Академия наук на службе России

Составитель А. Замостьянов

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Замостьянов А., сост., 2024

© ООО «Алисторус», 2024

* * *

К читателям

300 лет назад, 8 февраля 1724 года, Правительствующий сенат опубликовал указ об учреждении «Академии, или Социетета художеств и наук», выполняя волю императора Петра I.

В допетровские времена светские науки в России почти не развивались, почти всю современную технику приходилось закупать – и первого императора это не устраивало. Во время Великого посольства он с восхищением наблюдал за «чудесами» химических лабораторий, изучал обсерватории, а потом стал почетным членом Французской академии наук – и не просто так, а за составление детальной карты Каспийского моря и его побережья. Собеседником и советчиком русского монарха стал выдающийся ученый, математик и философ Готфрид Лейбниц. Правда, после путешествия по Европе идею создания Российской академии наук пришлось отложить. Страна вела напряженную войну со Швецией, прорывалась к Балтийскому морю, строила порты и корабли.

Первое заседание Санкт-Петербургской академии наук

Царь-реформатор верил во власть знаний. В допетровской России не было, да и быть не могло системно обустроенной науки – кроме богословия. Всю современную технику приходилось закупать. Наш первый император не собирался смиряться с таким положением дел.

Мысль создать в России высшее научное учреждение возникла у Петра давно. В 1718 году один из иноземных сподвижников императора, Герман Фик, вызвался представить проект «О нетрудном воспитании и обучении российских младых детей, чтобы оных в малое время в совершенство поставить». На докладную записку Петр наложил резолюцию: «Сделать академию, а ныне приискать из русских, кто учен и к тому склонность имеет, также начать переводить книги юриспруденции». А спустя три года, когда Парижская академия избрала Петра своим членом, он ответил: «Мы ничего больше не желаем, как чтоб через прилежность, которую мы будем прилагать, науки в лучший цвет привесть…» Академия была открыта в конце 1725 года, уже после смерти Петра, и начала работать на основе утвержденного им Положения. Вначале она называлась Академией наук и художеств, а в 1803 году была переименована в Императорскую академию наук. С 1836 года Академия стала называться Императорской Санкт-Петербургской, в период с февраля 1918 года по 1925 год – Российской АН, а с июля 1925 года – АН СССР.

Петр Великий и Лейбниц

Первым президентом академии стал придворный лекарь Петра – Лаврентий Блюментрост, сын саксонского медика, переехавшего в Москву. Нет, он занял столь высокий пост вовсе не по высокой протекции и не только потому, что самодержец безоговорочно доверял ему. Блюментрост был человеком решительным и умел доводить до ума самые смелые прожекты. Первыми учёными, работавшими в Петербургской академии, конечно, были иностранцы, преимущественно немцы. Иначе и быть не могло. Среди них блистали такие таланты, как математики-швейцарцы Леонард Эйлер и Даниил Бернулли, но, конечно, в Россию ринулись не только гении. Молодых учёных из германских университетов в первую очередь привлекали высокое жалованье и государственная поддержка научных опытов, которую предоставлял Санкт-Петербург. Пётр считал, что иностранцы сравнительно быстро воспитают первое поколение русских учёных. Известно его высказывание: «Я предчувствую, что россияне когда-нибудь, а может быть, при жизни нашей пристыдят самые просвещённые народы успехами своими в науках, неутомимостью в трудах и величеством твёрдой и громкой славы». Но для этого потребовалось не одно десятилетие – и конфликты между «немцами» и «природными русскими» тоже вошли в историю Академии XVIII века.

Лаврентий Блюментрост

В своём проекте Академии Пётр не копировал ни одно из учреждений, существовавших к тому времени в Европе. Ему представлялось нечто грандиозное, достойное необозримых просторов России. Пётр надеялся, что Академия станет не только центром теоретической науки, но и средоточием просвещения, штабом экспедиций, которые откроют нам богатства Русского Севера и Дальнего Востока. И – крупнейшим издательством. Словом, возлагал на это начинание немалые надежды. И самое удивительное, что, несмотря на скорую смерть императора, который не успел увидеть воплощение своего замысла, всё почти так и случилось. И в годы правления Екатерины I, которая благословила первое торжественное заседание Академии, и во времена Петровой дочери Елизаветы, которая придала Академии статус императорской, государство в России покровительствовало наукам. В елизаветинскую эпоху Михайло Ломоносов открыл при академии первую в России химическую лабораторию, в которой совершил немало открытий, он же создал «Риторику», открывал законы физики и слагал оды, в которых прославлял мирное и просвещённое развитие империи.

Ломоносов поднял Академию на историческую высоту. Подчас он боролся за свою правду не только с помощью элоквенции и стихосложения, но и кулаками, которые весили не меньше, чем ломоносовские ямбы. Но недруги преувеличивали горячность русского просветителя. Историк Сергей Соловьёв писал, рассуждая о елизаветинской эпохе: «У современников была привычка дурно отзываться об Академии, говорить, что она наполнена иностранцами. Забывали, что в Академии находится русский учёный, который один стоит многих-многих других и которого знаменитая деятельность неразрывно была соединена с Академией. Ломоносов без Академии, Академия без Ломоносова были немыслимы». Он оказался сильнее и судьбы, которая по рождению приговорила его к северному рыбацкому промыслу, и немецкой академической партии, которая не принимала задиристого русского учёного.

XIX век – не прошедший попусту для русской науки – для Академии был не лучшим временем. Всё большую роль играли университеты и императорские общества, в которых развивались различные науки – география, история, энтомология и так далее.

Высшей несправедливостью в истории Академии наук остаётся неизбрание её действительным членом Дмитрия Менделеева, который так и остался членом-корреспондентом. В конце XIX столетия на много лет во главе Академии встал великий князь Константин Константинович – не только генерал, но и поэт, и ценитель литературы. При нём в Академии появился «разряд изящной словесности» и почётными академиками были избраны Лев Толстой, Антон Чехов, Владимир Короленко…

Учёные в большинстве своём с воодушевлением приняли Февральскую революцию и с ужасом – Октябрьскую, но золотым временем Академии наук стало советское время. Социализм – это централизация всего и вся плюс вера в науку, которая заменила религию. Сергей Вавилов, Мстислав Келдыш, Анатолий Александров, право, были не менее важными фигурами в нашей советской истории, чем председатели Верховного Совета СССР. Каждый школьник знал их фамилии, миллионы людей знали президентов Академии в лицо. Да, это и впрямь была «страна мечтателей, страна учёных». Кстати, не самых лояльных и управляемых людей для любой власти. Но с ними считались – даже с ершистыми, с несговорчивыми. Разумеется, это не распространялось на Андрея Сахарова в ту пору, когда он стал откровенным противником советской власти и освистывал любое её решение – да так, чтобы непременно было слышно в Вашингтоне. Но и его никто не мог лишить академических регалий.

Москва, Ленинский проспект, Академия наук

АН СССР стала наиболее независимой институцией в стране. Власть понимала это и не просто оказывала знаки внимания Академии, а гордилась ею, гордилась своей причастностью к научным победам советских физиков, химиков, биологов, лингвистов…

Замечательный историк науки Владимир Губарев рассказывал, как однажды в кулуарах какого-то важного приёма Брежнев увидел Келдыша. Он не просто подошёл к нему и учтиво, с поклоном, поздоровался, но и дождался, пока то же самое не сделают все присутствовавшие там члены Политбюро. И в этом не было фальши. Для Брежнева, для Косыгина Келдыш был едва ли не главным человеком в стране. И действительно: в стенах Академии в те годы было сделано многое. Эпитетов не хватит, чтобы подчеркнуть грандиозность замыслов и размах практической работы, которая оказалась достойной самых смелых мечтаний. Достаточно вспомнить о нашем атомном ледокольном флоте, о создании лазерных установок или об академических собраниях сочинений того времени – не только писательских. Нельзя недооценивать и вклад академических институтов в успех космической программы, в создание современного вооружения.

Академии и сегодня необходима не только финансовая, но и идеологическая государственная поддержка. Мы должны хорошенько понимать, что наука – дело важнейшее, чужим умом не прожить, а Российская академия, вступающая в свой четвёртый век, – это наше будущее. И надежд на просвещение сегодня не меньше, чем во времена Петра или Брежнева.

В этой книге мы собрали бесценные свидетельства разных веков, связанные с историей Академии. Их дополняют материалы современных исследователей.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

Михаил Ломоносов

Всенижайшее мнение о исправлении Санкт-Петербургской Императорской Академии наук

1

Е. и. в. всемилостивейшия государыни нашея о благополучии наследного государства попечение и великодушная щедрота простирается как всеобще чрез целое отечество, равным образом и на каждое из государственных дел отправлению учрежденное место; кроме многих других, свидетельствует императорская Академия Наук, которую, дабы востановить от прежнего испорченного состояния и мало полезного поведения, матерним милосердием и щедролюбием движима, прибавлением великой суммы оную снабдеть и регламентом утвердить всемилостивейшее попечение возыметь благоволила.

Успехи толь великодушного и беспримерного снабдения весьма бы должны быть через семь лет чувствительны и очевидны.

Михаил Ломоносов

Правда, что некоторые вначале стали было оказываться, однако так малы, что не токмо толь великой сумме не могут соответствовать, но и в сравнении с уронами, с другой стороны приключившимися, едва ли оные наполнить могут. Словом, по оказании толь высокой и бесприкладной милости е. в. академическое состояние ни мало не исправилось, но больше прежнего к падению и конечному разрушению приближилось, что необходимо требует наискорейшего исправления. Сие как бы в дело произвести с желаемым успехом,

1-е, должно рассмотреть самые недостатки и упадку.

2-е, показать оного упадку и недостатков происхождение и причины.

3-е, дать способ к оных отвращению и к исправлению всего корпуса.

1. Главное дело и самое основание и начало к происхождению ученых россиян – Гимназия пришла в худшее состояние, нежели прежде. Ясное сему есть доказательство, что по сие число в семь лет ни един школник в достойные студенты не доучился. Аттестованные приватно прошлого года семь человек латинского языка не разумеют, следовательно, на лекции ходить и студентами быть не могут, что на экзамене в собрании оказалось.

2. Набранные из синодальных школ – из Спасской, Новогородской и Невской студенты 1748 года ни единого не чинят Академии преимущества перед набранными прежде нового штата в 1732 и 1736 годех. Для всех лекции только на время начинались и без продолжения прекратились, всех происхождение и произведение есть равное.

3. Академические собрания были полнее и порядочнее. Ныне для недостатка нужных профессоров весьма неполны и беспорядочны, ибо нет высшего математика, географа, физика, ботаника, механика.

4. Печатание книжное и торг едва может ли с прежним худым сравниться.

5. Старых долгов не токмо многие тысячи не заплачены, но и вновь беспрестанно прирастают, а особливо неплачение обещанного награждения чужестранным членам, что именным е. в. указом особливо повелено было.

6. Библиотека и Кунсткамера имеет расположение толь же худо, как и прежде. Не упоминаю о недостатках, которые воспоследовали от пожара, крайним небрежением воспоследовавшего.

7. Художества, а особливо грыдорование немалое имеет приращение. Однако не токмо положенная на то в регламенте чрезвычайно великая сумма исходит, но и сверх оной вся прибыль, что от художеств собирается, употреблена бывает, что в рассуждении несравненной пользы, от Академии и от Университета ожидаемой, весьма непропорционально.

Сии недостатки никогда бы не были столь велики и никаким бы партикулярным пристрастием или интересом желанное приращение наук не могло бы пресекаться и приходить в непорядок, когда бы в Академическом регламенте узаконения были на все случаи довольны и утверждены толь неподвижно, чтобы их никто не мог переменять или толковать по своему произволению.

Правда, что Академический регламент апробован и подписан высочайшею е. и. в. рукою, и ради того почитать должно оный свято и во всех академических поведениях ему согласоваться, но 1-е, многие примеры не токмо вне, но и внутрь России имеем, что премудрые государи, усмотрев лучшее, узаконения свои отменяли; 2-е, в последнем пункте Академического регламента позволяется президенту чинить отмены, из чего явствует, что оный регламент за совершенный не признается; 3-е, что в оном о учреждении университетского регламента и Гимназии ничего не содержится, что необходимо нужно и медления отнюд не терпит; не упоминаю, что он без предписания высочайшего титула е. и. в. напереди, как все прочие регламенты и узаконения; 4-е, яснее всего доказывают сие многие важные отмены пунктов в разных случаях. Сие рассуждая и видя, что толикое множество казны е. в. без желаемого успеха исходит, а паче всего высочайшее благоволение и матернее намерение и желание по надлежащему не исполняется, по всеподданнической моей должности и по усердной любви к отечеству приемлю дерзновение предложить: 1) недостатки Академического регламента, 2) как он исправлен и в требуемое совершенство приведен быть может.

2

Для всякого предприемлемого важного дела должно полагать наперед непоколебимые основания и предписывать неложные правила, дабы в произведении оных не подвергнуться каким преткновениям, не просмотреть ничего нужного и не употребить бесполезного. Учреждение императорской Академии Наук простирается не токмо к приумножению пользы и славы целого государства, но и к приращению благополучия всего человеческого рода, которое от новых изобретений происходит и по всему свету расширяется, о чем внешние академии довольно свидетельствуют. Того ради, приступая к оному, должно положить в начале общие основания, на которых утвердить и расположить всю сего великого государственного и полезного учреждения систему, ибо без оных все должно быть зыблемо и к старому падению и разрушению склонно.

Оные основания в следующих пунктах кратко предлагаются.

Регламент академический таким образом сочинен и расположен быть должен, чтобы он всегда имел свою силу и всякому будущему времени был приличен и согласен и везде полезен. Того ради не должно смотреть на лицо, заслуги и недостатки тех, которые находятся в Академии при нынешнем состоянии, ниже на поведения и поступки или обстоятельства.

Дабы Академия не токмо сама себя учеными людьми могла довольствовать, но размножать оных и распространять по всему государству.

При сочинении регламента должно прилежно смотреть на учреждения славных академий в других государствах, из давных времен процветающих, как добрые примеры, выключая то, что с прочими узаконениями Российского государства не согласуется.

Между равными, а особливо между вышними чинами была бы всегда дружба и согласие, от нижних к высшим – пристойное почтение, от по[д]чиненных к начальникам – законное послушание. Все сие к беспрепятственному приращению наук и к приобретению от народа к ним почтения и любления необходимо нужно.

Дабы добрые имели одобрение, а злые – страх, должно определить по мере заслуг награждения, по мере преступлений наказания, но так, чтобы излишеством воздаяний не привести к высокоумию и лености, безмерным истязанием – к подлости и отчаянию.

Дабы Академический регламент был наблюдаем строго и порядочно, для того положить учреждения, никогда и никем не отменяемые без высочайшего монаршеского повеления, по примеру других команд, и предписать точно пределы, до которых главные командиры в потребных обстоятельствах отмену учинить могут и что с общего членов согласия, что сами собою.

Дабы в произведении и содержании разных академических департаментов и наук было полагаемо равномерное попечение и наблюдалась бы надлежащая пропорция. В противном случае будет Академия подобна некоторому безобразному телу, которое от болезни, неровное питание в членах производящей, имеет те части больше и тучнее, которые в здравом состоянии должны быть равны или еще и меньше.

3

Сочинитель апробованного Академического регламента, о котором профессоры не знали, при начинании оного не имел пред собою таковых необходимо нужных оснований, что из следующих ясно усмотреть можно.

1. Большая часть штата расположена по бывшему прежде в Академии, до прибавления суммы, по большей части испорченному состоянию. Например:

В департаментах

1. Канцелярия вовсе излишна. В других государствах отнюд их нет при таковых корпусах. Однако была и затем не токмо оставлена, но и больше власти получила к уничтожению профессорского достоинства.

2. Российского собрания, нужного весьма учреждения, тогда не было; следовательно, в регламенте и не упомянуто.

В персонах

1. В астрономическом классе положен калкулатор только для того, что был тогда профессор Вин[с]гейм, который только к тому и способен. В других академиях и имени того нет.

2. Ректором университета положен историограф, то есть профессор Миллер, затем что он тогда был старший. И если бы Миллер был юрист или стихотворец, то конечно и в штате ректором был бы положен юрист или стихотворец. После переменен и сделан ботаник.

3. Историографу придан переводчик китайского и манжурского языка, то есть переводчик Россохин. Но если бы он знал вместо китайского и манжурского языка, н[а]пр[имер], персидский и татарский, то бы конечно положен был в штате переводчик персидского и татарского языков.

4. В Канцелярии члены положены советник и асессор, которые в науках и в языках некоторое понятие имеют, то есть Шумахер и Теплов. Но если б оба они были люди великого учения и Теплов бы был уже тогда советником, то б конечно в стате положены были в Канцелярии два советника, в высоких науках весьма искусные.

5. В европейских государствах, которые ради отдаления меньшее сообщение с азиатическими народами имеют, нежели мы по соседству, содержатся при университетах профессоры ориентальных языков. Но в академическом стате оный не положен, затем что тогда его в Академии не было.

В жалованье

1. Каждая наука в Академии имеет равное достоинство, и в каждой может быть равенство знания и неравенство. Итак, вообще рассуждая, должно всем положить в штате равное жалованье, ибо для неравности положенного жалованья студенты больше будут стараться о тех науках, где профессору больше жалованья положено, что уже и примером оказалось, ибо, ведая что и высшему математику жалованья положено 1800 рублев, а химику – 860, и притом алгебраист, сидя в своей камере или в саду, может свое дело исправлять, а химик, напротив того, должен в дыму, в пыли и вредных парах обращаться, все лучшие студенты к математике прилагают старание, от химии удаляясь. Причина сего, что сочинитель в определении жалованья, положенного в штате, смотрел на тогдашние обстоятельства. И алгебраисту положено жалованье 1800 рублей для Ейлера или Бернуллия, астроному – 1200, чтоб славного человека приласкать в Россию, анатомику – 1000 рублей для Бургава, прочим – по 860 и по 660 рублев не по достоинству и трудности самой науки, но по обстоятельствам особ, которые тогда оные профессии имели. Однако если бы Ейлер (или Бернулий) был таков химик, каков он математик, то без сомнения было бы химику положено жалованья в штате 1800 рублев.

Из сих примеров явствует, что академический штат сочинен, по большей части, взирая на персоны и обстоятельства тогдашнего времени. Следовательно, во все будущие времена служить не может, что весьма противно первому основанию.

2. Основание о произведении и размножении ученых людей в России не токмо весьма мало наблюдаемо было, но и совсем оному в противность поступано быть кажется. Например:

1) Во всех европейских государствах позволено в академиях обучаться на своем коште, а иногда и на жалованье всякого звания людям, не выключая посадских и крестьянских детей, хотя там уже и великое множество ученых людей. А у нас в России при самом наук начинании уже сей источник регламентом по 24 пункту заперт, где положенных в подушный оклад в Университет принимать запрещается. Будто бы сорок алтын толь великая и казне тяжелая была сумма, которой жаль потерять на приобретение ученого природного россиянина, и лучше выписывать! Довольно бы и того выключения, чтобы не принимать детей холопских.

2) Профессоры в других государствах, не взирая на их великое довольство, имеют, во-первых, чины знатные и всегда выше или по последней мере равно коллежским асессорам считаются, второе, ободряются к прилежному учению не токмо произведением в чины, но и возвышением в знатное дворянство, так что нередко бывают за особливое достоинство произведены по первому в тайные советники, по второму в фрейгеры или в бароны. Здесь правда, что ободрение от произведения по высочайшей милости е. в. с радостию видим, однако, что до первого надлежит, капитанские чины профессорам малы, а адъюнктам и никаких нет, о чем в регламенте и в штате не токмо по прежнему оставлено, но и почти вся надежда отнята к их происхождению в высшие чины по 10 пункту. Напротив того, канцелярским членам и другим чинам положены пристойные ранги к унижению профессорского достоинства и, следовательно, и к помешательству в размножении учения. Сие также немало препятствует, что дворяне больше записывают детей своих в кадеты, нежели в Академию, ибо, положив многие труды и годы на учение, не имеют почти никакой надежды произойти как только до капитана, да и то с трудом, есть велик.

3) Каждому академику положено упражняться в своей профессии, а в чужую не вступаться (16). Сие ограничено весьма тесно, ибо иногда бывает, что один академик знает твердо две или три науки и может чинить в них новые изобретения. Итак, весьма неправильно будет, ежели когда астроному впадет на мысль новая физическая махина или химику труба астрономическая, а о приведении оной в совершенство и описании стараться ему не позволяется и для того о том молчать или другому той профессии уступить и, следовательно, чести от своего изобретения лишиться принужден будет. Сие немало распространению знаний может препятствовать и для того некоторыми правилами изъяснено быть должно.

4) Больше всего препятствует приращению наук и размножению людей ученых весьма малое число студентов и школников в рассуждении толь великой суммы, на Академию положенной, и беспропорциональное разделение студентов и школников, ибо всех их только 50 человек, которых число по примеру кадетских корпусов много больше быть должно. Сверх сего школьников много меньше, нежели студентов, что совсем противным образом быть должно, затем что не всякий школник произотти может в студенты, как не всякий студент – в профессоры. Посторонние вольные школьники тому не замена, затем что должны быть и студенты вольные и посторонние, безжалованные.

5) Таковые студенты числятся по университетам в других государствах не токмо стами, но и тысячами из разных городов и земель. Напротив того, здесь почти никого не бывает. Причина сего весьма видна и явственна, ибо здешний Университет не токмо действия, но и имени не имеет. Но когда бы здешнему Университету учинена была инавгурация, то есть торжественное учреждение, как то в других государствах водится, и на оном бы программою всему свету объявлены были вольности и привилегии, которыми Университет пожалован: в рассуждении профессоров, какую имеют честь, преимущество и власть и какие нужные науки преподавать и в какие градусы аттестовать и производить имеют, в рассуждении студентов, какие имеют увольнения, по каким должны поступать законам, как могут происходить в градусы и какие преимущества обученные в Университете перед неучеными в произвождении иметь будут, – все сие когда б учинено было, то конечно Университет санктпетербургский был бы доволен и вольными студентами, которые купно с содержащимися на жалованье могли вскоре не токмо Академию удовольствовать, но и по другим командам распространяться.

3. Хотя из вышеписанных уже ясно видеть можно, что при сочинении Академического регламента и стата мало смотрено на достохвальные учреждения академий и университетов в чужестранных государствах, однако еще немало других есть сего доказательств.

1) В европейских государствах университеты разделяются на 4 факультета: на богословский, юридический, медицинский, философский. Здесь, хотя богословский оставляется Святейшему Синоду, однако прочих трех порядочное учреждение необходимо нужно: 1) для обучения студентов прав вообще, так же европейских и российских, для умножения в России российских докторов и хирургов, которых очень мало, для приумножения прочих ученых, которые в философском факультете заключаются; 2) для порядочного произведения в градусы, чтобы произведенный в Санктпетербургском университете порядочным и обыкновенным у других образом, например доктор медицины, признаваем был за доктора во всех государствах, 3) чтобы в трудных судебных, медицинских и других делах можно было в другие команды из Академии требовать по факультетам мнения, как то обыкновенно в других государствах трудные судебные, медицинские и другие дела по академиям и университетам для совета сообщаются. О сем нужном и полезном учреждении в академическом штате и регламенте ничего не упомянуто.

2) В университетах ректорам как велика власть дается, так и недолго поручается. Ректор имеет власть живота и смерти над студентами и на всякую полгода переменяется по избранию. Здесь должно или имя оное оставить или учинить по иностранному, однако из сих ни одного не сделано. Я предложу о сем в другой части, что и с иностранными обыкновениями сходствовать и российским узаконениям не противно будет.

3) О произвождении в градусы, о публичных экзерцициях студентов и о лекциях профессорских в регламенте ничего не предписано, что, однако, необходимо нужно и, в других государствах происходя порядочно, великое ободрение наукам и честь приносит.

4) Академический корпус составляется, 1) ради того чтобы изобретать новые вещи, 2) чтобы об них рассуждать вместе с общим согласием. Но рассуждения быть общие не могут, ежели о достоинстве изобретения один только знание имеет. Например, во всем собрании только один ботаник, следовательно, что он ни предложит, то должно рассудить за благо, как бы оно худо ни было; затем что один только ботанику разумеет. Следовательно, и собрания академиков тщетны. Итак, в других академиях каждая профессия имеет в одной науке двух или трех искусных, чего в новом регламенте отнюдь не упомянуто и ни самого дела, ниже примеров в рассуждение не принято.

4. Штат академический хотя сам положенной суммы не превосходит, однако для недостаточных узаконений и для данной великой свободы оные переменять по произволению к тому дали причину, что не токмо без нужды набранными людьми сумма отягощена, а годных положенного числа нет, но и старые долги не выплачены и новые прирастают. Что ж до прибыли надлежит, которая от художеств, а особливо до Типографии надлежит, о том, как умножить, расположить и получать великую пользу, нет в регламенте никаких учреждений. Коль великая государственная от сего прибыль, польза и слава оставлена в небрежении, о том в учреждении Академии Художеств. Имея одну Типографию во всем государстве, могло бы много остаться суммы в 7 лет: хотя бы по 10 000, было б уж 70 000.

5. Для неумедлительного наставления учащих и учащихся должно быть надлежащее расположение в Гимназии школ и классов, довольное и порядочное число учителей и множество школников, частые экзамены. В Университете на всякую полгода профессорские лекции печатным листом объявлять и оные предлагать действительно; студентам иметь на каждой месяц публичные диспуты и проч. по примеру европейских гимназий и университетов.

1) Но при Академии Наук, в Гимназии верхних классов учителей уже много лет не было, а когда и были, то почти недостойные.

2) Напротив того, в нижних классах учители за излишком, а почти все негодные, у которых школьники время теряют.

3) Некоторые учители приняты из милости и, получая немалое жалованье, никого в Гимназии не обучают, а живут при детях знатных господ.

4) Многие учители были и ныне есть в латинской школе, которые российского языка не искусны и учат школьников по латыни с немецкого. Для того принуждены они прежде учиться по-немецки. В чем ради беспорядка потеряв много лет, к латинскому языку уже устарев приступают и затем оного не выучаются.

5) Всего недостатка причина в том состоит, что в Академическом регламенте о гимназическом учреждении и поведениях ничего не упомянуто.

6) Университетский регламент не сочинен, хотя много на то трудов профессорских и времени положено.

Против 6 основания

Для дружбы, для повелительства, для послушания, должен служить: 1) всегда взаимно соответствующие и общими силами производимые труды; 2) известные каждому ранги и команды; 3) члены и другие служители, всяк в своем деле искусные.

В Академическом регламенте положено, что профессору одной профессии нет дела до другой. Сей пункт разрушает общество академических конференций: 1) в советах и рассуждениях, 2) в трудах тех профессоров, которые больше, нежели одну науку, знают; ибо ежели астроном знает физику или химию или ботанику, не должен сочинять диссертаций физических, химических или ботанических, хотя что новое найдет, затем что по сему пункту могут по зависти тех наук профессоры спорить, отчего ссоры и препятствия в распространении наук; 3) малое число профессоров: по одному в науке. Что скажет, то и ладно, как бы худо не было.

Александр Андреев

Ломоносов и астрономические экспедиции Академии наук

В научной жизни Европы в 1761 г. прохождение Венеры через Солнце явилось событием, привлекшим к себе большое внимание. К наблюдениям этого редкого явления готовились заранее Французская Академия Наук и Английское Королевское Общество. Об этой подготовке сообщал конференц-секретарю Петербургской Академии Наук Г. Ф. Миллеру почетный член ее (с 1756 г.) аббат Лакайль (de la Caille): в письме от 29 ноября 1759 г., полученном Миллером 3 января 1760 г., он уведомлял, что член Парижской Академии астроном Жантиль (1725–1792) предполагает ехать в Ост-Индию для наблюдения прохождения Венеры через Солнце. Находя полезным и необходимым для России принять участие в деле, которому научные круги Европы придавали большое значение, Миллер сообщил о письме Лакайля президенту Академии Наук графу К. Г. Разумовскому. Последний, вполне одобряя мысль Миллера, предполагал вначале отправить для наблюдения в мае 1761 г. астронома Академии А. Н. Гришова, но тяжкая болезнь не позволяла тому принять поручение. Для наблюдений в России прохождения Венеры через Солнце Гришов советовал выписать кого-либо из французских астрономов. Отвечая Лакайлю, Миллер сообщал 5 марта 1760 г., что Петербургская Академия готовится к наблюдениям, но у нее нет опытных астрономов. В новом письме Лакайль отвечал, что астрономы могут быть присланы из Франции, если русское правительство обратится к французскому через посланника последнего при русском дворе; в том же письме он называл Шаппа д’Отероша, изъявлявшего готовность ехать в Россию.

Предложение Лакайля было сообщено Миллером 26 мая 1760 г. Конференции, и академики одобрили приглашение астронома из Франции. «И тогда я, – писал позднее в феврале 1761 г. Миллер, – оное письмо оригинальное сообщил Канцелярии советнику г. Тауберту, который обще с г. Эпинусом старался исходатайствовать позволение о выписывании астрономов из Парижа, – токмо как оное позволение не воспоследовало, то в том деле больше ничего не учинено, и от меня ни к кому об отправлении сюда астрономов не писано».

Михаил Ломоносов у «ночезрительной трубы»

Между тем в Петербурге был получен очередной том «Мемуаров» Французской Академии Наук, в котором, между прочим, сообщалось, что Парижская Академия с своей стороны отправляет в Сибирь для наблюдения прохождения Венеры уже упомянутого выше аббата Шаппа д’Отероша.

Это известие произвело большое впечатление. 23 октября 1760 г. президент Академии Наук Разумовский писал в академическую Канцелярию: «Намерение Французской Академии [послать в Сибирь Шаппа д’Отероша] показалось мне для Санктпетербургской ее императорского величества Академии весьма предосудительно. Чего ради не меньше совершенная польза в мореплавании и других по астрономии объяснениях, как честь и слава Академии Санктпетербургской требует того, чтоб сие произвести дело самим без помочи французских ученых», Президент находил необходимым отправить во что бы то ни стало для наблюдения прохождения Венеры две экспедиции и в одну из них назначить молодого тогда русского астронома С. Я. Румовского (1734–1812), ученика Л. Эйлера, очень высоко ценимого своим учителем; с 1753 г. Румовский состоял адъюнктом Академии и к 1760 г. был уже автором нескольких трудов по математике и астрономии. Письмо Разумовского заканчивалось следующими словами: «Что же принадлежит до вспоможения к сему предприятию, то послать немедленно о том доношение в Правительствующий Сенат. А между тем господа члены Канцелярии и партикулярно имеют просить господ сенаторов моим именем, чтоб сие полезное предприятие втуне оставлено не было».

Письмо президента было заслушано в заседании Конференции Академии 13 ноября; в обсуждении плана экспедиции приняли деятельное участие Эпинус и Миллер; Ломоносов на этом заседании не присутствовал.

Но он тогда же откликнулся на распоряжение президента: сохранилась его записка к академику Я. Я. Штелину, состоявшему вместе с ним советником в Канцелярии Академии Наук:

«Мое мнение относительно двух экспедиций в Сибирь есть, что в них должны быть два обсерватора: Попов и Румовский. Хотя у меня есть важная причина сомневаться, чтобы астрономия была такая легкая наука, которой такой человек, как Румовский, мог бы обучиться в полгода, и притом так, чтобы мог быть употреблен при редчайших и трудных наблюдениях. Не худо бы ему было придать товарища, и даже старшаго. Впрочем, я подам мнение письменно».

Написал ли Ломоносов мнение, остается неизвестным, но он принял деятельное участие в выполнении распоряжения президента.

Биографы Ломоносова и историки Академии Наук, рассказывая об участии Академии Наук в наблюдениях прохождения Венеры через Солнце в 1761 г., пока слабо осветили роль Ломоносова в этом научном предприятии, когда Петербургская Академия впервые за 35 лет своего существования выступала уже наряду с Парижской Академией Наук и Английским Королевским Обществом.

Распоряжение президента от 23 октября 1760 г. о немедленной посылке Академией в Сенат доношения об экспедициях, возможно, подсказанное ему академиком Эпинусом, было выполнено через месяц: 27 ноября 1760 г. за подписями советников Канцелярии Академии Наук М. В. Ломоносова, И. И. Тауберта и Я. Я. Штелина было отправлено в Сенат доношение о необходимости посылки в Сибирь двух экспедиций во главе с «обсерваторами» профессором Н. И. Поповым и адъюнктом С. Я. Румовским (см. прилож. 1).

Доношение Академии поступило в Сенат 27 ноября, когда Сенат обсуждал поставленный Академией в доношении от 23 октября 1760 г. вопрос о посылке двух географических экспедиций с целью собирания данных для географического описания России; новое доношение Академии о посылке еще двух новых экспедиций, причем в обоих случаях в числе обсерваторов намечался проф. Попов, естественно потребовало объяснений, и хотя Сенат утвердил предложение Академии о посылке двух географических экспедиций, но по поводу двух новых астрономических экспедиций пожелал, видимо, получить дополнительные данные; ввиду этого на заседание Сената 11 декабря был приглашен Ломоносов, в присутствии которого и состоялось решение о посылке двух астрономических экспедиций в Сибирь…

В фонде Сената, помимо протокола Сената с решением о посылке двух астрономических экспедиций, оказалось также особое дело, которое Канцелярия Сената озаглавила: «По словесному Академии Наук профессора коллежского советника Ломоносова и по челобитной профессора Попова 1760 г. декабря 11 о чине надворного советника».

Дело начинается (л. 436) запиской, написанной рукою, вероятно, одного из канцеляристов Сената; в ней кратко повторено содержание пунктов доношения Академии Наук от 27 ноября 1760 г. (см. прилож. 2, пункты 1–3), а в заключении было написано: «4. Астрономии профессору господину Попову для ободрения его и российских ученых людей и за его десятилетнюю службу наградить произведением в надворные советники»; за этой запиской в деле имеется также челобитная Попова, где он дает сведения о себе. Из сопоставления этой записки с доношением Академии 27 ноября 1760 г. очевидно, что, будучи приглашен на заседание Сената 11 декабря, Ломоносов хлопотал о благоприятном разрешении вопроса об астрономических экспедициях: доношение о них было не только подписано, но, вероятно, и составлено им, а в дополнение к нему Ломоносов лично просил о призводстве Попова в чин надворного советника. Хлопоты Ломоносова в Сенате увенчались полным успехом: было решено послать две экспедиции, и одного руководителя экспедиций, за которого просил Ломоносов, проф. Попова, Сенат произвел в надворные советники.

Биограф Н. И. Попова – К. С. Веселовский, говоря об участии Попова в этой экспедиции, между прочим, писал: «Легко себе представить, сколько забот и спешных распоряжений должно было сделать для снаряжения экспедиций в столь отдаленные места при тогдашних средствах сообщения и для снабжения их всеми нужными для того средствами. Вызванная этими распоряжениями официальная переписка составляет в академическом архиве довольно толстый том («Дело 1760 года об отправлении профессора Попова и Румовского для наблюдения Венеры в Сибирь, № 809”)».

11 января 1761 г. Канцелярия Академии Наук напомнила Попову о необходимости спешить с отъездом из Петербурга. Попов, в тот же день отвечая Канцелярии, писал, что он вполне готов к отъезду «и теперь только остановка за подводами, за подорожной и инструкцией, а также за указом, по которому, в случае если более года в экспедиции пробудет, где деньги на жалованье и прочие потребности брать должно, также за медными деньгами… а все это уже от него не зависит».

15 января 1761 г. оба отряда экспедиции выехали из Петербурга и до Иркутска ехали вместе; Иркутск был конечным пунктом отряда Попова; Румовский проехал до Селенгинска.

В том же деле Архива Академии Наук, на которое выше указано (№ 809), в числе отпусков документов, которые Попов получил из Канцелярии Академии между 11 и 15 января 1761 г., оказался черновик той инструкции, которая была вручена Попову. Она не привлекла внимания Веселовского, но о ней ничего не говорит и В. Ф. Гнучева – последний исследователь, обращавшийся к тому же фолианту Архива Академии Наук, посвященному экспедиции Попова и Румовского в Сибирь.

Между тем в этой инструкции, составленной в Канцелярии Академии Наук, имеются дополнения и исправления, внесенные Ломоносовым, видимо, в последний момент (11–15 января 1761 г.) перед отъездом Попова (см. прилож. 4). Они показывают, что Ломоносов очень внимательно продолжал следить за организацией этого важного научного предприятия Академии Наук.

Работа его над инструкцией Попову, о которой пока не было известно, должна быть поставлена в связь с его выступлениями в декабре 1760 г.

В «Сочинениях и переводах, к пользе и увеселению служащих» (1760 г., октябрь, стр. 359–371) были напечатаны «Известия о наступающем прохождении Венеры между Солнцем и Землею”; автором статьи был академик Эпинус. На заседании Конференции 1 декабря Эпинус представил дополнение к этой статье, которое вызвало возражения Ломоносова, обещавшего выступить на следующем заседании с особым докладом; на заседании 8 декабря, в отсутствие Эпинуса, Ломоносов представил свои возражения, которые напечатаны в «Протоколах Конференции Академии Наук” (II, стр. 459–460). Ломоносов отмечал «погрешности» Эпинуса в его работах. Позднее он переработал свои замечания в особую статью – «Показание пути Венерина по солнечной плоскости, каким покажется наблюдателям и смотрителям в разных частях света мая 26 дня 1761 года», которая была напечатана лишь спустя сто лет. Кто из двух ученых прав в своих расчетах пути прохождения Венеры, могли бы сказать специалисты-астрономы.

В месяцы, предшествовавшие 26 мая 1761 г., Ломоносов продолжал следить за экспедициями Попова – Румовского и за тем, что предполагалось сделать по наблюдению прохождения Венеры в Петербурге.

О тех препятствиях, которые встречали Попов и Румовский в пути до Иркутска, отчасти уже известно из опубликованных рапортов обоих. В фонде Сената оказалось доношение Канцелярии Академии Наук от 5 марта 1761 г., подписанное Ломоносовым, в котором рассказано о том, какие затруднения со стороны местных властей встретил Румовский уже в Казани. В протоколе Сената от того же 5 марта, между прочим, читаем: «1761-го года, марта 5 дня, в понедельник… впущен был Академии Наук член коллежский советник Ломоносов и подал от Канцелярии Академии Наук доношение…» Далее кратко рассказано о происшедшем в Казани: местная полиция, несмотря на сенатский указ, отказала адъюнкту Румовскому «в отводе квартиры»; заслушав это сообщение, Сенат приказал: «В Главную полицмейстерскую канцелярию послать указ, дабы означенной Евреинов [полицейский капитан] за преслушание им сенатского указа в неотводе ему Румовскому квартиры штрафован был по указам», а обоим обсерваторам были выданы «отверстые» указы «о чинении в скором оных обсерваторов в пути проезде вспоможения и об отдаче им пристойных квартир и о скором исправлении всего, что потребно к строению небольшой обсерватории, и о даче им для охранения инструментов караула». Повидимому, в дальнейшем местные власти «способствовали” обсерваторам или они улаживали недоразумения сами, не обращаясь к содействию Академии и Сената…

Помимо наблюдений в Сибири, предполагалось произвести наблюдения и в Петербурге, в академической обсерватории. В связи с нежеланием руководителя ее, академика Эпинуса, допустить к наблюдениям 26 мая адъюнкта астрономии А. Д. Красильникова и «математических наук подмастера» Н. Г. Курганова (они получили на то разрешение Ломоносова), как известно, возникли споры, о которых упомянутые русские ученые доносили 21 мая в Сенат, и Сенат особым указом предписал 22 мая допустить к наблюдениям в академической обсерватории Красильникова и Курганова, которые и произвели их; Эпинус от наблюдений уклонился…

В том же деле Сената, в котором находится доношение Красильникова и Курганова и постановление Сената 22 мая 1761 г., сохранились известия об участии Ломоносова в последующих суждениях Сената о тех же астрономических экспедициях.

5 июня 1761 г., т. е. уже после того как состоялись наблюдения не только в Сибири, но и в Петербурге, Ломоносов был «впущен» на заседание Сената, «и от собрания Правительствующего Сената приказано, чтоб отправленных в Сибирь для наблюдения прохождения Венеры через Солнце профессора Попова и адъюнкта Румовского возвратить немедленно и взять от них надлежащие о той планете примечания и под именем их напечатать, а их немедленно отправить к назначенному делу». Но спустя два дня то же постановление, видимо, было пересмотрено, так как в журнале Сената 7 июня 1761 г. читаем: «Призыван был советник Ломоносов, которому из собрания Правительствующего Сената приказано, чтобы отправленных из Академии в Сибирь обсерваторов надворного советника Попова и адъюнкта Румовского возвратить из Сибири. И по приезде велеть чинимые ими маия 26 числа важные обсервации для чести Российского государства издать свои диссертации. И на возвратном бы пути учинить приготовления, подлежащие до географической экспедиции, дабы как они отсюда паки отправлены во оную будут, то ни в чем остановки не было».

