведующий сектором, помощник начальника агентурной части Разведотдела Управления 1-го помощника начальника Штаба РККА (ноябрь 1922 – апрель 1924 г.). В распоряжении Разведупра Штаба РККА (май – октябрь 1924 г.) – командирован в Ургу (ныне Улан-Батор, Монголия) «…для организации агентурной разведки в монгольской армии (за эту работу имеет хороший отзыв начальника Регистрода МНР – Афеногенова)». Для особых поручений (ноябрь 1924 – март 1930 г.) – «…прием и отправка людей и почты».

В 1929–1930 гг. учился на вечерних Курсах усовершенствования высшего и среднего начсостава при IV управлении Штаба РККА.

Март 1930 – ноябрь 1934 г. – помощник, заместитель начальника 2-го (агентурного) отдела.

В январе – июле 1932 г. находился в спецкомандировке в Женеве на 1-й и 2-й сессии Международной конференции по разоружению. Из показаний Я. К. Берзина на допросе: «Пробыл он в Женеве 4 или 5 месяцев, но агентуры никакой не создал. Случайные сведения, присылаемые им из Женевы, были довольно интересны. В частности, он прислал о плане японцев весною 1932 года нанести внезапный удар по Приморью с одновременной высадкой десанта в бухте „Ольга“, захватить Владивосток, а затем, отбросив ОКДВА к Амуру, второй удар нанести в направлении Читы».

Врид заместителя начальника IV управления Штаба РККА (сентябрь 1932 г., с конца 1933 – по июнь 1934 г.).

В ноябре 1934 по ноябрь 1936 г. – слушатель особого и основного (с 1935 г.) факультетов Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе.

8 февраля 1937 г. отчислен из Разведупра РККА. Командир батальона, полка 1-й Московской Пролетарской стрелковой дивизии (МПСД).

Награжден орденом Красного Знамени (1925), золотыми часами «…за организацию и осуществление 6 февраля 1921 г. в г. Суйдуне убийства атамана Дутова».

9 июля 1938 г. арестован «как участник антисоветского военного заговора и агент иностранных разведок». Произведённым по делу следствием было «…установлено, что ДАВЫДОВ на протяжении своей 15-летней работы в РУ РККА был длительное время тесно связан с вражеским руководством РУ в лице БЕРЗИНА, последним аттестовывался всегда с хорошей стороны и усиленно продвигался по службе… Начало антисоветской деятельности ДАВЫДОВА относится к 1931–32 гг., когда он развёртывает активную работу по созданию в РУ РККА подпольной троцкистской организации», о чем показала «арестованная БЕННЕТ».

Во время предварительного следствия вначале признал себя виновным, но затем от показаний отказался. При первичном рассмотрении дела в суде (1.12.1939) также свою вину отрицает: «Я организовал убийство генерала Дутова, я являюсь честным командиром РККА, награжден был орденом Боевого Красного Знамени, но я на предварительном следствии был вынужден дать против себя ложные показания. Я почти 11 м-ев находился под следствием, и в течение всего этого времени надо мною гнусно издевались. Если бы я был в фашистской тюрьме, то я, несомненно, умер бы и никого не выдал». В связи с отказом от признательных показаний определением Военного трибунала Московского военного округа дело по обвинению Давыдова было возвращено на доследование.

Не признал себя виновным и при вторичном рассмотрении этого дела в Военном трибунале (5.07.1941). На суде Давыдов сказал: «Я сын рабочего. В 1917 г. с юношеских лет я в Красной гвардии и затем в Красной армии на фронтах в борьбе за благополучие родины, которая в опасности и сейчас. Прошу рядовым бойцом отправить на фронт».

В приговоре Военного трибунала МВО отмечается: «…Судебным следствием установлено, что ДАВЫДОВ, будучи военнослужащим и занимая ответственные должности в одном из управлений Генерального штаба Красной армии и в воинской части, на протяжении ряда лет проводил шпионскую деятельность в пользу иностранных государств, а также являлся участником антисоветской военной организации.

Военный трибунал признал ДАВЫДОВА виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58–1б, и 58–11 УК РСФСР.

Руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, Военный трибунал МВО

П Р И Г О В О Р И Л:

Д А В Ы Д О В А Василия Васильевича, в силу ст. ст. 58–1б, и 58–11 УК РСФСР, лишить военного звания „бригадный комиссар“ и подвергнуть ВЫСШЕЙ МЕРЕ УГОЛОВНОГО НАКАЗАНИЯ – расстрелу, с конфискацией лично принадлежащего ему имущества».

Приговор Военного трибунала МВО приведен в исполнение во время эвакуации учреждений и предприятий из Москвы 16 октября 1941 г.

Реабилитирован 20 августа 1955 г.

34

Вайтемайер Ирене (настоящие фамилия и имя Петрашевская Ирина Германовна) (1907–?). Немка.

Студентка Коммунистического университета трудящихся Востока (1927–1928). Сотрудница аппарата ИККИ (1928–1929). Экономист НИИ монополии внешней торговли Наркомата внешней торговли (НКВТ) СССР (1929–1930).

В 1930–1935 гг. находилась в Китае по линии ИККИ. Директор книжного магазина «Цайтгайст» в Шанхае.

В 1935–1936 гг. училась в Институте востоковедения им. Н. Н. Нариманова.

В 1936–1937 гг. была сотрудницей Разведупра РККА.

35

Штейн Гюнтер Эгон Освальд (псевдонимы «Густав», «Джим» и «Литон») (1900, Берлин – 22.01.1961, Лондон). Немецкий еврей.

Сотрудник германской газеты «Берлинер Тагеблатт» (1922–1933): член редколлегии, корреспондент в Восточной Азии, включая Китай (1931), корреспондент в Москве (1932).

Привлечён к сотрудничеству с военной разведкой сотрудником IV управления Штаба РККА «Ритой» (1931, Берлин). В качестве корреспондента «Берлинер Тагеблатт» выполнял задания разведки во время командировки на Дальний Восток (в течение 1932 г.).

В 1933 г. эмигрировал в Англию. Корреспондент в Японии от «Крисчен сайнс монитор» и английских газет, включая «Манчестер Гардиан», «Ньюс Кроникл», «Файненшнл таймс» (1934–1937). Входил в состав токийской резидентуры Зорге.