Нельзя не заметить, что в редакции второго постановления видна рука Ломоносова, который, принимая близкое участие в организации астрономических экспедиций, не оставлял, конечно, забот и о географических экспедициях, которые пришлось временно отложить; ввиду окончания астрономических экспедиций было своевременно вспомнить о географических и использовать обоих возвращавшихся из Сибири обсерваторов для предстоящих им новых путешествий…

Наблюдения над прохождением Венеры, сделанные в Петербурге А. Д. Красильниковым и Н. Г. Кургановым, были использованы Ломоносовым для его работы «Явление Венеры на Солнце, наблюденное в Санктпетербургской Имп. Академии Наук маия 26 дня 1761». В этой работе, как известно, Ломоносов первый отметил существование атмосферы вокруг Венеры. Брошюра Ломоносова (4°, 16 стр. с табл.) вышла по-русски в июле 1761 г.; позднее появился ее немецкий перевод.

В распоряжении Ломоносова вскоре оказался и тот мемуар о наблюдении прохождения Венеры через Солнце, который был доставлен в Академию Шаппом д’Отерошем, приехавшим в Россию для этих наблюдений в феврале 1761 г. и своим приездом вызвавшим, как уже отмечено выше, волнения не только в Академии, но и в правительственных кругах. Несмотря на это, русское правительство и Академия Наук оказали французскому астроному полное содействие в его работе. Наблюдения д’Отероша, произведенные в Тобольске, в виде особого «Extrait des principales observations faites à Tobolsk sur le passage de Vénus sur le Soleil le 6 Juin 1761», были доложены на Конференции Академии Наук 24 августа 1761 г. 27 Позднее поступили наблюдения и сообщения русских обсерваторов Попова и Румовского, к сожалению, неудачные; об участии Ломоносова в их обсуждении и последующем издании работы Румовского можно читать в известных трудах, посвященных Ломоносову, Попову и Румовскому.

Анатолий Луначарский

К двухсотлетию Всесоюзной Академии наук

Основание Академии Наук, в начале носившей название Санкт-Петербургской, тесно связано со всеми реформами Петра Великого.

В настоящее время смысл реформ Петра Великого совершенно ясен. Достаточно известно, что реформы эти подготовлялись уже в предыдущее царствование и находили свое логическое продолжение в дальнейшей политике российского самодержавия, хотя иногда и были перебои и искажения.

От таких перебоев и искажений не могли быть свободны и реформы самого стремительного и самого прямолинейного из преобразователей – Петра.

Российское самодержавие являло собою, конечно, прежде всего центр сил и основную форму организации господствующих классов страны. Однако дело не об’стояло очень просто внутри самих господствующих классов, различные слои в них вели между собою немалую борьбу.

Анатолий Луначарский

Старый, главным образом, феодально-земледельческий уклад с примесью некоторых форм сравнительно мелкого торгового капитала, более азиатского, чем европейского типа, сталкивался в своих интересах с тенденциями нового торгового капитала, постепенно выраставшего из мелочных оборотов, начинавшего заглядываться на выходы к морям, на использование транзита между Европой и Азией, и не только на более или менее широкий обмен отеческого сырья на европейскую продукцию, но и на постепенный переход к самостоятельной обработке сырья.

Политически торговый капитал как будто не играл значительной роли, но экономически он становился все более важным колесом в государстве. Однако же, влияние верхних прослоек купечества и сколько-нибудь втянувшейся в торгово капиталистические предприятия знати не могли сами по себе так стремительно и революционно вывести государство из равновесия как это мы видим при Петре. Для понимания внутреннего смысла реформ Петра надо еще учесть интерес самодержавия, как такового. Это вовсе не значит, чтобы персона царя, его династия, двор или даже бюрократия выделялись бы нами в качестве какого-то самостоятельного класса. Вовсе нет. Они конечно являются костью от кости и плотью от плоти господствующих классов вообще, но они составляют главный штаб этих классов. При низком развитии общественности в России они представляли собою, конечно, людей, в общем обладавших наиболее широким горизонтами, наиболее осведомленных о международных отношениях и внутренних нуждах страны, которой они правили.

Не бог весть, как глубока была эта осведомленность и не бог весть, какой мудрящей являлась политическая мысль этого штаба, но тем не менее одно было для него всегда ясно: необходимость держать колоссальную вотчину российскую в полном подчинении господствующим классам, защищать ее в то же время от хищнических поползновений господствующих классов соседних держав. Военные соображения рядом с соображениями полицейского характера невольно были доминирующими соображениям этого главного штаба. И вот тут с полной очевидностью для всех мало-мальски мыслящих людей выяснились преимущества западной торгово-промышленной культуры, даже в чисто военном отношении. Петр Великий воевал много и сравнительно счастливо, результаты его войн (далеко, однако, не безусловно удачных) уже сами об’яснялись во время введенными преобразованиями военных сил страны на суше и на море. Нет никакого сомнения, что если бы реформы эти производились с меньшей стремительностью и натиском, чем сделано это было Петром, то страна опоздала бы и несомненно была бы тяжело изувечена тем или другим из своих соседей.

Но уже военно-политические соображения приводили к выводу, что армия и флот европейского порядка не могут быть поддерживаемы тылом, лишенным некоторых, хотя бы минимальных, элементов построенной по-европейски промышленности.

Эти тенденции самодержавного штаба совпадали с тенденциями верхов торговой буржуазии и чрезвычайно усиливали влияние этого класса.

Эти же соображения крайне ослабляли оппозицию той части барства и духовенства, которая готова была стоять за старину. Решающим при этом являлось то, что самодержавие, начиная с Иоанна Грозного, если не раньше, обрело некоторый новый метод искания себе опоры во внутренних и внешних распрях, и некоторый новый слой господствующих, служивший для него источником силы. Таким слоем было помещичество. Необыкновенная сила российского самодержавия перед всеми элементами населения заключалась именно в том, что в Европе, где города развились мощно, с ними приходилось считаться непосредственно, т. е. не только покровительствовать им, но испытывать на себе давление их требований. Русские же города в этом отношении были достаточно немощны, играя определенную экономическую роль, толкая страну вперед на пути европеизации. Содействуя такого рода предприятиям самодержавия, города вместе с тем долго, долго не осмеливались громко заговорить о своих правах.

Помещичество необ’ятной страны, создавшееся параллельно с силой московских царей, нашло как раз основной узел своей организации в самодержавии, как таковом. Оно опять-таки не могло найти никакого другого организующего центра. Распыленное, индивидуально слабое, держащееся только покровительством царя – оно во всей своей массе составляло, тем не менее, основу военной силы самодержавия; представляло собою, правда расточительный, нелепый, но тем не менее достаточно сильный аппарат для стягивания еще более распыленной и дезорганизованной крестьянской массы, из которой выколачивалась в последнем счете и военная и экономическая мощь государства. Самодержавие непосредственно через помещиков опиралось на бесправную безоружную крестьянскую Россию, и это позволяло ему в значительной мере игнорировать полуувядшую феодальную верхушку знати и действовать во многих случаях довольно самостоятельно.

Помещичество, конечно, было прежде всего заинтересовано в военно-политической и, в значительной мере, торговой мощи страны. Потому времени это было самое государственное сословие. Отдельные помещики могли совершенно не сознавать этого и быть настоящими дикарями, но классовое чувство в этих случаях, проявляющееся обыкновенно, как известный социальный инстинкт, подсказывало помещикам, что их благосостояние теснейшим образом связано с ростом великодержавности России.

Великодержавность была об’ективно возможна, ибо исторически сложилась страна с огромной территорией и редким, но многочисленным населением. Все дело было только в том, чтобы использовать эту стихию к наибольшей выгоде правящих. Такой метод нашли именно в приспособленной к этой цели европеизации. Ее и проводил Петр. Он мог опереться при этом на более или менее распространенную, ослабившую одних и усилившую других мысль, что без европеизации Россия может погибнуть под ударами западных соседей. Он опирался на интересы растущей буржуазии, он опирался на свое дворянское офицерство и на свое вымуштрованное, хорошо проваренное в казарме, крестьянское солдатство.

Петру не нужно было быть особенно мудрецом, чтобы понимать невозможность создать великодержавно без науки. В XVII веке это было уже бесспорно. Хотя религия держалась более или менее крепко и не только правительство, но и буржуазия были убеждены в необходимости ее, как скрепы повиновения низов. Хотя различные философские системы представляли собою как раз более или менее фальсифицированные выводы из молодой науки, попытки примирения их с религиозными элементами, тем не менее, фактически мысль буржуазии, уже тогда основного действующего класса, отчалила от религиозного берега. Мы знаем, что после ряда скитаний по морям, свободы торговли, свободы слова и совести, наконец даже политической свободы, буржуазия будет пытаться вновь причалить к этим покинутым берегам. XVIII в. был весною всех этих свобод, еще не вылупившихся из яйца времени. Для буржуазии было ясно, что широкое мореплавание, мануфактура с постепенным употреблением все более усовершенствованных механических и химических процессов совершенно немыслимы без развития математики, механических воззрений на природу и т. д. XVIII веку предоставлено было со всей остротой поставить вопрос о научном освещении явлений общественных. XVII век задумывался об этом сравнительно мало. Механика и математика были его преобладающими интересами и отсюда делал он необходимые и часто разрушительные экскурсии в области философии и религии для того, чтобы создать себе довольно крепкий фундамент для своих успехов.

Широчайшие построения Декарта, Малерба, Спинозы по своему социальному смыслу были прежде всего попытки, не объявляя прямой войны духовенству, создать логическую и психологическую атмосферу, в которой можно было бы с уверенностью добывать точные знания о природе.

Русская религиозная мысль была до ужаса слаба и скомпрометирована.

Искренне и свято верующих можно было найти, главным образом, среди раскольников, абсолютно темных, дикарски суеверных, совершенно неподатливых по отношению к прогрессу. Может быть из старообрядчества и был некоторый выход к свету, но он лежал совсем на других путях, чем путь государственного просвещения, естественно избранный Петром. Православие, как таковое, представляло из себя сплошное гниение.

Внизу, в крестьянстве, само собою разумеется, – языческое полуверие, в совокупности с суевериями и больше ничего, а наверху отсутствие всякого убеждения, пустой ритуал и на каждом шагу попрание всех начал какой бы то ни было христианской нравственности. По сравнению с убожеством русской религиозной мысли, Европа как в католицизме, так к в чисто буржуазных изводах христианства, в особенности кальвинистского толка, представляла собою недосягаемую твердыню религиозности.

Это обстоятельство более всего позволяло Петру превратить церковь в подсобный, подчиненный и слегка презираемый винт его государственной машины, а лично – подняться до странной смеси слабых остатков религиозного сознания со всешутейшим издевательством над религией.

Петр Великий был чрезвычайно мало связан узами религиозности и то же, конечно, надо сказать и обо всем окружавшем его бюрократическом генеральном штабе. Зато сознание того, что точные знания о природе являются базой правильного хозяйствования, правильного распоряжения людьми и вещами, крепко вошло в голову хозяев тогдашней России. Отсюда естественное стремление как можно скорее пересадить науку на русскую почву. Строя свою Санкт-Петербургскую Академию, Петр вовсе не думал механически пересадить приглашенных им многоученых немцев в Россию. Говорят, что Петр любил иностранцев; конечно, он находил в них более понимающих помощников, но он великолепно видел, что прививке науки должно во что бы то ни стало содействовать возникновение собственной национальной научной поросли, которая обеспечивала бы возможность большей независимости от Европы. Ленивого русского помещичьего щенка было невероятно трудно заставить учиться. Но Петр решил не жалеть палок и заставить долбить европейскую науку российских недорослей. Немцы призывались для этого, и к немцам отправляли хоть сколько-нибудь способных барчуков.

Очень характерны те, так сказать, кумовья, которые стояли у купели будущей Академии Союза Советских Социалистических Республик. Петр во многом брал свой устав от Парижской Академии наук. Парижская Академия еще и в десятой доле не развернула той революционности научной мысли, которой отличались французские просветители несколькими десятками лет позже, но тем не менее это была очень серьезная буржуазная батарея. Ее членами были очень многие дворяне, но это были дворяне обуржуазенного типа.

В Парижской Академии, в самой интересной для Петра части ее, среди математиков, механиков, физиков, химиков и всякого рода других естествоиспытателей, царила та же влюблённость в приобретение точных знаний о природе. Позднее именно на этой почве вырастет чудесный цветок энциклопедии Дидро. Парижская наука позднее не только будет содействовать революционному рационализму, этой весьма активной силе в стихийном сдвиге конца XVIII века, но солидаризируется с самими революционерами, даст своих членов во все партии вплоть до самой крайней, предложит весьма действенную помощь науке в деле самообороны революционной Франции и устроения новой жизни. Вместе со всей французской буржуазией, французская паука переживает огромный под’ем вверх не только в смысле чисто научных достижений, но и в смысле понимания глубочайшей внутренней связи между наукой и революцией, понимаемой как процесс сознательного устроения целесообразных форм жизни на земле. Заложенного в Парижской Академии революционного заряда Петр, конечно, не понимал. Ему было важно приобрести орудие просвещения своего дворянского чиновничества и опору для развития национальной промышленности и торговли, а также и в первую очередь военной техники.

Имея все же в виде образца Парижскую Академию, Петр обратился к Лейбницу с просьбой составить устав Академии. Лейбниц при всей громадности универсального ума был большой Сахар Медович. Буржуазная наука даже субъективно не осознала в то время необходимости разрыва с монархией. Мощь молодой буржуазии сказывалась все еще в смысле усиления монархии, правда одновременно с перерождением ее в так называемый просвещенный абсолютизм. Этому соответствовала и вся манера Лейбница, готового достаточно тонко льстить разного рода коронованным особам обоего полз и употреблявшего огромные и часто поразительные по остроумию приемы для того, чтобы кричащие противоречия мира превратить в гармонию, в которой, благодаря мудрости провидения, великолепно сочетаются полная свобода личности (что входило в идеал тогдашнего просвещенного буржуа предпринимателя и конкурента) и «порядок».

Индивидуалист-буржуа очень жаждал в то время порядка, он и всегда жаждет его прежде всего потому, что вместе с Гоббсом более или менее ясно понимает, что без некоторого полицейского арбитра буржуазные конкуренты могут пожрать друг друга – рассыпать такие теплые объединения для торгово-промышленной эксплоатации заграницы и своей собственной бедноты, какими являлись державы, начиная в особенности с XVII века.

Все же Лейбниц был просвещенец. Порядок он представлял себе как нечто гармонически вытекающее из стремления свободных граждан даже самого первого ранга, а к таким он относил учёных, сохранять этот всем дорогой порядок. Ему хотелось сохранить за Академией свободу самоопределения, и в уставе он писал, что Санкт-Петербургская Академия должна быть чисто научной единицей, независимой от бюрократии, не сливающейся с нею, и что члены Академии ни в коем случае не должны получать ни чинов, ни орденов. Ему хотелось, чтобы Академия сама избирала своего президента и вообще представляла собою некоторую коллективную монаду, внутренняя воля которой сама направит ее по линиям гармонически параллельным целям российского государства. В таких же приблизительно тонах готов был бы видеть Академию и типичный, несколько узкий, но честный просвещенец – Вольф.

Петру хотелось, чтобы имена блестящих учителей Европы сияли на метрическом свидетельстве новорожденной Академии, по он знал, чего хотел, и в своем указе об открытии Академии от 28 января 1724 года заявлял, что «невозможно, чтобы здесь следовать в прочих государствах принятому образцу, но надлежит смотреть на состояние здешнего государства». Исходя из своего понимания «состояния здешнего государства», Петр Великий даровал, во-первых, всем академикам звание дворян и включил их, таким образом, в правящий класс. Во-вторых, установил для них все правила, какими руководилась жизнь бюрократии вообще и, в-третьих, признал необходимым, чтобы президент назначался царем. В такой форме и стала жить Санкт-Петербургская Академия.

Хотя она и состояла из иностранцев, но уже Петром были приняты меры к вызову из собственной земли продолжателей этого дела. В недрах Академии устроены были и университет и гимназия, позднее из нее выделившиеся. Как бы символизируя дальнейший ход развития культуры, как бы в ответ на запрос дворянского самодержавия, народ из довольно глубоких недр своих, из слоя зажиточного крестьянства, выдвинул гиганта Ломоносова.

В Академию приглашались при Петре и в течение всего XVIII века из-за границы весьма крупные представители науки, но Ломоносов, быть может, затмил их всех, как универсальностью тем, которых касался, чем впрочем нельзя было особенно удивить их, так и поразительной, поистине гениальной глубиной своего прозрения сущности многих научных вопросов. Ломоносов опередил свой век и во многом является почти нашим современником. Влияние его на Академию и на всю молодую культуру страны было, конечно, огромно, но оно ни в чем не могло изменить коренных особенностей научной жизни России XVIII века.

Когда во Франции созревала революция, электрические токи вольтерьянства и энциклопедизма достигли до России. Они далеко не были только модничанием отдельных российских бар, этих позолоченных татар, далеко не были только парюрой северной Семирамиды, они нащупывали среди появившихся уже передовых прослоек смешанного буржуазно-дворянского авангарда людей, способных откликнуться на них более или менее целиком. Такими были не только всем известные Радищев и Новиков, но, например, и изумительный Крылов, в начале своей деятельности обещавший сделаться совершенно исключительным блестящим сатириком, и, быть может, самым могучим проводником вольномыслия на русскую почву. По первому размаху его можно было думать, что он оставит бесконечно далеко за собой Фон-Визина и ему подобных.

Но отразилось ж это как-нибудь на Академии? Академия была в такой огромной степени скована своим сановным чиновничеством, она до такой степени была под рукой самодержавия, понимавшего ее, как свой аппарат, что повидимому совершенно не всколыхнулась. Правда, в период репрессий конца царствования Екатерины и в эпоху Павла, деятельность Академии, даже научная, сильно ослабевает; правда она как будто выпрямляется с ростом новой общественно-оппозиционной волны, приведшей к декабрю. Но тем не менее можно сказать, что в истории русской общественности, как таковой, Академия не играет никакой рож. Ее политическая идеология до Ломоносова, у Ломоносова, и после Ломоносова, тщедушна и благонамеренна. И хорошо уже, если труслива. Академик трусящий это всё-таки более приятный тип, чем академик, которому и трусить-то нечего, до такой степени от своего многодумного лба до своих пяток, облеченных в шелковые чулки и башмаки с пряжкой, представляет он собою без лести преданного ученого чиновника.

И все же именно в этот первой период жизни Академии в XVIII-м веке она развивает необычайно планомерную деятельность, при этом далеко не только абстрактно научную, не только сверкают в ее списках имена Вернули, Эйлера, Палласа и родного Ломоносова, но проделывается гигантская практическая работа. Кульминационный пункт этой работы падает на 60-70-е годы XVIII в.

В то время Паллас, Гильдешптедт, Лепехин, Фальки другие интенсивно начинают исследовать евразиатскую страну, как бы вновь открывая ее для человечества или, вернее, открывая ее для него впервые. Ряд блестящих по своим результатам классически описанных экспедиций направляется по всем направлениями неизмеримой империи и, обогащая науку множеством новых данных, в то же время накопляет богатые материалы для трона и бюрократии, которым же нужно было, чтобы быть сколько-нибудь рачительными хозяевами, знать, над чем они собственно хозяйствуют.

Да, Академия Наук в лице своих иностранных и русских сочленов открывает Россию. Самым блестящим ее делом является создание Атласа Российского, появившегося еще в 1745 году и удостоившегося самых блестящих отзывов лучших географов того времени.

Недаром академик Ольденбург в своей записке об истории Академии весьма тонко замечает:

«Если сравнить характер работы Академии при ее основании и в первое время ее существования, то нас поразит, как велико сходство этой работы с той, которую делает Академия теперь, особенно со времени революции. Причина этого понятна. Если обратить внимание на то, что и тогда и теперь страна переживала громадные перемены: в начале XVIII века Россия начала входить в состав европейских стран своею культурою и цивилизацией, теперь наш Союз вступил в совершенно новую жизнь уже в мировом масштабе, об’единяя в себе Запад и Восток. И в тот и другой период от науки вообще и от Академии в частности требовалось и требуется напряженное объединение теории и практики. В XVIII веке требовалось усиленное изучение страны для познания ее природных богатств и ее потребностей, в XX веке, особенно после революции, идет более углубленное изучение производительных сил страны и в этом изучении Академия проявила особенную деятельность через специально при ней организованную в 1925 году «Комиссию для изучения естественных производительных сил» (КЕПС), которою произведена большая исследовательская и учетная работа и напечатан ряд сборников и монографий, получивших широкое распространение в Союзе и вызвавших ряд подобного же рода обследований и учетов в разных частях СССР».

Я не имею здесь ни намерения ни возможности излагать историю Академии, она и не написана до сих пор, хотя имеется шесть томов, по-видимому, интереснейших материалов к ее истории. Как ученое общество Академия в свою историю включает прежде всего историю всех научных работ и открытий. Она может быть выполнена только коллективно и надо думать, что эта работа не заставит себя долго ждать.

В последующие эпохи, в XIX веке и в начале XX в. Академия крепла: Она окончательно превратилась в Российскую Академию, перестала в какой-нибудь мере быть ввозной, но зато завязала крепкие и благотворные отношения с европейской наукой. Она постепенно разрасталась и от нее отпочковывались чрезвычайно важные учреждения, не говоря уже о Первом Российском Университете. В ней зародились и с нею до сих пор связаны, например, Пулковская Астрономическая Обсерватория, Главная Геофизическая Обсерватория, при ней имеются многочисленные лаборатории, из которых две превратились в сложнейшие и богатейшие Институты – Физико-геологический и Химический. Ош развернула ряд академических музеев по минералогии, геологии, по ботанике, этнографии и т. д. Она издала за 200 лет более 15.000 томов, в том числе словарь русского языка. Она заняла среди других Академий мира почетное место.

Но бросается в глаза, что насколько богата ее об’ективно-научная работа, при этом не только абстрактная, но часто и практическая, настолько же бледна, немощна, настолько же отсутствует, можно сказать, общественная жизнь Академии.

Правда ли, что наука должна жить, как затворница, что она должна, как великое древо, приносить свои плоды, совершенно не заботясь о том, какие животные пожрут их у ее корней? Самодержавие, которое временами остервенялось на университеты и на прессу и доходило до умопомрачения, представителем которого был, например, круглый мерзавец Магницкий, – несколько осторожничало с Академией. Осторожничала и Академия. Она чуралась, как огня, постановки всякого вопроса, который мог бы возбудить малейшее ревнивое чувство самодержавия. Академики усердно заседали вместе с князьями Дундуками, иногда под их тяжелым задом, занимавшим академические кресла. Они упивались своей научной работой и как бы закрывали глаза на окружающее. Я не сомневаюсь в возможности доказать, что такое омертвение общественных чувств и мыслей Академии Наук, продолжавшееся почти во все время ее существования, не могло не омертвить в некоторой степени ее научную мысль. Но я, конечно, далек от мнения, чтобы научная мысль Академии вследствие этого была лишена ценности. Наоборот, за пределами досягаемости для полиции, в области чистой науки и в области объективного, как фотография, географического и этнографического исследования, Академия делала гигантское дело. Косвенно это имело и общественное значение, ибо без постоянного очага академической мысли лишено было бы станового хребта русское естествознание.

Мы все знаем пути русской мысли. Без расцвета русской Академической науки бедны были бы русские университеты, влияние которых на русскую общественность через профессуру и в особенности студенчество никто не решится отрицать. Но все это делалось помимо Академии. Можно сказать, что Академия имела благотворное влияние на русскую революцию постольку же, поскольку имело на нее самое солнце. Она светила, она согревала, не заботясь о том, что из всего этого произрастет и проистечет, оставаясь вечно на небе и сторонясь земного.

[То настроение, которое после 1825-го года так трагически отразилось на величайшем человеке той эпохи, Пушкине, в значительной степени служит пояснением и для внутреннего психологического склада русского академика.

Когда Пушкин, закованный и изувеченный самодержавием, решил, что все-таки надо жить, он прежде всего попытался примириться с самодержавием. Это ему не-вполне удалось. Каждая попытка к дифирамбу в его устах была фальшивой и жгла их. Даже его сословная помещичья близость к самодержавию помогала мало. Но к услугам была другая теория, так великолепно разъясненная в Пушкине Плехановым, теория плодотворного, великолепного и возвышенного бегства от тяжелой действительности в область чистого искусства. И что же? Разве Пушкин 30-х годов не создал в этой области великого? Разве не близки мы к мысли, что, быть может, тут была большая удача для русского народа? Ведь та широта, то вдумчивое спокойствие, та печальная любовь, которыми проникнуты произведения душевно изувеченного поэта, из раны своей рождавшего жемчужины, представляют собою крупнейшие ценности. Недаром говорит Маркс, что не всегда рост общественности или даже экономического фундамента ее совпадает с наивысшими волнам искусства. Бурная жизнь кое в чем противоположна искусству. Искусство всегда включает в себя известного рода мечты. Кто живет искусством, – тот всегда отнимает что-то у непосредственной действительности. Вот почему эпохи, когда нет другого исхода, кроме искусства, при прочих мало-мальски благоприятных условиях, могут создавать замечательный расцвет его, потом с известными оговорками, пройдя сквозь известные призмы, способные служить животворящим фактором более активных, но менее эстетичных эпох.]

Я, конечно, не думаю, чтобы деловой переход к коммунизму, который мы сейчас переживаем, заставил нас недооценить важность так называемой чистой науки, и не потому, конечно, чтобы мы склонны были верить в ее самодовлеющий священный алтарь, а потому, что мы знаем, как самые далекие, но логические и экспериментально правильные исследования, неожиданно для своих творцов и критиков, бросают семя на землю и дают прекраснейшие плоды. Но тем не менее мы ведь замечаем опасения наших ученых, как бы они, давши палец жадной практике нашего времени, не оказались бы во власти ее и всей рукой по плечо, а может быть, и всем телом.

Немножко странно видеть человека, который среди извести и кирпича, под стук топоров возводимого здания, задумчиво преследует в каком-то углу, ход своих, совершенно не связанных с моментом мыслей.

Самодержавие окружило Академию кругом и сказало: за пределы этого круга выступать не смей, общественность для тебя табу. Ты жрец и не смей брать метлу для того, чтобы выметать из избы грязный сор. Самодержавие имело все основания бояться такой метлы.

Ты рожден для чистой науки. И академики глубоко верили в это. Если бы они не верили в это, они были бы несчастнейшими людьми. При всем величии науки они еще преувеличивали ее значение. Они делали ее настоящей целью всего своего бытия. Они готовы были как угодно общественно охолостить себя, одеть какие угодно мундиры, помолчать, покривить душой, поподличать, но зато, войдя в тишь своего кабинета, почувствовать на своем челе поцелуй истины.

Это сознание несомненно способствовало научному развитию. Наука развивалась аристократично, довлея себе. И тем не менее рассеивала вокруг себя лучи света, ибо не светить она не может. Повторяю, омертвение некоторых суставов, какое-то искажение образа истины от этого ее плена не могло не получиться, но некоторые органы ее могли даже расцветать в этих условиях особенно пышно.

Нельзя не отметить здесь одной стороны работы Академии, которая как бы невольно составляла исключение в общем порядке ее работы.

Самодержавие было преисполнено националистического духа, желало разделять и властвовать. Оно отравляло сознание великороссов, убеждая их в том, что они народ – владыка, а остальные народы – народы подданные. Конечно и Академия вынуждена была официально принять такой чисто российский, проще говоря, великорусский характер. Однако, самодержавие должно же было знать эти подданные народы, и Академии дозволено было изучать их. Академия занялась этим со всем присущим ей научным рвением. Она изучала язык, быт, нравы, мышление множества племен, населявших царскую тюрьму, и изучала их настолько внимательно, что создала тем громадные предпосылки не только для краеведения вообще, которое всегда составляло сильную сторону Академии, но и для правильной этнологии, долженствующей быть положенной в основу нашей новой советской политики.

Отдавая должное каждой национальности, входящей в состав нашего Союза, мы не можем, тем не менее, не отметить особенной важности наций восточных, ибо они являются в мировом отношении неизмеримо важной скрепой между европейским пролетариатом и внеевропейскими колониальными и полуколониальными* народами. И вот здесь Академия имеет замечательные заслуги. Ее азиатский музей является естественным и необходимым орудием той новой государственной политики, которую ведет рабоче-крестьянская власть. Ее санскритский словарь до сих пор еще занимает первое место. Такое же место занимает ее словарь языков тюркских народов, словарь грузино-русско-французский и целый ряд других ее собственных изданий, как равно и изумительная библиотека, изумительная типография, обладающая шрифтами всех языков, – все это составляет настоящее богатство, готовый и совершенный аппарат для нашего строительства братской жизни десятков национальностей.

Из всего вышесказанного видно, что хотя Академия и была затворницей и жила, так сказать, в терему у самодержавного Кощея, но, тем не менее, являлась весьма живой силой.

И вот пришла наконец революция. К революции буржуазной, февральской, Академия отнеслась дружелюбно, и в этом нет ничего удивительного, может быть, среди академиков и были какие-нибудь чудаки православно самодержавных воззрений, но большинство состояло из об’ективных ученых, которые в общем предпочитали Европу России, довольно легко мирились с самодержавием, но без сожаления с ним расстались. Они ожидали лучшего. Левое меньшинство Академии состояло из настоящих либералов, из кадетов и кадетствующих. Февральскую революцию они восприняли, как свою.

Еще в первый период войны Академия создала так называемый КЕБС, Комитет по изучению естественных-богатств России. Она, конечно, еще с большей готовностью согласилась служить научным помощником в деле продолжения войны при новом ее Милюковско-Керенском обороте. Но в недрах зажившегося самодержавия созрела не только буржуазная революция, но и революция пролетарская. Она последовала скоро за своим немощным предшественником и пожрала его.

Мы знаем, что научный мир в общем и целом отнесся к новой революции, как к неожиданному и нелепому происшествию. Подобная небывалая буря, обрушившая к тому же на голову каждого ученого и в области частного быта и в научной колоссальное количество неудобств, – вызвала недовольство и ропот в самых широких научных кругах. Многие надеялись, что это наваждение пройдет быстро. Иные ученые становились жертвою политической близорукости либеральных партий, к которым они принадлежали и надежд на западноевропейскую буржуазию, которую они привыкли уважать. Глубочайшая оторванность от общественной жизни, в которой существовала ученая каста, делала для многих из них совершенно непонятным то, что происходило вокруг, и болезненно било по нервам. Я недостаточно знаком со внутренней жизнью Академии, чтобы сказать, чьей заслугой было то, что Академия Наук, в общем и целом, как учреждение, как большинство ее состава, сумела поставить себя совершенно иначе.

В начале 1918 года, только что оглядевшись в стенах недавно занятого нами Министерства Просвещения в Чернышевском переулке, я решил выяснить отношение к нам Академии среди всеобщих бушевавших волн злобного бойкота. Я запросил Академию, какое участие она собирается принять в нашей культурно-просветительной работе и что может она дать в связи с мобилизацией науки для нужд государственного строительства, которую считает необходимой произвести новое правительство.

Российская Академия Наук, за подписью своего президента Карпинского и своего непременного секретаря Ольденбурга, ответила мне буквально, что: «она всегда готова по требованию жизни и государства на посильную научную теоретическую разработку отдельных задач, выдвигаемых нуждами государственного строительства, являясь при этом организующим и привлекающим ученые силы страны центром». Я знаю, что Академию обвиняли в своеобразной мимикрии, в своеобразной самобронировке. Раз Академии приходилось жить в «зверином царстве», что же ей, умной, многоопытной, оставалось делать, как не приобрести сейчас же защитный цвет и не заявить, что мы-де, об’ективные ученые, посильно служим жизни, какие бы она превращения ни переживала и признаем всякое государство. Разве не так когда-то кастовая интеллигенция церкви заявляла, что «несть власти аще не от бога»?

В то же время Академия, говорят некоторые ее противники, забронировалась за своим старым уставом, подаренным ей царскими временами, и за своим новым уставом, который она стала вырабатывать, и всемерно отсиживалась в автономии, что попытались сделать и другие ученые и высшие учебные заведения. Наркомпрос РСФСР также получил свою долю репримандов. Вот-де – автономии высших учебных заведений вы не допустили и хорошо сделали, по ученые общества, в особенности же Российская Академия, сохранили свою автономию. Это государство в государстве.

Но я спрашиваю, могла ли быть у Академии и у нас более разумная политика? Чего могли мы требовать от Академии? Чтобы она внезапно всем скопом превратилась в коммунистическую конференцию, чтобы она вдруг перекрестилась марксистски и, положив руку на «Капитал», поклялась, что она ортодоксальнейшая большевичка? [Я думаю, что вряд ли мы пережили бы такое событие без известного чувства гадливости.] Ведь искренним подобное превращение быть не могло. Быть может, оно и придет со временем и путем постепенной замены прежнего поколения новым и путем замечаемого нами процесса оживленного осмоса, оживленного проникновения сквозь мнимую броню Академии соков новой общественности. Но при каких условиях этот процесс может благополучно завершиться?

Только при условиях доброго соседства. Академия выразила такое пожелание. Отсиживалась ли Академия? Была ли она для нас бесплодной?

Это я решительно отрицаю. Мы взяли у Академии новое правописание; мы использовали результаты работ ее комиссии по реформе календаря; мы получили много интереснейших сведений от ее КЕПСА; мы опирались на нее в переговорах с соседними державами о мире; она создала по нашему заказу точнейшие этнографические карты Белоруссии и Бессарабии. Мы получим мощную поддержку ее при введении грамотности на материнском языке для национальностей, не имевших письменности, или имевших письменность зародышевую. И было бы трудно перечислить все те мелкие услуги, которые Академия оказала Наркомпросу, ВСНХ, Госплану и т. п.

Конечно полного соответствия между работами Академии и между характером работ государства еще нет, но ведь для этого нужно время.

Или Наркомпрос должен был, видя, что Академия мешкает креститься в новую веру, крестить ее, как Добрыня, огнем и мечем? [Но я надеюсь, что А. И. Рыков не сочтет меня нескромным, если я повторю приведенные им слова В. И. Ленина, на которые он сослался при обсуждении одного вопроса, связанного с Академией: «Не надо давать некоторым коммунистам-фанатикам съесть Академию».]

Да, В. И. Ленин не только не расходился в этом вопросе с Наркомпросом, но очень часто заходил дальше, и я прекрасно помню две-три беседы, в которых он буквально предостерегал меня, чтобы кто-нибудь не «озорничал» вокруг Академии.

Один очень уважаемый молодой коммунист и астроном придумал чудесный план реорганизации Академии. На бумаге выходило очень красиво. Предварительным условием являлось, конечно, сломать существующее здание на предмет сооружения образцового академического града. В. И. Ленин очень обеспокоился, вызвал меняй спросил: «Вы хотите реформировать Академию? У вас там какие-то планы на этот счет пишут?»

Я ответил: «Академию необходимо приспособить к общегосударственной и общественной жизни, нельзя оставить ее каким-то государством в государстве. Мы должны ее ближе подтянуть к себе, знать, что она делает, и давать ей некоторые директивы. Но, конечно, планы коренной реформы несвоевременны и серьезного значения мы им не придаем».

Несколько успокоенный Ильич ответил: «Нам сейчас вплотную Академией заняться некогда, а это важный общегосударственный вопрос. Тут нужна осторожность, такт, и большие знания, а пока мы заняты более проклятыми вопросами. Найдется у вас какой-нибудь смельчак, наскочит на Академию и перебьет там столько посуды, что потом с вас придется строго взыскивать».

Этот наказ В. И. я запомнил в обеих его частях и в части угрозы взыскать с тех, кто перебьет академическую посуду, и в той части, что придет время, когда этот «важный государственный вопрос» будет урегулирован со всей силой мысли нашей великой партии.

Я не думаю, чтобы пришли уже сроки, и что в связи с вступлением Академии в третье столетие можно было бы ребром ставить вопрос о какой-нибудь коренной советизации ее. Но вопрос этот не за горами, решен он будет, конечно, дружелюбно, считаясь со всеми хорошими традициями Академии, с сохранением всего уважения, которое мы питаем к ней не только за ее блестящее научное прошлое, но которое завоевали у нас многие ее представители, постоянно сносящиеся с нами и сделавшиеся в наших глазах крупными, достоуважаемыми фигура ми в нашей культурной кампании.

Во всяком случае в третье столетие Академия вступит как Всесоюзная.

Я должен сказать несколько слов по этому поводу. Наркомпрос РСФСР всегда добивался этого. Мы категорически стоим на той точке зрения, что ставить какие-нибудь преграды всесоюзности нашей науки невозможно. Мы вообще не склонны, конечно, ставить какие-нибудь преграды и всемирному размаху науки, по мы вполне допускаем мысль, что некоторая разница подхода ко всем научным проблемам постепенно выяснится, если два мира – Социалистический Союз и буржуазный хаос – просуществуют еще некоторое время рядом. Но внутри Союза мы, конечно, должны способствовать тому, чтобы никаких перегородок не существовало для науки, чтобы не было построено никакой таможенной системы, чтобы не проявлялось никакого партикуляризма.

Значит ли это, что хотя бы в малейшей степени Наркомпрос РСФСР посягает на развитие отдельных национальностей, что он хотя бы в малейшей степени антипатично относится к стремлению эту единую науку мощно строить среди любой национальности и по возможности на всех языках нашего многоязычного союза?

Означает ли это, что Наркомпрос под видом защиты всесоюзного характера научной мысли стремится к какой-то гегемонии, к какому-то нарушению прав других комиссариатов народного просвещения?

К сожалению, такое обидное и грубое понимание нашей позиции было высказано с некоторых сторон. Мы рады, что оно не помещало провозглашению Академии Всесоюзной. Правительство обратит внимание Академии на то, что прошли те времена; когда на нашей родине была правящая нация, когда нужно было обслуживать прежде всего ее, когда она выдавалась дворянско-буржуазным самодержавием за творящий суб’ект истории, а другие нации за подлежащий ее обработке и ее эксплоатации об’ект.

Советское правительство укажет, что одной из важнейших обязанностей Академии является разливать свет знаний и культуры повсюду и прежде всего в самые темные углы страны, что она должна протянуть руку прежде всего отсталым нациям, что для ученых не великорусских не только может, по и должно найтись место в ее креслах. Российская Академия Наук упорно добивалась признания ее Всесоюзной. Она исходила при этом из чисто научных соображений. Она знала, сколько задач имеется у нее, которые необходимо должны быть распространены и в научном отношении, урегулированы из единого общесоюзного центра. Теперь ее удостоили этого звания, это накладывает на нее новые обязанности.

В одной из своих записок непременный секретарь Академии С. Ф. Ольденбург пишет: «Академия вступает в третье столетие своего существования с твердой уверенностью, что она сможет еще более расширить и углубить свою работу во всесоюзном и мировом масштабе».

Никто не посягнет на работу Академии в области так называемой чистой науки, но конечно чем дальше, тем больше наше строительство будет вовлекать ее в свой мощный круговорот.

Ее бесценный научный аппарат, ее талантливый научный персонал – должны будут выполнять целый ряд важнейших практических задач действительно общесоюзного и даже мирового масштаба.

Затворница самодержавия освобождена. Быть может, многим академикам кажется, что это вовсе не свобода. Им привольно жилось в их золоченой клетке. Да, пожалуй, это не есть метафизическая свобода, которой, впрочем, и вообще-то не существует. Наша свобода есть освобождение от религиозных и буржуазных предрассудков, наша свобода есть освобождение от всяких мелочных пут классового, сословного национального характера. Недаром Лассаль говорил об естественном союзе ученого и рабочего. Нам нужна могучая и говорящая правду наука, а науке нужно государство или общество, способное полностью выполнять продиктованные подлинным знанием действительности принципы. Но воздухом этой свободы может дышать только здоровая грудь. Для иных эта атмосфера может показаться ядом.

Ведь буржуазным ученым так легко удалось связать свою науку и с религией от формального православия до всяких утонченных эссенций религиозно-философского порядка, ведь она так легко скользнули в розовую пропасть идеалистического миропонимания и всякого рода формализма. Ведь они так удобно покачивались в качалках всяких буржуазных софизмов, которые, защищая неравенства буржуазного строя, косвенно защищали и их привилегии!

Все те, кто сроднился с такими уклонами, почувствуют, что они разбиты в щепки и свободная наука пожрет их огнем своего истинно демократического и глубоко материалистического существа. Она всенародна, всечеловечна и поэтому не может не дружить с ведущим ко всечеловечности пролетариатом.

Она ненавидит всякую ложь, всякие пережитки старины, она мужественно провозглашает всю истину целиком, как она вытекает из правильного эксперимента и четной мысли. Академия Наук сумела сказать новой стихии с самого ее появления: «Я не противоречу тебе, я постараюсь жить с тобою, я постараюсь быть полезной тебе. Ты же, со своей стороны, пощади меня, отнесись ко мне с тактом; как только позволят тебе обстоятельства – позаботься обо мне, сохрани мои научные ресурсы, умножь их, как только сможешь. Тогда мы постепенно сольемся, мы обменяемся нашими дарами. Ты вольешь в меня твое мужество, твою энергию, ты вольешь в меня новые силы, новых Ломоносовых, которых породят нам фабрики и деревня. Я дам тебе бесчисленные сокровища знаний, я разрешу многие из задач, которые станут перед тобой, я помогу тебе сорганизовать научные силы вокруг твоей борьбы».

Вот что сказала Академия Советской Власти, которая ответила «All right! попробуем». До сих пор мы не раскаялись в этой пробе и думаем, что не раскаемся и впредь.