В конце 1937 г. был направлен нелегальным резидентом в Гонконг, где находится до 1944 г. корреспондентом «Ассошиэйтед пресс», «Манчестер Гардиан», «Манчестер Юнайтед» и «Китайской авиапочты».

До 1941 г. являлся германским подданным; в 1941 г. в Гонконге принял английское подданство.

В 1945 г. выехал в США. Во время маккартистской кампании выслан из США (1947); возвращается в Англию. Работал лондонским и парижским корреспондентом «Хиндустан таймс», «Фар ист трейд», «Фолксвирт», а также «Крисчен сайнс монитор» и японских журналов.

Автор книг: «Сделано в Японии» (Лондон, 1935) и «Дальний Восток пробуждается» (Лондон, 1937); «Вызов Красного Китая» (Лондон, Нью-Йорк, 1945) (переведена на шесть языков, включая китайский; книга написана с позиции симпатии к коммунистическому режиму и его вооружённым силам); «Американский бизнес с Восточной Азией» (Нью-Йорк, 1947); «Мир, который построил доллар» (Лондон, Нью-Йорк, 1952); «Другая Америка» (Берлин, 1956).

Из служебного документа: «ШТЕЙН подозревался работниками РУ в центре и на местах в связи с троцкистами, американской, английской и немецкой разведками. Эти подозрения основывались на следующих фактах:

а) на процессе „право-троцкистского блока“ подсудимый КРЕСТИНСКИЙ 6.3.1938 года заявил, что он по просьбе Радека снабжал секретной информацией некоторых иностранных корреспондентов в Москве, в числе которых был назван Гюнтер ШТЕЙН; после опубликования в печати этого факта ШТЕЙН в Гонконге долго не выходил на встречу с нашим работником, что было расценено как стремление ШТЕЙНА выждать, что еще может на процессе выясниться о его связи с подсудимыми;

б) в 1932 году ШТЕЙН получил задание от РАДЕКА по наблюдению за работой Международного бюро информации в Лондоне;

в) Находясь в Китае, ШТЕЙН поддерживал связи с троцкистами;

г) Работая в Японии, снабжал англичан докладами о политической обстановке, пересылая одновременно эти материалы и нам;

д) Летом 1944 года вместе с другими корреспондентами ездил в Яньань, где, по-видимому, по заданию английской или американской разведок усиленно пытался выяснить связь КПК с СССР, а возвратившись в Чунцин, сразу же поставил перед нашим работником вопрос о предоставлении отпуска ему для поездки в США и Англию, что объяснялось необходимостью, по мнению нашего работника в Чунцине, ШТЕЙНА отчитаться перед англичанами или американцами за свою поездку в Яньань;

е) ШТЕЙН, находясь в Китае, одновременно передавал материалы и нам, и американцам; так, например, он дал нашему резиденту доклад о содержании своего интервью с военным министром Китая, а через некоторое время это интервью было получено от нашего источника в США на бланке правительственного учреждения США».

36

Цзян Цзинго (27.04.1910, г. Фэнхуа, провинция Чжэцзян – 13.01.1988, Тайвань), сын Чан Кайши, китайский тайваньский общественный деятель, президент Китайской Республики Тайвань в 1978–1988 гг. (6-й и 7-й президентские сроки).

В 1922 г. Цзян Цзинго отправился учиться в Шанхай, а в октябре 1925 г. отправился учиться в Москву, где взял имя Николай Владимирович Елизаров. Здесь вступил в коммунистическую партию.

В 1931–1932 гг. принимал участие в коллективизации сельского хозяйства в сёлах Зарайского района Московской обл.

В ноябре 1931 – октябре 1932 г. учился в аспирантуре Международной ленинской школы. В 1932–1934 гг. работал помощником начальника механического цеха № 1 Уралмашзавода в Сведловске. В 1934 г. стал редактором заводской газеты «За тяжёлое машиностроение». В 1935 г. женился на Фаине Вахревой (на Тайване была известна под именем Цзян Фанлян), работавшей токарем на заводе. Через год у них родится первенец, Эрик. В 1937 г. Цзян был назначен заместителем заведующего орготделом Свердловского горсовета. В том же году арестован; фактически использовался как заложник во время переговоров между руководством СССР и Китая.

И. В. Сталин посчитал целесообразным отправить Цзян Цзинго к отцу, рассчитывая, что он окажет на Чан Кайши влияние в решении вопроса о возобновлении контактов с коммунистами для отражения японской агрессии. К этому моменту под угрозой срыва находятся уже достигнутые договоренности о сотрудничестве.

Г. Димитров провёл с вызванным в Москву Цзяном и его женой Фаиной соответствующие беседы. Цзян поклялся твердо следовать указаниям Коминтерна.

25 марта 1937 г. Цзян Цзинго вернулся с женой в Китай. Чан Кайши запишет в дневнике: «Кости и мясо соединились, сын вернулся из России. Разлука продолжалась двенадцать лет, теперь духи предков могут успокоиться».

В целях стабилизации внутриполитической обстановки в Китае летом 1937 г. Чан Кайши пошёл на прекращение гражданской войны и создание вместе с коммунистами единого национального фронта для борьбы с японскими захватчиками. Оказал ли на это решение Чан Кайши приезд сына – сказать трудно.

По поручению Чан Кайши Цзян отправился в провинцию Цзянси в качестве заместителя директора провинциального бюро по поддержанию порядка в провинции.

Впоследствии Цзян Цзинго при поддержке отца сделает головокружительную карьеру. С 1937 г. он находился на различных партийных и государственных постах.

После бегства правительства Чан Кайши на Тайвань возглавил Министерство внутренних дел, подавил попытки прокоммунистических мятежей.

В 1975 г., после смерти Чан Кайши, выбран председателем ЦК и ЦИК Гоминьдана. В 1978 г. избран президентом Тайваня, а в 1984 г. переизбран на второй президентский срок.

Став президентом, проводил по отношению к КНР политику «трех нет», начатую Чан Кайши: «Никаких компромиссов, никаких переговоров, никаких контактов».

37

Герберт Николай Николаевич (настоящая фамилия Зедделер, псевдонимы «Курт», «Норский», «Эрвин») (1876, Санкт-Петербург – 25.12.1937, Москва). Русский.

Бывший член Социалистической партии Италии. Сотрудник ИККИ.