Александр Ферсман

Из речи «Пути к науке будущего»

Я хочу говорить сегодня о науке будущего. Не в фантастических кар тинах Уэллса, не в смелых полетах фантазии Жюля Верна хочу черпать я свое изложение. Будущее науки сокрыто от нас в глубине неведомых нам еще завоеваний человеческой мысли; у нас нет тех понятий и образов, которые будут уделом науки будущего, у нас нет тех слов, которые могли бы их выражать, раскрывая грандиозные, еще не понятные картины грядущего. Самый смелый полет фантазии современного человека не выйдет за пределы того мира понятии, в котором мы живем, и окажется детски-наивным в оценке будущей истории.

И тем не менее я хочу попытаться заглянуть в это будущее, поискать те еще неясные тропы человеческого творчества, которые к нему поведут. Я хочу в самом настоящем науки прочесть те черты, которыми наделено это будущее, которые несут на себе печать завоеваний мысли и духа – этого торжества человека и человечества в их вековечных исканиях. Пусть слишком смелой и дерзкой признают мою попытку. Я твердо верю в это торжество, хотя так грозны вокруг судьбы человека и так страшно за его будущее на перепутье истории. 15 миллионов убитых, свыше 10 миллионов искалеченных, около 500 миллиардов довоенных рублей погубленных ценностей, сгоревших в пожаре войны, выпущенных на воздух и уничтоженных варварскою рукою восставшего на родного брата человека. В грозной обстановке последней войны – не менее грозные очаги нищеты, голода, разорения, болезней. Там, на востоке, откуда так часто шла к запалу новая смелая мысль, откуда приходили так часто бурные потоки человеческих исканий, – новые грозные очаги, угрожающие целой культу ре: за три года до 95 миллионов заболеваний сыпным тифом, 2–3 миллиона унесла только эта болезнь, и не меньше жертв от холеры, оспы и других видов тифа. Костлявыми руками распространяется голод; уже 30 миллионов людей захвачены его властью, и с каждым днем все грознее раздвигается ужас голодной смерти, к весне угрожая 20 миллионам людей.

Александр Ферсман

И в то время, как раздаются призывы к братству и разоружению, в самые, казалось, искренние моменты Вашингтонской конференции – самыми жгучими и государственно важными вопросами остаются вопросы военной техники. Среди зарниц новых столкновений, среди нарушенного семейного очага и заката целых культурных наслоений, среди разбушевавшегося океана страстей человека, потерявшего все, что его красило в гор дом названии Homo sapiens, среди все осложняющейся и запутывающейся драмы великих народов – разве можно говорить о светлом торжестве науки, о победных путях человеческого духа? Да, я думаю, я уверен, что не только можно, но и нужно. Ибо, чем грознее тучи вокруг, чем ненастнее погода, тем больше должно быть приложено сил к тому, чтобы из противоречий жизни вывести человечество на свободный путь свободного развития. А на этом пути смогут оказаться спасительными только великие силы духа, научного творчества человеческого гения.

Когда на полях Бельгии и Северной Франции побеждали 45 корпусов германской армии, то их живую силу составляли, и мы это знаем, не столько дух железной дисциплины или сознание своего долга повиновения, сколько те 30.000 ученых химиков, которые создали великую химическую промышленность Германии, и бессильны были перед ними одухотворенные пламенною любовью к отечеству французские войска, ибо за ними лишь 2.500 химиков строили и поддерживали слабые химические заводы французской республики. И среди уроков войны, среди великих экономических потрясений человечества значение научного творчества в государственной жизни народов сделалось общим лозунгом. Впервые в истории культуры война своими реальными последствиями показала, какую огромную роль играют успехи науки в технике войны и мира, в экономике строительства промышленной жизни. Эта идея государственного значения науки начинает постепенно входить в общее сознание и делаться общим достоянием. Из лабораторий и кабинетов высших школ наука переходит к собственным формам организации, и общественное мнение отдельных стран повелительно и настойчиво обращает внимание правительств на необходимость государственного субсидирования научной работы. Когда в мае прошлого года блестящие опыты Резерфорда открыли возможность поверить в преобразование одних элементов в другие и когда в устах английских физиков на научных митингах впервые раздались голоса об использовании грандиозных запасов внутриатомной энергии, – тогда взволновалось английское общественное мнение, указывая, что государство не может оставаться безучастным свидетелем этих завоеваний, что богатство и небывалая мощь страны, может быть, будут зависеть от этих успехов. «Долой запрещение расширять бюджеты ведомств, побольше кредитов на развитие научных исследований – во имя будущего страны!».

Уже раздаются в Англии голоса, что значение точной науки не толь ко в ее достижениях, но в ее методах, что государственные люди должны обязательно пройти через школу точных естественных наук, и что успехи английских общественных деятелей всегда зависели от того, получили ли они естественноисторическое образование. И в это же время развивалось в том же направления и общественное мнение Америки: широкое меценатство американских миллиардеров уже выразилось там 22 миллионами долларов ежегодных сумм на научные исследования и за пожертвованиями частных капиталов не могло поспеть правительство. А ведь 22 миллиона долларов это около 40 миллионов до военных рублей, перед которыми ничтожно малым кажется весь годовой бюджет Франции на научные работы и совершенно ускользают от сравнения ничтожные суммы, ассигнуемые государством на русскую науку!

Сознавая государственное значение научных исследований, и Англия и Америка организовали для этой цели специальные государственные учреждения. Еще в 1917 г. президент Вильсон предложил Вашингтонской Академии наук организовать правительственный орган – Национальный Совет научных исследований. Сейчас это крупнейшее в мире научное учреждение с крупным бюджетом, с рядом отделов по всем основным вопросам техники и точных наук. Уже в 1919 г. одно из самых больших в мире рабочих объединений – Американская Федерация труда – приняло резолюцию огромного исторического значения: «…Признавая, что научные исследования и их технические применения являются основой развития промышленности и хозяйства, … признавая, что увеличение производства промышленных ценностей, вытекающее из научных исследований, является могущественным фактором во все усиливающейся борьбе рабочих за улучшение условий их быта, что сама жизнь ставит предел удовлетворению потребностей человека, который нельзя превзойти, идя теми путями, которыми хотят идти сейчас – перераспределением накопленных богатств, что только научные исследования могут повысить этот предел. …Признавая, что не только частная инициатива должна участвовать в организации научной работы, но что сама правительственная власть должна активно содействовать этому…

Конференция признает, что во имя блага страны науке необходимо приступить к выполнению широкой программы научных исследований, что правительство должно употребить все средства и всю свою власть для проведения этой программы в жизнь, что непосредственное вмешательство власти должно заключаться в развитии научных исследований путем государственных ассигнований…» Это постановление рабочей Федерации было передано президенту Соединенных Штатов, Сенату и Конгрессу.

Пусть еще глуха власть к этим прекрасным словам, пусть в тяжелой экономической борьбе ничтожны ассигнования правительств на научную работу, пусть даже в культурной Франции жизнь научных работников не обеспечена, а бюджеты целых лабораторий не превышают 200–300 франков в год, пусть… Но слово сказано – и немного пройдет лет, пока общественное мнение не сломает косность государственных бюджетов и балансов. И я вижу первую тропу к науке будущего. Я вижу эту науку, как мощный государственный механизм, я вижу всемогущую власть ее и ее деятелей, могучее подчинение науке всех элементов государственной жизни, торжество мысли и духа, творческих порывов. В этом будущем строителем жизни будет ученый – не оторванный от окружающего мира, а тесно связанный с ним; он будет иметь свое право владеть этим миром, ибо только его достижениями будет этот мир жить.

И на этом новом пути я вижу еще новые задачи. Строя великую науку, как самостоятельную силу государственной власти, человечество должно подумать и о формах ее организации. Впервые за последние годы всюду в мировых конгрессах и частных совещаниях, в международных съездах и мелких ячейках краеведения – всюду идеи организации выдвигаются как основа научного строительства. Время кустарной работы прошло, прошло время индивидуальных порывов, разбросанной бессистемной научной литературы, хаотической методики. Героическое время науки в прошлом, надо строить ее сейчас иначе, нужны лаборатории, исследовательские институты, экспедиции, нужны съезды, мировые конгрессы, необходимо согласование и соединение, необходимы новые формы научного творчества.

И, сочетая красоту и величие индивидуального творчества с коллективным трудом, наука на грядущих путях должна сама построить себе новое здание. Я не знаю, как она его построит, но уже сейчас мы можем сказать, что это будет одно здание для всего человечества и что великое объединение народов будет только под знаменем единой науки и единой мысли.

Уже в 1918 г. в Брюсселе сорганизовалось такое начинание – это Совет международных исследований, уже объединивший ряд крупнейших мировых учреждений; это открытая в сентябре 1920 г. во «Всемирном дворце» Международная организация интеллектуального труда, с огромными библиотеками и капиталами; это новые международные объединения академий разных стран.

Пусть слабы еще эти попытки международного общения, пусть еще даже в области знания дышат ненавистью организации Антанты, пусть еще не зажили недавние раны и еще не может рядом работать недавний враг.

Все же я вижу ясно этот второй путь к науке будущего: путь торжествующего слияния народов под все растущей мощью научной интернациональной организации…

Посмотрим вокруг на окружающие нас завоевания научной мысли: перед торжеством разума и научной техники рушатся устои старого мировоззрения, и среди всех этих картин пальма первенства принадлежит бесспорно одной науке – физике. Ее методика, раздвигающая ежечасно рамки познаваемого мира, ее математический анализ и глубокий философский подход глубоко захватили в своих завоеваниях области других дисциплин: уже повелительно распоряжается физика в старом царстве химии, создавая совершенно новый мир понятий и ставя перед химией новые проблемы химической физики; старая кристаллография превратилась в главу физики о строении вещества; минералогия, геохимия и астрофизика стали сливаться в совершенно новую область научного познания. Единство мысли и единство метода – вот что несет с собой торжествующая физика, и все точное положительное знание объединяется вокруг этой научной дисциплины, в ее методах видя правильные пути успеха.

И одновременно с этим на наших глазах упорно отстает в своем развитии мир гуманитарных и исторических дисциплин, не сумевший пойти дальше сравнительного метода исследования, узко замкнувшийся в свои старые достижения, чуждый новых исканий и новых великих завоеваний творческой мысли.

Уже врываются новые методы точного положительного знания в старую археологию, социологию, психологию и генетику человеческого рода; уже наука о доисторическом человеке в новом Парижском институте принца Монакского перешла в область господства естественноисторической мысли, и знаменательно, что во главе специального цикла по истории знания при Лондонском университете в 1920 г. становится сам Брэгг, лауреат Нобелевской премии по физике.

Торжествующее шествие точного положительного знания, широкое объединение научных дисциплин под флагом физических методов анализа и постепенное умаление наук гуманитарных – таков третий путь, ярко рисующийся нам на фоне современной науки, путь к науке будущего.

Таковы три первых пути. Это те тропы, по которым пойдет человечество в неведомую нам, сказочную страну будущей науки.

Но что же можем мы сказать о ней самой, и каковы ее основные черты?

Я уже говорил – у нас нет ни понятий, ни слов; мы можем читать только настоящее и в этом настоящем должны угадывать основные черты будущего.

Георгий Князев, Анатолий Кольцов

Академия наук в годы Великой Отечественной войны

В июне 1941 г. вооруженные полчища фашистской Германии вторглись в пределы нашей родины. Период мирного строительства был прерван, началась Великая Отечественная война. Над нашей родиной нависла смертельная опасность. По зову Коммунистической партии советский народ поднялся на защиту своей отчизны.

На другой день после начала войны состоялось внеочередное расширенное заседание Президиума АН СССР. На нем присутствовало 60 человек руководящего состава и научных работников московских учреждений Академии.

Собрание указало, что Академия должна немедленно включиться в работу для обороны страны и постановило: 1) обязать все отделения и научно-исследовательские учреждения Академии наук пересмотреть тематику и методы исследовательских работ, направив всю творческую инициативу и энергию научных работников на выполнение задач по укреплению военной мощи СССР; 2) обеспечить научными силами и средствами научно-исследовательские работы по оборонной тематике; 3) закончить научно-исследовательские работы, могущие получить применение в обороне и в народном хозяйстве.

28 июня 1941 г. Академия наук СССР обратилась с призывом к ученым всех стран – сплотить свои силы для защиты человеческой культуры от гитлеровских варваров. «В этот час решительного боя, – говорилось в обращении Академии, – советские ученые идут со своим народом, отдавая все силы борьбе с фашистскими поджигателями войны во имя защиты своей родины и во имя защиты свободы мировой науки и спасения культуры, служащей всему человечеству».

Многие сотрудники Академии вступили добровольцами в ряды Красной Армии и в народное ополчение. На фронт ушли свыше 2000 сотрудников академических учреждений. Среди них находились будущие члены-корреспонденты Академии наук Г. Д. Афанасьев, Ю. В. Линник, М. Г. Мещеряков, С. П. Толстов, П. Ф. Швецов и многие другие. Многие ученые отдали свою жизнь во имя защиты родины в боях с фашистскими захватчиками.

О своем стремлении всемерно ускорить разгром врага академик А. М. Терпигорев, которому в 1941 г. шел шестьдесят восьмой год, писал впоследствии: «Конечно, мой возраст не позволял мне принять непосредственное участие на фронте Великой Отечественной войны. Но я с первого же дня войны счел себя мобилизованным и твердо решил все свои силы и знания до конца отдать великому делу победы над врагом». Приведенные слова А. М. Терпигорева хорошо передают настроение ученых в те суровые дни.

Деятельность Академии перестраивалась в соответствии с потребностями фронта и тыла. В конце сентября – начале октября 1941 г. Президиум АН СССР обсуждал задачи работы институтов в условиях военного времени. 2 октября 1941 г. состоялось расширенное заседание Президиума с участием директоров институтов АН СССР. В принятом Президиумом постановлении отмечалось, что «институтами Академии произведен пересмотр тематики своих работ применительно к нуждам обороны, а также усилена их связь с производством», указывалось на достигнутое «усиление связи институтов с промышленностью и налаживание связи с военными организациями». Президиум АН СССР предложил институтам в дальнейшем обратить особое внимание на вопросы расширения и увеличения ресурсов стратегического сырья.

Благородные идеи защиты родины вызвали огромный прилив творческой активности советских ученых. «Участие в разгроме фашизма, – писал академик В. Л. Комаров 23 сентября 1941 г. в «Правде», – самая благородная и великая задача, которая когда-либо стояла перед наукой, и этой задаче посвящены знания, силы и самая жизнь советских ученых».

Коммунистическая партия и Советское правительство указали основные направления деятельности Академии в условиях военного времени, призвали ученых бороться за победу над врагом.

Академии наук приходилось работать в весьма трудных условиях. Многие академические учреждения были эвакуированы из Москвы и Ленинграда в глубокий тыл. Первые два года войны они размещались в 16 географических пунктах СССР: в Москве, Ленинграде, Свердловске, Казани, Ташкенте, Алма-Ате, Фрунзе, Самарканде, Ашхабаде, Тбилиси, Боровом, Миасе и др.

Особенно тяжелы были условия работы академических учреждений, остававшихся в осажденном Ленинграде. Ленинград подвергался артиллерийским обстрелам и бомбардировкам. Многие сотрудники Академии несли круглосуточную службу в командах МПВО и выполняли оборонные работы по защите города. Наибольшие трудности выпали на долю ленинградцев зимой и весной 1941–1942 г., когда в городе было самое тяжелое положение с продовольствием, топливом и электроэнергией, не работали водопровод и канализация, отсутствовали средства передвижения, длительное время не работала связь.

Но несмотря на все эти трудности, научная жизнь в осажденном городе продолжалась. Многие научные ценности были спасены от гибели сотрудниками музеев, библиотек и архивов Академии наук в тяжелейшие дни первой блокадной зимы в Ленинграде. А 1 апреля 1942 г. под председательством академика И. Ю. Крачковского в Ленинграде начал свою работу объединенный ученый совет остававшихся здесь учреждений Академии наук (Институт востоковедения, Институт литературы, Институт истории материальной культуры, Ленинградское отделение Института истории, Институт языка и мышления, Архив).

Вместе со всеми трудящимися города-героя ученые, переживавшие голод и лишения, смотря в глаза смерти, сумели найти в себе силы и волю, чтобы продолжать научные работы.

Ввиду территориальной разобщенности эвакуированных учреждений АН СССР организация их работы была делом чрезвычайно сложным. Не везде имелись благоприятные условия для работы научных учреждений; для больших лабораторий на местах трудно было получить достаточное количество электроэнергии, воды, газа.

Президиум Академии после эвакуации из Москвы сначала находился в Казани, затем, в 1942 г., был переведен в Свердловск.

Трудности военного времени не смогли приостановить научно-исследовательской работы Академии: в годы войны эта работа приобрела новый размах. Число научных учреждений Академии увеличилось. В ноябре 1942 г. в соответствии с постановлением СНК СССР в систему Академии был включен Тихоокеанский институт. В феврале 1944 г. Президиум АН СССР организовал Институт истории искусств и Институт русского языка. В сентябре 1944 г. стал функционировать новый институт Академии Институт леса. В февраль 1945 г. был организован Институт истории естествознания.

Академия организовала новые филиалы и базы. В августе 1943 г. в г. Фрунзе был открыт Киргизский филиал Академии, в феврале 1944 г. Президиум АН СССР организовал Западно-Сибирский филиал, в сентябре 1944 г. база по изучению Севера, работавшая во время войны в Сыктывкаре, была преобразована в Коми научно-исследовательскую базу АН СССР. В ноябре 1943 г. были созданы две новые республиканские академии – Академия наук Узбекской ССР и Академия наук Армянской ССР, в марте 1945 г. начала свою работу Академия наук Азербайджанской ССР.

За годы войны личный состав Академии наук пополнился новыми академиками и членами-корреспондентами. В мае 1942 г. в Свердловске Общее собрание избрало 5 новых академиков. Состоявшееся в сентябре 1943 г. в Москве Общее собрание из брало 36 новых академиков и 58 членов-корреспондентов.

В своем вступительном слове при открытии Общего собрания АН СССР в сентябре 1943 г. академик В. Л. Комаров говорил, что «созыв Общего собрания Академии наук СССР с выборами новых академиков, с постановкой ряда научных докладов в самый решающий период небывалой в истории человечества войны представляет собой факт совершенно исключительного значения».

Среди избранных в академики в 1942–1943 гг. были: по Отделению физико-математических наук – А. И. Алиханов, И. В. Курчатов, А. А. Лебедев и В. И. Смирнов; по Отделению химических наук – А. Е. Арбузов, М. М. Дубинин, А. Н. Несмеянов, В. М. Родионов, И. И. Черняев; по Отделению геолого-географических наук – Д. С. Белянкин, А. А. Полканов, Ф. П. Саваренский, С. С. Смирнов; по Отделению биологических наук – А. А. Заварзин, А. В. Палладин, С. И. Спасокукоцкий, Н. Д. Стражеско, В. Н. Сукачев; по Отделению технических наук – А. А. Благонравов, Н. Г. Бруевич, Б. А. Введенский, Л. С. Лейбензон, А. А. Микулин, Г. П. Передерни, С. П. Сыромятников, С. А. Христианович, Б. Н. Юрьев; по Отделению истории и философии – Б. В. Асафьев, В. А. Веснин, Р. Ю. Виппер, И. Э. Грабарь, С. Н. Джанашиа, С. А. Козин, В. П. Потемкин, А. В. Щусев; по Отделению экономики и права – Н. А. Вознесенский, Л. Н. Иванов; по Отделению литературы и языка – А. Е. Корнейчук, С. Н. Сергеев-Ценский, Л. В. Щерба.

Академия наук продолжала свою работу по подготовке научных кадров. Правда, в 1941–1942 гг. число аспирантов резко сократилось. Большинство аспирантов ушло на фронт, и в 1942 г. во всех учреждениях АН СССР насчитывалось лишь 133 аспиранта. 11 августа 1942 г. Президиум Академии предложил руководителям академических учреждений организовать с 1 октября по 1 декабря прием в аспирантуру. С этого времени аспирантура стала быстро расти. По состоянию на 1 января 1945 г. аспирантура Академии превышала довоенный уровень: к этому времени в учреждениях АН СССР 865 чел. готовились к защите кандидатских диссертаций и 639 чел. – к защите докторских диссертаций.

Как уже упоминалось, план работ Академии был пересмотрен в соответствии с требованиями военного времени. Выполнение новых задач вызвало прежде всего организацию специальных учреждений в системе Академии наук типа комиссий, состоявших из специалистов, для разработки оборонных тем или консультативной помощи.

В сентябре 1941 г. на базе уральской комплексной экспедиции Академия организовала Комиссию по мобилизации ресурсов Урала для обороны страны. Председателем Комиссии был назначен академик В. Л. Комаров, его заместителем – академик И. П. Бардин. В работе комиссии активно участвовало свыше 800 работников науки и техники, около 60 научных учреждений и организаций. Непосредственное участие в работе Комиссии принимали академики А. А. Байков, В. А. Обручев, В. Н. Образцов, А. А. Скочинский, П. И. Степанов, С. Г. Струмилин, Л. Д. Шевяков. Как рассказывал много лет спустя академик Д. И. Щербаков, «академик В. А. Обручев, которому уже в те дни было восемьдесят лет, все свои знания и опыт, все физические и духовные силы посвящает тому, чтобы металлургия Востока получила в достаточном количестве, собственный марганец. Он сам обследует месторождения марганца, спускается в рудники, добивается быстрейшего освоения новых залежей. Его энергии и неутомимости удивлялись молодые. Но мог ли он поступать иначе? Ведь это было необходимо для Родины».

В начале 1942 г. Комиссия по мобилизации ресурсов Урала была преобразована в Комиссию по мобилизации ресурсов Урала, Западной Сибири и Казахстана для обороны страны. Совместно с Институтом металлургии Академии наук Комиссия разработала предложения об использовании в черной металлургии Урала и Западной Сибири марганца восточных месторождений, что позволило улучшить снабжение металлургических заводов марганцем. Комиссия внесла также предложения, касавшиеся увеличения добычи уральских углей выявила новые месторождения огнеупорных глин, оказывала помощь транспорту Урала. Рекомендованный Комиссией топливный режим металлургических заводов Урала обеспечивал экономию дальнепривозных углей. Помогала Комиссия и сельскому хозяйству Урала. Она подготовила труд «О развитии народного хозяйства Урала в условиях войны», удостоенный в 1942 г. Государственной премии.

В июне 1942 г. приступила к работе организованная Академией Комиссия по мобилизации ресурсов Среднего Поволжья и Прикамья на нужды обороны страны. В состав комиссии входили академики Г. М. Кржижановский, А. М. Терпигорев, И. А. Трахтенберг, Е. А. Чудаков, В. Г. Хлопин и другие ученые. Совместно с Институтом горючих ископаемых, Институтом геологических наук и Башкирской комплексной экспедицией Комиссия выработала практические предложения, реализация которых позволила значительно увеличить добычу нефти в районе Второго Баку. Комиссия внесла также ценные предложения по методам регулирования режимов теплофикационных систем, по использованию полимеров крекинг-заводов для олифоварения и т. д.

На нужды обороны родины работали созданные в 1941–1942 гг. Комиссия по противотанковым средствам, Комиссия военной географии, Комиссия аэросъемки и маскировки, Комиссия геолого-географического обслуживания, Морская гидрофизическая лаборатория, Военно-санитарная комиссия.

В работе институтов Академии на первое место были поставлены темы, содействующие обороне, созданию новых видов и типов вооружения и боеприпасов, развитию военной промышленности и транспорта, изысканию замены жидкого топлива, разработке средств и методов лечения и сохранения жизни бойцам, повышению продуктивности сельского хозяйства, развитию пищевой промышленности и т. д.

В 1943 г. в Москве была создана специальная Лаборатория Академии наук, которой руководил академик И. В. Курчатов. Ближайший его товарищ академик А. П. Александров так характеризовал впоследствии деятельность И. В. Курчатова: «Он сам работал во вновь созданных на пустом месте лабораториях, собирал рассеянные по всей стране и на фронтах научные кадры и в то же время этап за этапом продумывал план развертывания новых научных работ, привлечения инженерных сил, перестройки промышленности».

Под руководством академика С. И. Вавилова физики Академии создали ценные оптические приборы для военных целей.

Коллектив Института физических проблем, который возглавлял академик П. Л. Капица, решил вопрос о получении жидкого кислорода в массовом масштабе. 30 апреля 1944 г. Президиум Верховного Совета СССР наградил 30 сотрудников этого научного учреждения орденами и медалями Советского Союза.

Институт общей и неорганической химии освоил процесс получения платины, палладия, родия и иридия, организовал на ряде заводов производство новых жаростойких и высокоомных сплавов, внедрял в производство солевые сплавы – заменители селитр. Институт горючих ископаемых разработал план мероприятий по усилению добычи нефти на Эмбе, проводил исследования, направленные на повышение качества смазочных масел, оказывал помощь угольной промышленности Донбасса, предложил методы экономии цемента. Институт автоматики и телемеханики проводил большую работу в области автоматизации массовых производств. Институт металлургии занимался изысканиями по удлинению сроков службы огнеупорных материалов и по замене дефицитных видов огнеупоров. Своей работой Институт металлургии способствовал увеличению выплавки меди, свинца, алюминия, цинка, никеля, олова, кобальта и других металлов.

Учреждения Отделения биологических наук Академии напряженно работали над научными вопросами, связанными с медико-санитарным обслуживанием Красной Армии. Ученые Академии предложили методы борьбы с различными осложнениями после ранения – с шоком, кровотечениями, нервными явлениями. Применение этих методов лечения дало возможность вернуть в строй многих раненых.

Ботанический институт им. В. Л. Комарова, несмотря на тяжелые условия блокады, вел работы в области маскировки, а также содействовал расширению овощной базы Ленинграда.

Вне поля зрения ученых не остались и проблемы, связанные с повышением урожайности сельскохозяйственных культур, с обеспечением фронта и тыла продовольствием. В апреле 1942 г. при Отделении биологических наук в Казани начала функционировать Комиссия по расширению пищевых ресурсов. Комиссия, которой руководил академик Л. А. Орбели, внесла немало ценных рекомендаций, касающихся улучшения питания населения. Состоявшаяся в мае 1942 г. сессия Общего собрания Академии наук за слушала, наряду с другими, доклады академиков Т. Д. Лысенко – «О некоторых основных задачах сельскохозяйственной науки» и Д. Н. Прянишникова – «Пути подъема сельскохозяй ственной продукции в восточных районах СССР в условиях Отечественной войны».

Институт генетики проводил исследования, позволившие повысить урожай картофеля. В борьбе за подъем урожайности сельскохозяйственных культур большая заслуга принадлежала академику Т. Д. Лысенко. Профессор Н. М. Сисакян, будущий академик, разработал ценный способ сушки овощей и картофеля с сохранением витаминов. Предложенный ученым способ получил одобрение Совета Народных Комиссаров СССР.

Институт микробиологии помог организовать производство специальных удобрительных препаратов для Киргизской ССР.

При участии академиков проходило созванное в декабре 1942 г. Московским областным комитетом партии совещание специалистов сельского хозяйства. С речами о путях повышения урожайности в Московской области выступали на совещании академики Т. Д. Лысенко, Д. Н. Прянишников и Н. В. Цицин.

Не прекращалась научная работа по общественным наукам. В 1942 г. был издан второй том «Истории гражданской войны в СССР», посвященный Великой Октябрьской социалистической революции. В годы войны готовились II и III тома «Истории дипломатии». Эти два тома, вышедшие в 1945 г., так же как и I том, изданный еще накануне войны, были удостоены Государственной премии («История дипломатии» редактировалась академиком В. П. Потемкиным).

За годы войны расширилась научно-исследовательская работа филиалов и баз Академии. К началу войны в Казахском филиале АН СССР работало 276 научных и научно-технических сотрудников. К концу 1944 г. это число выросло до 700 чел. При этом 9 научных сотрудников филиала (среди них 4 казаха) защитили докторские диссертации и 21 научный сотрудник (среди них 7 казахов) – кандидатские диссертации. Деятельность филиала была подчинена задачам изучения и мобилизации богатейших природных ресурсов Казахстана на нужды обороны. «Я думаю, – отмечал в октябре 1942 г. председатель Президиума филиала К. И. Сатпаев, – что выражу мысли и чувства всех научных работников, всей советской интеллигенции Казахстана, если скажу, что каждый из нас работает и будет работать с максимальным напряжением всех творческих сил, будет со всей страстностью и у порством трудиться на благо родины для приближения победы».

Казахский филиал организовал многочисленные экспедиции: число экспедиционных отрядов филиала увеличилось с 32 в 1941 г. до 102 в 1944 г. Активно развивалась работа одного из крупных учреждений Казахского филиала – Института геологических наук. Изучение марганцевых месторождений, изучение и освоение железорудных месторождений, месторождений цветных, редких и рассеянных металлов, месторождений минерального топлива, изучение нерудного сырья, водных ресурсов Казах стана – таков круг проблем, которыми занимался этот Институт. За одно только первое полугодие 1943 г. филиалы и базы выполнили 154 научные работы, значительная часть которых была внедрена в производство.

Оказывая большую помощь фронту, учреждения Академии продолжали вести исследования и в узкоспециальных теоретических областях. Ученые Академии совершили важные теоретические открытия в физике, математике, химии, физиологии, механике и других отраслях научного знания.

Летом 1943 года – года коренного перелома на фронтах Великой Отечественной войны – Академия наук вернулась в Москву. В 1943–1944 гг. работа в реэвакуированных учреждениях Академии усилилась. Был тщательно разработан план Академии на 1944 г.; подведены итоги ее деятельности за предшествовавшие годы.

В январе 1944 г. воины Красной Армии полностью освободили от блокады Ленинград. Город пострадал от артиллерийских обстрелов и разрывов авиационных бомб, пострадали и академические здания. Фашистскими варварами была сожжена и превращена в руины известная всему миру Главная астрономическая обсерватория в Пулково, разрушены прекрасные оранжереи в Ботаническом саду АН СССР, были повреждены осколками снарядов, зажигательными и фугасными бомбами здания Физиологического института им. акад. И. П. Павлова, Зоологического института, Библиотеки АН СССР, было изранено старинное здание одной из старейших в СССР и замечательной по богатству шрифтов Академической типографии.

Благодаря самоотверженной работе научных и технических сотрудников Академии научные ценности, находившиеся в этих зданиях, – музейные, библиотечные, архивные – и лабораторное имущество были спасены. Из погибшей Пулковской обсерватории удалось спасти некоторые инструменты, весь ее научный архив за сто лет и наиболее ценные книги из ее библиотеки.

Во время войны, особенно после реэвакуации, Академия провела несколько научных конференций и торжественных собраний, посвященных памяти великих ученых и другим юбилейным датам в истории мировой и отечественной культуры и науки: 100-летие со дня рождения К. А. Тимирязева, 150-летие со дня рождения Н. И. Лобачевского, 50-летие со дня смерти П. Л. Чебышева, 250-летие со дня рождения Ф. Вольтера, 75-летие со дня смерти А. И. Герцена и др. В январские дни 1943 г., когда шла битва на Волге, Академия наук СССР отметила 300-летие со дня рождения Исаака Ньютона. В разных местах Советского Союза, где тогда находились отдельные ее учреждения или группы сотрудников, прошли собрания с научными докладами, посвященными Ньютону. Даже в далеком Боровом в Северном Казахстане было устроено торжественное заседание, на котором выступали академики А. Н. Крылов и Л. И. Мандельштам. В 1943 г. увидел свет ценный сборник статей о Ньютоне, подготовленный Академией наук.

Поверенный в делах Великобритании в Москве вручил Академии наук СССР в январе 1944 г., в связи с 300-летием со дня рождения Ньютона, подарок Королевского общества в Лондоне – первое издание 1687 г. «Математических начал натуральной философии» и черновик письма Ньютона Александру Меншикову, первому русскому, избранному членом общества.

Ряд научных конференций и совещаний Академия наук проводила совместно с наркоматами, ведомствами и отраслевыми научно-исследовательскими учреждениями. Так, в апреле 1944 г. Отделение геолого-географических наук АН СССР совместно с Главуглеразведкой Наркомугля и Комитетом по делам геологии организовало совещание по геологии угольных месторождений. Созванное Отделением химических наук и Институтом общей и неорганической химии АН СССР в ноябре 1944 г. III Всесоюзное совещание по химии комплексных соединений проходило при участии свыше 400 ученых из различных городов СССР. Совещание подвело итоги работ по химии комплексных соединений за 1941–1944 гг. и отметило 25-летие со дня смерти Л. А. Чугаева.

Усилилась работа Академии по популяризации научных знаний, руководимая Советом по научно-технической пропаганде. В 1943 г. сотрудники Академии прочли 6100 лекций (из них 1115 лекций было прочитано академиками и членами-корреспондентами), выступали по радио, подготовили ряд научно-популярных брошюр, опубликовали десятки статей в центральной и местной печати. Значительное количество лекций читалось в частях Красной Армии и госпиталях, на заводах, фабриках и в колхозах.

Так, 18 марта 1942 г. академик А. Е. Ферсман читал лекцию о стратегическом минеральном сырье в воинской части, находившейся на отдыхе под Москвой. Свои впечатления о лекции академика один из бойцов изложил следующим образом: «Так просто, доходчиво рассказывал тов. Ферсман о нашем богатстве и силе, о полном разгроме гитлеровцев, Гитлера и его клики. Каждая фраза, высказанная тов. Ферсманом, не говорила, а стреляла. Доклад тов. Ферсмана дал нам много. Наказ тов. Ферсмана об уничтожении фашистов мы с честью выполним. Доклад окончен. Все не хотели расставаться с Александром Евгеньевичем. Мы пожелали ему здоровья, много лет плодотворной работы на благо народа».

Совет по научно-технической пропаганде в 1943 г. направлял для чтения лекций выездные бригады ученых на отдельные участки фронта, в освобожденные от врага города Калинин, Харьков, Смоленск и др., а также в промышленные центры Горький, Куйбышев, Магнитогорск, Нижний Тагил, Челябинск и др.

1944 год вошел в историю Великой Отечественной войны как год решающих побед советского народа в борьбе с фашистскими захватчиками. В преддверии победы над врагом советские ученые самоотверженно трудились над разрешением научных вопросов, поставленных перед ними Коммунистической партией и Советским правительством.

К 1945 г. Академия включала 53 института, 16 лабораторий, 35 станций, 31 комиссию, 15 музеев. На 1 января 1945 г. Академия имела в своем составе 142 академика, 3 почетных академика, 200 членов-корреспондентов и свыше 4000 научных сотрудников, не считая технического персонала.

В мае 1945 г. война окончилась великой победой советского народа над гитлеровской Германией. Разгромив гитлеровские полчища, советский народ спас мировую науку и культуру от фашистской угрозы.

В приветствии Совета Народных Комиссаров СССР и Центрального Комитета партии, адресованном Академии наук СССР в связи с 220-летием ее существования, деятельность советских ученых в годы войны получила высокую оценку. «В дни войны, – говорится в приветствии, – советские ученые вели успешную работу, помогая своим трудом фронту и народному хозяйству нашей страны. Советские ученые внесли ценный вклад в дело разгрома врага».

Выдающиеся научные достижения академиков И. П. Бардина, A. А. Байкова, С. Н. Бернштейна, Э. В. Брицке, С. И. Вавилова, Б. Е. Веденеева, М. М. Дубинина, Н. Д. Зелинского, А. Ф. Иоффе, B. Л. Комарова, Т. Д. Лысенко, А. Н. Несмеянова, В. Н. Образцова, В. П. Потемкина, Л. И. Прасолова, Е. В. Тарле, А. Е. Ферсмана и многих других советских ученых были отмечены в годы войны Государственными премиями.

Великая Отечественная война продемонстрировала могучую непреоборимую силу советского общественного и государственного строя. Она явилась всесторонним экзаменом и для советской науки. Наши ученые с честью выдержали это испытание. Их деятельность в годы войны – это яркий пример высокого патриотизма и чрезвычайно плодотворного служения социалистической Родине. Ведущая роль в развитии науки принадлежала в эти годы учреждениям Академии наук СССР.

В том, что Академия наук СССР сумела быстро перестроить свою деятельность в соответствии с требованиями военного времени и оказать серьезную помощь фронту и народному хозяйству, сказались результаты большой работы по укреплению советской науки, проведенной Коммунистической партией и Советским правительством в довоенный период. Дальнейшее развитие научно-исследовательской работы в Академии и других научных учреждениях в годы Великой Отечественной войны явилось свидетельством силы и могущества советского социалистического строя.

Сергей Вавилов

Академия наук СССР

Российская Академия Наук, задуманная и основанная Петром Великим, получила в развитии культуры нашей страны необычное значение. По размеру и способу своей деятельности она стоит совсем отдельно в ряду других академий и ученых обществ мира.

Хорошо известно, что мысль об Академии возникла у Петра в беседах с Лейбницем, из переписки с Христианом Вольфом, в результате посещения Парижской академии. Но Петр с его практическим умом ясно сознавал, что учреждение в России в начале XVIII в. Академик по образу парижской или английской (лондонского Королевского общества) было бы чисто декоративной мерой. В стране, где еще только думали о средних школах и университетах, Академия французского и английского типа неизбежно оказалась бы в отрыве от общества и государства, стала бы бесполезным «социететом» ученых иностранцев. Казалось, нужно было долго ждать, чтобы общество созрело, чтобы появилось достаточно образованных и просто грамотных людей, прежде чем создавать научную вершину – Академию. Петр решил, однако, иначе и по-своему. В русской Академии он соединил передовую науку, научное исследование с обучением разных ступеней, от среднего и ремесленного до университетского. По докладной записке первого президента лейб-медика Блюментроста, утвержденной Петром решено было в России завести собрание «из самолучших ученых людей, которые, науки производя и совершая художества (т. е. технические знания и ремесла. – С. В.), и науку публично преподавали бы молодым людям», а эти последние, в свою очередь, «науку принявши и пробу искусства своего учинивши, молодых людей в первых фундаментах обучали». Иначе говоря, Петр решил насаждать науку сразу и сверху и снизу путем пересадки готовой европейской науки и выращением молодежи. Этот прием оказался действенным: через 15–20 лет новая Россия выдвинула в первые ряды ученых великого русского академика Ломоносова.

Сергей Вавилов

Устав Академии был утвержден Петром 8 февраля 1724 г., но деятельность Академии началась в 1725 г., когда в Петербург съехались из разных стран Европы академики первого призыва. При Академии развернулись, в соответствии с утвержденным Петром проектом, университет и гимназия.

Новая Академия уже с 1728 г. опубликовала первый том своих «Комментариев», блиставших славными именами Бернулли, Эйлера и пр. На берегах Невы, недавно еще совершенно диких, регулярно заседали петербургские академики, обсуждая острые вопросы новой ньютоновой науки о форме Земли, о тяготении, о новом математическом анализе. Но за этой внешней блестящей академической жизнью, во многом копировавшей Париж и Лондон, началась другая жизнь, вполне самобытная и очень трудная, началась тяжелая и не всегда видная работа Академии по воспитанию и образованию русской молодежи, по изучению необъятной России, ее географии, истории, этнографии, по изданию переводов научной и научно-популярной литературы, по технической консультации государства, по организации производств, по изучению русского языка, по созданию его грамматики.

Заслуги Академии на этих поприщах поистине удивительны и необъятны. С помощью Академии Наук Россия осознала, наконец, себя самое на всем пространстве от Петербурга до Камчатки, выяснила свою замечательную историю, упорядочила русский язык и создала свою великую науку, поэзию и литературу.

Первоклассные ученые, составившие первый Призыв Академии, независимо от своих, порою весьма отвлеченных, специальностей были вовлечены в практические дела и начинания. Математик Эйлер и астроном Делиль занимались картографией. Академик Лейтман организовывал оптические и механические мастерские. Д. Бернулли, Эйлер, Лейтман привлекались в качестве консультантов к таким задачам, как проект поднятия злополучного кремлевского царь-колокола. Изучение Сибири академиками Миллером и Гмелином, исследование Камчатки С. П. Крашенинниковым, участие Академии в экспедиции Беринга, издание первого географического атласа российского – таковы некоторые примеры деятельности Академии за первые ее десятилетия.

М. В. Ломоносов, ровно двести лет тому назад избранный академиком, явился как бы живым символом оригинальности русской Академии и ее особых положительных черт, характерных в основном и для прошлого и для настоящего. В нем соединилось стремление к бескорыстному, глубокому изучению природы, прежде всего в ее физико-химических проявлениях, с работой в совершенно практических областях (металлургия, стеклоделие, оптическое приборостроение, мореходство). Он умел быть одновременно поэтом, художником, физиком, химиком, геологом, историком, географом и грамматиком, во всех областях создавая большое и оригинальное.

То, что намечал Ломоносов один, далее развивали с большей широтой, но, правда, нередко с меньшим талантом, другие (русские академики XVIII в.: В. К. Тредиаковский в области теории языка и поэзии, С. П. Крашенинников, И. И. Лепехин, Н. Я. Озерецковский в области географии и естественных наук, С. Я. Румовский и А. К. Кононов в астрономии и физике.

Так, на почве Академии возрастала коренная русская наука, росту и развитию которой в известной степени способствовали и многие иностранцы-академики, в первую очередь великий математик Л. Эйлер и натуралист и географ П. С. Паллас.