Незаконно репрессирован. Включён в «расстрельный список» 12 декабря 1937 г. Рассстрелян 25 декабря 1937 г. Место захоронения – Донское кладбище. Реабилитирован посмертно.

38

Браун Отто (псевдонимы «Вагнер», «Карл», «Ли Дэ», «Хуа Фу») (28.09.1900, г. Исманинг, под Мюнхеном – 08.1974, Болгария). Немец. Из семьи торговца. Учился в Королевском баварском учительском училище. Будучи студентом, стал заниматься революционной деятельностью.

В июне 1918 г. был призван на воинскую службу; демобилизован в ноябре того же года.

Окончил училище и получил место учителя.

Член «Спартака Союз» (1918), член КПГ (с 1919 г.). Участник боёв за Баварскую Советскую республику (1919). Участвовал в выступлениях против мартовского 1921 г. путча в Средней Германии.

Затем находился на руководящей работе в нелегальном военном аппарате ЦК КПГ. Одновременно являлся сотрудником Разведупра Штаба РККА. Один из руководителей разведывательного аппарата ЦК КПГ.

В 1921 г. был арестован за участие в налёте на квартиру русского полковника Фрейберга, представителя генерала Семёнова. Освобождён до суда. В феврале 1922 г. приговорён к семи месяцам тюремного заключения, отбывать тюремный срок не явился и перешёл на нелегальное положение по документам, сделанным на имя Карла Вагнера.

В сентябре 1926 г. арестован за шпионаж в пользу СССР. 11 апреля 1928 г. освобождён из берлинской тюрьмы Моабит боевиками военного аппарата КПГ. Бежал в СССР и принял советское гражданство.

В 1928–1932 гг. учился в Военной академии им. М. В. Фрунзе.

С 1932 г. находился в распоряжении IV управления Штаба РККА. Военный советник ЦК КПК, член Дальбюро ИККИ в Шанхае (1932–1933). Указывал на необходимость внести коррективы в пропаганду Коминтерна через свою прессу – не увлекаться чрезмерным преувеличением успехов советского движения в Китае и китайской Красной армии.

Военный советник ЦК КПК в Центральном советском районе (1933–1934). По собственным словам О. Брауна, он «…объективно узурпировал командование Красной армией в течение года».

В 1935–1939 гг. был начальником Военной академии ККА. Вступил в КПК, женился на китаянке.

В 1939 г. отозван в Москву. В атмосфере происходящих чисток в ИККИ представляет докладную записку «О моих ошибках в работе в Китае». При оценке своих «ошибок» Браун просит «…учитывать некоторые обстоятельства, которые объективно способствовали допущению их»:

«а) …Я с момента приезда в Шанхай в конце 1932 г. [и] до отъезда из Яньани в августе 1939 г. никогда не имел каких-либо инструкций, информации или хотя [бы] связи с органами ИККИ. Тов. Эверт, представитель ИККИ в Шанхае, совершенно не вмешивался в военную работу, а Фред (Штерн. – Авт.), который был моим непосредственным начальником в 1933–1934 гг., ни в коем случае не помогал, а скорее препятствовал выработке правильной линии.

б) Я ни в каком периоде не вел борьбу с ЦК КПК. В 1934 г. я действовал в согласии с секретарем ЦК [КПК] т. Бо Гу (Цинь Бансянь. – Авт.) под впечатлением, что он выражает мнение руководства партии. Когда внутрипартийная обстановка изменилась, я искренне признал свои ошибки и старался исправить их в практической работе…

в) Я в течение нескольких лет в трудной обстановке старался исправить ошибки в работе, главным образом, развернутой работе по преподаванию в военных школах и частях Красной армии и 8-й армии и активно поддерживал линию ЦК в партии Китая, исполняя честно его поручения…»

По возвращении в Москву находился на редакторской и переводческой работе в Издательстве иностранной литературы.

В годы Великой Отечественной войны – политинструктор в лагерях немецких, а затем японских военнопленных.

В 1946–1948 гг. преподавал в Центральной антифашистской школе в Красногорске, под Москвой, затем возвратился на работу в Издательство иностранной литературы.

В 1954 г. выехал в ГДР. Научный сотрудник Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ, где отвечал, в частности, за издание на немецком языке трудов В. И. Ленина. Первый секретарь Союза писателей ГДР (1961–1964). Научный сотрудник Института общественных наук при ЦК СЕПГ, занимался переводами с русского языка.

Награжден орденами Карла Маркса (ГДР) и Отечественной войны I степени.

Сочинения: Китайские записки. 1932–1939. – М., 1974.

39

Штерн (Стерн) Манфред Сальманович (псевдонимы «Зильберт Марк», «Клебар Эмилио», «Фред») (20.01.1896, с. Волока, Северная Буковина – 1954). Еврей, второй сын в многодетной семье мелкого торговца. Окончил начальное училище. В 1914 г. оканчивает немецкую государственную гимназию в Черновцах, студент медицинского факультета Венского университета. Член Свободного объединения социалистических студентов. Свободно владел французским, немецким и английским языками.

Участник Первой мировой войны. Унтер-офицер санитарной службы австро-венгерской армии; окончил офицерское училище в 1915 году в Австро-Венгерской армии. С 1916 г. находится в плену в России.

Участник Гражданской войны. Под фамилией Стерн принимал участие в формировании из военнопленных интернациональных воинских подразделений и в их составе участвовал в боевых действиях против войск Колчака в Восточной Сибири и барона Унгерна фон Штернберга – в Монголии. Находился на младших и средних командных должностях. В начале 1920 г. был ранен в боях под Читой.

В декабре 1919 г. добровольно поступил в ряды революционных войск г. Иркутска. До января 1920 г. в качестве рядового бойца и помощника командира взвода в составе иркутских повстанцев против войск Сахарова и Каппеля в боях на Московском тракте. С января по март 1920 г. в должности помощника командира роты 13-го Иркутского полка. С марта по апрель участвовал в ликвидации войск атамана Семёнова в долине р. Ингода в боях под Николаевском, Чунгуруком и др. С апреля 1920 г. военный комиссар Чихайского партизанского отряда. В боях против войск атамана Семёнова и 4-й японской дивизии ранен под селом Кадахта. В июне – августе 1920 г. командир роты и врид командира батальона 13-го полка. С сентября по ноябрь 1920 г. командир батальона 13-го полка. Участвовал в боях в долине реки Онон против войск Семёнова и местных казачьих отрядов. Ноябрь – декабрь 1920 г. – в должности командира сводного отряда – в экспедиции в Монголию против барона Унгерн-Штернберга в боях на пути к Керулану. Январь – март 1921 г. – начальник Мензо-Акшинского пограничного района, участвует в ликвидации белых банд в долине реки Онон.

В октябре 1921–1924 гг. слушатель Военной академии РККА.

В 1921 г. был избран депутатом Учредительного собрания Дальневосточной республики, служил начальником штаба у И. Уборевича.

В 1921–1923 гг. – военный советник ЦК КПГ, участник революционных событий в Германии. В 1923 г. Штерн вместе с Эрнстом Тельманом организовал рабочее восстание в Гамбурге.

В январе – апреле 1925 г. – помощник начальника 3-й (военно-политической) части 3-го отдела Разведупра Штаба РККА. Одновременно преподавал на Особых военных курсах для зарубежных коммунистов.

В 1926 г. окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе.

В 1926–1927 гг. – начальник штаба 250-го стрелкового полка. 1927–1928 гг. – начальник штаба 2-го стр. полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии. С октября 1928 по февраль 1929 г. – помощник военного руководителя Московского высшего технического училища. И.о. начальника учебно-лабораторной части общеакадемического отдела Военной академии им. М. В. Фрунзе (1929).

В 1930–1932 гг. – на нелегальной работе: резидент IV управления Штаба РККА в США по документам Марка Зильберта.

Член Дальбюро ИККИ, главный военный советник ЦК КПК в Шанхае (конец 1932 – март 1934 г.). Ни М. Штерн, ни А. Эверт (представитель ИККИ в Шанхае) не решились поставить перед Исполкомом Коминтерна вопрос о неизбежной и необходимой более ранней эвакуации основных сил Красной армии из Центрального советского района, выхода её за кольцо окружения во время 5-го карательного похода Чан Кайши.

Помощник заведующего Восточного лендерсекретариата ИККИ – ответственный за военную работу секретариата (1934–1935).

В 1936 г., с началом Гражданской войны в Испании, Штерн под псевдонимом Эмиля Клебера выехал туда добровольцем. Был военным советником ЦК Коммунистической партии Испании в Валенсии; сформировал первую интербригаду и стал её командиром. Осенью того же года генерал Клебер вошёл в историю как «человек, который спас Мадрид», отразив атаки лучших франкистских войск. После гибели генерала Лукача (Матэ Залки) принял командование 45-й пехотной дивизией.

В Испании находился до октября 1937 г.

В 1937–1938 гг. – политический помощник О. В. Куусинена.

В 1938 г. М. Штерна обвинили в сотрудничестве в Испании с поумовцами – членами испанской троцкистской партии ПОУМ, и анархистами, за что и репрессировали. 14 мая 1939 г. он был приговорён к 15 годам лишения свободы.

Во время войны неоднократно обращался к лагерному командованию отправить на фронт, но каждый раз получает отказ. В ИТЛ работал фельдшером в больнице. В 1948 г. был повторно осуждён по обвинению в антисоветской деятельности.

Умер Манфред Штерн 8 февраля 1954 г. от истощения в лагере на ст. Сосновка, ныне поселок Республики Коми. Реабилитирован посмертно в 1956 г.

В 1930–32 гг. находился на нелегальной разведработе в США в качестве пом. и зам. резидента, в конце 1931 г. произошёл провал, что, вероятно, и послужило причиной отзыва его из США в 1932 г.

40

Цвиич Стефан (Степан Георгиевич) (1905–10.08.1938). Хорват. Кандидат в члены ЦК компартии Югославии. Сотрудник аппарата ЦК КИМа (1929–1931). Представитель Исполкома КИМа в Китае (1931–1933). Секретарь ИК КИМа (1933–1935). Кандидат в члены ЦК КП Югославии (1934–1936). Редактор выходившей в Вене газеты «Пролетарий» – органа ЦК КП Югославии (1935–1936). Представитель ИККИ в США (1936–1937).

19 июля 1938 г. арестован органами НКВД СССР как «участник троцкистской организации»; находясь под следствием, 10 августа 1938 г. умер.

18 июля 1957 г. по постановлению Следственного управления КГБ при СМ СССР уголовное дело в отношении С. Г. Цвиича прекращено за отсутствием состава преступления.

41

Ку Веллингтон (Гу Вэйцзюнь) (29.01.1887–14.11.1985) – видный китайский дипломат. Первоначальное образование получил в англо-китайском колледже в Шанхае. Там же окончил университет. Для завершения образования в 1904 г. выехал в США, где сначала учился в академии Кука, а затем в Колумбийском университете. В 1912 г. защитил докторскую диссертацию и получил ученую степень доктора философских наук.

В 1912 г. Ку вернулся в Китай и был назначен секретарём кабинета министров и президента. В том же году он перешёл в Министерство иностранных дел, где работал в качестве секретаря, а затем советника.

В 1915 г. назначен посланником Китая в Мексике, а в 1916 г. переведён на такую же должность в США и по совместительству на Кубе.

Ку был китайским представителем на Парижской мирной конференции 1919 г., где отказался подписать Версальский мирный договор в знак протеста против передачи Японии бывшей германской концессии на Шаньдунском п-ве.

В 1920 г. назначен посланником в Великобритании и одновременно председателем китайской делегации в Лиге Наций и представителем в Совете Лиги Наций.

В 1922 г. стал министром иностранных дел, но вскоре ушёл в отставку. В апреле 1923 г. назначен и.о. министра иностранных дел, а в январе 1924 г. – снова министром иностранных дел.

В качестве китайского представителя подписал 31 мая 1924 г. в Бэйпине «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской Республикой».

После переворота, организованного Фын Юйсяном, Ку в октябре 1924 г. бежал из Бэйпина. В 1926–1927 гг. исполнял обязанности президента Китая. Вернулся в Бэйпин после занятия города в апреле 1926 г. войсками северных милитаристов Чжан Цзолина, У Пэйфу, Сунь Чуаньфана. Вскоре был назначен министром финансов, а в октябре того же года и.о. премьер-министра бэйпинского правительства. В январе 1927 г. Ку сформировал свой второй кабинет. В июне 1927 г. ушёл в отставку.