Грань между XVIII и XIX вв. была для Академии переломной. В стране, в течение века глубоко и органически впитавшей и критически переработавшей западную культуру, наряду с Академией выросла и другая наука – университетская, наука Военно-хирургической академии и других специальных школ. Многие прежние функции Академии Наук: учебная, переводческая, производственная естественно снимались с нее. Академия обращалась постепенно в штаб научной армии, и в этой фазе появилась опасность отрыва от запросов жизни, угроза уйти в так называемый «академизм». Наследница петровских традиций, Академия почти всегда умела избегать этой опасности. Ряды ее все больше и с большим правом пополнялись замечательными русскими учеными. В области физико-математических наук в первой половине прошлого века работают физик B. В. Петров – исследователь в области люминесценции и электричества, имя которого связано с открытием вольтовой дуги, замечательные математики В. Я. Буняковский и М. В. Остроградский, по кафедре истории избирается исследователь истории Петра Великого Н. Г. Устрялов, в рядах академиков состоят выдающиеся словесники А. X. Востоков, М. И. Погодин, C. П. Шевырев, И. И. Срезневский. Петербургская Академия в этот период строилась, пополнялись её коллекции и музеи и никогда не порывалась ее связь с запросами жизни и техники. Достаточно указать на огромное значение экспедиций академика К. Бэра для русской географии и рыбного хозяйства или на работы Б. Я. Якоби по гальванопластике, моторным лодкам, морским минам, определявшие начало новых важнейших технических областей, или на работы по астрономии и геодезии основателя Пулковской обсерватории В. Я. Струве.

Вторая половина XIX в. была в России, как и в остальном мире, эпохой мощного развития естествознания, что и отразилось в значительной мере на составе Академии. В свои ряды она принимает гениального математика П. Л. Чебышева, выдающегося кристаллографа и артиллериста А. В. Гадолина, будущего создателя сейсмологии Б. Е. Голицына, замечательного творца химии анилиновых красителей Н. Н. Зинина, одного из создателей органической структурной химии А. М. Бутлерова, автора теории (кометных хвостов Ф. А. Бредихина, астрофизика, впервые экспериментально доказавшего существование оптического явления Допплера, А. А. Белопольского, замечательных русских геологов А. П. Карпинского и Ф. Н. Чернышева и выдающегося русского дарвиниста и зоолога А. О. Ковалевского.

Гуманитарные науки также были представлены в Академии блестящими именами филологов Я. К. Грота, Ф. И. Буслаева, А. Н. Веселовского, историков С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, востоковедов В. В. Радлова и В. Н. Васильева, специалиста по классической философии П. В. Никитина и т. д.

Академия продолжала в эту эпоху свою традиционную экспедиционную работу по вопросам географии, геологии, этнографии, языка и истории: к числу ее больших заслуг за этот период должно быть отнесено создание, главным образом трудами выдающегося физика Г. И. Вильда, русской метеорологической сети.

В предреволюционные годы XX в. начинает укрепляться материальная база Академии. Физический кабинет, существовавший с первых дней работы Академии и служивший основой для экспериментальных работ академиков-физиков, превращается, по предложению академика Б. Б. Голицына, в Физическую лабораторию с большим сейсмологическим отделом. На этой основе создается большая сеть сейсмологических станций по всей России.

Укрепляется, главным образом благодаря энергии академика Н. С. Курнакова, работа Химической лаборатории, созданной еще Ломоносовым. Трудами академика А. П. Карпинского и Ф. Н. Чернышева преобразуется Минералогический музей. Зоологический музей получает значительные средства и становится одним из замечательнейших музеев в мире.

Состав предреволюционной Академии включает ряд новых славных имен. В Академию входят: математики А. А. Марков, А. М. Ляпунов, В. А. Стеклов, А. Н. Крылов, замечательный кристаллограф Е. С. Федоров, великий физиолог И. П. Павлов, выдающийся минералог и геохимик В. И. Вернадский, знаменитый реформатор языкознания Н. Я. Марр, выдающиеся филологи А. А. Шахматов, О. Ф. Ольденбург и многие другие.

Академики не только своей научной работой, но и в общественных проявлениях выражают свою крепкую связь с обществом и государством. Явны демократические тенденции Академии в XX в. Они проявлялись в избрании в почетные академики А. М. Горького (не утвержденном царем) и в записке ученых, опубликованной в 1905 г., о недостатках народного образования.

С искренним подъемом и патриотизмом отозвалась Академия на нужды армии во время первой мировой войны. Физическая и Химическая лаборатории вели работу на оборону. Академия в связи с военными запросами широко развернула изучение естественных и производительных сил России, создав Комиссию по изучению отечественных производительных сил (КЕПС). В работу Комиссии были включены, например, такие вопросы, как: исследование соляных месторождений, добыча глин и огнеупоров, использование сапропелей, выяснение энергетических ресурсов, ресурсов лекарственных трав и т. д.

Это академическое начинание военного времени в известной мере подготовило почву для реконструкции русской науки в первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции. В революционные годы на основе подкомиссий КЕПС начинают возникать новые научно-исследовательские институты как в системе самой Академии, так и вне ее. Таковы будущий Институт неорганической химии, Яфетический институт Н. Я. Марра, Государственный радиевый институт, Государственный оптический институт, Гидрологический институт и пр.

В самом начале Великой Октябрьской революции Академия и ее руководство в лице первого выборного Президента А. П. Карпинского сумели найти общий язык с советской властью. Великий революционер и создатель Советского государства В. И. Ленин с полной ясностью понимал прежние заслуги и дальнейшие возможности Академии, полученной советской властью в наследство от дореволюционной России. Советским Правительством была сразу признана необходимость поддержки работ Академии по изучению естественных производительных сил и указано на особую важность этого дела. Ленин лично составил набросок плана научно-технических работ для Академии, имевший целью «возможно более быстрое составление плана реорганизации промышленности и экономического подъема России». Стиль работы Академии Наук радикально меняется. Центр деятельности переносится на институты. Прежние маленькие кабинеты и лаборатории с небольшим оборудованием, с незначительным числом работающих, превращаются в обширные коллективы. Академическая наука идет вширь, захватывает значительно большие кадры научных работников, чем раньше. Объем академической работы необычайно возрастает, сохраняя, однако, свои особые формы: комплексную экспедиционную работу, постоянную живую связь различных наук.

В 1925 г. Российская Академия Наук постановлением Советского Правительства была преобразована во Всесоюзную. Это означало прежде всего еще большее вхождение Академии в гигантское дело социалистического строительства.

В 1929 г. произошла коренная организационная перестройка Академии, были произведены новые дополнительные выборы, в результате которых в состав Академии вошли 42 новых академика. С каждым годом увеличивалось число специальных академических институтов по всем разделам естествознания, гуманитарных наук и техники и неудержимо возрастало число лиц, работающих в академических учреждениях. Академия взяла на себя систематическую инициативу и руководство всесоюзными конференциями и совещаниями по самым разнообразным вопросам науки, техники, экономики и других областей социалистического строительства.

В связи с возрастающим государственным значением Всесоюзной Академии Наук постановлением Правительства она была переведена в 1934 г. в Москву, хотя до сего времени значительное число академических институтов и Библиотека Академии еще остаются в Ленинграде.

В настоящее время Академия Наук СССР является крупнейшим научным объединением. В ее состав входят три почетных академика во главе с И. В. Сталиным, 145 действительных членов и 201 член-корреспондент. Академия объединяет 150 научных учреждений, из них 76 научно-исследовательских институтов, 11 самостоятельных лабораторий, 6 обсерваторий, 42 станции. Академия имеет 8 филиалов в различных республиках и областях СССР и несколько местных научных баз.

По новому действующему уставу «Академия Наук СССР является высшим научным учреждением СССР, объединяющим наиболее выдающихся ученых страны». Таким учреждением она была все 220 лет своего существования, но фактическая роль ее теперь существенно изменилась. В XVIII в. Академия по преимуществу насаждала науку в стране, воспитывала ученых и изучала родную страну и ее богатства; ее значение в развитии основных научных проблем было, по крайней мере количественно, очень ограниченным. В XIX в. и до революционного перелома Академия, освободившись от воспитательных функций, весьма сильно увеличила научное исследование, дав почти во всех областях громадный и блестящий вклад в мировую науку: достаточно напомнить петербургскую математическую школу, физические исследования Петрова, Ленца, Якоби, Голицына, замечательных химиков Бутлерова и Бекетова, биологические достижения Бэра, Ковалевского, Павлова, русскую геологию Карпинского, Чернышева, Вернадского, астрономические открытия Бредихина и Белопольского, академическое востоковедение, археологические исследования, академическое развитие русской истории и теории языка и литературы.

В новую, революционную эпоху советская Академия, не прерывая никогда работы по развитию науки, одновременно приодела фактически значительные государственные научно-организационные функции, став главным штабом советской науки. В общей системе научных учреждений СССР на нее пала обязанность развития центральных, принципиальных проблем науки и техники. Многие академические институты тесно и деловым образом связались с отраслевыми институтами и промышленностью, взяв на себя, по принципу разделения труда, исследование и решение принципиальных вопросов. Советская Академия постепенно становится необходимым звеном в общей сети научных, технических, а иногда и производственных учреждений. На Академию легла также почетная и трудная обязанность руководства многочисленными научно-техническими комплексными начинаниями, совещаниями, конференциями, экспедициями и т. д.

Эта новая роль советской Академии с особою ясностью проявилась за годы Великой отечественной войны. На другой день после предательского вторжения гитлеровской армии в пределы советской страны Академия мобилизовалась для удовлетворения нужд фронта и военной промышленности. Немало сотрудников Академии героически, с оружием в руках, защищало свою Родину. Навеки памятной останется самоотверженная научная работа академических ученых в осажденном Ленинграде.

Основная часть академических учреждений из Москвы и Ленинграда была эвакуирована в Казань, Свердловск, Ташкент, Алма-Ату и другие города и с поразительной быстротой в походных условиях возобновила свою самоотверженную работу. Сейчас еще невозможно с достаточной полнотой и объективностью оценить реальную помощь, оказанную Академией в Отечественной войне. Несомненно одно, – она теснее, чем когда-либо раньше, за тяжелые военные годы связалась с Красной Армией, с нашей промышленностью и со всей системой научных учреждений. За годы войны вся страна отчетливо почувствовала живую и неотъемлемую роль Академии в ее культуре, в ее науке, в ее технике. Это особенно отчетливо выразилось в исторических телеграммах Верховного Главнокомандующего, Маршала Советского Союза товарища И. В. Сталина на имя Президента Академии В. Л. Комарова. «Надеюсь, – писал товарищ Сталин, – что Академия Наук СССР возглавит движение новаторов в области науки и производства и станет центром передовой советской науки в развертывающейся борьбе со злейшим врагом нашего народа и всех других свободолюбивых народов – немецким фашизмом. Правительство Советского Союза выражает уверенность в том, что в суровое время великой Отечественной войны Советского народа против немецких оккупантов Академия Наук СССР, возглавляемая Вами, с честью выполнит свой высокий патриотический долг перед Родиной».

Академия празднует свое 220-летие в дни великих побед нашей социалистической Родины и ее доблестной Красной Армии и окончательного разгрома германского фашизма. Носительница славных культурных традиций в великой советской стране, наша Академия, со спокойным удовлетворением взирая на свое прошлое, видит сейчас перед собою новое необъятное поле для деятельности на победившей свободной Советской Родине, на пользу и счастье родного народа и передового человечества всего мира.

Сергей Вавилов

Великий русский ученый

180 лет назад не стало Михаила Васильевича Ломоносова. Он умер от случайной простуды на 54-м году жизни в расцвете своих сил, полный научных и организационных планов. За несколько дней до своей смерти, как рассказывал академик Штелин, Ломоносов говорил ему: «Друг, я вижу, что я должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог я совершить всего того, что предпринял я для пользы отечества, для приращения наук и для славы Академии, и теперь при конце жизни моей должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною».

Сохранились сведения о громадном стечении народа на похоронах М. В. Ломоносова; еще при жизни его узнала и полюбила вся Россия. Через несколько дней после погребения великого ученого состоялось заседание Академии, на котором только что принятый в почетные члены Академии француз Леклерк по обычаю произнес похвальное слово скончавшемуся. Выражая общее настроение академиков, Леклерк сказал: «Не стало человека, имя которого составит эпоху в летописях человеческого разума, обширного и блестящего гения, обнимавшего и озарявшего вдруг многие отрасли. Не стало возвышенного поэта, который в минуты своего поистине славного творчества был подобен птице, поднявшейся выше облаков, которая неподвижно останавливает взор на светило, не ослепляясь его блеском!».

Прошли десятилетия и почти два века с того времени, когда жил и работал Ломоносов. Образ его у потомков постоянно преобразовывался, приобретал новые черты и становился все более значительным и величественным.

Если в XVIII в. и в начале XIX в. Ломоносова рассматривали главным образом как поэта, то уже в середине XIX в. начали приглядываться и к его научному наследству. Однако научные труды Ломоносова еще долгое время оставались неизученными. Его рукописи и мемуары разбирались словесниками, которые не претендовали на оценку их естественнонаучного значения. Кроме того, Ломоносов своим гением иногда значительно опережал не только ученых своего времени, но и исследователей XIX в., поэтому его научные открытия долгое время оставались непонятными и не получали должной оценки.

Например, истинное значение и важность физико-химических работ Ломоносова, его роль в открытии законов сохранения массы и движения и в развитии кинетической теории вещества, а также его огромная исследовательская работа и изобретения в области оптического приборостроения стали ясными только в XX в.

Празднование 200-й годовщины со дня рождения М. В. Ломоносова в 1911 г. в Академии наук явилось поворотным пунктом в оценке Ломоносова как ученого. В результате огромной работы по изучению научного наследия Ломоносова, которую провели наши ученые, особенно покойный профессор Б. Н. Меншуткин, перед нами теперь предстал значительно более конкретный образ Михаила Васильевича Ломоносова – подлинно великого ученого, первого русского академика, патриота своего времени, поборника развития передовой русской науки и культуры.

Ломоносов впервые полным голосом сказал и на деле доказал:

«Что может собственных Платонов

И быстрых разумов Невтонов

Российская Земля рождать».

До 30-летнего возраста Ломоносов учился. Самостоятельная научная деятельность его длилась 24 года. Академиком (или, как тогда чаще говорили, профессором) он был только 20 лет. В текущем году, 25 июля (по старому стилю) исполнилось 200 лет со дня избрания Ломоносова профессором химии. Если посмотреть, что сделано Ломоносовым за немногие годы жизни, то прежде всего приходится поражаться невиданному объему сделанного.

Длинная череда физико-химических опытов, работа в мозаичной мастерской с тысячами пробных плавок цветного стекла, с кропотливой компоновкой громадных мозаичных картин сменяются изобретением и изготовлением всевозможных оптических приборов, телескопов, перископов, фотометров, с самостоятельной отливкой сплавов для зеркал, с продумыванием подробностей механических конструкций, с управлением целым штатом механиков, столяров, оптиков, химиков.

Одновременно Ломоносов продолжает физико-философские записи о природе света, тяготения, электрической силы на основе представлений о вращающихся корпускулах и эфире. Трактаты по металлургии и рудному делу, «Слово о рождении металлов от трясения земли» и «О слоях земных» чередуются с астрономическими наблюдениями прохождения Венеры по солнечному диску и открытием «знатной воздушной атмосферы» у Венеры.

М. В. Ломоносов работает в качестве начальника Географического департамента Академии наук, с головой входит в интересы картографии, мореплавания, выдвигает проект Великого северного пути, пишет «Рассуждение о большей точности морского пути». Ломоносов – физико-химик, естественник и техник – успевает вместе с тем быть вполне компетентным и оригинальным историком и словесником. Он пишет «Краткий российский летописец с родословием» и «Древнюю Российскую историю от начала Российского Народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года», составляет «Российскую грамматику», по которой учились лет сто спустя после Ломоносова. Наряду с этими трудно перечислимыми звеньями работы Ломоносова, никогда не прекращалась и его поэтическая деятельность.

Черта неустанного, громадного, напряженного труда неотъемлема в общем образе Ломоносова. В связи с этим нельзя но вспомнить трогательных воспоминаний племянницы Ломоносова Матрены Евсеевны о последних годах жизни ее дяди: «Бывало, сердечной мой, так зачитается да запишется, что целую педелю ни пьет, ни ест ничего, кроме мартовского [пива] с куском хлеба и масла. Размышление и пылкость воображения сделали Ломоносова под старость чрезвычайно рассеянным. Он нередко во время обеда, вместо пера, которое по школьной привычке любил класть за ухо, клал ложку, которою хлебал горячее, или утирался своим париком, который снимал с себя, когда принимался за щи. Редко, бывало, напишет он бумагу, чтобы не засыпать ее чернилами вместо песку».

В XVIII в. не один Ломоносов был энциклопедистом. Академикам-математикам приходилось, например, издавать древнерусские летописи. Однако в отличие от других русских и иностранных энциклопедистов, едва ли у кого-либо другого широта интересов и способностей достигала таких размеров. Энциклопедизм Ломоносова определялся не столько внешней необходимостью, сколько внутренней потребностью самого Ломоносова. Ни одно дело из бесчисленных его занятий не делалось им против желания или равнодушно. Ломоносов всегда увлекался своим делом до вдохновения и самозабвения, и без особого труда можно проследить внутренние связи между совершенно как будто бы несхожими занятиями Ломоносова. В его поэзии очень часто с поразительным искусством отражались научные и философские взгляды; наоборот, в его научных мемуарах немало подлинно поэтических, вдохновенных страниц. Математика у Ломоносова нераздельно связывалась с физикой и химией.

Физическая природа химических явлений для Ломоносова была несомненной. В его занятиях мозаикой слились химические знания, оптические взгляды, художественные вкусы, исторический восторг перед Петром I, которого Ломоносов постоянно изображал и воспевал.

Поразительно, что при всем этом разнообразии деятельности ни в одной области Ломоносов не был поверхностным дилетантом. Всюду он сказал свое новое и важное слово. Исследователи убеждаются в этом шаг за шагом по мере более внимательного и глубокого изучения научного наследия Ломоносова.

Примером может служить один малоизвестный, но поучительный случай, в наше время ставший актуальным. 13 мая (по старому стилю) 1756 г. в академическом собрании Ломоносов показал «машину, придуманную им для усиления света». Как можно судить по краткому латинскому описанию, «машина» состояла из зрительной трубы около двух футов длиною, с объективом в три-четыре дюйма диаметром и соответственным окуляром. «Машина» предназначалась Ломоносовым для наблюдения ночью за кораблями и скалами на море. «Из опыта найдено, – говорилось в описании, – что в эту трубу в темноте видно лучше, чем без нее». При рассмотрении «машины» академики Гришов и Попов объявили, что «они признают в ней новым только рукоятку».

Через год, 30 июня 1757 г., Ломоносов предложил академическому собранию для объявления на конкурс следующую задачу: «Может ли быть устроен оптический инструмент, при помощи которого можно было бы видеть явственно предметы в темном месте, не совсем лишенном света?» Предложение Ломоносова собрание не приняло.

Между тем речь шла, как теперь стало известно, об очень важной задаче, имевшей вполне определенное решение.

19 января 1758 г. Ломоносов представил в собрание латинский мемуар на тему «Физическая задача о ночезрительной трубе», а 21 июня 1759 г. демонстрировал самую трубу. Против «ночезрительной трубы» Ломоносова выступили академики Румовский и Эпинус. Последний написал даже мемуар «Доказательство невозможности ночезрительной трубы Ломоносова». Ломоносов, однако, оставался на прежних позициях. Он писал И. И. Шувалову 8 июля 1759 г.: «… не продолжая времени, должен я при первом случае объявить в ученом свете все новые мои изобретения ради славы отечества, дабы не воспоследовало с ними того же, что с ночезрительною трубою случилось. Сей ущерб чести от моих трудов стал мне вдвое горестен для того, что те, которые сие дело невозможным почитали, еще и поныне жестоко, с досадительными словами спорят, так что, видя, не видят и, слыша, не слышат. Не взирая на то, стараюсь произвести в действие еще новый оптической инструмент, которым бы много глубже видеть можно было дно в реках и в море, нежели как видим просто. Коль сие в жизни человеческой полезно, всяк удобно рассудить может…».

Почти два века «ночезрительная труба» Ломоносова считалась его ошибкой, в жизнеописаниях Ломоносова о ней умалчивали. Между тем прав был Ломоносов, а не Румовский и Эпинус. Если бы сетчатка человеческого глаза не меняла своих свойств при очень большом ослаблении света, то Эпинус был бы вполне прав: яркость изображения, получаемого на сетчатке глаза, совсем не зависела бы (для предметов конечных размеров) от применяемой оптики.

В действительности, однако, сетчатка при очень слабом свете приобретает особые свойства; в некоторых пределах при этом воспринимаемая яркость тем больше, чем больше изображение на сетчатке (закон Рикко). Помещая между глазом и предметом в ночных условиях зрительную трубу с большим увеличением, мы увеличиваем яркость изображения на сетчатке и повышаем так называемую разрешающую силу, вследствие чего предметы, не видимые без трубы, становятся различимыми.

Во время Отечественной войны все это выяснилось с полной несомненностью, и сейчас трубы с большим увеличением для ночных наблюдений («ночезрительные трубы») – весьма распространенный предмет вооружения. Достаточно сказать, что так называемая дальность действия больших прожекторов при наблюдении за вражескими самолетами во время ночных полетов при применении «ночезрительных труб» повышается примерно в полтора раза.

Так, через столетия Ломоносов восторжествовал над Румовским и Эпинусом, доказав еще раз глубину и правильность своей мысли и интуиции.

Грустно сознавать, что большинство научных результатов Ломоносова, во многих случаях глубоких, тонких и всегда оригинальных, в свое время долго оставались неизвестными в родной стране и на Западе. Теперь, почти через два века, мы по отрывочным записям восстанавливаем гигантскую фигуру великого первого русского ученого, и работа эта должна быть продолжена, так как Ломоносов – знамя нашей культуры.

Такие современники, как великий Эйлер, близко знавший научную деятельность Ломоносова, исключительно высоко оценивали его. Эйлер назвал Ломоносова «гениальным человеком, который своими познаниями делает честь столько же Академии, как и всей науке». Едва ли в XVIII в. существовал другой более авторитетный и беспристрастный ученый эксперт, чем Эйлер. Поэтому его суждение есть голос настоящей передовой науки того времени. Забвение же Ломоносова-ученого рядовыми современниками – грустный эпизод, по существу не связанный с самой наукой Ломоносова.

Общее культурное влияние Ломоносова огромно. Наш литературный и научный язык, грамматика, поэзия, литература на века определились Ломоносовым. Наша Академия наук с ее неустанным изучением родной страны получила свое настоящее бытие и смысл только через Ломоносова. Двухвековой рассадник науки и просвещения – Московский университет – есть развитие мыслей и планов Ломоносова. Современная громадная советская наука и техника стали возможными на почве, подготовленной Ломоносовым. Ломоносов с его широтою задач, простотой и реальностью решений и несокрушимой настойчивостью стал образцом передовых гениев русской науки в ее дальнейшем развитии – Менделеева, Лебедева, Павлова и других. Ломоносов явился как бы воплощением и символом русской культуры и науки с ее особенностями и своеобразием.

В суровые годы Великой Отечественной войны образ Ломоносова для многих послужил поддержкой и вдохновлял на борьбу за родину.

Всеволод Антонов-Романовский

Воспоминания о Сергее Ивановиче Вавилове

В 1926 г. я поступил на Физико-математический факультет Московского университета (самостоятельный физический факультет выделился из него позже). «Среди преподавателей физического практикума, – сообщила мне моя сокурсница Л. Лебедкина, – есть очень хороший человек – Сергей Иванович Вавилов». Оба мы, тогда студенты, выполняли общий студенческий практикум по физике. Вскоре я сдавал практикум Сергею Ивановичу. Я тогда не мог его выделять среди других профессоров, ибо в целом преподавательский состав был отменным, но в Сергее Ивановиче было что-то особенное.

В 1930 г. я был направлен на работу во Всесоюзный электротехнический институт (ВЭИ) в светотехническую лабораторию. Туда же были распределены и другие: окончивший в том году физфак Владимир Морозов, погибший потом во время Великой Отечественной войны при битве на Курской дуге, и поступившие на год раньше меня в МГУ: Валентин Фабрикант, Валентин Пульвер, который потом погиб на Кавказе, провалившись в ледовую трещину, и Виктор Гинзбург, который вскоре был арестован и долгие годы провел в заключении в лагерях. Но связь с университетом не была утеряна. К нам часто приезжали наши кураторы – Сергей Иванович Вавилов и его коллега Григорий Самуилович Ландсберг. Однажды у нас перегорела ртутная лампа (тогда это была большая ценность). Сергей Иванович достал нам другую. Вскоре мы ее тоже пережгли. Тогда Сергей Иванович вновь достал такую же. При этом ни он, ни Григорий Самуилович нас не попрекали.

Как-то поздно вечером в трамвае я возвращался вместе с Сергеем Ивановичем. Посмотрев в окно, я воскликнул по-итальянски: «Сhe buio profondo» (Какая глубокая темнота!). Ему эта фраза, видимо, понравилась, так как он дважды повторил ее шепотом. Надо сказать, что память у него была поразительная (в одной моей характеристике, написанной им, я обнаружил такие детали, о которых я успел позабыть, а ведь сколько таких подопечных было у него!). В 1932 г. мне удалось вернуться в НИИФ МГУ и вскоре я стал аспирантом.

В том же 1932 г. Сергей Иванович был приглашен на работу в Ленинград, в ГОИ, а в 1934 г. вернулся в Москву, но уже в качестве академика и директора ФИАНа.

Начал регулярно действовать семинар по люминесценции, которым руководил Сергей Иванович. Однажды дверь, ведущая в помещение семинара, оказалась запертой, так как семинар был отменен. Сергей Иванович этого не знал, а я, будучи ответственным за семинар, не предупредил его об этом. Позже, встретив меня, он сказал обиженным голосом: «Как говорится, поцеловал замок!». Это было сказано с таким огорчением, что мы решили: больше ни одного пропуска. И это удалось выдержать и после кончины Сергея Ивановича, в течение почти 40 лет.

Сергей Иванович был доступен всем, несмотря на свою занятость. Он разговаривал со своим собеседником очень доброжелательно, никогда не требовал что-нибудь сделать, а только просил или рекомендовал. И мы старались изо всех сил выполнить его просьбы. Любили мы его.

Всегда поражало, как успевал он не просто просмотреть, а запомнить при этом то огромное количество литературы, которое он получал: он обладал редким даром с одного взгляда схватывать содержание целой страницы.

Когда в ФИАНе чествовали Сергея Ивановича в связи с его избранием на пост президента АН СССР, я спросил его, могу ли я процитировать строки Пушкина про Дундука по-итальянски? Он не согласился. Однако сам он, как говорят, цитировал однажды это стихотворение на Собрании Академии наук, но в смягченном варианте.

Во время эвакуации мы работали в помещении Казанского университета на третьем этаже (на втором был ленинградский физтех, а на первом «Капичник»). В нашей лаборатории четыре человека: Вадим Леонидович Лёвшин, Зинаида Лазаревна Моргенштерн, Зинаида Алексеевна Трапезникова и я занимались инфракрасной тематикой. Цель военная – обнаружение инфракрасных сигналов с помощью вспышечных фосфоров, которые, будучи возбужденными, не излучают, но ярко вспыхивают видимым светом под действием длинноволнового света.

Вначале мы работали с цинксульфидными фосфорами, которые не очень обнадеживали. Но нам повезло. Как-то Сергей Иванович, будучи уполномоченным Государственного комитета обороны, посетил склад трофейного имущества. Тот, кто ведал этим складом, обратил внимание высокого посетителя на одну танковую деталь (экран, покрытый зеленоватым стеклом), которая помещалась в задней части танка снизу. Сергей Иванович заинтересовался экраном и доставил его нам. Мы начали его исследовать. Было обнаружено, что под действием инфракрасного излучения экран вспыхивает ярко-красным светом. В спектре вспышки были обнаружены линии Sm+++ на фоне широкополосного излучения Eu++. Химик Александр Алексеевич Черепнев определил, что основа вещества под зеленоватым стеклом – щелочноземельный сульфид. Основное таким образом было разгадано. Цинксульфидные фосфоры по боку. В результате были разработаны и внедрены в производство бинокли, чувствительные к инфракрасному свету. Позже было приятно узнать от сотрудника ГОИ Петра Петровича Феофилова, что с помощью этих биноклей на севере страны ночью был проведен караван судов.

В 1943 г. мы реэвакуировались. Перебраться, однако, было не так просто, Сергей Иванович говорил, что козырял даже нашей инфракрасной тематикой. Однако были всякие препятствия. После возвращения Института из Казани в Москву Сергей Иванович разрывался между Москвой и Ленинградом, где он был заместителем директора по научной части ГОИ, но всюду успевал. Не следует забывать, что он был и депутатом Верховного Совета РСФСР, редактором ряда журналов. И нигде не был свадебным генералом, везде активно работал. Так, например, будучи главным редактором БСЭ, он боролся с теми, которые в разделе, посвященном микробиологии, не хотели упомянуть имя великого Пастера из-за пресловутой борьбы с «низкопоклонством перед заграницей». Вавилову приходилось защищать ученых от обвинений, если какие-то их работы были опубликованы за рубежом.

Сергей Иванович, зная, что я владею итальянским языком, предложил мне командировку в Италию для покупки в ряде главных городов Италии литературы, которая не выписывалась во время войны. В детстве я несколько лет прожил в Италии вместе с отцом, который там работал, и считал итальянский язык для себя родным. Были еще два поручения. Выяснить судьбу Ореста Данииловича Хвольсона в Милане, где он провел свои последние годы, и по просьбе ботаников взять одно растение на разных высотах вулкана Этны. Такая командировка в самом деле была рациональной, но, увы, она не состоялась.

Своеобразной была реакция Сергея Ивановича в случае обостренной ситуации. «Вот, Сергей Иванович, я написал две статьи, – сказал я ему, – а мой шеф хочет стать соавтором, хотя никакого отношения к ним не имеет». Сергей Иванович так среагировал: «Когда я в Берлине работал в лаборатории Прингсгейма, сам он в это время отдыхал в Швейцарии. Однако статья вышла за подписью двух авторов». Но мои две статьи пошли только за моей подписью. В другой раз я ему пожаловался: «У меня иногда бывает желание выкинуть одну нашу сотрудницу в окно». «Да, про ее характер можно целую диссертацию написать», – ответил он своим баском. Удивительно он умел формулировать, по-особому, по-вавиловски.

Еще немного о семинаре. Он был общемосковским. Бывали горячие дискуссии. Однажды произошел яростный спор Сергея Ивановича с докладчиком. Палили друг в друга, как говорят, с двух бортов (разбиралась проблема рассеяния света в мелкокристаллической среде). И такое считалось нормой. Но больше всего, увы, запомнился, семинар, на котором в последний раз присутствовал Сергей Иванович. Это было в среду 24 января 1951 г. Докладывала З. Л. Моргенштерн о люминесценции алмазов. Сергей Иванович был доволен. Результаты интересные и имели практическое значение.

И вот 25 января. Придя на работу, я узнал страшную весть – рано утром скончался Сергей Иванович. Помню растерянное лицо Михаила Николаевича Аленцева – сотрудника Сергея Ивановича, электрика Александра Михайловича Роговцева и многих других. С Александром Михайловичем я тут же отправился на квартиру Сергея Ивановича, чтобы сказать ему последнее «прости».

На следующий день позвонила одна знакомая, которой накануне сообщили о кончине Сергея Ивановича. Оказывается, она в тот же день поделилась печальной новостью с одной женщиной. Последняя была поражена, так как за день до его смерти она была на приеме у Сергея Ивановича – своего депутата – по личному делу. Из-за строительства метро сносили дом, в котором она жила с тремя детьми в трехкомнатной квартире, а предлагали взамен однокомнатную. Она ни в какую. Стали выселять силком. Сергей Иванович за полчаса решил ее дело, и она никак не могла поверить, что не прошло и суток, а его уже нет. Говорят, что он не оставлял без внимания ни одной обращенной к нему просьбы. Удивительным образом при огромной занятости Сергей Иванович был доступен для каждого, кто нуждался в его помощи. В день кончины я ехал в такси и спросил шофера, что он знает о Сергее Ивановиче. «А как же, – ответил он, – утром отвозил одного молодого человека из Академии паук, так он очень хорошо о нем отзывался. А у нас во дворе старушка живет, так ей Сергей Иванович помог». И таких людей было множество.

В свое время Сергей Иванович выручил моих двух товарищей-сокурсников. Илья Петрович Цирг принципиальный и мужественный человек, будучи ополченцем, попал в плен. Чудом выжил, и за это его загнали в шахту работать. Я к Сергею Ивановичу. И вот в шахту пришло от него письмо. Цирга удалось освободить, и он при поддержке Вавилова устроился на работу в ФИАН. Как я был рад!

Другой мой товарищ, Борис Вениаминович Кутузов, во время войны вместе со своим учреждением, в котором он преподавал математику, был эвакуирован в город Абакан. Реэвакуации не было. Чтобы вернуться в Москву, Кутузов «продался» своему министерству высшего образования в качестве чиновника. Будучи прирожденным педагогом, он, естественно, хотел возобновить педагогическую деятельность, но его не отпускали. Я опять к Сергею Ивановичу. Через некоторое время он мне сказал, что на четвертый раз ему наконец удалось дозвониться до министра. «Отпустят Вашего Кутузова», – заверил он. Так и случилось.

Обратился я как-то к нему по поводу возможности публикации моей статьи, поскольку в ней не было ничего секретного. Он грустно посмотрел на меня и сказал: «Эх, Всеволод Васильевич, мне сейчас советскую физику спасать надо!» Я не спросил: «От кого?» Трудно сказать, что именно имел в виду С. И. Вавилов.

Вавилову довелось пережить ряд кампаний, в ходе которых приходилось защищать, и часто успешно, ряд ученых от несправедливых гонений. В частности, в конце сороковых годов готовилась сессия, на которой предполагали заклеймить всех физиков, признававших квантовую механику и теорию относительности, как идеалистов и космополитов. Думаю, не без участия С. И. Вавилова удалось предотвратить проведение такой страшной сессии.

При Сергее Ивановиче научная атмосфера в ФИАНе была благоприятной. Представители других академических институтов удивлялись отношениям, сложившимся между сотрудниками. Несомненно, тогда на нас, особенно молодых, сказывалось благотворное влияние Сергея Ивановича. Хотя, конечно, были исключения. И все мы, имевшие счастье работать с С. И. Вавиловым, стремились сохранить его дух.

Руслан Семяшкин

Александр Несмеянов. Творец новой науки

Научный и моральный авторитет Александра Николаевича Несмеянова был воистину огромен. И даже короткое, что называется, телеграфное упоминание его основных жизненных и профессиональных вех действительно впечатляет. Выдающийся учёный с мировым именем. Автор новых идей, направлений, понятий в химической науке. Руководитель большой, созданной им научной школы. Доктор химических наук. Профессор. Потрясающий лектор, лекции которого вызывали живой интерес у студентов всех курсов и представителей научного сообщества. Декан химического факультета. Ректор МГУ, инициировавший и руководивший строительством нового здания университета на Ленинских горах. Директор Института органической химии АН СССР. Основатель и бессменный директор Института элементоорганических соединений АН СССР, ныне носящего его имя. Академик. Президент Академии наук СССР. Руководитель Отделения химических наук АН СССР. Член многих зарубежных академий и научных обществ. Государственный деятель. Депутат Верховного Совета РСФСР и Московского городского Совета депутатов трудящихся. Депутат Верховного Совета СССР. Председатель Комитета по Сталинским премиям при Совете Министров СССР. Председатель Комитета по Ленинским Государственным премиям в области науки и техники при Совете Министров СССР. Член Советского комитета защиты мира и Всемирного Совета Мира. Дважды Герой Социалистического Труда. Кавалер семи орденов Ленина, орденов Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени, золотой медали имени Д. И. Менделеева и большой золотой медали имени М. В. Ломоносова АН СССР. Лауреат Ленинской и Сталинской премий…

Александр Несмеянов

К сему добавим, что Александр Николаевич являлся подлинным и ярким представителем русской интеллигенции, человеком всесторонней образованности и глубоких знаний, настоящим и целеустремлённым интеллектуалом-практиком. Он был человеком и гражданином безупречно честным, совестливым, доброжелательным, болевшим за Отечество и науку. Неутомимый труженик, Несмеянов обладал к тому же неповторимым литературным стилем, позволявшим ему заниматься и публицистической деятельностью.

Запомнился академик и как интересный, вдумчивый собеседник, азартный полемист, тонкий дипломат, умевший предвидеть слова и поступки людей. Человек мгновенной реакции, острых реплик и благородного юмора, академик являлся и страстным любителем поэзии, живописи, находившим возможность и самому пробовать свои силы в этих замечательных видах творчества.

Да, Александр Несмеянов, чей 125-летний юбилей со дня рождения приходится на 9 сентября текущего года, был личностью выдающейся, гениальной, многосторонней, успевавшей заниматься наукой, преподавательской деятельностью, административной и общественно-политической работой. И в таком напряжённом режиме, требовавшем от него полной отдачи сил и времени, Александр Николаевич прожил практически всю свою жизнь. Поступив на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета в 1917 году, он, вплоть до самой смерти, случившейся 17 января 1980 года, продолжал заниматься наукой, возглавлять своё детище – Институт элементоорганических соединений АН СССР и одновременно заведовать отделом и лабораторией металлоорганических соединений этого института, а также оставаться непререкаемым авторитетом в самой Академии наук, членом Президиума которой он являлся на протяжении более чем трёх десятков лет, с 1946 года.

«Александр Николаевич Несмеянов принадлежал к той блестящей плеяде учёных нашего века, благодаря творчеству которых советская наука заняла передовые рубежи в мировой науке, – вспоминая старшего коллегу по науке, точно подметит советский учёный-химик, академик АН СССР, лауреат Ленинской и Сталинских премий Василий Коршак. – Конечно, это связано не только с личными качествами учёного, но и с тем обстоятельством, что после окончания Второй мировой войны и победы над фашизмом в нашей стране наступил период восстановления и бурного развития науки и промышленности. Для решения этих гигантских задач нужны были выдающиеся деятели, и к их числу принадлежит Несмеянов. Это были разносторонние люди, которые создавали новые направления в науке, строили новые научные учреждения и занимались общественной и государственной деятельностью. Естественно, что и результаты их работы явились большим вкладом в науку и оставили блестящий след во многих других областях…

В творчестве Несмеянова впечатляет не столько огромное количество научных трудов, сколько их многообразие и широта охвата изучаемых проблем. Блестящее сочетание громадного научного таланта, обширных знаний и интеллекта – вот что характеризует Александра Николаевича как выдающегося учёного. Его труды охватывают важнейшие проблемы органической химии, он – творец новой науки – химии элементоорганических соединений, он – создатель химии искусственных пищевых материалов и вместе с тем он – активный общественный деятель, подлинный последовательный гуманист».

Разумеется, Несмеянов, при всей своей несомненной гениальности и одарённости, не достиг бы таких громадных научных высот, если бы Советское государство не создало для этого соответствующую материальную, да и духовную базу. И Александр Николаевич, начавший заниматься наукой ещё в начале двадцатых годов прошлого столетия, прекрасно знал о том, как эта база закладывалась, какие партией и правительством предпринимались практические меры для реализации намеченных преобразований, позволивших вывести советскую науку на мировые научные площадки и кафедры.

Как учёный Несмеянов сформировался на кафедре знаменитого профессора Московского университета – академика Николая Зелинского. Но Александр Николаевич рано найдёт свои собственные пути в науке, отличавшиеся от трафаретов школы Николая Дмитриевича и направленные в область химии металлоорганических соединений. Ещё в 1930-е годы он займёт прочное место в ряду виднейших представителей мировой металлоорганической химии. Отдавая много сил развитию этой области химии – промежуточной между химией органической и неорганической, Несмеянов всегда продолжал оставаться химиком-органиком, внёсшим крупный, неоценимый вклад в развитие коренных проблем органической химии – реакционной способности, таутомерии, сопряжения, стереохимии…

«Александр Николаевич Несмеянов был, без сомнения, выдающейся личностью в советской органической химии этого века, – подчеркнёт однажды выдающийся английский химик-органик, лауреат Нобелевской премии по химии Александер Тодд, – причём не только по своим собственным работам, но и по той школе, которая образовалась из его учеников. Его основные интересы были связаны не только с металлоорганической химией, но также с органической химией элементов – неметаллов, интересы, для которых он удачно использовал термин «элементоорганическая химия», термин, взятый им как название своего большого научно-исследовательского института в Москве.

Внешне несколько суровый, он был первоклассным администратором, что можно было видеть не только по его работе в академии, но и по колоссальному вкладу в развитие Московского государственного университета и в сооружение нового здания университета на Ленинских горах».

Интересы Несмеянова были столь разносторонними, что и не верится, будто один человек сумел в себе аккумулировать такие обширные знания, практическую повседневную информацию и сугубо научные наработки, требовавшие постоянного пристального внимания и проведения определённых, в том числе и лабораторных, исследований. Скажем прямо, Александр Николаевич не просто сумел знания приобрести, систематизировать, сохранить, но и приумножить, развить, обогатить, наполнить новым содержанием, сделав их достоянием как советской, так и всей мировой науки.

При этом важно отметить и то, что мировая наука в представлении Несмеянова должна была учёных объединять, а не разъединять. Учёные, полагал он, не вправе замыкаться и трудиться вне мировых научных открытий, направлений, тенденций и обмена открытиями, конкретной информацией и наработками. Наука, считал Несмеянов, государство основательно укрепляет, но и государство обязано науке помогать, способствовать её выходу на мировые просторы.