В 1931 г. занял пост министра иностранных дел нанкинского правительства и представлял Китай в Лиге Наций при обсуждении вопроса о захвате Маньчжурии Японией.

С 1932 г. состоял посланником (с 1935 г. – послом) Китая во Франции. С 1941 по июль 1946 г. был послом в Великобритании. В июле 1946 г. назначен послом в США.

В 1943 г. возглавлял китайскую делегацию на конференции по продовольственным вопросам в Хот-Спрингсе, а в 1946 г. – в Генеральной Ассамблее Организации Объединённых Наций.

Ку не играл заметной роли во внутренней политической жизни Китая и не являлся членом Гоминьдана.

42

Айзакс Гарольд (псевдоним «И. Лошэн») (1910–1986). Еврей. Американский журналист, редактор газеты (с 1933 г. – журнала) (1932–1934) «Чайна форум» («Чжунго луньтань»), издававшегося в Шанхае. После прекращения издания «Чайна форум» (март 1934 г.) продал типографию и вырученные деньги передал местной троцкистской группе.

43

Венсан Жан Габриэль (8.07.1906, Женева – 15.03.1989) – деятель рабочего движения Швейцарии. Швейцарец. Окончил юридический факультет Женевского университета (1927), по профессии адвокат. Один из адвокатов на процессе супругов Рудник в Шанхае (1932).

С 1923 г. член Коммунистического союза молодёжи Швейцарии. С 1924 г. член Компартии Швейцарии (КПШ). После запрета КПШ (1937) вступил в организацию левых социалистов – Швейцарскую социалистическую федерацию. В 1944 г. был одним из основателей Швейцарской партии труда (ШПТ). С 1944 г. член ЦК и Руководящего комитета (с 1971 г. – Политбюро) ШПТ. В 1945–1957 гг. редактор центрального органа ШПТ – газеты «Вуа увриер» («Voix Ouvriere»). В 1955–1974 гг. секретарь ШПТ. В июне 1974 г. избран председателем, в мае 1978 г. – почётным председателем ШПТ.

С 1944 г. национальный советник (депутат парламента).

44

Гамбургер Урсула (урожденная Кучински, по первому мужу – Гамбургер, по второму – Бартон, псевд. «Соня») (15.05.1907, Берлин – 7.07.2002, Берлин). Еврейка. Подполковник. Владеет немецким и английскими языками, немного знает французский и китайский языки. Родители Урсулы эмигрировали в Лондон. Отец – Роберт Кучинский – был профессором Лондонского университета. В конце 1943 г. отец Урсулы являлся председателем Свободного германского комитета в Лондоне.

С 1913 г. по 1923 г. в возрасте от 6 до 16 лет училась в лицее в Целендорфе, Берлин.

В 1923 г. училась в коммерческой школе (изучала машинопись, бухгалтерию и стенографию).

С 1924 г. по 1926 г. в возрасте с 17 до 19 лет ученица в книжном издательстве и антиквариате «Прагер» в Берлине.

С 1926 г. по 1927 г. – школа библиотекарей в Берлине, специализация по народным библиотекам. В 1926 г. вступила в компартию Германии.

С 1927 г. по 1928 г. – издательство Ульштайн в Берлине, отдел пропаганды.

С 1928 г. по 1929 г. работает в Америке в книжной торговле.

В 1928 г. возвращается в Германию.

В 1929 г. – безработная. Выходит замуж за Рудольфа Гамбургера.

В 1930 г. уезжает с мужем в Китай. Непродолжительное время работает в немецком Трансокеанском прессагентстве для восточно-азиатской прессы.

В 1930 г. в Китае стала сотрудничать с советской разведкой на основе идейных соображений.

В 1930–1935 гг. работает в Шанхае в качестве связистки.

1933–1934 гг. – учеба на курсах разведподготовки в Москве.

Май 1934 – осень 1935 г. – нелегальная работа в Мукдене и Пекине. В Китае находится вместе с сыном и «мужем» – немцем Иоганном Патра, привлечённым к сотрудничеству с военной разведкой. Осуществляла связь с Москвой по рации, на которой работала сама. Отозвана из Китая в связи с провалом Бронина.

1935–1938 гг. – радистка нелегальной резидентуры в Польше, которой руководил Н. В. Попов. Работала вместе с мужем Рудольфом Гамбургером.

1938 – декабрь 1940 г. – нелегальный резидент в Швейцарии. В 1940 г. выходит замуж за сотрудника резидентуры Леона Чарльза Бартона, переезжает в Англию и становится английской подданной.

С лета 1942 до ноября 1943 г. на нелегальной работе в Англии вместе с мужем. Связная между резидентурой военной разведки под прикрытием и её агентами в стране. За время своего пребывания в Англии Урсула передала в Центр значительное количество информационных материалов по английским вооружённым силам, главным образом по ВВС, по экономике Германии, а также по работам в области расщепления атомного ядра и создания урановой бомбы. Информация по последнему вопросу явилась весьма ценной. Сведения по всем этим вопросам она получала частично от своих знакомых и частично от местных жителей. Среди них – ученый-атомщик Клаус Фукс. Проводит с Фуксом встречи до его отъезда в США для участия в «Манхэттенском проекте». В 1944 г. её мужа Бартона призывают в английскую армию и направляют на фронт в Европу.

В 1945 г. после предательства шифровальщика аппарата военного атташе в Канаде И. Гузенко Центр прекращает связь с «Соней».

В марте 1950 г., после получения известия об аресте Фукса в США, выехала в ГДР.

С 1950 г. член Социалистической единой партии Германии.

1950–1953 – руководитель группы отдела печати в ведомстве информации.

1953–1956 гг. – заведующая Отделом печати Внешнеторговой палаты ГДР.

Автор художественных книг, которые публикует под именем Рут Вернер.

Член Союза писателей ГДР; с 1970 г. член правления этой организации.

После объединения Германии Союз писателей ГДР ликвидируется; 23 его бывшим членам отказывают в праве вступления в общегерманский союз по причине их «коммунистического прошлого». В «черном списке» оказывается и Рут Вернер.

Награждена двумя орденами Красного Знамени (1937, 1969).