«Наука и искусство, как никакой другой фактор культуры, связывают человечество воедино, – напишет президент Академии наук СССР Несмеянов в 1953 году. – Если искусство, заслуживающее международного признания, национально и народно в своих истоках, то наука – я имею в виду естествознание – находится в совершенно ином положении. Невозможна национальная физика или математика. Особой существенной чертой науки является её интернациональность. Поэтому наука как бы специально призвана объединять народы, и организованная международная научная жизнь необходима для здорового развития самой науки. Разумное разделение труда в науке могло бы многократно усилить научный прогресс и при надлежащем использовании служить источником благосостояния и здоровья населения Земли. Общение учёных и обсуждение спорных вопросов науки, несомненно, содействовали бы устранению ошибок и изысканию наиболее правильных точек зрения и эффективных путей развития науки…

Чем теснее было бы общение учёных, тем труднее было бы использовать науку как минус-науку, то есть для целей уничтожения людей, вековых ценностей, для политического шантажа».

Думается, эти мысли выдающегося учёного, организатора и руководителя всей советской науки, коммуниста с 1944 года, одного из авторитетнейших советских сторонников мира не растеряли своей актуальности и сегодня. Но, увы, наука в капиталистическом мире служит не человечеству и не гуманистическим целям, способным его объединять и консолидировать. Наука при капитализме служит определённым силам. И силы эти совсем не миролюбивые, они не заинтересованы во всеобщем мире, единстве и дружбе народов. У капитала другие интересы. И «минус-наука», об опасности которой постоянно напоминал академик Несмеянов, как раз и является тем злом, которое капитал использует против человека, дабы его устрашить и использовать в своих корыстных интересах.

Наука для Несмеянова была не только призванием и основной сферой жизненных интересов, но и тем светлым стимулом, который призван жизнь людскую кардинально менять, улучшать, делать более осознанной, содержательной, наполненной различными новшествами, создающими комфорт и все необходимые для полновесной жизни условия. Но наука в его понимании не могла и не должна оставаться абстрактной, отдалённой от вызовов времени, от практики, от производственных нужд и потребностей человека.

«Наука всеми своими корнями связана с практикой, – напоминал академик всем тем, кто был связан с советской наукой неразрывными узами, а также и тем, кто имел о ней лишь поверхностное впечатление. – Её плоды принадлежат практике. Но связь науки с практикой не должна быть близорукой. Часто результаты абстрактной науки именно благодаря своей общности практичнее, чем результаты конкретной частной дисциплины. Орёл в поисках добычи сначала поднимается в высоту, чтобы иметь большой кругозор, – вот образ абстрактной науки. Замечу всё же, что этот орёл, чтобы не оставаться без добычи, со своей высоты должен смотреть на землю».

Путь Несмеянова в науку не был, конечно, простым и наполненным только радостными эмоциями, связанными с открытиями и их признанием в научном мире. Нет, будущему академику пришлось серьёзно потрудиться, пройти определённую школу, заявить о себе, что позволило уже в 1939 году возглавить Институт органической химии АН СССР, а затем пережить годы эвакуации в Казани, где работа института не прекращалась ни на один день, и уже в конце 1943 года благополучно вернуться в Москву, где его ждали и где предстояло реализовать весь свой творческий потенциал…

Институт органической химии Несмеянов возглавлял до 1954 года, вплоть до перехода в организованный им же Институт элементоорганических соединений АН СССР (ИНЭОС), директором которого он проработает последние двадцать шесть лет. И надо сказать, что созданная им в данном институте научная школа пользовалась широкой известностью и признанием в химическом мире. В 1970 году в Москве состоится Международная конференция по металлоорганической химии, президентом которой был Несмеянов. В кулуарах же конференции её зарубежные участники произнесут слова, ставшие крылатыми: «Мы ехали в Москву, как в Мекку металлоорганической химии».

Да, это было признание, признание огромных заслуг академика Несмеянова в научном мире. Признание Александра Николаевича в качестве учёного с мировым именем. Признание его научной школы и суперсовременного по тем временам института, ставшего мировым флагманом в изучении этой области химической науки, которую позже навсегда свяжут с Несмеяновым – пионером в её освоении и блестящим организатором последующих крупных открытий, предопределивших развитие металлоорганической химии на десятилетия вперёд.

Для Несмеянова в науке практически не существовало никаких преград. А если таковые и возникали, то он мастерски их преодолевал, притом что одновременно занимался не только практической наукой, но и являлся потрясающим организатором, руководителем-новатором, обеспечивавшим функционирование даже не отдельных институтов, а всей Академии наук СССР, которую Александр Николаевич возглавлял с 1951 по 1961 год.

Несмеянова на протяжении всей жизни отличала исключительная работоспособность. О ней, а также о личностном потенциале и деловых качествах Несмеянова как-то выскажется ученица академика, доктор химических наук, профессор, член-корреспондент АН СССР Рахиль Фрейдлина: «Для него была характерна исключительная широта интересов в области науки, культуры, народного хозяйства, социальных вопросов, защиты мира. В расцвете своих сил он выполнил работы, сумма которых, казалось, выходила за рамки интеллектуальных возможностей одного человека. Так, например, он одновременно был президентом АН СССР, директором ИНЭОС АН СССР, заведующим кафедрой МГУ, председателем Комитета по Ленинским и Государственным премиям в области науки и техники при Совете Министров СССР и в то же время принимал деятельное участие в работе Всемирного Совета Мира. И всё это он выполнял с полной отдачей сил и на самом высоком уровне…

Во-первых, для него была характерна черта, которую я называю «способностью к перевоплощению». Так, например, обсуждая с кем-либо из своих учеников трудность, встретившуюся в исследовании, или что-то интересное и новое, он в это время был не президент, не директор и т. д., он просто был учёный, думающий о ходе реакции. Придя в университет, он оставлял за его порогом все заботы об академии, институте и т. д.: он всецело отдавался заботам кафедры и университета. И так – везде…

На вторую черту интеллекта Александра Николаевича обратил моё внимание М. И. Кабачник (Мартин Кабачник, советский химик-органик, академик АН СССР, лауреат Ленинской, Сталинской и Государственной премий СССР, Герой Социалистического Труда. – Р.С.). Он сказал примерно следующее: «Я не устаю поражаться той молниеносной быстроте и глубине, с какой Александр Николаевич схватывает самую суть рассматриваемого вопроса». Действительно, Александр Николаевич сразу оценивал масштабность вопроса, отдавая приоритет крупным важным проблемам, которыми он сам занимался…

Я должна отметить, что в рамках своей компетенции Александр Николаевич проявлял большую смелость в принятии крупных решений, не боялся риска и не ждал, чтобы риск взяло на себя высокостоящее лицо или вообще другие лица и организации. Поэтому все принимавшиеся им решения осуществлялись целеустремлённо, масштабно и без волокиты».

Поражали в Несмеянове и его необыкновенно острое восприятие нового, безошибочная интуиция, глубина и неожиданность суждений, афористичность формулировок, сочетание дара научного предвидения со смелостью в осуществлении качественно новых, а потому особенно рискованных, по-настоящему сложных задумок и мероприятий. И при этом академик не считал нужным подчёркивать свой научный индивидуализм и не заострял внимания на личных заслугах в науке, хорошо в научной среде известных. Куда важнее для Несмеянова было организовать коллектив единомышленников, где каждому под его началом предстояло решать определённые задачи. «Величайшее дело – воспитание уважения к труду во всех его видах, – напоминал коллегам Александр Николаевич. – Не менее важная задача – воспитание коллективизма в труде. Именно коллективизм ведёт к расцвету индивидуальных дарований и содействует их всемерному творческому проявлению».

Несмотря на свой огромный авторитет и мировую славу, Несмеянов, тем не менее, был человеком скромным, доступным, доброжелательным, внимательным и чутким по отношению к своим многочисленным подчинённым. Много времени и сил отдавал Александр Николаевич и подготовке молодой научной смены.

Академик Несмеянов долгие годы выступал в качестве последовательного наставника молодёжи, приходившей в науку. В советском научном сообществе была известна его статья «Молодому человеку, вступающему в науку», написанная в 1958 году и ставшая на многие годы напутствием для всех тех, кто решил связать свою жизнь с наукой. Обращаясь в этом напутствии к молодому поколению, Александр Николаевич говорил: «Какое же главное качество должен иметь молодой человек, вступающий в область науки?

Я думаю, что это главное качество – влюблённость: ненасытный интерес к тайнам природы и к путям овладения этими тайнами. Всё остальное приложится. От учёного требуются и огромный повседневный труд, труд всей его жизни, и огромная работа мозга, и терпение, и постепенность восхождения на вершину науки, открывающего всё более далёкие горизонты. Но всё это легко для влюблённого. Без острого, влюблённого интереса нет учёного.

Другое не менее важное качество, причём одинаково важное для учёного, поэта, художника, – умение к знакомому предмету подойти с новой стороны, взглянуть на него с новой точки зрения и показать предмет миру с этой новой стороны. Именно это оплодотворяющее действие совершается при взаимопроникновении наук. Но для того, чтобы подойти с новой стороны, нужно уметь ходить на своих ногах, и ходить в любую сторону. Таким образом, нужно учиться с самого начала активно воспринимать изучаемый предмет, выискивать своё, особенно интересное, развивать его, а не плыть пассивно за лекцией, за текстом учебника, давая работу памяти, но не утруждая активной мысли. Если мозг думает, память придёт сама».

Будучи президентом Академии наук СССР, Несмеянов поддерживал все важнейшие начинания, рождавшиеся и формировавшиеся в советском научном сообществе. При его руководстве Академией наук в Советском Союзе начала реализовываться и грандиозная космическая программа, был запущен первый искусственный спутник Земли и осуществлён незабываемый первый полёт в космос Юрия Гагарина. В то непростое в жизни АН СССР десятилетие, напрямую связанное с деятельностью Несмеянова, советская наука продолжит активно развиваться, будет укрепляться её материальная база, появятся новые важнейшие разработки и открытия, напрямую соединявшиеся с реальным производством, бывшим для учёных конечным потребителем их научного труда.

Советская наука тогда основательно закрепит свой авторитет и на международной арене. Этому, конечно, будут способствовать и личное активное участие Несмеянова в деятельности Всемирного Совета Мира, его командировки в Австрию, ГДР, Швецию, Финляндию, Швейцарию, Великобританию, Индию, КНР как для участия в сессиях Всемирной организации подлинных борцов за мир, так и в качестве руководителя делегаций советских учёных, бывших желанными гостями зарубежных коллег. Естественно, приходилось принимать Несмеянову иностранцев, среди которых были даже руководители государств, и в Москве. И все они, независимо от сфер научных интересов, признавали за Несмеяновым лидерство в науке, а также и большой организаторский талант, позволявший ему эффективно руководить всей Академией наук СССР и её отраслевыми институтами.

Кстати, на сей счёт существует любопытное воспоминание известного физика и химика, академика АН СССР и РАН, лауреата Ленинской премии Виталия Гольданского: «…Весна 1961 г. Москва. Ресторан «Прага». Приём в честь Нильса Бора – последний приём, который Александр Николаевич проводит в качестве президента АН СССР. Конечно, он уже знал о близкой отставке, но был, как обычно, спокоен, радушен, подчас ироничен, задал прекрасный тон исключительно дружеской и тёплой встрече, в которой участвовали все классики, все яркие звёзды нашей науки…

Из уст в уста в зале передавался слух о недавнем разговоре Александра Николаевича с Н. С. Хрущёвым о том, что недовольный Академией наук Н. С. Хрущёв якобы объявил о намерении её распустить и что Александр Николаевич (наотрез отказавшийся поддерживать Т. Д. Лысенко) ответил: «Ну что же, Пётр Великий открыл Академию, а Вы её закроете!».

Не знаю, верен ли этот слух, но, как говорил Нильс Бор, «хорошая история не обязательно должна быть истинной, достаточно правдоподобия».

Слух тот, обсуждавшийся в зале ресторана на приёме выдающегося датского физика-теоретика и общественного деятеля, лауреата Нобелевской премии Нильса Бора, по всей видимости, имел под собой основания. Но дело, разумеется, не в нём, а в том, что Несмеянов никогда не шёл против своих убеждений и принципов. Не был он и руководителем ведомым, готовым слепо и безмолвно исполнять любые, даже нелепые и абсурдные команды высшего руководства страны. Не желал он поддерживать и сомнительные инициативы того же Трофима Лысенко, увы, сыгравшего в развитии отечественной биологии и агрономии, мягко скажем, далеко не лучшую роль. Не испытывал особых чувств Александр Николаевич и к малограмотному и амбициозному Хрущёву, считавшему себя вправе указывать и таким высокообразованным, интеллигентным людям, как сам Несмеянов.

А вот со Сталиным у академика сложатся действительно деловые и добрые отношения. При нём, собственно, Несмеянов и был выдвинут на должность президента АН СССР. Известно и то, что именно Сталину Несмеянов задаст вопрос о необходимости строительства для Московского университета новых зданий, потребность в которых к концу 1940-х годов была для всех очевидной и крайне острой. При этом на Ленинских горах первоначально планировалось строить не университетский корпус, а высотную гостиницу. Но благодаря настойчивости ректора Несмеянова и поддержке вождя на Ленинских горах построят всё же новое университетское здание, ставшее украшением Москвы и одной из визитных карточек МГУ.

Московский госуниверситет, ректором которого Несмеянов трудился с 1948 по 1951 год, обязан Александру Николаевичу не только за величественное здание, а вместе с ним и ещё за шесть десятков зданий, специально оснащённых и оборудованных, общим объёмом более 2600 тысяч кубометров, в достаточно короткие временные сроки вступивших в строй. Они являлись лишь частью, хотя и ключевой, тех преобразований, которые Несмеянов наметил осуществить в своём родном alma mater. Не менее важными окажутся и те изменения, новшества, которые напрямую касались кадрового укрепления университета.

«Московский университет, когда бразды правления им были переданы Александру Николаевичу, – вспомнит некоторое время спустя выдающийся советский историк, профессор МГУ, академик АН СССР, лауреат Сталинских премий Евгений Тарле, – переживал очень трудный, тяжёлый период. Некоторые кафедры были в состоянии, близком к полному развалу, потому что многие руководители кафедр оказались не на своём месте. Преподавание ряда дисциплин было совершенно расстроено, и студенческая масса некоторых факультетов находилась в растерянности. Александру Николаевичу удалось изумительно быстро и безболезненно наладить работу университета. Он оказался действительно первоклассным организатором. У него была очень твёрдая рука, и этой твёрдой рукой он сделал огромное дело, никого не задев, никого не обидев, не возбудив никаких страстей, которые столь легко разгораются даже в таких почтенных учреждениях, как университеты».

Всего-то три года возглавлял Несмеянов МГУ, но сколько грандиозных дел успел он тогда осуществить! Вспоминая о том времени, коллега Несмеянова по МГУ, доктор химических наук, член-корреспондент СССР, многолетний министр просвещения СССР Михаил Прокофьев годы спустя напишет: «С полным основанием можно утверждать, что период, когда А. Н. Несмеянов возглавлял Московский университет, был во многих отношениях знаменателен: именно в этот период закладывались на долгие годы основы его мощного развития.

Отмечу, что, хотя коллектив университета и гордился тем, что его ректор был избран президентом Академии наук СССР (1951 г.), вместе с тем нам было жалко расставаться с таким прекрасным человеком и умным руководителем, каким был Александр Николаевич. Его имя золотыми буквами вписано в летопись Московского университета».

Как член Всемирного Совета Мира и депутат Верховного Совета СССР, Несмеянов смело и последовательно возвышал свой голос во имя мира и против войны. «Мы против войны не потому, что мы слабы, – убеждённо говорил Александр Николаевич, – а потому, что мир необходим для человечества… Все честные учёные должны быть активными борцами за мир, так как дело подлинной науки – служить созиданию, а не разрушению, служить человечеству».

Наука должна служить обществу. Эта мысль была для академика Несмеянова бесспорной. Не сомневался он и в преимуществах социалистического строя, ставшего крепким и надёжным фундаментом, на котором советская наука выстраивала своё огромное, мощное, величественное здание, которое и ныне продолжает в российских реалиях существовать. Правда, не в таком авторитетном качестве, как ранее, не с теми возможностями, с урезанным финансированием, но под присмотром чиновников-менеджеров, запросто «руководящих» академической наукой. Такую унылую картину Александр Николаевич себе и представить не мог… Да и разве думал он о том, что настанут времена, когда о науке государственные мужи будут иметь представление, как о чём-то второстепенном, маловажном, несущественном?.. Нет, академик в светлое будущее советской науки верил. Верил он и в построение коммунистического общества. Верил в прогресс, в возможность справедливого и гуманного мира.

Александр Несмеянов – выдающийся учёный и организатор науки, коммунист, подвижник и советский патриот, гений, подтверждавший свою исключительную гениальность на протяжении практически пяти десятилетий. Для динамично и стремительно развивавшейся и имевшей высочайший авторитет в мире народной науки Советского государства он был одним из самых внушительных столпов и поныне продолжает им оставаться.

Николай Ченцов

М. В. Келдыш – человек и ученый

(Малоизвестные страницы биографии)

Мстислава Всеволодовича Келдыша знали в лицо миллионы людей. Огромный актовый зал МГУ не мог вместить всех желающих, когда он, президент Академии наук СССР, вел пресс-конференции, посвященные замечательным достижениям советской науки и техники – фотографированию обратной стороны Луны, первому выходу человека в космос, посадке спускаемых аппаратов на Луну и Венеру. Но очень немногие знали тогда, что «Главный теоретик космонавтики» в репортажах с Байконура – это и есть он, академик Келдыш.

Впервые я услышал имя Мстислава Всеволодовича мальчишкой в 1942 г., в Центральном Аэрогидродинамическом институте им. Н. Е. Жуковского. Тогда Келдыш получил Сталинскую премию. Мой отец был одним из учеников Николая Егоровича Жуковского с еще «дореволюционным стажем». И надо было слышать, с каким уважением произносили знакомые маститые ученые имя Мстислава Всеволодовича, который был почти вдвое моложе их.

Стремителен был его путь в науке: в двадцать лет окончил математическое отделение МГУ, в двадцать семь – доктор наук, в тридцать два – член-корреспондент АН СССР. Научные работы в области математики, механики, аэродинамики. Государственные премии (1942, 1946) за исследования в области теории и методов расчета вибраций самолетных конструкций и научные работы по предотвращению разрушения самолетов. Академик – с 1946 г. На этой дате сведения второго издания БСЭ обрывались…

Мстислав Келдыш

Впрочем, энциклопедия сообщала о семье Келдышей. После биографии Всеволода Михайловича, академика архитектуры, шли статьи о его старшей дочери Людмиле – крупном математике, младшем сыне Мстиславе и втором сыне Юрии (Георгии) – известном музыковеде. В третьем издании БСЭ к ним присоединился внук Леонид – физик, сведения же о втором внуке – математике Сергее, также сыне Людмилы Всеволодовны, вошли в том на букву «Н».

…А в жизни тридцатипятилетнего академика, начальника отдела динамической прочности самолета Центрального Аэрогидродинамического института им. Н. Е. Жуковского и заместителя директора Математического института им. В. А. Стеклова в декабре 1946 г. произошел крутой поворот. Через два дня после избрания академиком он был назначен руководителем НИИ-1. Теория движения составных ракет, работа жидкостных реактивных двигателей, управление полетом ракет дальнего действия стали темами его исследований. А вскоре состоялось знакомство М. В. Келдыша с С. П. Королевым, том же году назначенным Главным конструктором ракет дальнего действия; знакомство, перешедшее затем в тесное творческое сотрудничество. До запуска первого искусственного спутника Земли тогда оставалось еще 10 лет… И «Три К» – Курчатов, Королев, Келдыш – руководили в те дни работами по созданию ракетно-ядерного щита нашей Родины…

Многие из нас, сотрудников Института прикладной математики им. М. В. Келдыша АН СССР, проработали вместе с Мстиславом Всеволодовичем по двадцать пять и, даже, тридцать лет. Для нас он был образцом ученого и руководителя. Мы были убеждены, что он все знает, все умеет, все понимает. Но вот знали ли мы его самого?

Внешне – блестящая карьера. Казалось – все удается ему с ходу. Но все было совсем не так легко и гладко. Родился он (по н. ст.) 10 февраля 1911 г. в Риге, где его отец был адъюнкт-профессором Рижского политехнического института. В 1915 г. к Риге подходят немецкие войска, пришлось эвакуироваться в Москву. Жить в годы разрухи было трудно; чтобы прокормить шестерых детей (седьмая – Вера, родилась в 1919 г.), Мария Александровна Келдыш меняла в деревнях веши на продукты. В 1918 г. по инициативе М. В. Фрунзе был организован Ивановский политехнический институт; В. М. Келдыш, как и многие рижские профессора, не желавшие возвращаться в оккупированную Латвию, едет в Иваново, где жить было полегче. Окончательно переехали в Москву в 1923 г., где Всеволод Михайлович стал преподавать в ВИСУ – Высшем инженерно-строительном училище.

Президент терялся, когда к нему приходили депутации пионеров. «Они просят меня рассказать, каким я был пионером. Но ведь таких, как я, в те годы в пионеры не брали», – жаловался он иногда. Хотел стать строителем, как отец, даже школу со строительным уклоном закончил, – в ВИСУ не приняли, сказали: «шестнадцатилетних не берем». Не так просто было поступить в МГУ, были сложности с началом работы в ЦАГИ. И только труд, непрерывный, тяжелый целеустремленный труд сделал Мстислава Всеволодовича тем Келдышем, которого мы знаем. Не удержусь и процитирую характеристику инженера Келдыша, подписанную 4.10.39 г. ВРИД. НАЧ. ФИЛИАЛА отдела № 1 (Режимного отдела секретности) Журавченко: «Мстислав Всеволодович Келдыш работает в ЦАГИ с 1931 г. Он является, несмотря на молодость, одним из крупнейших научных работников в СССР в области аэродинамики. В высшей степени талантливый математик и теоретик, он умеет свои глубокие знания приложить к промышленной практике. Он руководит научной группой по вибрациям самолета – труднейшему катастрофическому вопросу; он с группой разработал проблему настолько, что заключениями его группы полностью руководствуется промышленность по вопросам вибрации. В связи с этим М. В. Келдыш очень много и с исключительной пользой работает по заданиям промышленности, и засекречивание его необходимо для устранения, для дела, препятствий, которые сейчас возникают по поводу того, что М. В. Келдыш не засекречен».

И это написано в 1939 г., когда к дяде Жоржику – шансонье в Париже, ушедшему из России с белой армией, присоединился в автобиографии М. В. еще и арестованный старший брат Миша. Я знал ученых из ЦАГИ с куда более безобидными биографиями, которых в те годы и не пытались оформить на секретность. А здесь…

Но теперь мы знаем и другое. У немцев в 1935-43 гг. было 146 серьезных аварий и катастроф из-за флаттера, случались и аварии на фронте. А у советских самолетостроителей, после внедрения рекомендаций группы Келдыша, таких случаев не было.

Даже характер Мстислава Всеволодовича изменился за тридцатые годы. Он научился подавлять свои эмоции, держался в трудных ситуациях спокойно, не терял хладнокровия, казался со стороны даже засушенным. К концу сороковых годов его «цыганский» темперамент (по семейному преданию, прабабушка его деда, генерала от артиллерии А. Н. Скворцова, была цыганкой) еще прорывался при игре в волейбол. «Когда он гасил, у него были такие глаза!..», – вспоминал академик Иван Матвеевич Виноградов.

Мне очень нравится цитировать основной результат построенной Келдышем теории полиномиальных приближений: «Для того, чтобы любая функция, непрерывная в замкнутой области G и аналитическая на множестве Int G ее внутренних точек, представлялась равномерно сходящимся рядом полиномов, необходимо и достаточно, чтобы дополнение к G было связной областью, содержащей бесконечно удаленную точку».

Эта формулировка проста, но не надо забывать, что к этому результату М. В. шел десять лет. Правда, среди них были и четыре военных года.

И при решении прикладных проблем он стремился к тому, чтобы его формулировки были столь же простыми и четкими. И при решении административных вопросов – тоже. Мстислав Всеволодович одним из первых оценил значение вычислительной техники для будущего развития науки. «Приезжали к нам М. А. Лесечко с Ю. Я. Базилевским, тогда они делали первую советскую электронную машину, – вспоминал директор Математического института академик И. М. Виноградов, – Келдыш вошел в курс всего этого дела. Поехали мы с ним раз на совещание. Там главным специалистом по ЭВМ считали Тамма. Его спрашивают, а он все знает только приблизительно. А Келдыш все цифры знал досконально, все мог объяснить. Он был очень добросовестный человек, когда брался за дело, то все делал обстоятельно. И очень быстрый был. Все сделает к сроку, ничего не упустит. Умеет все выразить сжато. На заседании был начальник первого главного управления (Б. Л. Ванников – прим, авт.), Первухин, другие товарищи (в их числе куратор первого главного управления Л. П. Берия – прим. авт.). И когда совещание кончилось, я понял, что скоро Келдыша у меня отберут на повышение.»

Лишь в самое последнее время появилась возможность дополнить сведения энциклопедии и сколько-нибудь связно рассказать о жизни и работе М. В. Келдыша в 1947–1961 гг., в частности, о его деятельности в Реактивном научно-исследовательском институте. Работы по созданию ракетной техники, в первую очередь – ракетных двигателей, велись тогда в стране широким фронтом. Вскоре выяснилось, что в применении к самолетам газотурбинные воздушно-реактивные двигатели вне конкуренции. Этой первоочередной задачей был занят Центральный институт авиационного моторостроения. РНИИ (переименованный в НИИ-1 МАП) был ориентирован на создание двигателей для ракет дальнего действия – жидкостных реактивных двигателей для баллистических ракет (БР) и прямоточных воздушно-реактивных двигателей для крылатых ракет (КР) (а также стратопланов-перехватчиков).

Эскизный проект крылатой ракеты дальнего действия был проработан сначала в ОКБ Королева. Тогда же Сергей Павлович провел комплексный сравнительный анализ, выявивший возможности и пути создания межконтинентальных БР и КР. На основе этого анализа было решено передать все дальнейшие работы над МКР в авиационную промышленность с тем, чтобы ОКБ сосредоточило усилия на скорейшем создании двухступенчатой МБР как наиболее близкой и простой перспективе. Научное руководство научно-исследовательскими работами в НИИ-1 и опытно-конструкторскими работами в ведущих авиационных КБ по созданию МКР (проект «Буря») было возложено на М. В. Келдыша. В организованном им специальном подразделении НИИ-1 вскоре были решены основные проблемы создания такой ракетной техники, включая принципиально новые для того времени задачи баллистики, астронавигации и длительной теплозащиты, которые быстро нашли широкое применение и для МБР и в другой ракетно-космической и авиационной технике.

Первая в мире межконтинентальная крылатая ракета «Буря» была успешно испытана в 1959 г., показав гораздо более высокие летные характеристики, чем разрабатывавшаяся в те же годы американская МКР «Навахо». Тридцать лет отделяют испытания «Бури» от первого полета советского крылатого космического корабля-челнока «Буран». За эти тридцать лет многое изменилось. И уже с иными целями, надо надеяться, будут взлетать над Землей крылатые ракеты.

В те же 1949–1951 гг. М. В. Келдыш с сотрудниками как в НИИ-1, так и в Математическом институте АН СССР выполнил цикл работ, посвященных анализу и определению оптимальных схем и характеристик составных ракет. Эти работы помогли С.П. сделать окончательный выбор схемы его двухступенчатой ракеты Р-7 и серьезно улучшить ее летные характеристики. Были и многие другие разработки по тематике ОКБ, в которых принимал личное участие М. В. (о некоторых из них будет упомянуто ниже). Кроме того, в 1950–1961 гг. он оставался научным руководителем всего Реактивного НИИ-1.

Руководители советской ракетной программы 40–50-х годов М. В. Келдыш и С. П. Королев были совершенно разными людьми и внешне, и по стилю поведения. Их роднило главное – исключительная заряженность на дело. И никаких амбиций – твое или мое, кто предложил данную идею – свой сотрудник или чужой; главное – какой эффект она дает. Эта общая черта привлекала к ним сердца сотрудников, несмотря на то, что характеры у них были сложные и тяжелые, и успешно работать с ними могли только энтузиасты. Обаяние таких незаурядных личностей как Мстислав Всеволодович и Сергей Павлович было неотразимо и для прекрасной половины рода человеческого. И даже «аппаратные» дамы заражались масштабностью их космических проектов и считали долгом содействовать их реализации.

С 1951 г. М. В. Келдыш не только научный руководитель НИИ-1, но и заместитель директора Математического института им. В. А. Стеклова АН СССР, курирующий его прикладные подразделения, в том числе расчетное бюро, обеспечивавшее работы по «атомной проблеме», и группу ракетодинамики. На их базе Мстислав Всеволодович в 1953 г. организует Отделение прикладной математики МИАН СССР, переименованное в 1966 г. в Институт прикладной математики. Ныне этот институт, бессменным директором которого с 1953 по 1978 г. был М. В. Келдыш, носит его имя.

В 50-е годы принципиальные трудности по созданию ракетно-ядерного оружия были преодолены. В 1953–1955 гг. состоялись первые испытания советских водородных бомб, а вскоре прошли успешные запуски советских МБР. М. В. Келдышу и С. П. Королеву «за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания Правительства» 11 сентября 1956 г. были присвоены звания Героев Социалистического Труда, а 27 декабря 1957 г. «за выполнение особого задания Правительства» присуждена Ленинская премия. Перед этим Сергей Павлович Королев был избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 1957 г. был полностью реабилитирован по обвинениям тридцать восьмого года. Для Мстислава Всеволодовича многие формальные сложности окончились в феврале 1948 г., когда его на очень непросто проходившем партийном собрании НИИ-1 приняли кандидатом в члены ВКП(б). Когда М. В. изложил все детали своей биографии, встал начальник инструментально-технического бюро и вопросил: «Товарищи, кого мы принимаем в партию?». Последовало замешательство. Положение спас присутствовавший секретарь райкома, заявивший: «Товарищи! Партия и правительство доверили товарищу Келдышу руководство вашим институтом. Я думаю, что вы поступите правильно, если примете его в ряды ВКП(б)». Впрочем, здесь, может быть, стоит заметить, что некоторые минусы биографии Келдыша шли ему тогда в плюс. Поскольку упоминавшийся выше куратор первого главного управления не только вовсю эксплуатировал труд ученых «зеков» в закрытых «шарашках» своего ведомства, но и широко использовал ученых, в семьях которых были расстрелянные и репресированные. Он считал, что такие работают старательнее, и ими легче управлять.

4 октября 1957 г. был запущен первый искусственный спутник Земли. Решение директивных органов о таком запуске было принято еще в августе 1955 г. Сама же работа, связанная с подготовкой запуска ИСЗ, началась гораздо раньше, еще до обращения М. К. Тихонравова, С. П. Королева и М. В. Келдыша в 1954 г. в правительство СССР на эту тему. В частности, в НИИ-1 под руководством Келдыша Б. В. Раушенбахом и Е. Н. Токарем был разработан аванпроект системы активной ориентации спутника. Тогда же в Отделении прикладной математики Д. Е. Охоцимский первым в мире разработал пассивную систему ориентации, оказавшуюся весьма практичной. Проводилось баллистическое проектирование. В этой связи еще в 1953 г. Т. М. Энеев в ОПМ МИАН СССР рассмотрел баллистический спуск аппарата с орбиты и показал его приемлемость для пилотируемого полета. (Именно таким способом возвращались с орбиты пилотируемые корабли «Восток» и «Восход».) Кроме того, М. В. Келдыш координировал работы Академии наук по созданию научной аппаратуры для внеземных исследований и был (с 1956 г.) председателем специальной комиссии Президиума АН СССР по ИСЗ.

Много позже М. В. Келдыш примерно в таких словах вспоминал о том времени: «Мы работали самозабвенно, но не задумывались о значении своей работы. И только когда, едва отдышавшись после запуска, мы услышали, как воспринимают этот запуск во всем мире, мы поняли, что начался космический век человечества». А дальше темп работы только убыстрялся, потому что открывались возможности осуществить все более смелые и дерзкие проекты.

Еще не полетели в космос научные приборы на третьем ИСЗ, как начинаются подготовительные работы по лунной программе, даже оценивается, сколь хорошо будет виден с Земли взрыв на Луне атомной бомбы, доставленной туда лунником (к счастью, от этой идеи быстро отказались). Еще не была сфотографирована обратная сторона Луны, как под руководством М. В. Келдыша было выполнено теоретическое исследование по динамике полета к Марсу и Венере, где был обоснован высокоэкономичный метод разгона космической ракеты с промежуточным выводом четвертой ступени на орбиту ИСЗ. Свое пятидесятилетие М. В. Келдыш отметил на Байконуре, шел февраль 1961 г.

«Советский человек в Космосе!», – эта новость облетела 12 апреля 1961 г. весь земной шар вслед за кораблем «Восток». Полет Юрия Алексеевича Гагарина стал апофеозом советской космической программы. Президиум Верховного Совета СССР указом от 17 июня 1961 г. «За особые заслуги в развитии ракетной техники, в создании и успешном запуске первого в мире космического корабля “Восток” с человеком на борту» наградил С. П. Королева, М. В. Келдыша и курировавшего ракетно-космическую программу Д. Ф. Устинова вторыми золотыми медалями «Серп и Молот». За выдающиеся заслуги в развитии ракетной техники и обеспечение успешного полета в космическое пространство на корабле-спутнике «Восток» стал трижды Героем Социалистического Труда Никита Сергеевич Хрущев, санкционировавший в 1958 г. с подачи Королева и Келдыша подключение новых мощностей промышленности к советской космической программе. Тогдашний Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев, вручавший в Кремле 19 июня 1961 г. золотые звезды, сам стал (в первый раз) Героем как недавний секретарь ЦК по оборонным вопросам. В текущем году отмечается очередная годовщина первого запуска в космос корабля-спутника с человеком на борту. Эта дата, как и деятельность С. П. Королева и М. В. Келдыша, может вызывать противоречивые чувства. Этот запуск принес мировое признание советской науке и технике, но он был невозможен без подключения новых мощностей промышленности к советской космической программе, на что пошло руководство страны по ходатайству Королева и Келдыша. Эта переориентация ослабила возможности промышленности страны удовлетворять насущные потребности своего народа. Об этом тогда не только говорили, но и писали в газетах под заголовками: «Не рано ли заигрывать с Луной?».

Но не будем торопиться с окончательными выводами. Космический корабль под названием «Земля» по оценкам современных экологов (см. В. Дальник (?) «Демографический взрыв глазами биолога», ж. «Знание-сила» № 3, 1990 г.) может обеспечить долгое время цивилизованную жизнь не более 500 млн пассажиров.

Но сейчас население Земли в 10 раз больше. Для его обеспечения приходится тратить невосполнимые ресурсы, не только энергетические (нефть, уголь), накопленные Землей за 5 млрд лет ее существования, но и материалы (уран и т. п.), полученные Землей от протопланетного облака, из сгустка которого она образовалась. Поскольку о сознательном сокращении человечества в 10 раз говорить трудно, то для сохранения рода человеческого придется в близком будущем начать эксплуатировать ресурсы всей солнечной системы, причем не только энергетические. Это потребует реализации гигантских космических программ, включая создание космических поселений и космических заводов, проекты которых всерьез обсуждаются не только фантастами, но и учеными-футурологами. Деятельность М. В. Келдыша и С. П. Королева во многом перевела эти проекты из сферы чистой фантастики в проработки аванпроектов. Так что не будем спешить с оценками…

Избрание М. В. Келдыша в мае 1961 г. президентом Академии наук СССР означало заслуженное признание его выдающихся способностей не только как разностороннего ученого, но и как блестящего организатора науки. «Деловитость – наиболее заметное качество Мстислава Всеволодовича, проявившееся прежде всего в его умении без громких фраз и суеты организовать и с минимальными затратами времени направить работу больших коллективов людей, – вспоминает видный советский военачальник В. Ф. Толубко. – Его спокойная рассудительность вселяла уверенность в успехе порученной работы у всех, кому предстояло ее выполнить. Хотя случалось так, что до его вмешательства трудности казались неразрешимыми». Десять лет спустя за исключительные заслуги перед государством в развитии советской науки и техники, большую научную и общественно-политическую деятельность и в связи с шестидесятилетием ему в третий раз была вручена медаль Героя Социалистического Труда, золотая медаль «Серп и молот» III / № 11. (До него звание трижды Героя Социалистического Труда получили в разное время: Б. Л. Ванников, Н. Л. Духов, Я. Б. Зельдович, И. В. Курчатов, А. Д. Сахаров, Е. П. Славский, X. Турсункулов, Ю. Б. Харитон, Н. С. Хрущев, К. И. Щелкин).

Говоря о деятельности Келдыша – президента, обязательно добавляют, что он (математик) стоял у истоков развития молекулярной биологии и современной генетики в нашей стране. Да, он сумел провести на чисто организационном уровне разоблачение псевдонаучных концепций лысенковщины. Но действовал как математик. Лысенко обещал партии и правительству молочные реки и кисельные берега и ссылался на достижения экспериментального академического хозяйства. Президент назначил комплексную проверку. Она подтвердила, что в хозяйстве удои действительно высокие. Но и снабжается кормами хозяйство за счет областных ресурсов много лучше окрестных колхозов. А если сравнивать по надоям на затраченную кормоединицу, то опытное хозяйство отстает от подмосковных передовиков. Далее, Лысенко отрицал значение искусственного отбора для закрепления в потомстве удойности и жирномолочности. И, действительно, формально отбраковки не проводилось. Но когда выполняли план мясопоставок, то на убой отправляли, естественно, самых низкоудойных коров. Так что отбор фактически был! Сходным образом обстояло дело и в других отраслях экспериментального хозяйства. Президиум Академии наук принял соответствующее постановление. Для работников аппарата ЦК этого было достаточно: они стали активно помогать ученым. Путь для исследований живой клетки и ее структур был открыт.

Но это – только финал истории. Вроде бы президент разобрался и помог развитию актуального направления науки. А вот некоторые факты предыстории. Вконец расстроенным я видел Мстислава Всеволодовича только один раз. Это было летом 1964 г. (за год до финала). Тогда Хрущев прожимал избрание активных лысенковцев в Академию. Когда я вошел в кабинет, М. В. сидел за столом у кремлевского прямого телефона совершенно подавленный. «Не огорчайтесь, Мстислав Всеволодович, – сказал я, – Лукьяненко и Пустовойт действительно выдающиеся селекционеры». «Как, Вы уже знаете?» – спросил М. В. и даже, как мне показалось, чуть улыбнулся. Перед Хрущевым свою четкую позицию он только что отстоял: заслуженные практики – да, а очковтиратели – в Академию не прошли.

Когда в конце 1985 г. мы готовили материалы к 75-летию Мстислава Всеволодовича, согласился поделиться воспоминаниями о нем академик Николай Николаевич Семенов. И вспомнил, что еще в 1948 г. Келдыш на заседании Президиума Академии наук выступал против «бредней» Лысенко. Сперва Семенову не поверили, решили, что он что-то путает. Но Н.Н. настаивал на своем. Подняли протоколы заседаний Президиума за 1948 г. – действительно, выступал. Принципиальным в науке он был всегда.

Сейчас в печати появилось много воспоминаний о конце эпохи Лысенко и роли того или иного ученого в развенчании антинаучных концепций Лысенко. Среди них и академик И. Е. Тамм, пропагандировавший среди физиков идеи молекулярной биологии и открытие материального носителя наследственности – двойной спирали ДНК, и его ученик академик А. Д. Сахаров, смело выступивший на общем собрании против избрания лысенковцев в Академию. Велики организационные заслуги академика Л. А. Арцимовича, тогда академика-секретаря отделения физико-математических наук, вдохновившего проверку хозяйства Лысенко. Но последнее слово было за президентом Академии наук. Это подтверждают воспоминания члена-корреспондента АН СССР Владимира Ивановича Сифорова (в те годы – зам. министра радиотехнической промышленности и члена президиума Высшей аттестационной комиссии), которыми он поделился с нами летом 1990 г. По его словам Т. Д. Лысенко после решения Академии решил пойти знакомым путем и отправился на Старую площадь, однако, желанной поддержки не получил. Его обида и огорчение были столь велики, что вечером того же дня на заседании президиума ВАК он поделился своими переживаниями с соседом, которым был В. И. Сифоров. Вот его рассказ в передаче Сифорова. Произошел диалог:

«Я пришел, Леонид Ильич, поговорить о положении мичуринской биологии». – «А что, мичуринская биология – это наука?» – «Конечно наука, Леонид Ильич». – «Тогда Вы ошиблись адресом, Вам надо на Ленинский проспект. У нас за науку отвечает Келдыш».

Последняя формулировка врезалась в память Владимира Ивановича. Передавая рассказ Лысенко, он повторил ее несколько раз. Сейчас уже трудно документально подтвердить эту историю. Но суть ситуации, сложившейся в 1965 г., она передает правильно. Только огромный авторитет М. В. Келдыша как руководителя науки и доверие к нему со стороны руководства страны перевесили демагогию Лысенко и убедили аппарат ЦК.

О деятельности Келдыша – президента Академии наук тепло вспоминают и его коллеги по работе в президиуме АН, и крупные ученые, которых он активно привлекал к участию в работе координационных советов и рабочих групп, призванных определять стратегию научного поиска. Я же ограничусь лишь несколькими малоизвестными, но характерными штрихами.

М. В. Келдыш более ясно, более полно, чем даже профессиональные военные, понимал, что к термоядерной войне нельзя подходить с меркой и опытом прежних войн. Выступая в июле 1962 г. на Всемирном конгрессе за всеобщее разоружение и мир, он говорил: «Ученые создали современное ракетно-ядерное оружие. Священный долг ученых не только не допустить, чтобы это оружие было применено, но и добиться его запрещения и уничтожения. Ученые должны использовать все свое влияние, весь свой авторитет в народе, в парламентах, чтобы не допустить развязывания новой мировой войны.

Сегодня ученый не имеет права замкнуться в той сфере, в которой он работает, и отвергнуть общественную деятельность как нечто чужеродное, несовместимое с наукой».

Одним из путей достижения взаимопонимания и сближения людей разных стран М. В. Келдыш считал работу над интернациональными научными и техническими проектами. Сам он внес огромный личный вклад в развитие пилотируемых полетов по программе «Интеркосмос» и, конечно, в подготовку и осуществление совместного советско-американского космического полета «Союз-Аполлон», наглядно показавшего, что научно-техническое сотрудничество СССР и США может быть эффективным и плодотворным.

Групповой снимок астронавтов и космонавтов – участников совместного полета – с их дарственной надписью Мстислав Всеволодович поставил в своем кабинете на почетное место.

Когда в день 65-летия сотрудники Института прикладной математики поздравляли своего директора, они в первую очередь отметили его честность, бескомпромиссность и объективность в науке и в руководстве научными исследованиями. Эти же качества плюс государственный подход он проявлял, возглавляя многочисленные экспертные комиссии. В начале 60-х годов коллектив под руководством академика В. Н. Челомея разработал мощную ракету-носитель «Протон». Проект ее был весьма перспективным, хотя и не лишенным некоторых недостатков. Чтобы обеспечить себе дополнительный комфорт, Челомей взял на работу сына Н. С. Хрущева. Но вскоре после успешного запуска «Протона» Первый секретарь ушел в отставку. Тут же последовали санкции, и КБ попытались сильно «раздеть». Мстислав Всеволодович сумел воспротивиться этому. Более того, как председатель экспертной комиссии он настоял на продолжении работ по «Протону», даже вызвав некоторую ревность Сергея Павловича, модернизировавшего свой носитель Н-1. Жизнь подтвердила правильность позиции Келдыша. «Протон» обеспечил дальние космические запуски на многие последующие годы.

В мае 1971 г. Андрею Дмитриевичу Сахарову исполнялось 50 лет. В связи с этим группа ветеранов «атомного проекта» предложила преподнести ему адрес от старых коллег из Института прикладной математики. Мстислав Всеволодович одобрил инициативу подчиненных и первым подписал адрес. Подписал его и заместитель по науке академик А. Н. Тихонов, и многие другие. Инициаторы отвезли адрес А. Д. Сахарову домой, во 2-ой Щукинский проезд (тогда он вернулся в ФИАН, отойдя от оборонных работ). А.Д.С. был очень тронут вниманием, и с удовольствием расшифровывал замысловатые подписи. Можно по-разному относиться к антисахаровским печатным заявлениям (в частности, академики Е. И. Забабахин и Я. Б. Зельдович, сотоварищи А. Д. Сахарова по работе над термоядерным оружием, их не подписывали). Но и президент М. В. Келдыш, и президент А. П. Александров так или иначе сделали, как они сами считали, главное – не допустили исключения Сахарова из Академии. Разговор Брежнева с Келдышем на эту тему закончился на такой ноте: «Боишься академиков?» – «Я сам академик», – ответил Мстислав Всеволодович.

Разумеется, не все проекты, проводившиеся Академией в годы президентства Келдыша, увенчались полным успехом. Еще в самом начале своей деятельности в 1961 г. Мстислав Всеволодович обратил внимание на необходимость более интенсивного развития экономических исследований, более основательного изучения, а затем и практического использования объективных экономических законов, применения математических методов и вычислительной техники. В середине 60-х годов был создан Центральный экономико-математический институт АН СССР. И вот в 1973 г. Правительство СССР поручило Академии наук составить перспективный план развития страны до 2000 г. Поручение было выполнено, но проект, разработанный специальной комиссией Президиума, был признан совершенно невыполнимым. Вероятно, когда-нибудь об этой истории расскажут более подробно. В итоге, Мстислав Всеволодович, задерживаясь в своем кабинете до полуночи, с карманным калькулятором в руках пытался в августе 1973 г. исправить положение. Результатом было сильное нервное истощение, наложившееся на запущенное заболевание сосудов, по поводу которого он полгода назад перенес тяжелую операцию. Стать прежним Келдышем он уже не смог.

Требовательный к другим, он еще более требовательным был к себе. Когда у него не стало сил работать с той же отдачей, что и раньше, он ушел в 1975 г. с поста президента. Ему предлагали остаться номинальным главой Академии, говорили: «Нам нужно Ваше имя, а работать за Вас будут Ваши помощники». Он говорил: «Я так работать не могу». Последний разговор с Брежневым продолжался полтора часа; Мстислав Всеволодович настоял на своей отставке. Ему было всего 64 года…

Последние месяцы жизни Мстислав Всеволодович интересовался проблемой создания солнечных электростанций на космической орбите. Он хорошо знал недостатки современной энергетики, загрязняющей окружающую среду своими отходами. Понимал он, что и овладение термоядерной энергией не является панацеей, так как и в термоядерном синтезе будут попутно образовываться нейтроны, хотя и в меньшем количестве, чем в атомном котле. А энергия солнечных электростанций с орбиты по многим параметрам будет «чистой». Правда, и трудности стоят колоссальные. Легкую конструкцию сдует солнечный ветер, а тяжелые конструкции забрасывать в космос и трудно, и дорого. А ведь баллистика и навигация – это только часть трудностей. Нужны фотоэлементы, нужны преобразователи энергии, наконец, – передатчики энергии на Землю.

Работы было много, а сил оставалось все меньше. В пятницу 23 июня 1978 г. Мстислав Всеволодович съездил в поликлинику, кардиограмма была вроде бы нормальной. Затем рабочий день прошел, как обычно. Работал с ученым секретарем Комитета по Ленинским премиям, заседал с замами в Институте, «распушил» кое-кого за перестраховку. Мне внес поправки в подготовленные бумаги и велел принести их в исправленном виде в понедельник пораньше. Все, как обычно. Только глаза у него были очень грустные… В субботу его не стало.

Георгий Иванович Петров, сопровождавший М. В. во время осмотра научных институтов столицы Белоруссии, рассказал очень характерный для Келдыша эпизод. В одном из помещений сидела ученая дама, занимавшаяся вопросами кодирования и передачи научной информации. М. В. задал ей вопрос, та дельно ответила. М. В. заинтересовался, стал задавать еще вопросы. Завязавшийся разговор занял более пятнадцати минут, график осмотра института сорвался. Когда М. В. ушел, начальство в хвосте процессии стало распекать даму за задержку. Сотрудница не оправдывалась, а только потерянно повторяла: «Президент…, а понимает». Вот таким он и остался для меня – понимающим.

Мстислав Всеволодович похоронен на Красной площади, у Кремлевской стены. Каждые три года Академия наук присуждает Золотую медаль имени М. В. Келдыша «За выдающиеся научные работы в области прикладной математики и механики, а также теоретических исследований по освоению космического пространства» с премией. Стоят рядом на Аллее героев космоса памятники Главному конструктору и Теоретику космонавтики. И зимой, и летом бороздит земные океаны флагман научного флота Академии – корабль «Академик Мстислав Келдыш». На видимой стороне Луны рядом с цирками Атласа и Геркулеса расположился кратер Келдыша. За четыре с лишним года совершает свой оборот вокруг Солнца малая планета «Келдыш».

Владимир Белецкий

О М. В. Келдыше

Студентам механико-математического факультета МГУ 50-х годов (к ним принадлежал и я) сильно повезло, я считаю, с блестящей плеядой лекторов. Лекции нам читали Н. Г. Четаев, А. П. Минаков (механика), Л. А. Тумаркин (математический анализ), Б. Н. Делоне (аналитическая геометрия), С. Л. Соболев (уравнения математической физики), Н. Д. Моисеев (история механики), В. В. Голубев и А. А. Космодемьянский (специальные курсы) и другие выдающиеся ученые и педагоги.

Курс теории функций комплексного переменного нам читал Мстислав Всеволодович Келдыш.

Он вошел в аудиторию на первую лекцию своей частой походкой, несколько наклоняясь вперед всем корпусом. Черные глаза, густые черные брови, седеющая шевелюра того благородного оттенка, который называют «стальным» – и, в тон всему облику, костюм из материала с серебристой искрой, ладно охватывающий его стройную фигуру, – вот наши впечатления – впечатления «первого взгляда» на нового лектора.

Женская половина курса тихо ахнула. Да и мужская половина, я полагаю, равнодушной не осталась. Приятно посмотреть на человека, во всем изящного!

Лекции он читал спокойно, деловито, не отвлекаясь ни на минуту на посторонние реплики или высказывания и с высоким профессиональным мастерством. На том уровне этого мастерства, когда в малом сказано многое, но ничего – лишнего. Конечно, никаких конспектов или вынимаемых из кармана бумажек не было. Лекторы мехмата – в огромном своем большинстве – читают лекции наизусть, и М. В. Келдыш не составлял исключения.

Иногда – очень редко, два или три раза за весь курс, – он останавливался посреди лекции, несколько удивленный тем, что получается. С легкой смущенной улыбкой пробегал глазами написанное на доске, быстро находил описку (хорошо известный мехматовцам феномен «потери знака») – и лекция шла своим чередом. На заминку уходило полторы-две минуты, не более того.

Мне предстояло впереди двадцать пять лет работы в институте, им руководимом, но я в то время еще не знал этого.

Ему тогда было сорок лет.

* * *

На семинаре А. А. Космодемьянского на меня произвели глубокое впечатление доклады В. А. Егорова – тогда аспиранта МГУ – об оптимальных задачах динамики ракет, и чуть позже я обратился к В. А. Егорову с просьбой порекомендовать институт, в котором – по окончании МГУ – можно было бы работать по проблемам динамики ракет и механики космического полета. Шел 1954 год.

С осени 1954 года я уже работал вместе с В. А. Егоровым, В. А. Сарычевым, Т. М. Энеевым в небольшом тогда отделе Д. Е. Охоцимского в Отделении прикладной математики МИАН и с некоторым изумлением обнаружил, что руководителем Отделения является М. В. Келдыш. По своей студенческой ограниченности, я представлял академика Келдыша как специалиста-математика, совершенно чуждого волновавшим меня проблемам (динамика космического полета, динамика ракет).

Первый же месяц работы в ОПМ развеял мои невежественные заблуждения на этот счет. Я почувствовал, что попал в самую гущу назревающих событий в исследовании космоса и что зреют эти события – не в последнюю очередь – благодаря авторитетной, деловитой и целеустремленной деятельности М. В. Келдыша. Он определял стиль и направление исследований в динамике космического полета. Сейчас деятельность школы М. В. Келдыша известна всему миру.

* * *

Чисто внешнее впечатление о М. В. Келдыше – директоре ОПМ (впоследствии – ИПМ АН СССР) вполне отвечали первому – студенческому – впечатлению. Всегда безукоризненно и со вкусом одет, элегантен, строен. Ходит быстро, наклонясь корпусом вперед. Слушая собеседника, обычно глядит ему в глаза. Взгляд черных глаз М. В. Келдыша – чуть исподлобья, из под густых черных бровей, глубокий и все понимающий – нелегко переносился.

Судя по некоторым мемуарам, похожее впечатление производил на людей взгляд другого гения – Льва Николаевича Толстого.

Много курил и делал это очень красиво. Глядя на то, как изящно и со вкусом курит М. В. Келдыш, мне – никогда не курившему человеку – тоже порой хотелось закурить.

Его рабочий стол в кабинете стоит торцом к той стене, на которой висит небольшая доска. Когда докладчик пишет что-либо на этой доске, М. В., не разворачивая корпуса, следит за выкладками докладчика, резко повернув голову к плечу. Этот резкий, как на древнеегипетских рисунках, поворот головы был для М. В., по-видимому, совершенно естественен. С таким поворотом головы его можно увидеть и на некоторых фотографиях – ну, хотя бы на одной из фотографий камчатской серии. Той самой, где весело улыбающийся М. В. повернулся к молодому вулканологу, протягивающему к М. В. огромную кружку. С чаем, надо думать.

Здороваясь с сотрудниками института, он не имел привычки протягивать руку для пожатия. Когда это изредка все же случалось, можно было почувствовать, что кисть его руки неожиданно невелика, в меру твердая.

С годами стальной цвет его волос сменился чисто белым, но брови оставались теми же черными и густыми еще очень долго. В последние два-три года его жизни поседели и брови…

* * *

В стиль работы М. В. входила привычка по каждому вопросу получать сведения из «первых рук» – от людей, которым поручена разработка данного вопроса. Этого правила М. В. придерживался неукоснительно, независимо от должности, звания и возраста исполнителя.

1958 год, недавно запущен третий советский спутник – фактически первая научная лаборатория в космосе. Довольно неожиданно для меня Л. Ф. Калякина – референт М. В. Келдыша – вызывает меня к нему. Вхожу в кабинет – вижу – сидят М. В. Келдыш, С. Н. Вернов, Д. Е. Охоцимский и еще два-три человека недосягаемо высоких в моих глазах – глазах молодого младшего научного сотрудника, еще не имеющего ни степеней, ни званий. Волнуюсь.

М. В. просит рассказать им о динамике вращательного движения спутника: как он вертится? Какие периоды? Какие углы, и как они меняются? Это – мое дело! Оно мне поручено. Больше не волнуюсь, рассказываю, быстро набрасывая мелом чертежи на доске. М. В. внимательно следит за рассказом, повернув, по обыкновению, голову резко к плечу и поглядывая исподлобья. Я уже и совсем спокоен – ситуация мне представляется прозрачной: на совещании зашел разговор о вращении и ориентации спутников, и М. В., как и в любом другом вопросе, предпочел услышать не общие рассуждения – пусть крупных ученых, – а конкретные сведения от человека, который этим делом занят.

* * *

М. В. – сухой, деловитый, сурово требовательный в работе; а вне рабочей обстановки – непринужден, в меру улыбчив, в меру весел, приятен в общении. В первые «космические годы» он с удовольствием приходил на наши локальные праздники в отделе Д. Е. Охоцимского. Иногда мы их проводили за общим столом в подвальчике нашего Института, и М. В. со вкусом подпевал застольному хору, исполнявшему под мастерским управлением М. Л. Лидова комические студенческие песни на темы трагедий Шекспира.

Шутку ценил и любил. К празднованию 10-летия Института мы выпустили огромную, на многих листах, юмористическую стенную газету. Я тогда был главным редактором институтской стенгазеты, и мы устроили Мстиславу Всеволодовичу маленькую экскурсию вдоль стен с этими листами. Он сильно смеялся над плакатом (нарисованным В. А. Сильвинским) со знаменитым текстом «на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы»… Под этим текстом был изображен страшный инопланетный зверюга, заглатывающий космонавта, оставившего те самые следы…

Отдел Д. Е. Охоцимского к 60-летию М. В. преподнес ему юмористический адрес, тонко разрисованный Г. Б. Ефимовым на сюжеты ряда научных проблем института; рисунки сопровождались двустишиями. Вот некоторые из них.

Долго жидкость изучали —

Нас качало, мы качали…

(это – о движении жидких компонент топлива в баках ракет). Или

Мы всему СССР

По пассивности пример!

(намек на ведущую роль института в теории пассивной стабилизации искусственных спутников).

Движется наш общий друг

Не вперед, а все – вокруг.

(тема: движение искусственного спутника вокруг собственного центра масс). И даже

Занимались сильным взрывом,

Но отделались счастливо!

Адрес ему очень понравился, и М. В. хранил его дома. Теперь он в музее.

Однажды на торжестве нашего отдела в ресторане «Славянский базар» были поданы совершенно несъедобные цыплята – якобы табака. Это дало повод В. А. Егорову рассказать о пользе лечебного голодания. Пикантность рассказа состояла в том, что В. А. Егоров занимался лечебным голоданием не в какой-либо клинике, а, так сказать, в порядке личной инициативы, используя лишь свои совершенно феноменальные волевые качества. М. В., смеясь, сказал, что стоило попробовать сырую курицу ради того, чтобы услышать столь незаурядную историю!

Здесь уместно вспомнить, что еще в 1953 г. под руководством М. В. Келдыша В. А. Егоров начал работу по исследованию траекторий полетов к Луне – это в то время, когда до полета еще только первого спутника было четыре года! Сейчас эти исследования Всеволода Александровича Егорова по праву вошли в золотой фонд механики…

* * *

В те далекие годы мне часто снился красочный сон: в бескрайней степи из-за горизонта медленно всплывает огромная, ослепительно белая ракета и, набрав ускорение, уносится в голубое безоблачное небо… Сны сбываются иногда. Вскоре я увидел эту картину наяву. Был раскаленный июнь 1965 г., степь дышала зноем; время от времени небольшой тушканчик проскакивал по степи: несколько прыжков, остановится, осмотрится – и прыгает дальше. Мы ждали на наблюдательном пункте пуска ракеты с первым спутником серии «Протон» – многотонной космической научной станцией. Все было, как в многократно виденном сне: огромная белая ракета зависла на степью и, все более ускоряясь, ушла в голубое небо. «Улетают с Земли эти странные храмы», как сказал поэт…

С пуском «Протона» кончилась моя многодневная работа на космодроме, и на другое утро я улетал в Москву. Стою у степного аэродрома в ожидании посадки на самолет, по случаю несусветной жары на мне – настежь распахнутая рубаха на голом теле. Подъезжает белая «Волга». Из нее – в белом костюме – выходит М. В. Келдыш. Увидел меня, улыбаясь, подошел, поздоровался и… поздравил с тем, что ВАК только что утвердил мою докторскую, защищенную три месяца назад на Совете ИПМ. Оказывается он, М. В., уже имеет такие сведения и здесь, на раскаленном космодроме, среди массы трудных забот и дел, не забыл сообщить своему сотруднику приятную новость. Надо ли говорить, что такое запоминается на всю жизнь.

* * *

Мы – всем институтом – заочно называли его уважительно: «Шеф». Это была наша привилегия – так его называть. Называли его еще, и не только сотрудники института, – «эМВэ».

Михаил Львович Лидов, будучи уже очень известным ученым, не имел даже кандидатской ученой степени – ситуация, типичная для сотрудников ИПМ 60-х годов. Полная отдача общему делу не оставляла ни времени, ни желания для оформления диссертаций. Наконец, настал день защиты – М. Л. Лидов, минуя кандидатскую степень, представлял совокупность своих работ на соискание ученой степени доктора физико-математических наук. Было это в 1965 г. На защите М. Л. Лидов продемонстрировал не только богатство и важность результатов – но и целую коллекцию методов исследования. Было пущено в ход все: аналитические и полуаналитические методы, качественный анализ и детальные числовые расчеты на ЭВМ. На эту сторону дела особо обратил внимание М. В. Келдыш, выступая в поддержку соискателя. М. В. сказал запоминающиеся слова: «Настоящий ученый не останавливается перед выбором средств исследования». Имея в виду, что главная цель исследования – конкретный результат, и надо уметь найти и использовать самое подходящее для его получения средство. «Лучшее – враг хорошего» – часто говорил М. В., пресекая попытки увязнуть в длительном анализе второстепенных деталей в ущерб быстрому и качественному достижению главного результата.

* * *

Будучи выдающимся математиком, М. В., по-видимому, не являлся сторонником модного сверхабстрактного способа изложения математики. Во всяком случае, на одном из заседаний ученого Совета ИПМ М. В. – пришлось к слову – с улыбкой сказал, что Бурбаки он не читал, хотя иногда и хочется посмотреть, как они, Бурбаки, подают материал.

Думаю, что М. В. обладал абсолютной эрудицией в математике и механике, и примеров тому – легион. Назову один. В 1965 или 1966 г. Альберт Макарьевич Молчанов, будучи тогда сотрудником нашего института, рассказал М. В. Келдышу о своей – ныне знаменитой – гипотезе полной резонансности Солнечной системы. Суть этой гипотезы в том, что планеты Солнечной системы движутся не по случайным орбитам, а по «избранным» – таким, что угловые скорости планет находятся в простых целочисленных отношениях друг к другу. М. В. Келдыш с интересом и пониманием отнесся к темпераментному рассказу А. М. Молчанова и тут же, «не сходя с места», извлек из недр своей памяти и изложил Альберту Макарьевичу работу Н. Г. Четаева, опубликованную в 1931 г. в трудах Казанского университета. В этой работе Н. Г. Четаев впервые сформулировал идею «избранности» траекторий динамики. Об этом случае мне рассказал А. М. Молчанов.

Интерес к проблеме «избранности» траекторий динамики и резонансным проблемам механики М. В. Келдыш сохранил до последних своих дней. Одно из самых светлых воспоминаний моей жизни – мое выступление об исследовании резонансных вращений небесных тел на семинаре ИПМ, руководимом М. В. Келдышем. Доложить свои результаты на этом семинаре – высшая апробация для любого ученого. М. В. Келдыш был тогда уже очень болен, утомлен, мрачноват. Тем ценнее для меня было его незатухающее внимание ко всему ходу доклада и возникшей дискуссии, в которой участвовали А. Н. Тихонов, К. И. Бабенко, М. Л. Лидов и другие ученые. М. В. вникал в детали, направлял дискуссию и создал у аудитории и у самого докладчика ощущение научной значимости происходящего.

В июле 1976 г. я принес М. В. Келдышу новую работу: «Экстремальные свойства резонансных движений», выполненную вместе с моим аспирантом. В институтской приемной М. В. Келдыша референт Л. Ф. Калякина стала, как положено, допрашивать меня о цели визита. Она предпочитала, чтобы М. В. сам вызывал подчиненных, и оберегала его покой от малозначительных посещений.

– Людмила Федоровна, – говорю, – я хочу попросить у Шефа представления работы к публикации в Докладах Академии наук – туда никак нельзя без представления академика!

– Да знаю я! – говорит Людмила Федоровна. – А он об этой работе знает?

– Знает проблему, но эту конкретную работу еще не знает. Вот и хочу рассказать!

– Ну вот, еще и рассказывать будешь…

– Людмила Федоровна! Уверяю Вас, я ему хочу доставить удовольствие!

– Ладно, уж, – зашла в кабинет на минутку, вышла, – иди, доставляй.

Захожу в кабинет. Здороваюсь. М. В. – приветлив. Объясняю цель визита – хотел бы получить представление для публикации новой работы в ДАН.

– Расскажите работу, – говорит М. В.

Довольно подробно рассказываю идеи, метод исследования и результаты работы, показывая по ходу дела графики. Их – четыре, и все четыре М. В. внимательно проглядывает.

– Это всё численные результаты? – спрашивает М. В.

– Да! Это численный эксперимент, подтверждающий выдвинутую в работе гипотезу.

– А как насчет строгих доказательств?

– Есть некоторые соображения, но я их, Мстислав Всеволодович, не готов еще обсуждать.

– Хорошо. Теперь я хотел бы сам прочитать текст статьи.

– Пожалуйста.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание, М. В. читает статью от начала до конца.

– Вот у Вас написано, – говорит М. В., – на резонансах «силы действуют сильнее». Что это значит?

– Это огрубленная характеристика ситуации экстремальности силовых полей. В этой статье так и написано: «грубо говоря». Точный смысл этого утверждения сформулирован ниже: среднее значение возмущающего потенциала достигает экстремумов на резонансных движениях.

– Хорошо, – говорит М. В. И, помолчав: – Я представляю эту работу в ДАН.

– Спасибо.

Несколько помедлив, М. В. достает ручку, размашисто пишет на статье представление. Ставит подпись и дату: 30 июля 1976 г.

* * *

М. В. Келдышу оставалось жить два года… Он весь погружен в дела Института и, несмотря на болезненное состояние, не пропускает ни одного институтского собрания. При этом, естественно, ему не нравится, когда кто-то отсутствует. Сидя как-то в президиуме институтского собрания и оглядывая зал, М. В. с неудовольствием замечает сидящему рядом А. К. Платонову, что, вот, нет Бабенко, нет Белецкого… А. К. Платонов передал мне это потом. Казалось бы – выговор, а – приятно!

С самого начала работы в ИПМ – с 1954 г. – и до последних дней жизни М. В. Келдыша, при любой с ним встрече – в кабинете ли, на семинаре, на собрании – у меня было ощущение присутствия человека необыкновенного, выдающегося, гениального.

Мне кажется, что подобные чувства М. В. Келдыш пробуждал у всех его знавших.

Арсений Замостьянов

Сергей Вавилов

Вавилов, брат Вавилова

Как брат репрессированного академика стал президентом академии наук СССР?

Как правило, наши знания о Сергее Ивановича Вавилове исчерпываются этим горьким парадоксом: родной брат «врага народа» занял одно из главных мест в советском пантеоне, не сходил с первых полос газет, восседал в Президиумах рядом с членами Политбюро ЦК. Его изображали на плакатах и почтовых марках. Всё это так. Но он был ещё и крупнейшим учёным своего времени.

Со Средней Пресни

130 лет назад, 24 марта 1891 года, в почтенной семье московского купца 2-й гильдии родился Сергей Иванович Вавилов – будущий академик и физик от Бога. Его отец был выходцем из крестьян, но сколотил солидное состояние и мечтал дать сыновьям дельное образование. Семья Вавиловых жила на Средней Пресне.

Ближайшим другом и образцом в жизни был для него старший брат Николай – будущий выдающийся биолог-генетик, уже тогда проявлявший яркие способности. Братья не только дотошно изучали биологию и физику, но и вели, вместе с друзьями, литературный кружок. Писатели – даже уже ушедшие из жизни – были тогда в России настоящими властителями дум. И будущие ученые горячо обсуждали романы Льва Толстого, Фёдора Достоевского, стихи Александра Блока… Однажды совсем ещё юный Сергей Вавилов мечтательно сказал: «Вот, если бы в науке у нас появилась такая глыба как Лев Толстой!» Но ещё важнее всю жизнь был для него Пушкин.

Отец был уверен, что сыновья продолжат его дело, станут промышленниками, придадут фамильному делу новый масштаб. И первое серьезное образование Вавилов получил в знаменитом в те годы коммерческом училище на Остоженке. Но уже тогда больше всего его, по примеру брата, занимала наука, только не биология, а физика. Он глотал мудреные книги, посещал лекции и сам тайком писал научные работы, весьма смелые. В набросках воспоминаний Сергей Иванович признавался: «Естествоиспытателем с широкими интересами и горизонтами я стал вполне годам к пятнадцати. Я прочитал Тимирязева, Мечникова, обзавелся определителями растений. Принимал я большое участие в микробиологических опытах Николая». И отец проявил мудрость. Он смирился с физическими и биологическими увлечениями сыновей и даже радовался их научным успехам. Сергей Вавилов окончил физико-математический факультет Московского университета, мечтал о науке, но, получив диплом в 1914 году, сразу ушел на фронт, в сапёрный батальон.

Первопроходцы советской науки

После 1917 года многое в стране разрушалось, сходило на нет – под ударами смуты, безвластия и голода. Менялись и устои университетского образования. Но науку государство даже в самые критические месяцы Гражданской войны старалось поддерживать. Власть верила, что инициатива ученых станет важным фактором в преодолении разрухи. Так было и в голодном 1918 году, когда его учитель, академик Пётр Лазарев, пригласил Сергея Вавилова в свой Институт физики и биофизики. Одновременно молодой лектор начал преподавать и в высшем техническом училище (будущем Бауманском), и в родном университете, постепенно привыкая к новым порядкам. Во многом он и ученые его поколения были первопроходцами, приноравливаясь к новым порядкам и задачам.

Выше всего на свете и в те годы, и позже он ценил «тонкость физического мышления», которую видел в таких учёных как академик Леонид Мандельштам (1879–1944), занимавшийся, прежде всего, радиофизикой. Таких – одержимых наукой – исследователей Вавилов искал среди молодых аспирантов, и иногда находил.

К началу 1930-х физика в СССР развивалась бурно, с опережением других наук. Сложился ученый мир, обособленный от низких истин жизни. А Сергей Иванович сказал в этой науке новое слово, основал научную школу физической оптики. То есть, был звездой первой величины.

Хотя еще известнее был его старший брат – всемирно известный генетик, президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук (ВАСХНИЛ). Но он оказался в самом пекле политизированной научной дискуссии о «вредительстве» ученых-генетиков. Это закончилось для старшего Вавилова несправедливым судом.

Брат врага народа

С тех пор судьба двух братьев Вавиловых различалась диаметрально. Старший оказался под арестом, суд приговорил его к расстрелу – как лидера никогда не существовавшей антисоветской Трудовой крестьянской партии. Потом высшую меру заменили двадцатью годами лишения свободы… Когда Николая Ивановича арестовали, младший брат записал в дневнике: «Всю жизнь неустанная, бешеная работа для родной страны, для народа. Вся жизнь в работе, никаких других увлечений. Неужто это было не видно и не ясно всем? Да что же еще нужно и можно требовать от людей? Это жестокая ошибка и несправедливость. Тем более жестокая, что она хуже смерти». Он несколько дней и ночей мучительно сочинял письмо Сталину, в котором доказывал невиновность брата. Писал о том, как предан науке Николай Иванович, как равнодушен к политике, как простодушен в интригах… Но потом понял: такое письмо только повредит брату. Заступничество родственника могут воспринять как некий заговор, как круговую поруку. Сергей Иванович уничтожил это письмо.

Николай Вавилов умер в начале 1943 года, в Саратовской тюрьме, его так и не рискнули перевести в шарашку, хотя бы частично вернуть в науку… При этом, его любимый брат Сергей Иванович был лауреатом, орденоносцем, всесоюзно известным ученым. Как раз в 1943 году он получил одну из своих Сталинских премий. А в 1945 году Вавилова-младшего избрали президентом Академии наук СССР. Но всем было известно: он не просто любил «разоблачённого» брата, но и с преклонялся перед ним – как перед великим ученым. В январе 1943 года, получив телеграмму о смерти Николая Ивановича, Сергей Вавилов напишет в дневнике: «Не верю. Из всех родных смертей самая жестокая. Обрываются последние нити. Реакция – самому умереть любым способом. А Николаю так хотелось жить. Господи, а может, все это ошибка?» Он понимал, что всё это могут прочитать, но не мог не изливать душу в дневнике. Да и «наверху» отлично знали о настроениях Сергея Вавилова, о том, что он горой стоит за брата и никогда его не предаст. Они и не требовали от него полной искренней верности. Достаточно было, что Вавилов-младший – крупный ученый и организатор науки, аккуратно выполняющий свои обязанности.

После смерти Николая Ивановича он существовал «сквозь депрессию». Конечно, не прекращал работать, участвовал в общественной жизни, но психологически академик надорвался, так и не сумел примириться с потерей и с несправедливым оговором Николая. Его грустный взгляд запомнился всем, кто знал президента академии наук в те послевоенные годы.

Президент всея науки

Пожалуй, именно при Вавилове Академия наук обрела в СССР высочайший статус, ни с чем несравнимый в истории советского государства. В те годы ученым удалось осуществить атомный проект, создать современную науку, работавшую на прорывные отрасли военной промышленности. Без уважения к чудакам-исследователям, к экспериментаторам, на одной палочной дисциплине, такие достижения вряд ли были бы возможны. Ему удалось превратить научный ареопаг в высокую инстанцию, с которой приходилось считаться даже всесильным партийным лидерам. Эти традиции, заложенные Вавиловым и его единомышленниками, не стирались десятилетиями.

На президента академии навалились и хозяйственные проблемы, казавшиеся почти неразрешимыми. Приходилось вникать в строительные дела, просить дополнительный транспорт, привлекать к помощи армию… После войны нужно было восстанавливать многие научные учреждения, находившиеся под оккупацией, пострадавшие от бомбежек. Строить старались основательно. Всё, что связано с атомным проектом, конечно, финансировалось в первую очередь, но Вавилову удалось спасти и теоретическую науку. Он умел находить понимание «в высших сферах». И не сиюминутное, а стратегическое, чтобы не приходилось обсуждать на уровне заместителей председателя Совета министров рытьё каждого котлована, проектирование каждого ангара. И получалось у Вавилова многое: наука в то время стала «империей в империи». Требовали с научных работников немало, они не были застрахованы от публичной порки, но и условия им создавались, по сравнению со средним уровнем жизни по стране, почти царские. Даже в «шарашках», где работали ученые, осужденные, главным образом, по политической статье…

При этом, действительным членом академии был агроном Трофим Лысенко, которого считали не только оппонентов, но и «палачом» Николая Вавилова. Приходилось с этим мириться! Правда, сам Сергей Иванович сомневался, что именно козни Лысенко привели Вавилова-старшего на скамью подсудимых. И всё-таки ему было трудно на равных, уважительно общаться с этим человеком. К счастью, Сергей Вавилов агробиологией не занимался и редко видел товарища Лысенко.

В 1949 году Сергей Иванович всё-таки написал письмо Сталину – с просьбой посмертно реабилитировать брата. Письмо решительное. Он даже связывал возможность своего пребывания во главе академии с репутацией Николая Вавилова. Сергей Иванович объяснял, что это необходимо для развития науки… Письмо осталось без ответа.

Дипломат и первооткрыватель

Недруги Сергея Ивановича твердили (за глаза, разумеется), что все его успехи связаны с изящными манерами, добрым нравом и дипломатическим навыкам. Частично это правда. Но лишь частично. Дипломаты такого уровня науке нужны, даже необходимы. Он действительно умел лавировать между жрецами науки и представителями власти (которые, заметим, тогда были единственными заказчиками исследований) и виртуозно притушивал скандалы в амбициозной среде вселенских гениев. Вавилов знал, что молодой ироничный мэтр Пётр Капица отзывается о нем пренебрежительно. Но, когда Капица по принципиальным соображениям отказался от участия в Атомном проекте, его ждали неприятности. Проект возглавлял всесильный Лаврентий Берия – и многие уже поставили крест на карьере слишком свободолюбивого академика. Но Вавилов взял его под защиту, доказал «компетентным товарищам», что Капица необходим советской науки, но он и, не работая напрямую на оборону, помогает нашей стране получить технологии, которые сделают Советский Союз сильнее. Вавилова спросили: «Почему вы помогаете Капице, он ведь вас терпеть не может?». Президент академии улыбнулся: «Такова настоящая месть интеллигентного человека». Всё это было. Дипломат, царедворец, мастер компромисса… Но и своих научных интересов он не забывал.

Во время одного из опытов аспирант Вавилова, его любимый ученик Павел Черенков заменил источник обычного света на радиоактивный элемент. Вавилов увидел голубые излучения – новый эффект в оптической физике! Это открытие повлекло за собой целый ряд новых теоретических работ, автором некоторых их них был сам Вавилов. Вскоре появились черенковские детекторы, исследующие это явление. Их применяют и в ядерной физике. Да, наука много может дать и армии, и промышленности, только необходимо терпение, чтобы исследователи имели право на ошибку, на годы бесплодных (но только на первый взгляд!) экспериментов, без которых невозможны открытия.

Смерть на взлёте

Советский Союз в начале 1950-х был во многом закрытой и загадочной для западного мира страной. Но Вавилова знали в научном мире. Его дважды номинировали на Нобелевскую премию по физике – в 1947 и 1948 году, в разгар холодной войны. Несмотря на то, что Комитет в те годы не жаловал советских ученых, всё шло к тому, что рано или поздно он получит эту престижнейшую награду.

Элегантный, благодушный Вавилов умер на пике своей славы. Именно тогда он – утонченный интеллигент, ученый – стал одним из символов страны, которая после войны обретала парадную респектабельность. Сказался внутренний надлом, главной причиной которого была трагедия любимого брата.

Он много лет мечтал написать книгу «Фауст и Леонардо», в которой собрал бы то, «что за жизнь узнал из истории науки, из жизнеописаний людей, наукой занимающихся». Это было бы и пособие для студентов, и исповедь. Увы, не довелось. Помешала война, а затем и ворох обязанностей в Академии. Уверен: несколько поколений молодых ученых зачитывались бы этой «популяризаторской» книгой. Мыслить банально Вавилов не умел и мечтал вложить в этот труд все свои впечатления – в том числе от музыки, природы, архитектуры, поэзии, которую любил. Он чувствовал себя и Фаустом, и Леонардо.

Его последними заботами были очередные скандалы в академии, которые Вавилов собирался утихомирить – речь шла о разных подходах к вычислительным машинам. Он слушал Генделя, читал о Ломоносове и записал в дневнике: «Сердце не в порядке. Вчера схватило опять в Кремле. Не могу лежать на левом боку… Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда». Сердце академика остановилось вскоре после этой записи – 25 января 1951 года. Дальше – многоточие.

Наследие Президента

Вавилов – четырехкратный лауреат Сталинской премии. Уникальный случай: две Сталинские премии 1-й степени он получил посмертно. В 1951 и 1952 году – за разработку люминесцентных ламп и за научные труды «Микроструктура света» и «Глаз и Солнце», вышедшие в свет в 1950 году. Для семьи и для памяти ученого это было достойное подспорье.

Увы, он не дожил до 1958 года, когда его открытие, наконец, удостоилось Нобелевской. Тогда премию получил Павел Черенков – за «открытие и истолкование» того самого «эффекта Вавилова – Черенкова». Вместе с ним награду разделили еще два советских академика – Игорь Тамм и Илья Франк. Но не случайно Сергея Вавилова нередко по ошибке называют Нобелевским лауреатом: если бы он был жив – непременно шёл бы в этом списке первым.

Вавилов-младший не забыт. В наше время имя Сергея Ивановича Вавилова носят многие академические учреждения – например, Институт истории естествознания и техники. Это справедливо: Вавилов, как никто другой из наших ученых XX века, заботился о популяризации науки, о том, чтобы сохранялась цепочка истории физики, химии, философии… О Фаусте и Леонардо.

Владимир Губарев

Академик Анатолий Александров

Жизнь Анатолия Петровича Александрова полна неординарных событий. Его путь в науке был долог и высок: от размагничивания кораблей во время войны до создания новых научных центров в те годы, когда он был президентом Академии наук СССР… А в промежутке – «Атомный проект». К сожалению, эти годы А. П. Александрова почти неизвестны. В какой-то мере я пытаюсь восполнить их, внимательно знакомясь со страницами «Атомного проекта СССР». И если встречаю фамилию А. П. Александрова, обязательно задерживаюсь и пытаюсь восполнить недостающие звенья собственными наблюдениями, его воспоминаниями и воспоминаниями о нём. Мне посчастливилось встречаться с Анатолием Петровичем, беседовать с ним. Горжусь, что одна из первых бесед была полностью посвящена Игорю Васильевичу Курчатову, к которому мой собеседник относился с величайшим почтением. Они были соратниками и друзьями. Но не только. Именно Александров подхватил «атомное знамя», когда Курчатова не стало. Он достойно пронёс его сквозь долгие десятилетия.

Я представляю лишь несколько эпизодов из великой жизни великого учёного.

10 июня 1948 года И. Курчатов, Б. Музруков и Е. Славский – руководители комбината № 817 докладывают об осуществлении цепной реакции в первом промышленном реакторе при наличии воды в технологических каналах. Они пишут:

«За период времени с 10 по 15 июня нами будет проверена система подачи воды, регулирующая и измерительная аппаратура, система аварийной защиты, а также выполнена догрузка пустых технологических каналов графитовыми и авиалевыми блоками.

15 июня предполагается начать набор мощности котла, произведя по мере надобности разгрузку технологических каналов от графитовых и авиалевых блоков и загружая эти технологические каналы урановыми блоками».

Анатолий Александров

Игорь Васильевич Курчатов находится на «Объекте», в Москву он выезжает редко, чередуясь с Анатолием Петровичем Александровым. Пройдёт совсем немного времени, и Александров заменит Курчатова на комбинате № 817, но пока он лишь «подстраховывает» его, оставаясь в тени.

Однако 14 июня впервые подпись Александрова появляется рядом с фамилиями Ванникова, Первухина и Завенягина, то есть руководителями ПГУ. Причём «уровень» документа необычайно «высок», тут нужна подпись самого Курчатова. Речь идёт о проекте постановления СМ СССР о постройке второго реактора на комбинате № 817:

«Товарищу Берия Л. П. Для обеспечения бесперебойной выдачи конечного продукта комбинатом № 817 на случай аварии или вынужденной длительной остановки агрегата № 1 завода А необходимо запроектировать и построить на территории комбината № 817 второй агрегат…

Для строительства агрегата № 2 намечена площадка на расстоянии 1–2 км от агрегата № 7…

Общее научное руководство разработкой проекта сохраняется за академиком Курчатовым И. В.…»

Рядом с фамилией А. Александрова пометка: (Лаб. № 2). Это на тот случай, если Берия не помнит такого профессора. Впрочем, это было излишним – к тому времени Лаврентий Павлович очень хорошо был информирован об Александрове. Более того, он знал, кто может заменить Курчатова на комбинате № 817.

Сам Анатолий Петрович вспоминал о тех временах довольно часто, словно черпая силы в прошлом. Чаще всего он рассказывал о всевозможных случаях, которые могли вызвать улыбку. Однако юмор открывал те невероятные трудности, что пришлось преодолевать всем, кто тогда работал на комбинате.