Сочинения: Необычная девушка. – Берлин, 1957; Ольга Бенарио. – Берлин, 1961. Всего опубликовано около 15 книг, в той или иной степени автобиографичных. Три из них посвящены разведке.

45

Зиблер Герман (1901, Гинденбург, Силезия —?). Немец. После окончания 8 классов школы (1914) работал на заводе. Рабочий-металлист.

С 1921 г. член КПГ. Активный участник забастовочного движения в Верхней Силезии (1923). Сотрудник «Ордердинст» – нелегальной военной организации Компартии Германии.

С 1927 г. – сотрудник IV управления Штаба РККА. На нелегальной работе в Берлине находился до 1930 г. Входил в состав агентурной группы Артура Хюбнера. В начале 1930 г. выехал в СССР, где окончил восьмимесячные курсы радистов.

С конца 1930 г. участвовал в налаживании радиосвязи и подготовке радистов для резидентур в Италии, затем в Испании, с осени 1931 г. – в Норвегии.

С 1932 г. работал в Харбине – радист маньчжурской резидентуры советской военной разведки.

В 1935 г. отозван в Москву и направлен радистом в резидентуру в Швейцарии под видом студента музыки.

С 1936 г. – радист Я. К. Берзина и командования интербригад в Испании. Ранен.

В августе 1937 г. выехал в Одессу. По возвращении в СССР был арестован органами НКВД.

Репрессирован, приговорен к 20 годам заключения. Реабилитирован в 1956 г.

С 1967 г. проживал в Берлине.

46

Цай Юаньпэй (янв. 1868, Шаосин, провинция Чжэцзян – 5.05.1940, Сянган) – китайский политический деятель, ученый и педагог. Получил классическое китайское образование, затем стажировался в Берлинском и Лейпцигском университетатах (1907–1911), где изучал психологию, педагогику, философию, эстетику, литературу, этнографию.

В 1912–1913 гг. министр просвещения Китайской республики.

В 1916–1923 гг. ректор Пекинского университета. В 1927–1928 гг. возглавлял в Нанкине Национальную академию просвещения, которая в те годы выполняла функции Министерствава просвещения.

С 1924 г. кандидат в члены Центральной контрольной комиссии, с 1926 г. член ЦКК Гоминьдана.

С 1928 г. президент Академии наук Китая. В дальнейшем на научно-педагогической работе.

47

Ян Синфо (1893–1933). Секретарь Сунь Ятсена (1924–1925).

В 1926–1927 гг. член Исполкома Шанхайского комитета Гоминьдана, член Шанхайского отделения Политсовета ЦИК Гоминьдана.

В 1927 г. член Временного шанхайского правительства. В дальнейшем на научной и политической работе.

48

Кларк Джон (псевд. «Гарри», «Дюпон», «Харри»). В 1932–1933 гг. представитель Профинтерна в Китае, руководитель Тихоокеанского секретариата Профинтерна. Из отчета Н. Н. Герберта о работе в Шанхае ОМС ИККИ; «Вначале серьёзно принялся за работу, и ЦК [КПК] был им доволен, но с приездом т. Эверта стал пить, сделался опасным и по моей просьбе был отозван. Кроме того, он был скомпрометирован после одного комсомольского провала».

49

Римм-Мутт Любовь Ивановна (28 августа 1894 Лифляндская губерния, Феллинский уезд Тухаланской волости – 1976). Эстонка. Отец – плотник, мать – прачка. Медсестра. Жена Карла Римма. Эстонская коммунистка. Владела эстонским и немецким языками.

До 1905 г. училась в церковно-приходской школе. С 1905 по 1911 гг. училась в Эстонской прогимназии г. Пернов, окончила 5 классов. Гимназисткой вступила в нелегальную революционную организацию. В 1912–1918 гг. служила в частном доме гувернанткой. В 1918–1919 гг. слушательница курсов сестер в медтехникуме в Москве. В 1919–1925 гг. работает сестрой-инструктором в Доме матери и ребенка в Москве. В 1925–1932 гг. – в Государственном научном институте охраны материнства.

С 1932 г. работник РУ РККА. С 1932 г. по 1935 г. – на специальной работе.

В резидентуре Р. Зорге, затем К. Римма работала шифровальщицей. В 1933 г. состояние здоровья ее стало ухудшаться в связи с климатическими условиями, ей было рекомендовано уехать.

После возвращения в СССР, с 1935 г. – помощник начальника библиотеки Разведупра РККА.

Была арестована в 1937 г., из мест лишения свободы освобождена 1 апреля 1946 г. Военным трибуналом Воронежского военного округа реабилитирована в 1957 году.

50

Мёллер Гейнц (наст. фамилия Гржиб, псевд. «Азиатикус», «Бизольд», «Шипе», «Ганс», «Эрик») (1897–1941).

В 1926–1927, 1932–1941 гг. – на журналистской работе в Китае.

Погиб в бою с японцами.

51

Воропинов Павел Вокич (Фокич) (11 января 1889, станица Невинномысская, Кубанской обл, ныне Ставропольского края – 22.08.1938). Русский. Его отец – казак. Образование среднее. Владел китайским и английским языками.

Отец Воропинова состоял на военной службе, окончил фельдшерские курсы и в 1898 г. поступил на строительство КВЖД в Харбине фельдшером. В 1899 г. туда переехали и его жена с ребёнком.

В 1900 г. поступил мальчиком-рабочим в пекарню.

В 1902 г. служил укупорщиком в торговой лавке на станции Телин.

В 1903 г. поступил учеником в Центральный телеграф.

В 1905 г. принимал участие в забастовке служащих КВЖД. Тогда же был втянут в революционную работу в кружок левых эсеров. Кружок этот вскоре распался. Телеграфистом пробыл до 1909 г. В 1909 г., изучив английский язык, поступил на службу в Русско-Азиатский банк в Харбине. В 1905 – августе 1917 г. состоял в Харбинской организации эсэров, позднее беспартийный.

В 1910 г. служил в торговле в Харбине.

В 1911 г. поступил на службу в Общество взаимного кредита (Кооперативная организация ремесленников и мелких торговцев).

В 1914 г. был призван в царскую армию, где вновь вошёл в подпольный эсеровский кружок. Служил солдатом-рядовым до 1916 г. Сдав экстерном за 6 классов реального училища, был командирован в мае 1916 г. в Иркутское военное училище. Окончив ускоренный курс, в декабре был назначен младшим офицером в чине прапорщика и отправлен в 6-й зап. Сиб. стрелковый полк. В 1917 г. вместе с полком выезжает на Кавказский фронт. После февральской революции избран председателем полкового рев. комитета и членом дивизионного комитета.

Вскоре с дивизией перебрасывается в Финляндию, где связался с организацией эсеров в Гельсингфорсе. В августе 1917 г. приехал в отпуск в Харбин и поступил в Военный контрразведывательный пункт штаба Иркутского военного округа в Харбине. В ноябре того же года был назначен начальником контрразведывательного пункта в Куань-Чен-Цзы. В марте 1918 г. после захвата Харбина белогвардейцами был командирован в Иркутск для доклада Сибревкому о положении в Маньчжурии и тогда же перевез шифр для связи с Харбинской организацией большевиков Сибревкома. В октябре 1918 г. вернулся обратно, а в январе 1919 г. был арестован по обвинению в большевизме. В мае 1919 г. освобождён и поступил работать доверенным в «Азиатскую Торгово-Промышленную Компанию».

В 1923 г. прибыл в Москву и был приглашён на должность уполномоченного Контрразведывательного отдела ВЧК-ОГПУ.

В 1931–1933 гг. в ОГПУ-НКВД – начальник ИНО ПП в КССР. 1934–1935 гг. оперуполномоченный ИНО НКВД.

С 1935 г. состоял в распоряжении Разведупра РККА: работал в Китае.

1936–1937 гг. – начальник отделения 2-го (Восточного) отдела.

Полковой комиссар (1935).

В июне 1937 г. уволен в запас РККА с характеристикой: «В служебном отношении малоценен, политически слабо подготовлен».

Репрессирован. Арестован 29.12.1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР 22.08.1938 г. по обвинению в шпионаже приговорён к расстрелу; приговор приведён в исполнение в тот же день. Реабилитирован 22.09.1956 г.

52

Бюргель Вильгельм (9.09.1901, г. Линц на территории бывшей Австро-Венгерской империи – 2.06.1942). Немец. Окончил 8 классов народной школы.

С 1915 г. работал на фабрике. С 1919 г. член австрийской компартии.

В 1921 г. переехал в Германию. После переезда связь с австрийской компартией прервал.

С 1923 г. моряк торгового флота; по его словам, «…совершил рейсы во все страны, кроме Австралии». Будучи матросом, становится членом «Красного Единого Союза моряков, портовых рабочих и работников водного транспорта». В этом союзе выступает в качестве руководителя «Гамбургской группы моряков». На съезде союза избран в его руководящие органы.

С 1930 г. член КПГ.

С марта 1931 г. безработный; до мая 1932 г. жил безвыездно в Гамбурге.

15.05.1932 г. прибыл в Москву, где обучался радиоделу.

В январе 1933 г. отправлен на нелегальную работу в Китай; отозван из Китая в августе 1934 г.

После возвращения в СССР работал в Разведуправлении РККА в должности радиоинструктора.

16.07.1937 г. уволен из Разведуправления «…по сокращению штатов и как немец, подданный Германии».

Незаконно репрессирован. Умер в лагере. Реабилитирован в 1957 г.

53

Бранн Лотта. Немка. Член КПГ с 1928 г.

С апреля 1931 г. сотрудница аппарата ИККИ, работала машинисткой в Отделе переводов. С этого времени ей засчитан партийный стаж в ВКП(б). Привлекалась также к работе шифровальной группы ОМС. В составленном секретарем парткома Фёдором Котельниковым 4.09.1936 г. «Списке членов ВКП(б), бывших в других партиях, имевших троцкистские и правые колебания, а также имеющих партвзыскания» о ней говорится: «Бранн Лотта. 1. Состояла в Сионистском союзе молодежи с 1920 г. по 1925 г. в г. Берлин. 2. Выговор за притупление бдительности и пассивность в партийной жизни 27. III. 1936 г. Фрунзенским РК г. Москвы».

28.02.1937 г. заведующий Отделом кадров ИККИ Геворк Алиханов направил докладную записку Димитрову, в которой сообщалось: «В октябре 1936 г. были сняты с работы в Отделе переводов ИККИ немецкие машинистки – Лотта Бранн и Бетти Шенфельд, как исключённые из партии (первая из ВКП(б), вторая из КП Германии) за связь с троцкистами. Все попытки устроить их на работу вне аппарата ИККИ до сих пор оставались без результатов. Между тем они продолжают жить в люксе, где встречаются с работниками ИККИ, и получали до последнего времени средства на существование из Управления делами ИККИ. В настоящее время т. Самсонов (управляющий делами ИККИ. – Авт.) отказался им дальше платить. Считая такое положение недопустимым, предлагаю послать Бранн и Шенфельд на работу в качестве немецких машинисток в Издательство иностранных рабочих, где имеется необходимость в немецких машинистках…»

Вопрос решается иначе. В июне 1937 г. обе немки были арестованы. После многолетнего заключения они возвратились на родину – Бранн в 1956 г., Шенфельд – в 1957 г.

54

Стигга Оскар Ансович (настоящее имя Оскар Стига; пс.: Оскар, Скагер, Нейман), (19.11.1894, Грос-Ауцкая волость Тукумского уезда Курляндской губернии – 29.07.1938, Коммунарка, Московская область).

Латыш. Из крестьян. Комдив (17.01.1936). В РККА с 1918. Член компартии с сентября 1917. Окончил церковно-приходскую школу, Вечерние курсы усовершенствования высшего и среднего начсостава при РУ Штаба РККА (1928–1930). Владеет немецким языком.

На службе с 1915 г. Рядовой 175-го и Латышского запасных полков. Участник 1-й мировой войны (1916–1917), писарь полковой канцелярии 3-го Курземского латышского полка. Унтер-офицер. С января 1917 г. принимал активное участие в работе солдатских организаций.