К примеру, о плутониевом заряде он говорил так:

«Это совсем не простая вещь. Потому что это же такая сферическая штука, да ещё со сферической выточкой внутри. Вот эти острые грани – их покрыть, это оказывается очень дело хитрое. Специально приходилось этим заниматься. Очень смешно было то, что, несмотря на то, что на это затрачивались огромные средства, эта лаборатория, вернее, не лаборатория, а, в общем, большой кусок производства, был в старом щитовом доме. Даже не умудрились построить новое помещение. Вокруг этого самого щитового дома было невероятное количество всякой охраны, и надо сказать, контроль был очень сильный, чтобы ничего оттуда не спёрли. Но однажды, например, через потолок провалился пожарный, который дежурил на чердаке. Провалился в лабораторию. Настолько это было ветхое здание».

На Электрогорской ГРЭС

К сожалению, сейчас в Озёрске и на комбинате «Маяк» уже не найдёшь тех зданий, о которых так красочно рассказывал А. П. Александров. После первых испытаний оружия напряжение спало, и тогда руководители комбината № 817 начали наводить порядок, и, конечно же, все «щитовые лаборатории» исчезли. А жаль! Нынче киношникам и телевизионщикам почти нечего снимать «из прошлого», а как бы пригодился им тот самый домик, сквозь крышу которого провалился пожарный!

Впрочем, руководители «Атомного проекта» об истории не очень-то заботились. Им нужен был плутоний, много плутония. А тут слух прошёл, мол, «обманывают физики и товарища Берию, и даже самого товарища Сталина, так как пытаются выдавать за плутоний материал, который и взрываться-то не способен…»

В это время научным руководителем работ на комбинате был уже Анатолий Петрович, и к нему явилась комиссия из Москвы. Вот как, опять-таки с юмором, вспоминает он об этом случае:

«Как-то поздно вечером, часов, вероятно, в 11 или 12, я там сидел, и вдруг приезжает громадное количество генералов. Некоторых я знал, что они как раз режимные генералы. И вдруг они меня начинают спрашивать, почему я думаю, что то, чем я занимаюсь, – плутоний. Я говорю – а как же, это же вся технология построена для получения плутония… У меня в сейфе лежит половинка одна. Они говорят: «А вдруг всё-таки это не плутоний, вдруг вам подсунули совсем другую вещь?» Мне надоело это. Я долго с ними толковал – минут 20 или 30, пытался убедить, что это плутоний. Тогда я вынул эту самую половинку, покрытую уже. «Вот, – говорю, – возьмите, она горячая. Какой другой может быть материал горячий?.. Там идёт радиационный альфа-распад, она от этого горячая». «А может, её нагрели?» «Ну вот сидите, – говорю, – здесь сколько хотите, положим её в сейф, пусть она полежит, опять возьмёте. Она же охладиться должна». Ну, в конце концов, они поняли, что, похоже, это то, что нужно. Но это показывает, насколько всё-таки там была настороженность и недоверие к тому, что действительно им не вкручивают и что мы не куда-то в трубу расходовали миллионы, ясное дело, что у них были некоторые сомнения. Но это в общем как-то очень занятно выглядело: почему вдруг на последней стадии возник такой вопрос?»

Документы «Атомного проекта» свидетельствуют, что у Сталина, а следовательно, и у Берии, сомнения о скором создании ядерного оружия нарастали. Все сроки срывались, обещания не выполнялись, а международная обстановка обострялась. А вдруг и среди физиков заговор и они обманывают вождя?!

История с «горячим шаром» получила неожиданное продолжение. Появилась легенда, что плутоний был привезён в Кремль и Сталин держал его в ладонях.

Этого не было…

Страницы «Атомного проекта» (а их многие тысячи!) пронизаны оптимизмом. Казалось бы, много неудач, ещё больше неясностей, сомнений, невероятных трудностей, но, тем не менее, никто не сомневался в конечном успехе.

К ответственности не раз возвращается в своих рассказах и А. П. Александров. В частности, он так вспоминает о создании первой бомбы:

– Крайне важно было глубоко продумать идею отработки конструкции. Я не хочу на этой идее останавливаться. Я ей сам не занимался, но занимались этим делом очень внимательно. Ситуация была такая, что даже когда подошли к испытанию первого изделия, то и тогда оставалась достаточно большая вероятность, ну, скажем, порядка процента, что не получится полноценный взрыв. Конечно, если бы этот процент получился… Я помню, тогда Арцимович очень хорошо сказал, что, вот, если бы первая бомба не взорвалась, то она оказалась бы самой губительной…

А нужна ли была такая спешка?

Сейчас историки начинают убеждать, что «концентрация усилий на создании ядерного оружия отвлекала общество от более животрепещущих проблем – построения демократии, борьбы с режимом и так далее». Более того, существует мнение, что именно ядерное оружие позволило «коммунистическому режиму продержаться ещё полвека».

Впрочем, ход истории мог измениться, если бы один из планов Берии был бы осуществлён. Но ему помешали как раз учёные, и в первую очередь Курчатов и Александров.

Первый вариант плана Берии был таков. Ближе к рассвету шоссе Энтузиастов и все улицы, ведущие к Кремлю, перекрывались. Два автомобиля под специальной охраной пересекали Москву и въезжали через Спасские ворота в Кремль. Утром в специальной палатке, которая разбивалась у Царь-пушки, проходила окончательная сборка «изделия», и уже после этого официально объявлялось, что первая термоядерная бомба находится в Кремле и может быть взорвана в любую минуту.

Второй вариант действий предполагал, что всё будет проходить публично. После объявления о том, что на шоссе Энтузиастов находится контейнер с термоядерной бомбой, а во втором грузовике – пульт управления, начинается движение в сторону Кремля. Естественно, охрану и порядок обеспечивают сотрудники служб безопасности и верные воинские подразделения. Кортеж торжественно прибывает в Кремль, и здесь, если того потребуют обстоятельства, проходит окончательная сборка «изделия»…

Лаврентий Берия выбрал первый вариант. Группа его генералов выехала на Южный Урал…

В этой истории много догадок, секретности и недоговорённости. Никаких документов не осталось. Впрочем, не исключено, что они хранятся и сегодня «под семью замками», потому что их официальное признание заставит пересмотреть всю дипломатию атомной эпохи человечества.

Речь идёт о попытке Л. П. Берии спасти себя и захватить власть в стране с помощью атомной бомбы.

Это пример первого атомного шантажа, который, к счастью, был предотвращён нашими учёными.

Вся история «Атомного проекта СССР» свидетельствует, что из высшего руководства страны только два человека – Берия и Сталин – были в курсе всех дел, связанных с созданием атомного оружия. Естественно, весь контроль осуществляло ведомство Берии. На каждом участке создания бомбы были его представители. Они возглавляли ПГУ при Совете Министров СССР, они следили за всеми, кто работал в «Проекте». И не только в закрытых городах, но и во всех НИИ и КБ, имеющих какое-то отношение к работам по бомбе, находились специальные «уполномоченные» – это были глаза и уши Берии. «От блеска генеральских звёзд слепнут наши глаза» – строка неизвестного поэта-физика донесла до нашего времени суть работы ведомства Берии.

Секретность была тотальной. Малейшее упоминание об атомной бомбе, о плутонии, об уране каралось моментально и жестоко.

После смерти Сталина Берия был единственным человеком, который контролировал атомную проблему. Так получилось, но именно в его руках оказалось самое страшное оружие XX века. И он рвался к власти, убеждённый, что место Сталина по праву принадлежит ему.

Он догадывался, что его «соратники по власти» попытаются отстранить его, но считал их слабаками. Самоуверенность и стоила ему жизни. Перед самым арестом он успел передать приказ своим генералам: доставить в Москву термоядерную бомбу. Ту, что изготовляется сейчас…

Анатолий Петрович Александров рассказывал:

– Вдруг в какой-то момент меня и многих других отправляют в то место, где изготовляется оружие. С таким заданием, что вот подходит срок сдачи – и что-то не ладится. Это было летом 53-го года… Мы приехали туда, стали разбираться, оказалась довольно интересная вещь. Что, попросту говоря, детали, спрессованные из гидридов в нужной комбинации, из-за того, что тритий-то радиоактивный, меняют свои размеры. Они пухнут и так далее. В общем, нужно было переходить на какие-то новые идеи. И над нами страшно сидели генералы, которых прислал тогда Берия, и нам было дано строгое задание работу эту моментально закончить, передать первый образец оружия этим генералам. И вдруг, в какой-то день, Курчатов звонит Берии, но его нет. Курчатов должен был каждый день два раза докладывать Берии, как обстоит дело. И он докладывал словами, так сказать, условными всякими. Хоть это было по ВЧ. Курчатов звонит – Берии нет. Он звонит его помощнику Махневу – его нет. Вдруг все генералы начинают быстренько исчезать. Нам приносят газету – спектакль в Большом театре, правительство сидит в ложе, среди них Берии нет. Какие-то слухи, какие-то странные переговоры. В общем, мы нашей технической стороной занимаемся, а уже сдавать-то некому эту штуку. Прессинг прошёл. Мы были посланы туда с чётким поручением – закончить работу очень быстро и передать готовое изделие этим генералам. Вот у меня такое впечатление получилось, что Берия хотел использовать эту подконтрольную ему бомбу для шантажа. И не только у меня – у Курчатова тоже было такое же впечатление, потому что мы по этому поводу с ним говорили, прогуливаясь там в садике…

Некоторые факты подтверждают догадку Александрова и Курчатова. О том, что Берия лично, без консультации с другими членами правительства и без санкции председателя Совета Министров СССР Г. Маленкова, отдал распоряжение об изготовлении первого образца водородной бомбы (знаменитой «слойки» Сахарова), упоминал в своей «обличительной» речи Маленков. Берия перечеркнул проект Постановления СМ СССР, которое традиционно для таких случаев было подготовлено, и сказал, что его подписи вполне достаточно. Очевидно, он был убеждён, что именно он станет во главе государства.

Берия был расстрелян. А вскоре чудовищный термоядерный взрыв на Семипалатинском полигоне осенью 1953 года стал своеобразным салютом памяти руководителю «Атомного проекта СССР»…

…Президент АН СССР А. П. Александров взял меня на борт самолёта, на котором он летел с Байконура. Анатолий Петрович впервые видел, как стартует ракета (на орбитальную станцию «Салют-6» ушёл на работу интернациональный экипаж), и это зрелище произвело на него большое впечатление.

Во время интервью я задал, оказывается, бестактный вопрос:

– Неужели старт ракеты поражает больше, чем ядерный взрыв?

– Я не был на испытаниях оружия, – ответил учёный.

– Не может быть?! – не удержался я.

– Почему же? – теперь пришла очередь удивляться академику. – Мы были воспитаны так, что не следует лезть не в своё дело. А конструкция оружия, его испытания – не моё дело, это ведь не реакторы. Хотя, не буду скрывать, хотелось посмотреть своими глазами и на это чудище…

– Вы имеете в виду, что старт ракеты и ядерный взрыв – это не чудо, а чудище?

– А разве кто-то думает иначе?! – парировал Александров.

Тогда мне показалось, что Анатолий Петрович что-то не договаривает. Секретность по-прежнему была тотальной, а потому ни рассказывать об оружии, ни интересоваться им было нельзя.

И лишь спустя много лет, в самый разгар «гласности», некоторые страницы истории «Атомного проекта» удалось прочесть. Одна из них поразила меня: я узнал о реакции И. В. Курчатова на испытания водородной бомбы. Один из участников работ рассказал, что «Борода» был весь день «какой-то странный», и он неожиданно заявил: «теперь на каждой бомбе можно рисовать голубя мира».

Подтверждение столь необычному поведению Курчатова я нашёл в воспоминаниях А. П. Александрова: «Он приехал после этих испытаний в состоянии довольно глубокой депрессии. Обычно это был страшно живой человек, весёлый, всегда у него были какие-то идеи. Тут он был подавлен. И он мне стал об этом испытании рассказывать. Он не говорил никаких технических подробностей, всё это было не то, чем я должен был заниматься. Но он сказал так: «Анатолиус (он меня называл так всегда), я теперь вижу, какую страшную вещь мы сделали. Единственное, что нас должно заботить, чтобы это дело всё запретить и исключить ядерную войну»… И он мне рассказал, что в 60 километрах от того места, где производилось это испытание, тоже произошли разрушения. И когда он посмотрел на всё то, что разрушилось, он понял, что человечество погибнет, если дать этому делу волю. Причём тогда была испытана не самая мощная водородная бомба. Потом было испытание ещё более мощное… в два с половиной раза мощнее. Это было сильное землетрясение. Это было разрушение громадного количества зданий, техники, которая была там расставлена. Были сжарены все животные… Курчатов понимал, что мир находится на грани катастрофы…»

Именно в эти дни И. В. Курчатов понял, что главное направление развития атомной науки и техники – мирное. На испытания оружия он больше не ездил.

Но после создания и испытания бомбы в 1951 году ситуация начала постепенно меняться. Уже появились мощные реакторы для наработки плутония. Военная атомная промышленность развивалась быстро: учёные передали свой опыт и знания инженерам, и теперь они могли заняться новыми направлениями в науке – им предстояло научить атом рабочим профессиям.

– По мощности первое задание было у нас в 5 тысяч киловатт, – вспоминал А. П. Александров. – Мы начали разрабатывать в институте Атомной энергии реактор с водяным охлаждением. Это был первый реактор, который был построен в Обнинске. Мы передали его на стадии технического проекта, передали обнинцам, они уже вели его до конца. И строили эту станцию. Но мы участвовали и в её пуске, и в наладке. Мы пустили её в 54-м году. А в 55-м году была первая Женевская конференция по мирному использованию атомной энергии. Я туда не ездил. Я ездил на вторую. Там были представлены от Советского Союза доклады по первой атомной станции. И началось тогда паломничество. Все ездили туда смотреть, что и как…

Владимир Губарев

Гурий Марчук – Президент Академии наук СССР

На изломах истории у человека всегда проявляется лучшее или худшее, что есть в нем. Именно в эти мгновения рождаются герои и предатели, провидцы и негодяи, святые и злодеи. Не каждому поколению приходится переживать «дни революций», может быть, в этом и счастье, но нам не дано о том судить. Ведь один из изломов истории пришелся на годы нашей жизни, а потому нам было суждено познать и глубину падения, и величие человеческого духа.

Один из символов эпохи для меня – академик Марчук, который не только выстоял в бурях и страстях «перестройки», но и поднялся над сиюминутными страстями и смог, как и предназначено ученому, увидеть будущее. Он попытался предупредить о надвигающейся опасности, но мнением академика пренебрегли. Это, однако, не сломило его, напротив, придало новые силы в борьбе за те идеалы, перед которыми преклонялся. То есть за Истину, которая, хоть и в лохмотьях подчас, но от этого не менее прекрасна!

Гурий Марчук

Я хочу рассказать о нескольких днях жизни Гурия Ивановича Марчука. Их разделяют многие годы, а объединяет лишь одно: в эти дни мы встречались. Первый раз в 1975-м году, когда он возглавлял Сибирское отделение АН СССР и был вице-президентом Академии. Тогда речь шла о сути той науки, которой Марчук занимался – математического моделирования… Другая встреча была на Общем собрании Академии наук СССР, когда Марчук, ее президент, произнес свое «Прощальное слово». Это стало для многих полной неожиданностью, мне же показалось, что иначе Гурий Иванович просто поступить не мог… И, наконец, сегодняшние будни. Гурий Иванович любезно согласился приехать на «Чаепитие в Академии», и здесь после долгого перерыва нам вновь удалось поговорить о науке, о том, что волнует нынче великого русского ученого.

Я спросил его:

– Очевидно, сейчас следует говорить о том, как прошлое должно отразиться в будущем, не так ли?

Гурий Иванович ответил:

– Ушел XX век, началось новое тысячелетие. Наверное, трудно представить более благоприятное время для подведения итогов и прогнозов на будущее, а потому я размышляю о науке на рубеже двух веков. Каждый человек, имеющий богатый жизненный опыт, понимает роль науки в современном мире, чувствует тенденции ее развития, а потому глубоко задумывается о том, что же ждет человечество в начале третьего тысячелетия. Я хочу высказать свое мнение, потому что я уже давно готов к этому…

– Новый век пришел к вам раньше?

– Как ни парадоксально, но это так! Есть проблемы, которые станут главными, есть мои ученики, которые готовы ими заниматься, есть четкие представления о том, над чем мы будем работать. Ученые всегда идут впереди общества, в этом смысл науки.

– И в самой науке есть «передовые отряды»?

– Это те исследователи, которые занимаются самыми важными проблемами.

– И вы их можете назвать?

– Да, я считаю, что в XXI веке будут две главные проблемы… Но прежде чем назвать их, я хочу сказать о том, чем же был хорош XX век. Открытий, конечно, была тьма – интеллектуальный потенциал человечества проявился в полной мере, и особенно в теоретической физике и астрономии. Люди поняли, что макромир и микромир – это две модели, которые должны сойтись. В макромире надо искать те же философские категории, которые присущи микромиру… Впервые эту точку зрения я высказал давно, и ее сразу же поддержал академик Зельдович. Был создан Научный совет по этой проблеме, однако вскоре Яков Борисович умер, и работа Совета застопорилась. Тогда Андрей Дмитриевич Сахаров захотел возглавить этот Совет, на Президиуме Академии наук мы с пониманием отнеслись к этому и утвердили его председателем.

Но вскоре академик Сахаров увлекся политическими проблемами и практически не работал в Совете. А жаль, потому что это направление стало бурно развиваться. Что было связано с мощными ускорителями, с большими международными коллективами, которые начали создаваться, с электроникой, с вычислительными машинами. Таким образом, физика в XX веке открыла разные и новые пути развития цивилизации. Конечно, были великие достижения и в химии, и в науках о Земле… Безусловно, XX век ознаменовался выдающимися достижениями в космонавтике – от первого спутника, освоения околоземного пространства и до полетов к Луне и в дальний космос. Но это тоже физика. Я еще не упомянул об атомной бомбе, о термоядерных исследованиях, но это все та же физика, физика и физика… Я не буду детализировать, так как достижения науки понятны и очевидны. Так что же будет в XXI веке? Я много об этом размышлял…

Я прерываю пока рассказ академика Марчука и возвращаюсь в прошлое на четверть века. Тогда в этом же здании на Ленинском проспекте мы говорили о будущем. И Гурий Иванович произнес ту же фразу: «Я много об этом размышлял…» А речь шла об одной из важнейших проблем науки – о проблеме управления климатом, той самой проблеме, которая, «переходит» в XXI век.

Итак, декабрь 1976 года. Почему журналистская судьба привела меня к академику Марчуку?

Во-первых, в том году погода выдалась необычная. А во-вторых, практически все предсказания метеорологов оказались, мягко говоря, неточными. Такого конфуза ученые не испытывали очень давно… В частности, они предсказывали, что декабрь будет морозным, а на самом деле… шли дожди!

– От ошибок гарантирует теория, апробированная (причем многократно) практикой, – говорит академик Г. И. Марчук. – Эту аксиому науке следует применять и к «проблеме века». Метеорологию порой называют искусством, мол, точность прогнозов зависит от интуиции синоптиков. Группа американских метеорологов, которая провела работы по моделированию общей циркуляции атмосферы, даже пришла к выводу, что прогноз на срок более двух недель вряд ли вообще возможен.

– По-моему, такой вывод не может не вызвать у ученого протеста?!

– Ученые уже не раз как бы заходили в тупик и бессильно разводили руками. Но так продолжается обычно недолго. Обязательно находятся энтузиасты, которые ищут и, в конце концов, находят выход из лабиринта.

– В этой роли выступили ученые из Новосибирска?

– Да, в Вычислительном центре Сибирского отделения АН СССР сформирована теория, которая, хотя еще и не признана всеми метеорологами, привлекает своей простотой.

– В таком случае она будет понятна каждому из нас?

– Попробую объяснить… Погода связана с облачностью над планетой. От нее зависит, в какой степени прогреются океаны и суша. Суровость или мягкость зимы, к примеру, в Подмосковье впрямую связана с очень отдаленными районами Мирового океана. Это для всех нас, из-за незнания, погода иногда приносит неожиданные сюрпризы. А на самом деле они запрограммированы. Облачность над океаном регулирует поступление тепла в его поверхностные слои. Мощные течения несут прогретые воды на север.

Около Исландии или Алеутских островов происходит теплообмен между океаном и атмосферой. Именно здесь – на границе с холодной Арктикой – рождаются циклоны. Они устремляются на восток, и тепло, взятое океаном у солнца, переносится на континенты. Весь процесс продолжается примерно полгода. Значит, характер нынешней зимы во многом зависит от того, сколько тепла получил океан минувшей весной.

– Ну, а если летом в Европе стоит страшная жара (такое бывало уже не раз!), разве тепло не аккумулируется?

– Это, конечно, влияет на погоду, но не более двух недель – ведь атмосфера Земли слишком динамична, и она не может «хранить» тепло до зимы. Так что погода зависит, в первую очередь, от гигантской «тепловой машины», которую создала природа. А волнение в океане – своего рода «радиатор машины». Во время шторма обмен между океаном и атмосферой увеличивается в десятки и сотни раз. Штормы в районе Исландии рождают более мощные циклоны, которые устремляются к нашему континенту.

– Действительно, теория проста и впечатляющая! Но что мешает ею пользоваться?

– К сожалению, пока очень мало информации.

– Но ведь есть метеостанции, запускаются специальные спутники Земли – неужели этого недостаточно?!

– Из 800 пунктов, следящих за атмосферой, 700 находится в северном полушарии. Их почти нет в Мировом океане, мало на некоторых континентах. Короче говоря, две трети поверхности Земли лишены метеонаблюдений. Спутниковой метеорологии явно недостаточно. Надо знать и состояние самого океана. Эта задача в информационном плане еще более сложная. В целом решение одной из «проблем века» требует усилий специалистов разнообразных профилей и широкого международного сотрудничества.

Мысли вслух: «Как рождаются идеи? Чаще всего они появляются неожиданно. К нам в Новосибирск из Москвы, из Института океанологии, прилетел профессор А. И. Фельзенбаум. Я попросил его сделать доклад и пригласил на семинар многих крупных специалистов в области физики атмосферы и гидродинамики. Московский гость сделал доклад по моделированию течений, высказав в конце мысль, которая произвела на меня исключительное впечатление. Он отметил, что проблема динамики океана очень сложна и специалистам по физике и динамике атмосферы она «не по плечу».

Меня это несколько задело, и после семинара дома я отыскал только что вышедшую книгу профессора и моего друга Артема Саркисовича Саркисяна из Гидрофизического института АН Украины «Численный анализ и прогноз морских течений». В течение почти целой ночи я изучил ее досконально, найдя адекватную интерпретацию его теории, по форме близкую к модели атмосферных движений, к которой специалисты по динамике атмосферы всего мира привыкли и которую широко использовали в своих исследованиях.

На другой день я снова собрал семинар, пригласив на него Фельзенбаума, и изложил свою интерпретацию модели океана на основе теории Саркисяна. Фельзенбаум был откровенно поражен, и миф об особой сложности задач моделирования динамики океана был развеян…»

Много лет минуло с той нашей встречи, и теперь уже работы ученых Новосибирска признаны во всем мире, а Гурий Иванович Марчук вспоминает о них лишь как об одном из эпизодов своей жизни в науке.

Впрочем, иначе и быть не может, потому что судьба академика Марчука насыщена событиями удивительными, подчас даже драматическими.

Но сначала об одном «сугубо личном» эпизоде.

Я написал пьесу «Особый полет» о космонавтах. Пьеса была принята худсоветом МХАТа, одновременно над спектаклем начал работать Театр имени Гоголя. Однако при выпуске спектакля возникли сложности из-за цензуры. Тогда не было принято говорить правду о космических полетах, о тех трагических ситуациях, с которыми встречались космонавты. После долгой борьбы было разрешено сыграть Театру имени Гоголя пять спектаклей. Главный режиссер театра предусмотрительно разослал приглашения на премьеры в Совет Министров и ЦК КПСС, и работники Главлита и космической цензуры побоялись, что кто-то из высокого начальства придет, а спектакля нет… В общем, пять спектаклей и не больше!

На торжественном заседании, посвященном Дню космонавтики, что традиционно проходил в Театре Советской Армии, я встретился с Гурием Ивановичем Марчуком. Он работал в то время заместителем Председателя Совета Министров. Мы обнялись как старые знакомые, и я предложил ему после торжественной части не оставаться на традиционный концерт, а посмотреть мой спектакль, тем более, что он будет идти еще всего два раза… Гурий Иванович тут же согласился и вскоре появился в театре вместе со своей супругой Ольгой Николаевной.

Спектакль Марчукам очень понравился. По окончании его они подарили актерам великолепные розы, и потом долго беседовали о судьбе театра, об искусстве, о науке.

Казалось, на этом все и закончилось, однако к концу следующего дня в Министерстве культуры, в Главлите и цензуре поднялся невообразимый «бум». И в Театр имени Гоголя начали звонить чиновники всех рангов, прося оставить им билеты на очередной спектакль. Честно говоря, я и не догадывался, откуда такой ажиотаж… И вдруг выясняется, что на заседании Совета Министров академик Марчук, выступая по проблемам научно-технической революции, произнес речь о том, что искусство может оказать огромное влияние на ученых, на всю систему управления и что всем работникам Совета Министров надо чаще бывать в театрах, где «поднимаются актуальные проблемы современности», и он в этом убедился, когда вчера побывал на спектакле о космонавтах и ученых в Театре имени Гоголя!

Вполне естественно, что после этого выступления на заседании Совета Министров СССР академика Марчука ни о каком закрытии спектакля не могло идти и речи, и в Театре имени Гоголя побывали многие ученые и конструкторы, руководители нашей промышленности и науки.

Потом у меня были новые пьесы, спектакли в разных странах мира. Особой популярностью пользовался «Саркофаг», пьеса о Чернобыле. В разных странах мира, где я бывал на премьерах, меня спрашивали о моих учителях в драматургии. И я неизменно называл два имени: Олег Николаевич Ефремов и Гурий Иванович Марчук. Первый «заставил» меня писать пьесы, а второй – помог первой из них увидеть свет…

Гурий Иванович Марчук – человек не только удивительно отзывчивый, но, прежде всего, – неравнодушный. Что проявлялось постоянно, но особенно ярко мы почувствовали это на Общем собрании Академии наук СССР, когда Гурий Иванович произнес свою «Прощальную речь президента» – поистине «Реквием» великой советской науке.

Он говорил непривычно медленно, и мы, сидящие в зале, чувствовали ту боль, что разрывала сердце великого ученого и гражданина.

Мысли вслух: «Волею судеб мы стали не просто свидетелями, но и участниками исторической драмы, в которой многим – я не исключаю и себя – слышатся трагедийные ноты.

В чем же драма и даже трагедия момента? Сегодня прекращает свое существование Академия наук Союза Советских Социалистических Республик. Та самая Академия, которая в бурях века спасла и сохранила сердце и душу российской науки. Та академия, которая помогла создать сотни научных школ у себя и в братских республиках, достигла выдающихся мировых результатов практически во всех областях знаний.

Сегодня от нас уже отсечены многие плодоносящие ветви. Это – научные сообщества, органически связанные с культурой древних цивилизаций Кавказа и Средней Азии. Это – наука братской Украины и Белоруссии. Теперь эти части некогда единого организма советской науки стали научными сообществами суверенных государств, и мы должны налаживать с ними отношения в рамках международного сотрудничества.

Советская наука обнаруживала высокую эффективность и удивительную жизнестойкость в очень сложной внутриполитической и международной обстановке потому, что она была целостной системой. Несмотря на слабости и структурные дефекты, мы располагали единым фронтом научных исследований.

Сейчас наука всех суверенных государств бывшего СССР, включая Россию, скачкообразно становится структурно ущербной. Дай Бог, чтобы нам удалось компенсировать подобную ущербность интеграцией в мировое научное сообщество, достраивая недостающие звенья – но скоро и этого может не получиться, даже при самых благоприятных обстоятельствах, до которых весьма далеко.

Но главное – это процесс разрушения нашего научного потенциала как целостной системы. Надежды на то, что можно финансировать и спасти хотя бы одну ее часть (например, только фундаментальную науку) – иллюзорны. Наука – единый живой организм, а не конгломерат автономных механизмов. К сожалению, концепции спасения отечественной науки, ее выживания и возрождения нет ни у политиков, ни у научной общественности. Реальные драматические процессы заслонены новыми идеологическими мифами, утопическими прожектами и абстрактными суждениями».

Президент Марчук сражался за сохранение Академии наук бескомпромиссно и до конца. Казалось бы, он поступает опрометчиво, когда убеждает восходящего на престол Ельцина, что разрушать единство Академии нельзя. Да, он шел против господствующего тогда мнения об «исключительности России», просто Марчук видел дальше и глубже, чем те, кто рвался любой ценой к власти.

На президиуме Академии наук он оказался в одиночестве. Академики Велихов и Макаров высказались за перевод Академии наук СССР в Российскую академию, и их поддержали все члены президиума.

Но Марчук продолжал сражаться: он доказывал, что совершается огромная ошибка, и он не имеет права молчать.

Я знаю, как тяжело быть одному против всех. В аналогичной ситуации я оказался, когда коллектив «Правды» решил перейти под управление греков. Я был против, остальные – за. Я вынужден был принять их позицию, но сразу же ушел из редакции. Спустя несколько лет все остальные поняли, что они совершили ошибку: «Правда» перестала существовать не только как самая престижная и главная газета, но и как газета вообще – она влачит жалкое существование на случайных подачках.

Не могу и не имею права сравнивать «Правду» и Академию наук СССР, свою судьбу и судьбу Гурия Ивановича Марчука – просто хочу лишний раз подчеркнуть: необычайно тяжело было устоять на своих позициях, когда вокруг бушуют страсти и все убеждены, что ты ошибаешься!

А в зале, погруженном в столь глубокую тишину, что слышно не только каждое слово президента, но и его дыхание, продолжал звучать «Реквием советской науке».

Мысли вслух: «Извечную проблему сочетания демократии с поиском научной истины замещают примитивной мыслью о пользе демократии в любой форме, в любой ситуации. Живой, хотя, быть может, и больной организм приносят в жертву фантому демократии, понятию, которое и объяснить-то толком не могут. Пресса иронизирует над тем, что ученые Академии наук СССР «не определились «в понятии «демократизация». Согласно опросу, действительно, 80 процентов ученых затрудняются определить понятие «демократизация» в отношении науки. И это – признак здравого смысла и ответственности, за которые общество еще будет благодарно ученым.

Научная истина не может быть найдена путем голосования, и в этом смысле ее поиск, если хотите, недемократичен. Процесс научного поиска – это почти всегда противостояние меньшинства, а то и одиночек – большинству…»

Г. И. Марчук снял свою кандидатуру при выборах президента РАН.

После Общего собрания АН СССР он сразу же уехал на Волгу, на свою родину, где провел свои молодые годы. Месяц пробыл он там, обдумывая все происшедшее, и убедился, что поступал правильно. Позже он вспоминал о том, как принял окончательное решение: «Один из ученых, по-моему, академик Вадим Александрович Трапезников – крупный специалист в области системного анализа и информатики, сказал, что если живой организм умирает, то мозг умирает последним. Это мне очень понравилось, потому что Академия наук – это то, что не должно умирать. Если общество умирает, то действительно последней умирает наука, и спасти общество без базовой, очень серьезной фундаментальной и прикладной науки нельзя».

Академик Марчук решил полностью посвятить себя науке, тем более что на нее всегда не хватало времени, а в Институте вычислительной математики, им созданным, его ждали коллеги, друзья и многочисленные ученики.

И еще. Гурий Иванович Марчук, будучи президентов Академии наук СССР, сделал очень многое, чтобы установить широкое международное сотрудничество.

Мысли вслух: «Лишь СССР и США обладали национальной наукой с целостным научным фронтом – а это особое качество. Многие ученые Запада понимают, что ослабление науки нашей страны – это ослабление фронта всей мировой науки, и необходимо как можно скорее предложить межгосударственную программу по ее сохранению, а не просто составлять прогнозы массовой эмиграции наших ученых…

Кризис Академии наук СССР – это, прежде всего, кризис нашего Союза. Чтобы выйти из него, новое государство и большинство граждан должны заняться энергичным строительством общего дома. А наш гражданский долг в этой трудной работе – сохранить жизненно важный элемент общества – его науку. Не дать пресечься ее корню, ибо без науки нового дома не построишь… Нелегкий путь, полный ежечасной работы и трудного поиска, предстоит пройти нашему научному сообществу в ближайшие годы. На нем ждут нас не только успехи и обретения, но и неизбежные разочарования и утраты. Осилим ли мы его? Я думаю, осилим. Залогом тому служат интеллектуальная мощь нашего сообщества, присущее ему понимание интересов народа и стремление служить благу России, всего народа!»

Зал, услышав эти слова, долго молчал. Пауза затянулась.

Последний президент АН СССР покинул трибуну и медленно вернулся на свое место.

И в это мгновение зал взорвался аплодисментами. Все присутствующие поняли, что происходит. Да, вернуть прошлое им уже не под силу, но что ждет их в будущем?!

Я успел «перехватить» Гурия Ивановича, когда он уже выходил из зала. Попросил у него текст выступления.

– Тут много поправок, – смутился он.

– Если я не разберусь, то позвоню…

– И вы это напечатаете? – засомневался Гурий Иванович.

– Постараюсь…

– Это будет замечательно, – сказал он. – Ученые страны должны знать правду о том, что происходит… Да и не только ученые…, – добавил он.

Мне удалось напечатать в «Правде» полностью последнее выступление последнего президента Академии наук СССР, и я считаю этот день одним из лучших в своей журналисткой работе.

…Добрые и хорошие дела всегда помнятся. И даже, встретившись с Гурием Ивановичем Марчуком спустя почти десять лет после тех памятных событий, мы вспомнили о них. Много воды утекло в его родной Волге и в моем родном Днепре с тех пор, но, к счастью, наша наука жива, развивается и, как всегда, устремлена в будущее. Именно поэтому и на «Чаепитии в Академии» академик Гурий Иванович Марчук произнес те самые слова о науке XXI века, которые так интересуют всех, кто вступил в новое тысячелетие…

Мысли вслух: «Меня всегда влекла Наука. Сейчас, когда за спиной большая, полная событиями жизнь, я могу легко объяснить это влечение, эту тягу: родители и учителя с юных лет старались вызвать во мне интерес и особую радость познания. Я прошел путь от сельского школьника до академика. В этом естественном движении я не пропустил ни одной ступеньки мира познания. Прикладные проблемы всегда для меня являлись бесценным источником формирования математических моделей и, в конечном итоге, методов вычислительной математики. Эти методы отрабатывались именно в связи с решением крупных прикладных задач. Затем они абстрагировались от своих приложений и формулировались как результаты фундаментальной вычислительной науки, применимой к самым разнообразным областям знаний».

– Если в XX веке – торжество физики, то в XXI веке – проблемы жизни, биология. Она будет центральной. И даже можно поставить некоторые вехи ее развития, определить тенденции. В Англии синтезировали одну из 22 хромосом, правда, самую короткую, но, тем не менее, в ней несколько сотен тысяч генов! Это начало… И хотя прогнозировать науку сейчас очень сложно – из-за нелинейности ее развития, но, тем не менее, можно утверждать, что XXI век станет веком глобального изучения генома человека, животных и растений. Сейчас идет массовый поиск путей, как исключать ненужные геномы, мешающие развитию флоры и фауны, и как их замещать теми, которые нужны. Уже научились «отрезать» ферменты, и их уже много… Я убежден, что проблема «конструирования» геномов в XXI веке будет решена.

– Но все-таки в центре будет изучение человека?

– Здесь две стороны. Первая: медицинская, то есть здоровье. Вторая сторона – ужасная! Я имею в виду клонирование людей, о котором все больше и больше начинают говорить. И еще в мою бытность заместителем председателя Совета Министров СССР мы вели речь о контроле за теми работами, которые ведутся в генной инженерии. Но никто не может гарантировать, что даже при жестком контроле, такие работы не будут вестись подпольно.

– А в чем вы видите опасность клонирования?

– Это пойдет во зло человечеству. Допустим, какой-то человек будет клонирован, точнее – его «наследство». Оно само не будет понимать сути происходящего, но начнется «засорение» человечества, так как каждый индивидуум несет в себе не только добро, но и зло. Тут возникают философские проблемы, но даже невооруженным глазом видно, насколько опасно клонирование для нашей цивилизации. И поэтому, когда я говорю о прогрессе биологии, хочу обязательно подчеркнуть: наука должна пойти по пути познания всех геномов человека для того, чтобы научиться лечить болезни, наследственные или приобретенные, в основном за счет изменения генофонда.

– И вы считаете, что это реально?!

– В последние десятилетия пришло понятие о том, как гены «распоряжаются» развитием человека. Причем многие, казалось бы, очевидные вещи приобрели иной смысл.

– Например?

– Считалось, что раковые клетки, если они появляются у человека, животного или растения, означают «начало конца». Однако последние исследования показали, что онкологические гены есть у каждого человека. Не будь их, человек не смог бы вырасти… Плод вырастает из одной клетки: оказывается, это действие онкологического генома, и именно он способствует тому, чтобы клетки воспроизводились с огромной скоростью.

Есть еще «регулирующие» гены, которые и определяют, какому органу и как следует развиваться. В течение девяти месяцев идет гигантская наработка клеток, и, как только новый организм появляется, онкологический ген перестает работать – он отключается, «засыпает». Он может «проснуться» в результате какой-то мутации, и тут же начинает нарабатывать клетки одного типа, то есть возникает раковая опухоль.

– Но ведь это крайность – на самом деле организм способен регулировать рост клеток?

– Конечно. Каждый день происходит приблизительно 1200 мутаций, и некоторые из них «будят» и онкологические гены. Но в организме есть «киллеры», которые убивают опасные клетки, и тогда человек не заболевает. Но постепенно при старении организма его защитные свойства ослабевают, иммунная система изнашивается, «киллеров» становится меньше… Говорят, за жизнь происходит приблизительно пятьдесят делений клеток, а потом этот процесс прекращается. И вот тут онкологический ген вновь выходит на сцену: он становится «мусорщиком» – фактически «убивает» постаревший организм.

– Вы же не генетик, не биолог!

– Ну как же! Я 26 лет работаю в этой области, так что можно считать меня специалистом…

– Но все-таки вы, прежде всего, математик!

– Конечно.

– Но почему в XX веке вы, математики, сначала создавали ядерное оружие, способное уничтожить все живое на планете, а теперь пытаетесь продлить эти же самые жизни? Кстати, и вы, Гурий Иванович, начинали свой путь в науке именно с «Атомного проекта» в Лаборатории «В», что находилась в Обнинске…

– Гуманистические идеалы всегда были присущи ученым. С 1953 по 1956-й я занимался водородной бомбой, то есть мы вели расчеты. Один расчет делал коллектив академика Дородницына, другой проект был в Арзамасе-16, и им помогал академик Келдыш, а мы вели третий проект. Когда мы сделали все варианты, то лучшим оказался «арзамасский проект». Самый интересный, как мне кажется, был наш вариант: «тритий-дейтериевый», но у трития очень короткий период полураспада, а потому его нужно все время обновлять и обновлять… В Арзамасе -16 нашли такое соединение, которое почти не распадается, и это определило победителя в том соревновании.

– И что вы стали делать?

– Теперь, пожалуй, об этом могу рассказать. Я переключился на атомные подводные лодки. У нас было собственное направление: жидкометаллический теплоноситель для реакторов, и наши подлодки стали «охотниками», то есть самыми быстрыми. Такие реакторы используются на флоте до сих пор…

Два эпизода из того времени. Мне кажется, они довольно хорошо передают ту атмосферу, в которой приходилось работать ученым. Хотя случаи весьма необычные…

5 июня 1957 года Марчук защищал докторскую диссертацию. В Обнинске. Одним из оппонентов, как ни удивительно, был кандидат наук Василий Владимиров – блестящий математик, будущий академик и директор Математического института имени Стеклова. После защиты, как обычно, собрались дома у Марчука. Произнесли тост за нового доктора наук. В конце концов, решили, что Владимирову не имеет смысла ехать домой, а лучше заночевать здесь. Тот спокойно уснул. Ни он, ни Марчуки не подозревали, какая суматоха поднялась в связи с «исчезновением» ученого. Дело в том, что он работал у Лаврентьева, занимался ядерным оружием. Супруга Владимирова, которую муж не предупредил, где он находится, ночью позвонила Михаилу Алексеевичу и сообщила об «исчезновении». Лаврентьев связался с Первым главным управлением КГБ. Для розыска Владимирова немедленно были подняты все службы безопасности. Они сработали четко и быстро: пропавший ученый был найден в квартире Марчуков и разбужен. Чем, кстати, был очень недоволен.

Через пару лет Василий Сергеевич сам защищал докторскую диссертацию. Теперь уже оппонентом у него был Гурий Иванович Марчук. После защиты они собрались у диссертанта, чтобы отметить его успех. Когда Марчук уже собирался уезжать, Владимиров напомнил ему о прошлом, и Гурий Иванович заночевал у друга…

Но его спецслужбы не искали – режим изменился, и теперь уже столь пристального наблюдения за создателями ядерного оружия и реакторов не было.

Впрочем, невероятные истории вокруг секретности продолжали случаться.