Участник Октябрьской революции и Гражданской войны. Член Исколастрела – исполкома Объединённого совета латышских стрелков (ноябрь 1917 – май 1918), красноармеец 3-го Латышского стрелкового полка (май – ноябрь 1918), и одновременно секретарь Исколастрела, председатель Исколастрела (декабрь 1918 – март 1919), и одновременно член РВС Армии Советской Латвии, затем 15-й армии Западного фронта (январь – март 1919), член РВС Западного фронта (март – июль 1919), командир и военком 33-й Кубанской стрелковой дивизии (август 1919 – август 1920). Два месяца был интернирован в Германии.

В Региструпре ПШ РВС Республики – РУ РККА (декабрь 1920 – ноябрь 1937): заведующий фронтом 1-го отделения Организационного отдела, сотрудник для поручений при начальнике Управления (декабрь 1920 – ноябрь 1922), был в служебной командировке «по ревизии разведорганов Сибири» (1922). В распоряжении, сотрудник для особых поручений (ноябрь 1922 – январь 1935), возглавлял Дезинформационное бюро Управления (декабрь 1922 – ноябрь 1930), которое активно снабжало зарубежные спецслужбы «дезой», в том числе и в рамках известной операции «Трест». Кроме того, как отмечал Я. К. Берзин, Стигга «ведает учётом и изучением данных об осведомлённости наших возможных противников о Красной Армии (разведсводки Штабов иностранных государств)» (17.01.1925). Нелегальный резидент в Германии и Австрии (ноябрь 1930 – ноябрь 1934). «ОСКАР. – Член ВКП/б/. Старый заслуженный командир дивизии в годы гражданской войны. Владеет немецким и латышским языками. Б. член РВС Западного фронта. Обладает большим кругозором мышления. Практически и теоретически агентурное дело знает хорошо. Выдержанный и настойчивый организатор-руководитель. Возглавляет [работу на] Центральную Европу» (1933). «В работе весьма аккуратен, дисциплинирован, трудолюбив и проявляет большую инициативу. Характер твердый, решительный, намеченный план или директиву проводит с большим упорством и настойчивостью. Много читает и пополняет свои знания» (характеристика 13.11.1934).

Начальник 3-го (военной техники) отдела РУ РККА (январь 1935 – ноябрь 1937) и одновременно 1-го (западного) отдела (апрель – ноябрь 1937), в зарубежной командировке в Чехословакии (февраль – апрель 1937) под фамилией Нейман И. И.

Награждён орденом Красной Звезды (1937), золотыми часами «за исключительно добросовестную работу при выполнении особо ответственных заданий» (1935).

Репрессирован 29.11.1937. Реабилитирован 08.09.1956.

Content

Михаил Алексеевич Алексеев
«Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930–1932 годы. Книга 2

Глава 1. «Оставьте „Рамзая“ пока своим заместителем» (Центр – «Шерифу»). Шанхай (сентябрь – декабрь 1930 г.)

1.1. «Взятая Вами линия информации правильна» (Центр – «Рамзаю»). Хрупкий мир между Нанкином и Мукденом

1.2. Труженик «Филипс» – помощник «Рамзая»

1.3. «Одним словом, дело – дрянь» («Фрейлих» – Берзину)

1.4. Некоторые аспекты национально-психологических особенностей китайцев первой трети XX в.

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин)

1.6. «Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард» (Урсула Гамбургер). Привлечение к сотрудничеству иностранцев

1.7. «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны…» (Ли Лисань)

1.8. «Давайте два миллиарда и берите дорогу» (Л. М. Карахан)

Глава 2. «И в Китае коровы не доятся чистым маслом» («Рамзай» – Центру). Шанхай (январь – сентябрь 1931 г.)

2.1. «Чан Кайши уволил и арестовал Ху Ханьминя, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам…» («Рамзай» – Центру)

2.2. «Прошу послать указание в Шанхай, чтобы Рамзай сделал всё возможное для освобождения Анри» (Абрамов – Берзину)

2.3. «…Я приобрел достаточно опыта в отношении основного занятия, охватывающего все отрасли работы» («Рамзай» – Центру)

Глава 3. «22 сентября 1931 г. в Китае началась вторая мировая война» (Чан Кайши)

3.1. «Японцы ведут переговоры… о создании независимой Маньчжурии и Монголии. Одновременно японцы подготавливают большую провокацию в долине Янцзы» («Рамзай» – Центру)

3.2. «Я его знаю по своей совместной работе с ним в Китае, тем проверен, питаю к нему полное доверие» («Рамзай» – Центру из Токио)

3.3. «Весьма рады…, что развитие вашей конторы и деловых связей протекает у вас по возрастающему прогрессивному принципу» (Центр – «Рамзаю»)

3.4. «Малей и Герман немедленно должны покинуть Шанхай… Срочно шлите указания насчёт парт и больных» («Рамзай» – Центру)

Глава 4. «Японские морские… круги за войну против Америки. Но военные, под руководством Араки, за скорейшую войну против СССР» («Рамзай» – Центру) (1932 г.)

4.1. «Чан Кайши саботирует всеми средствами подкрепление для 19-й армии» («Рамзай» – Центру)

4.2. «Против СССР Япония подготавливается, но в наступающую весну война вряд ли возможна» («Рамзай» – Центру)

4.3. «Вы должны быть в стороне от подобных комбинаций и лишь наблюдать» (Центр – «Рамзаю»)

Глава 5. «Ваше положение внушает нам серьёзные опасения» (Центр – «Рамзаю»). (1932 г.)

5.1. «Мы просим настойчиво освободить нас и от этой сверхнагрузки» («Рамзай» – Пятницкому)

5.2. «Практика… показывает, что в лучшем случае более двух лет работать в одной стране нашему работнику не приходится» (Из отчёта Центра)

5.3. Войдт – агент, возможности которого так и не были использованы в полной мере

5.4. Новые и старые японские источники

5.5. Ваш Рамзай

Глава 6. «Он начал свою деятельность буквально на голом месте… и добился определённых результатов, заложив основу нашего нелегального… аппарата» (Бронин)

6.1. «Рамзай» и его связи

6.2. «Судя по тому материалу, оценки на который мы вам при этом присылаем, работа ее значительно продвинулась вперед»

6.3. Был ли «засвечен» «Рамзай» в Китае?

Эпилог. Год спустя в Шанхае (1933 г.)

1. Реорганизация разведывательной сети, а точнее – её радикальное сокращение

2. «Эта тройка – одно из главных достижений нашей работы здесь» («Абрам» – «Старику»)

Библиография

Примечания