В 1953 году в Обнинск пришла первая ЭВМ, созданная академиком С. А. Лебедевым. Для математиков началась новая эра.

Вскоре были созданы новые вычислительные машины. В частности, М-20, о которой мечтали все научные сотрудники. Но таких машин было всего несколько в стране.

Однажды Марчук пришел к директору института Дмитрию Ивановичу Блохинцеву с просьбой, чтобы тот помог приобрести одну машину М-20.

Тот снял трубку и позвонил по правительственной связи первому заместителю министра Александру Ивановичу Чурину. Объяснил ему, что начальник математического отдела просит машину М-20.

Чурин ответил, что одну машину просить ему неудобно, а не устроит ли Марчука две машины?

Тот, конечно же, с радостью согласился.

Через три дня на станцию пришла железнодорожная платформа, на которой стояли две… «Волги». То есть два автомобиля М-201.

А теперь продолжение рассказа Г. И. Марчука:

– …Одновременно мы принимали участие в расчетах первой атомной электростанции (и этим я горжусь!), потом – других реакторов. Написал две книги, они опубликованы в США, Китае, других странах.

– И вам стало неинтересно?

– Принципиальные проблемы были решены, и через полгода я… испугался! Если бездеятельность продолжится, то я буду деградировать… А тут началась организация Сибирского отделения Академии наук. К нам в Обнинск приехал академик Соболев, он познакомился с нашими работами. И предложил переехать в Новосибирск. А мы только что получили новую квартиру…

Чуть позже с таким же предложением ко мне обратился академик Лаврентьев, и мы поехали. Работали там 18 лет, и это, бесспорно, были лучшие годы нашей жизни. Там появились ростки того, что стало целью моей научной жизни – физика атмосферы. Эта проблема оказалась безумно трудной, но, тем не менее, мы оказались пионерами в этой области.

– А следующий шаг?

– Мы начали размышлять: а что же все-таки грозит планете? И пришли к выводу: климат! Под влиянием антропогенных процессов, человеческой деятельности, уничтожения лесов, болот, которые, оказывается, играют исключительную роль в жизни планеты, – все это приводит к тому, что климат может измениться настолько сильно, что невозможно будет вернуться в той климатической базе, которая существует сейчас. Проблема устойчивости климата – это важнейшая проблема, и она породила новую область математики: так называемые «сопряженные уравнения». Они появились раньше, еще во время расчетов реакторов, но особое значение приобрели при расчетах климата.

– Наверное, в эту область углубляться не следует, так как математику популяризировать, на мой взгляд, невозможно… И поэтому нам остается только доверять математикам!

– Скажу одно: долгие годы только мы занимались «теорией чувствительности», которую сами и создали. Но теперь вокруг нее поднялся невообразимый бум во всем мире, и это приятно, так как мы опередили всех на тридцать лет…

– И в первую очередь, она применяется для анализа состояния планеты?

– Да. Из-за вырубки лесов в Амазонии и в Сибири – а это легкие нашей планеты – резко уменьшается объем биоты, то есть биологического вещества на Земле, которое и определяет жизнь. Варварское отношение к природной среде уже привело к катастрофическим последствиям. Очень много говорилось о «ядерной зиме», что наступит после термоядерной войны. Это конечно, так. Однако наше отношение к природной среде становится похуже, чем использование водородных бомб – мы губим себя! Речь сегодня идет не об отдельных государствах, а о планете в целом.

– Картина печальная… Но вы обещали затронуть еще одну тему: здоровье человека. Почему у вас появился интерес именно в этой области?

– Во-первых, потому что все мы делаем во имя человека. А здоровье – это богатство каждого. И, во-вторых, случай подтолкнул меня 26 лет назад заняться этой проблемой серьезно. После гриппа я заболел хронической пневмонией и вынужден был два раза в год ложиться в больницу. Причем врачи мне говорили, что вылечиться нельзя. Я начал изучать литературу по пульмонологии и иммунологии и увидел много противоречий между тем, что получается при математической обработке, и теми процессами, которые происходят у человека.

В Новосибирске со своими учениками – они только что закончили университет – мы начали развивать математическую иммунологию. О ее эффективности можно судить по мне: я избавился от «неизлечимой» болезни. Кстати, здесь проблемы такие, как в атомной бомбе. Что бы ни происходило с человеком, его иммунная система работает одинаково – в организме происходит своеобразная «цепная реакция», которая обеспечивает его защиту от заболеваний. Нет, порошочками и укольчиками не вылечишь человека, нужно заботиться о его иммунной системе.

– Все-таки кто вы больше: математик или биолог?

– Гибрид…

… Гурий Иванович рассмеялся, и я увидел очень счастливого человека.

Мысли вслух: «Возьмем, к примеру, радио. Оно родилось в фундаментальных экспериментах нашего соотечественника А. С. Попова и итальянского ученого Г. Маркони. Способ передачи информации без проводов совершенствовался многие годы, и, наконец, мы получили сеть радиовещания. Но сейчас мало кто способен оценить значение открытой радиоволновой связи. И хотя об этом много написано в учебниках, перед глазами потребителя возникает не А. С. Попов и не Г. Маркони, а радиосистема, произведенная на таком-то заводе. Корни фундаментального открытия отошли далеко на задний план, а само открытие как бы воплощается в изделиях, технике, которые производят предприятия. Так, жизнь со множеством повседневных забот как бы забывает о первопроходцах, людях науки, без которых не было бы ни отрасли производства, ни постоянной модернизации.

Появление телевидения, открытие антибиотиков, получение искусственного волокна, стекловолоконная оптика, генная инженерия, создание сложнейших композиционных материалов, открытие высокотемпературной сверхпроводимости и так далее – все это или уже пошло в производство, или делает свои первые робкие шаги. Но если мы не будем поддерживать эти ростки нового, мы лишимся возможности решения новых технических проблем.

Когда ученые Академии наук и университетов говорят, что сейчас, в трудное время, недопустимо губить хрупкое начало – науку, то за этим стоит исторический процесс познания и, в конечном итоге, новые открытия, которые должны пойти на пользу общества. Если этот источник иссякнет, то страна и общество потеряют перспективу и высокий международный рейтинг, который всегда сопутствовал нашей стране, несмотря ни на что».

Математика – царица наук.

Это только красивая фраза?

Жизнь и судьба академика Гурия Ивановича Марчука доказывает ее реальность.

Он меня удивляет всегда. При каждой встрече, при любом разговоре, во многих ситуациях.

«Железо ржавеет, не находя себе применения, стоячая вода либо гниет, либо замерзает на холоде, а ум человека, не находя себе применения, чахнет». Так сказал Леонардо да Винчи.

Иногда мне кажется, что он имел в виду Гурия Ивановича Марчука, который, несмотря на свой преклонный возраст, столь же энергичен, любознателен, трудолюбив и неожиданен, как и десять, двадцать, тридцать и сорок лет назад.

Академику Марчуку присуждена Демидовская премия за 2004 год. В тайном голосовании участвовали многие члены Академии, но за кандидатуру Гурия Ивановича высказались единогласно, что в научной среде явление необычное.

И мы вновь встретились на «Чаепитии в Академии». Наш предыдущий разговор продолжился…

– В 1990 году вы выступили с докладом, образно названным нами, журналистами, «Прощание с наукой». Это было последнее заседание Академии наук СССР и выступление последнего советского президента Академии. Насколько оправдались ваши прогнозы? Что происходит сегодня вокруг науки и в ней самой?

– С той поры мы прошли очень тяжелый путь. Наша наука пережила огромные социальные потрясения, но, тем не менее, она не только выжила, но и по ряду направлений занимает лидирующее положение в мире. Жизнь наша, конечно, была полна стрессов. Причем большинство из них можно и нужно было избежать. Дело в том, что наука и ученые привыкли планировать свое будущее, свои исследования. В прошлом у них была такая возможность. По крайней мере, мы знали о том, какие средства получим в ближайшие пять лет. И это внушало уверенность.

– На Западе было иначе?

– Конечно. Несколько раз я получал материалы наших спецслужб, которые добывали их в ЦРУ. В частности, в одном из документов я прочитал о том, почему советская наука развивается успешно. Аналитики ЦРУ писали о трудном положении в экономике СССР, о стагнации ряда областей. Но исключение они делали для науки. Отмечали, что в СССР наука планируется на пять лет. В США же всего на один год, а потом американские ученые «бегают» по чиновникам в поисках источников финансирования. И количество ученых, ищущих деньги, примерно равно тем ученым, которые активно работают. Я показал этот документ А. Н. Косыгину, который был в то время председателем Совета Министров. Готовился очередной съезд партии, и он хотел подчеркнуть, насколько важно опережающее развитие науки для развития той или иной отрасли промышленности. Мы договорились, что возьмем станкостроение и на этом примере покажем всем, насколько важна в наше время роль науки.

Многие не понимают, заметил он, что все наши достижения связаны именно с наукой, и мы должны им это показать. Так что борьба вокруг роли науки в обществе была всегда, пожалуй, все триста лет, что существует наша Академия. К сожалению, Алексей Николаевич заболел, ушел в отставку и вскоре умер. А новый председатель Совета Министров ничего не понимал в науке и не интересовался ею… Потом пришел Н. И. Рыжков, и вновь интерес к науке начал возрастать. Одной из интереснейших форм ее организации были МНТК – многоотраслевые научно-технические комплексы. Их было создано свыше двадцати. Началась очень плодотворная работа, в которой наука соединялась с производством. То, о чем мы мечтали давно, наконец-то начало воплощаться в жизнь. Опять-таки мне довелось познакомиться с разведданными ЦРУ. Они сразу же заметили и оценили наше новшество.

Более того, рекомендовали президенту США внимательно изучит наш опыт… Я ссылаюсь на мнение американцев не потому, что мы сами не можем достойно оценивать свои дела, вовсе нет, речь идет о том, что сейчас постоянно нам в пример приводят опыт Запада и Америки. Я же хочу показать, что они у нас учились ничуть не менее, чем мы у них… Однако ситуация резко изменилась после распада СССР. По науке, в частности, и по экономике в целом был нанесен мощнейший удар, и то, что наша наука выстояла, это выдающееся достижение отечественных ученых, всего нашего народа. Когда-нибудь об этом потомки будут говорить с восхищением и благодарностью к нашему поколению.

– Откуда же такая стойкость, почему ее надо проявлять постоянно?

– Ответ надо искать в нашей истории. Хочу обязательно оттенить один бесспорный уже факт: единственной страной, где народы были интегрированы, был Советский Союз. Все, что мы делали, создавалось по частям в разных регионах страны, в разных республиках. Это было единение не на словах, а в делах. Да, были совершены грубейшие ошибки, да, можно найти немало примеров, когда возникали национальные противоречия, да, можно смотреть на историю нашу сквозь призму ненависти и недоброжелательности, но всегда следует помнить, что пример создания и жизни такого государства, как Советский Союз, уникален в истории цивилизации.

– Может быть, в вас говорит ностальгия по прошлому?

– А почему ее не может быть?! То «прошлое», о котором вы упоминаете, наша молодость и зрелось, наша Родина, наша наука. И поверьте, немало есть того, чем мы гордимся! К сожалению, после распада СССР ситуация резко изменилась в худшую сторону. Наука без поддержки правительства не может развиваться, она теряет одну позицию за другой. По-моему, этот тезис не нуждается в подтверждении! К сожалению, достойного отношения у власти к науке и ученым нет, что ведет как к деградации научных учреждений, так и к ухудшению ситуации в экономике. И теперь уже кольцо замыкается: экономика не способна поддерживать науку достойным образом, а наука не «питает» экономику новыми технологиями.

– Я не могу согласиться с термином «экономика не способна»…

– Вы правы… Нет желания у власти, а частный капитал не способен финансировать науку – ему это невыгодно. Это очевидные вещи и в доказательствах уже не нуждаются – опыт минувших лет доказывает это убедительно.

– Получается, что вы пессимист?!

– Так случается у многих ученых, у которых многое уже позади. Но я продолжаю активно работать и с большой надеждой смотрю в будущее. Думаю, что лет через двадцать пять ситуация резко изменится. Мы все разрушили, а теперь начинаем постепенно возрождаться. Просто иного пути нет, иначе общество погибнет. Пришло понимание ошибок прошлого, и я надеюсь, что выводы будут сделаны правильные.

– Горькие слова вы говорите…

– Я за них заплатил высокую цену… Это и переживания, и большие потери, и, наконец, болезни… Я не мог оставаться равнодушным и быть в стороне, когда рушится то, что мы создавали. Борьба за науку, за будущее Отчизны, конечно же, самое благородное дело, но она стоит нервов, здоровья, многих лет жизни. Однако когда ты получаешь такие премии, как Демидовская, то чувствуешь свою полезность и нужность. Это очень важно для любого человека, а для ученого в особенности.

– Позади долгая жизнь, богатый опыт. Что, на ваш взгляд, особенно ценно?

– Даже трудно что-то выделить… Ленинградский университет, два с лишним года на фронте… Потом меня направили в Академию наук. Ученых не хватало, многие погибли на фронте. После защиты диссертации меня по специальному приказу Сталина направили на работу по «Атомному проекту». Я попал в Обнинск. Там работал над одним из вариантов водородной бомбы. Проект был очень интересным, но лидерство захватили ученые из Арзамаса, и именно их вариант был реализован. Ну, а мы переключились на создание реакторов для подводных лодок и надводных кораблей…

Владимир Губарев

Сделали подводную лодку, которая была самая быстрая – они развивала такую скорость, что даже от торпед «уходила». Американцы три года не могли понять, как мы добились такого результата! А затем догадались, что для охлаждения реактора мы используем не воду, а металл… Это был подлинный прорыв в науке, технике и технологии. И подобных примеров я могу привести много, так как занимался всегда самыми актуальными проблемами. Такова уж профессия – математик!

– По-моему, уже приведенных примеров вполне достаточно, но ведь еще была и организаторская работа?!

– Сначала руководил Сибирским Отделением Академии наук, затем Государственным комитетом по науке и техники Совета Министров СССР, а чуть позже Академией наук СССР. И всегда занимался актуальными проблемами науки. Особенно интересовался экологией планеты. Год от года ситуация на планете становится все хуже. Я собрал молодых ребят, и вместе с ними мы начали анализировать состояние климата на Земле, его изменения.

– И главный вывод?

– Надо предпринимать энергичные меры по улучшению экологии планеты, иначе будет поздно. Впрочем, не исключено, что «точку возврата» мы уже перешли…

– То есть не можем вернуться?

– Это сделать уже невозможно, но еще можно контролировать развитие процессов и предупредить катастрофу, приближение которой уже отчетливо видно. Причем не только в наших математических расчетах, но и в реальности…

Мысли вслух: «Вопросы физики атмосферы, прогноза погоды и изменения климата меня волновали всегда. Во время Великой Отечественной войны я по долгу службы занимался подготовкой кадров для метеорологического обеспечения артиллерии резерва Главного командования. Шары-пилоты, радиозонды, передвижные метеостанции накрепко засели в моей памяти и побудили к размышлению о жизни атмосферы. Военная кафедра в университете еще более укрепила во мне интерес к проблемам физики и динамики атмосферы. Уже тогда я понял, что процессы, происходящие в атмосфере, многообразны и сложны.

Прогноз погоды – одна из наиболее сложных и интересных научных проблем современного естествознания. Важность решения проблемы определяется не только ее фундаментальностью, но и огромным практическим значением – не случайно изучение атмосферы и океана и прогноз погоды отнесены к числу глобальных, общемировых проблем.

Мы переживаем сейчас время бурного развития физики атмосферы и океана и присутствуем при «пересменке», когда синоптика передает свои полномочия гидродинамике. «Синопсис» по-гречески значит «обозримый». Синоптические карты, составляемые метеорологами, позволяют обозревать состояние погоды на обширных территориях, по ним метеорологи-синоптики предсказывают изменения погоды.

Так было долгие годы. Сейчас погоду перестают обозревать, ее предвычисляют. На смену качественным синоптическим методам прогноза погоды, которые в свое время имели большое значение, пришли гидродинамические методы, базирующиеся на математическом описании основных законов физики применительно к атмосферным процессам».

– Институт ваш очень невелик…

– В Новосибирске у меня был институт, в котором работало тысяча сто человек. Среди них – пять академиков! Но я понял, что теперь нужны небольшие коллективы, чтобы их легко было переключать на новые проблемы, которые регулярно возникают в науке. «Мобильность» для ученого важна не только в мыслях и идеях, но «по штатному расписанию». Я имею в виду, что не нужна ученому жесткая привязанность к той или иной должности. По своему желанию он имеет право «привязывать» к новым проектам. Когда меня утверждали на Политбюро ЦК КПСС – речь шла и переезде на работу в Москву, Л. И. Брежнев поинтересовался моей научной судьбой. Я сказал, что у меня институт в Новосибирске, где 1100 сотрудников.

Мои ученики, конечно же, заменят меня. Но я смогу продолжить свою научную работу в Москве, если смогу забрать сюда 20 человек. «Всего лишь?!» – искренне удивился Генеральный секретарь. А потом продолжил: «В таком случае поможем товарищу Марчуку и его сотрудникам?» Согласие членов Политбюро было получено сразу же, и ближайшие мои ученики стали москвичами. Институт и сегодня работает очень эффективно. Сейчас в нем 50 человек, из них 32 доктора наук, остальные – кандидаты наук. Во главе стоит академик, ну, а у меня почетная должность – Советник. Впрочем, напоминаю о том, что в науке должности играют далеко не главную роль…

Мысли вслух: «В 70–80-х годах мы поняли, что необходимо вычислительную технику централизовать, создать в Академгородке, а затем и во всем Сибирском отделении локальную сеть ЭВМ. Главной задачей для нас стало создание центра коллективного пользования. Начали с шутки. Модернизировали известный плакат времен Отечественной войны «Что ты сделал для фронта?». На плакате остряки смонтировали мою фотографию с указующим перстом, подписав: «Что ты сделал для системы коллективного пользования ЭВМ?» Шутка шуткой, но цель была достигнута, работа пошла, центр начал набирать силу.

А мир тем временем входил в компьютерную эру. Новое время требовало новых форм организации труда и в теоретических, и в научно-практических исследованиях, и в управлении экспериментами. Без вычислительной техники не обойтись ни в одной сфере человеческой деятельности, будь то большая наука или полностью автоматизированные производства.

Обнинская АЭС. В наше время – уникальный музей первой в мире атомной электростанции

Сейчас мы вошли в интернет – сеть ЭВМ, объединяющая университетские центры мира. Это начало большого, глобального процесса информатизации стран мира.

К счастью, мы были среди пионеров этого направления развития цивилизации».

Еще в Обнинске один из его коллег высказался так: «До Марчука математики были рабами физиков, а при Марчуке физики стали рабами математиков».

Наверное, найдутся ученые, которые не согласятся с таким утверждением, но мне почему-то кажется, что оно очень верное…

Из Регламента Академии наук 1803 года

ГЛАВА I. О должности Академии

§ 1 Главнейшие обязанности Академии следуют из самой цели ее назначения, общей со всеми академиями и учеными обществами: расширять пределы знаний человеческих, усовершенствовать науки, обогащать их новыми открытиями, распространять просвещение, направлять, колико возможно, познания ко благу общему, приспособляя к практическому употреблению теории и полезные следствия опытов и наблюдений; се в кратких словах книга ее обязанностей.

§ 2 К обязанностям, общим ей с другими академиями, присоединяется должность непосредственно обращать труды свои в пользу России, распространяя познания естественных произведений империи, изыскивая средства к умножению таких, кои составляют предмет народной промышленности и торговли, к усовершенствованию фабрик, мануфактур, ремесл и художеств – сих источников богатства и силы государств.

§ 3 Науки, коих усовершенствованием Академия должна заниматься, суть следующие: вышняя математика и физико-математика, механика твердых и жидких тел, астрономия, химия, минералогия, ботаника, зоология, анатомия и физиология, и технология; сверх того история, статистика и экономия политическая.

Император Александр I

§ 4 Для сего Академия должна состоять из 18 ординарных академиков и 20 адъюнктов, между коими полагается неопределенное число экстраординарных академиков. Сии три класса действительных членов составляют Академическое собрание, или Конференцию. Академия имеет своего президента, непременного секретаря и Комитет правления; также принимает почетных членов и корреспондентов как из числа российских подданных, так и чужестранных. Обязанности и права каждого в особенности будут определены в следующих главах сего устава.

§ 5 Академия должна образовать определенное число молодых людей из российских подданных, которые будут составлять первую степень академическую во всех вышеозначенных науках, дабы со временем соделать их достойными принятия в число адъюнктов.

§ 6 Академия, как первое ученое общество в империи, решит все ученые суждения и споры, также сомнения и вопросы тех мест, которым нужно будет в таких случаях ее мнение. Она рассматривает безпристрастным образом все машины и открытия, представляемые ей для исследования.

§ 7 Академия обязана сообщать правительству всякое сделанное ее членом или иностранным ученым открытие, коего приспособление к практике может с какой-либо стороны быть полезно или для сохранения здоровья жителей, или для усовершенствования промышленности, искусств, фабрик, мануфактур, торговли, мореплаванья и проч[ее]. В подобных случаях она имеет посылать свои сообщения прямо в то место, которое может непосредственное сделать из оных употребление.

§ 8 Академия, имея сама деятельное участие в распространении полезных знаний, может входить во все, касающееся до просвещения. На сей конец она должна быть в сношении со всеми университетами в империи, которые со своей стороны будут относиться к ней во всех случаях, где может быть полезно ее содействие или советы. Академия с своей стороны будет относиться в университеты касательно всех нужных известий, сведений и естественных предметов их округа, также об учениках, кои окажутся способными быть академическими воспитанниками.

§ 9 Академия продолжает, по примеру других ученых обществ, ежегодно издавать один том Умозрительных исследований своих, как на российском, так и на латинском или другом из известнейших европейских языков; равным образом она должна ежегодно издавать на российском языке один том Записок, достойных примечания по своей практической пользе, под именем Технологического журнала.

§ 10 Как взаимное сообщение идей и немедленные известия об изобретениях и открытиях, производимых у других просвещенных народов, наиболее споспешествуют успехам наук, то Академия потщится не токмо соблюсти существующие между ею и другими академиями и учеными обществами в Европе, но и распространить вновь связи посредством исправных и беспрерывных сношений.

§ 11 Как усовершенствование географии и физического познания империи должно быть одним из главнейших предметов внимания Академии, то она по временам должна отправлять астрономов и натуралистов для путешествия по тем губерниям, коих географическое положение и естественные произведения недовольно еще известны или описаны. Мы обещаем всегда вспомоществовать ей в таких полезных предприятиях и содействовать исполнению оных теми мерами, кои не зависят от самой Академии.

§ 12 Академия, по примеру других ученых обществ, ежегодно обнародывает программу, которою будут приглашаемы ученые всех государств к решению задач, ею предлагаемых. Для сего назначаются предметы новые и полезные, относящиеся к тем наукам, коими она занимается. Академия потщится так располагать сии предметы, чтобы каждая наука имела свою очередь и чтобы таким образом все они участвовали в тех выгодах, каких можно ожидать от сего способа. Награждение имеет простираться от 3 до пяти сот рублей, смотря по важности и трудности задачи.

ГЛАВА II. О правах Академии

§ 13 Мы приемлем Академию наук и всех членов оной в особенное наше покровительство, повелевая оставаться оной в ведении министра народного просвещения, который обязан представлять нам непосредственно и без замедления все дела Академии, требующие нашего рассмотрения.

§ 14 Сумма, всемилостивейше определенная нами на содержание Академии, также доходы, получаемые ею с типографии и книжной лавки, составляющие экономическую сумму, особую от штатной, отдаются в собственное ее распоряжение и управление. В конце каждого года она представляет нам отчет в употреблении оных сумм чрез министра народного просвещения.

Министр просвещения Петр Завадовский

§ 15 Наблюдение за порядком и внутренним благоустройством препоручается самой Академии. Ежели вне Академии какой-либо чиновник, от нее зависящий, будет обличен в важном преступлении и взят под арест, то Академия немедленно должна быть о том извещена, в случаях же маловажных арестованный препровождается в Академию. Комитет правления исследывает всякое преступление, учиненное академическим чиновником внутри Академии, и, есть ли оно заключает в себе особенную важность, в таком случае виновный отсылается куда следует.

§ 16 Кроме Святейшего синода и Правительствующего сената, все коллегии и присутственные места сносятся с Академиею сообщениями и во всех случаях, в коих Академия будет требовать их содействия или помощи, должны отвечать ей без замедления.

§ 17 Академия имеет право относиться в Главное училищ правление о таковых учениках, которые со стороны способностей своих сделаются ей известными и которых она заблагорассудит принять в свое ведение в качестве воспитанников.

§ 18 Все пакеты и письма, посылаемые из Академии за ее печатью внутрь империи, также посылаемые и присылаемые посылки до пуда весом, принимаются в почтамтах без платежа весовых денег.

§ 19 Каждый действительный академик, прослуживший в сем звании 20 лет, щитая с того дня, когда он получил диплом академика, имеет право требовать прибавки к своему жалованью 500 рублей, которые производимы ему будут из суммы, в штате на то определенной. Есть ли действительный академик, прослужив 20 лет, по старости или болезни будет просить отставки от службы, то увольняется от оной с обращением ему в пансион половинного жалованья. Есть ли ж в звании академика он продолжал службу 25 лет, то при отставке обращается ему в пансион полное жалованье.

§ 20 Вдове, также малолетным детям академика или адъюнкта, прослуживших в сем звании 25 лет с получения диплома, назначается сверх единовременной выдачи полного жалованья, какое получал умерший, в пансион половина оного; первой по смерть или до вступления в другое замужество, а последним до совершеннолетия или до пристроения их к какому-либо месту, хотя бы сие последовало и прежде, нежели придут они в совершенный возраст. Есть ли вдова умрет или выдет замуж, то малолетные дети разделяют между собою ее пансион. Вдове и детям академика или адъюнкта, прослуживших 20 лет, обращается в пансион, сверх единовременной выдачи жалованья, третья часть оного. Вдове и детям академиков и адъюнктов, прослуживших в сем звании 10 лет, назначается в пансион, также сверх единовременной выдачи жалованья, четвертая часть оного. Вдовы и дети академиков и адъюнктов, служивших менее 10 лет, получают по смерти их единовременно годовое жалованье умерших. Время службы щитается со дня получения диплома, дающего право называться действительным членом Академии и присутствовать в ее собраниях.

§ 21 Все прочие, находящиеся в ведомстве Академии, каких бы чинов ни были, имеют право за тридцатипятилетнюю службу требовать половины жалованья в пансион.

§ 22 Ординарные академики состоят в 6-м, экстраординарные – в 7-м, адъюнкты – в 8-м классах, есть ли выше чинов не имеют.

§ 23 Мы предоставляем Академии право избрания на открывшееся место академика или адъюнкта, будучи уверены, что собственная честь побудит академиков делать выбор, достойный их самих и первого ученого общества в империи. При равных достоинствах ученый российский предпочитается иноземцу.

§ 24 Хотя число академиков назначается только 18, однако ж, есть ли Академия будет иметь случай принять в свои сотрудники ученого какой-нибудь нации, отличными достоинствами приобретшего себе особенную славу, в таком случае не только позволяем Академии сделать его ординарным академиком, хотя бы и не было ваканции, но при том изъявляем, что такой выбор всегда будет нам приятен. Равным образом мы позволяем ей принять в число ординарных членов какого-либо известного ученого, упражняющегося в науке, в § 3 не означенной, есть ли найдет она выгодным присоединение сей науки к предметам обыкновенных ее занятий. В первом и другом случае жалованье назначается из экономической суммы.

§ 25 Министр народного просвещения имеет представлять на утверждение наше избранных в ординарные и экстраординарные академики и адъюнкты, после чего выдаются им из Герольдии патенты на соответствующие классам их чины.

ГЛАВА III. О президенте

§ 26 Президент Академии определяется нами из особ первых четырех классов.

§ 27 Как особа, избираемая нами на сие место, должна быть достойна оного своими обширными знаниями и любовью к наукам, то самая доверенность, которою мы его удостаиваем, будет залогом попечений и ревности, которые употребит он к тому, чтобы Академия стремилась к цели, ей назначенной, и чтобы она приносила пользу наукам вообще и в собственности нашей империи.

Академия наук в Петербурге

§ 28 Президент обязан смотреть, чтобы все статьи сего регламента соблюдаемы были ненарушимо. Он есть защитник прав Академии и блюститель за исполнением ее обязанностей.

§ 29 Он председательствует в Академических собраниях и распоряжает предлагаемыми в оных делами, также и в Комитете правления, с коим вместе печется о соблюдении доброго порядка и употреблении академических сумм в действительную пользу Академии, с надлежащею бережливостью.

§ 30 Президент в присутствии Комитета правления принимает в службу Академии таких чиновников, коих должности относятся к хозяйственной части и не зависят от выбора Академического собрания.

§ 31 Президент представляет нам чрез министра народного просвещения свои донесения о состоянии Академии, о важнейших трудах ее членов, о новых выборах, о предпринимаемых ученых путешествиях и вообще обо всех делах, которые требуют непосредственного утверждения нашего.

§ 32 Президент доносит нам также чрез него о членах Академии, которые важными заслугами, знанием, ревностию и деятельностию заслуживают отличие и награждения, равным образом представляет основательные замечания о таковых, кои не брегут о соблюдении должностей своих.

§ 33 В рассуждении награды или исключений из Академии нижних чинов, служащих при оной, президент поступает по узаконенному порядку.

§ 34 В случае нарушения доброго порядка и внутреннего устройства мы предоставляем президенту власть для восстановления оного и наказания виновных брать меры, соответственные законам, важности самого случая и обстоятельствам.

§ 35 Президент один имеет право созывать чрезвычайные Академические собрания и то только в важных случаях чрез непременного секретаря Академии.

§ 36 Президент один имеет право делать в Собрании предложения касательно управления Академии, в отсутствии своем он препоручает сие секретарю или другому академику.

§ 37 Президент сообразно с существующими законами как в Конференции, так и в Комитете правления имеет два голоса.

ГЛАВА IV. О непременном секретаре.

§ 38 Секретарь должен вести надлежащую корреспонденцию со всеми академиями и учеными обществами в Европе, с иностранными членами и в особенности с членами, получающими пансионы из Академии, и корреспондентами.

§ 39 Из сего следует, что секретарь должен быть известен отличною ученостию и для того он всегда будет избираем из числа академиков. При открывшейся ваканции избрание сие производится в полном Академическом собрании по большинству голосов.

§ 40 Секретарь как член Академического собрания имеет в оном свое место подле президента и во всех суждениях и выборах подает голос, как и другие академики.

§ 41 Секретарь ведет журнал академическим заседаниям, в случае отсутствия президента, по препоручению его, делает от его имени предложения; доносит Собранию о предметах для суждения, между одним и другим заседанием представленных; читает письма, присланные в Академию, также и ответы на оные, вследствие определений Академического собрания им учиненные.

Комплекс зданий Академии наук в Петербурге

§ 42 Секретарь имеет смотрение над печатанием академических Актов и пишет историю Академии, помещаемую в начале каждого тома оных, коих экземпляры посылает он от имени Академии во все ученые общества, с коими она имеет сношение и которые взаимно сие наблюдают. Он заготовляет по требованию Академии свидетельства и выписки из протоколов, также заготовляет и контрассигнирует дипломы Академии, которой большая и малая печать находится под его хранением.

§ 43 Секретарь имеет в ведении своем академический архив и смотрит, чтобы в нем наблюдаем был надлежащий порядок. Ему не позволяется из оного ничего выдавать без росписок, даже и самим академикам.

§ 44 Он имеет при себе из воспитанников одного архивариуса и одного переводчика, избираемых Академическим собранием по большинству голосов, и двух писцов, которых он сам назначает.

§ 45 Архивариус, имеющий непосредственное смотрение за архивом и отвечающий за его целость и порядок, также переводчик, который должен переводить записки иностранных академиков, назначенных для российского издания, состоят в 9-м классе, естьли выше чинов не имеют.

ГЛАВA V. Об академиках

§ 46 Академия без всякого разделения наук на классы имеет состоять из следующих ординарных академиков, а именно: для вышней математики, астрономии, химии, зоологии, технологии и механики твердых и жидких тел назначается по два академика для каждой науки; для физико-математики, анатомии и физиологии, ботаники, минералогии, экономии политической и статистики и, наконец, истории по одному для каждой науки.

§ 47 Первая должность академика состоит в том, чтобы употреблять все силы свои к усовершенствованию своей науки, к обогащению ее новыми открытиями и к умножению таким образом познаний человеческих.

§ 48 Вторая должность академика состоит в том, чтобы руководствовать адъюнкта, называющегося его помощником, допущать его к своим наблюдениям и опытам и всеми мерами способствовать ему к достижению в его науке нужной степени совершенства, чтобы заслужить достоинство академика.

§ 49 Каждый академик, имея у себя одного воспитанника, порученного особому его смотрению, обязан преподавать ему наставления и привести его в состояние быть со временем адъюнктом Академии. Он должен ежегодно доносить Академии об успехах сего воспитанника.

§ 50 Каждый академик обязан ежегодно представить по крайней мере две диссертации для помещения в Актах, ею издаваемых.

§ 51 Каждый академик, сделавший какое-нибудь новое открытие, опыт или полезное наблюдение, обязан сперва объявить оные Академии и потом объяснить в диссертации, которая будет напечатана в Актах или же особо по усмотрению Конференции. По исполнении ж сей обязанности позволяется ему публиковать такое открытие в иностранных журналах и чрез корреспонденцию.

§ 52 Равным образом академик всякое сочинение, им написанное или переведенное, исключая ответы на предложенные учеными обществами задачи, обязан представлять на рассмотрение Академического собрания. И естьли Собрание признает за нужное напечатать его в пользу Академии, то автору или переводчику назначается соразмерное важности труда награждение деньгами или экземплярами; в противном же случае сочинение возвращается ему обратно для напечатания, где он сам пожелает.

§ 53 Естьли президент и Собрание найдут за нужное возложить на академика какой-либо труд, соответственный его упражнениям, то он не может отказаться от такого препоручения без важных причин, которые он должен немедленно объявить президенту и Собранию для рассмотрения действительности оных.

§ 54 С другой стороны, естьли академик, исполняя все свои обязанности в рассуждении Академии, имеет свободное время и для других упражнений, соответственных его знанию, в таком случае позволяется ему заниматься оными, с тем однако ж, чтобы посторонние занятия не препятствовали ему в исполнении академических должностей его.

§ 55 Естьли академик вознамерится оставить Академию, то он за шесть месяцов должен предварить о том президента.

§ 56 В таком случае или в случае смерти академика президент извещает Конференцию и определяет по крайней мере шестимесячный срок для составления списка кандидатов.

§ 57 По истечении сего срока три академика вместе имеют право предлагать Собранию от одного до трех кандидатов. Каждое предложение, подписанное тремя академиками, должно содержать краткое показание заслуг и знаний назначаемых кандидатов.

§ 58 Первая обязанность академика (§ 47) запрещает вносить в список кандидатов людей неизвестных и посредственных. Ученый, ищущий чести быть академиком или назначаемый кандидатом, должен быть известен в ученом свете своими сочинениями или полезными открытиями.

§ 59 Спустя шесть недель, не более, по составлении списка кандидатов. Собрание производит выбор балотировкою. Число присутствующих, полагая в оное и президента, не должно быть менее двух третей всего числа академиков.

§ 60 Выбранный по большинству голосов объявляется по утверждении президентом, который препоручает секретарю известить о том нового академика.

§ 61 В случае препятствий, не позволяющих избранному принять предложение Академии, секретарь извещает о том президента и Собрание, которые препоручают ему сделать сношение с кандидатом, имеющим на своей стороне большее число голосов пред всеми прочими кандидатами.

§ 62 Впрочем Собрание может приступить и к новому выбору, естьли в продолжение того времени предложен будет другой достойнейший кандидат.

§ 63 Естьли бы академик поведением своим оказался недостойным носить на себе звание академика, чего однако ж мы не ожидаем, то президент имеет право представить нам о исключении его, ежели представление сие в Академическом собрании будет подтверждено большинством голосов и по крайней мере двумя третями всего числа академиков.

ГЛАВА VI. Об экстраординарных академиках и адъюнктах

§ 64 Каждый из числа академиков, означенных в § 46, должен иметь своего адъюнкта, академик же ботаники и минералог – по два, так что число всех адъюнктов имеет простираться до 20. Прослужившие из них с отличным усердием в сем звании 6 лет производятся в экстраординарные академики.

§ 65 Должность адъюнктов состоит в том, чтобы помогать академикам в их ученых занятиях, особенно ж в обучении воспитанников, коих начальное образование будет препоручаемо адъюнктам. Руководствуемые советами своих академиков, они сами будут стараться об усовершенствовании себя в науках, коим посвятили себя.

§ 66 Каждый адъюнкт обязан ежегодно представить по крайней мере одно рассуждение, достойное быть помещенным в Актах, Академиею издаваемых.

§ 67 Адъюнкты имеют право присутствовать в Академических собраниях и подавать свои голоса в ученых суждениях, но не участвуют в выборах.

§ 68 Когда откроется ваканция адъюнкта и между воспитанниками Академии не будет довольно успевшего и достойного к занятию оной, то Академия открывает конкурс объявлением в Ведомостях, чтобы всякий из российских ученых, чувствующий себя к тому способным, в продолжение шести месяцов прислал в доказательство своих знаний или напечатанную книгу, или диссертацию, им сочиненную.

§ 69 Сии сочинения рассматриваются академиками и по окончании срока приступают к выбору, как сказано в § 59 и 60, в рассуждении ординарных академиков.

§ 70 Но есть ли между воспитанниками найдется, по мнению Собрания, достойный к заступлению убылого места, то Академия, не открывая конкурса, производит его в адъюнкты.

§ 71 Каждый адъюнкт, по мнению Академии, отлично прослуживший 6 лет в сем звании, имеет право требовать достоинства и выгод экстраординарного академика. Он избирается в сие звание Академическим собранием по большинству голосов.

Президент Академии наук Николай Новосильцов

§ 72 Как сия академическая степень определяется единственно для открытия дальнейшего пути адъюнктам, то собственно и не бывает никогда вакантного места экстраординарного академика, потому что число их не определено и зависит от числа адъюнктов, заслуживших особенное одобрение своих академиков.

§ 73 Должности академиков экстраординарных ничем не разнятся от должностей адъюнктов. По сему место адъюнкта, которое было занимаемо академиком экстраординарным, не почитается вакантным и по производстве оного в академики.

§ 74 Экстраординарные академики получают прибавку жалованья, означенную в штате, и имеют право подавать голос в выборах.

§ 75 Сказанное в § 63 относительно исключения академиков имеет быть также наблюдаемо и в рассуждении академиков экстраординарных и адъюнктов.

ГЛАВА VII. О почетных членах и корреспондентах

§ 76 Сверх трех классов членов, о коих говорено было в двух предыдущих главах, Академия имеет еще другие два класса то есть почетных членов и корреспондентов.

§ 77 Класс почетных членов разделяется на почетных российских и почетных иностранных.

§ 78 Первые состоят из неопределенного числа знатных особ, которые своими познаниями и любовию к наукам возбудят в Академии желание принять их в члены, и также из неопределенного числа российских ученых, известных с хорошей стороны своими сочинениями, относящимися к какой-нибудь из наук, коими Академия занимается.

§ 79 Вторые состоят из известнейших своею ученостию чужестранцев, от присоединения которых Академия, отдавая сим образом принадлежащую честь достоинству, могла бы вместе заимствовать себе славу и доставить некоторое содействие, хотя посредством корреспонденции; число их не должно превышать 50.

§ 80 Принятие в сии члены производится в Собрании по большинству голосов, по предложению президента или трех академиков ординарных, которые, предуведомив о том президента, подают предложение за своим подписанием.

§ 81 Академия не возлагает никаких обязанностей на почетных членов, но есть ли кто-нибудь из них представит диссертацию, то она должна быть читана в Собрании и помещена в ее Актах или же в другом издании записок или диссертаций, есть ли Академия признает за полезное напечатать оную.

§ 82 Естьли Академия заблагорассудит приобщить к себе ученого российского или чужестранца, который не столько еще известен, чтобы мог требовать чести быть почетным членом, но своими полезными сочинениями или познаниями, или же ревностию и старанием, оказав полезные Академии услуги, обратил на себя отличное ее внимание, то она принимает его в класс своих корреспондентов, который также разделяется на российских и иностранных.

§ 83 Число корреспондентов не определяется. Принятие их производится по большинству голосов в Академическом собрании, или по предложению президента, или с его позволения по представлению ординарного или экстраординарного академика.

§ 84 В торжественных Собраниях почетные члены и корреспонденты, пребывающие в С.-Петербурге, садятся за один стол с действительными членами.

§ 85 Почетный член или корреспондент, есть ли имеет сообщить Академии какой-либо новый опыт или повторить его, или же читать ей какое-либо рассуждение, испрашивает позволение у президента, который назначает день Академического собрания для присутствования ему в оном.

§ 86 Шесть почетных членов иностранных и шесть российских членов или корреспондентов имеют получать из Академии пансион; первые триста, а последние двести рублей в год.

§ 87 Таковые почетные члены и корреспонденты обязаны присылать в Академию диссертации, доставлять полезные сведения и уведомлять чрез письма, адресуемые на имя секретаря, обо всех изобретениях и открытиях, достойных примечания, и вообще обо всех происшествиях, относящихся к наукам.

§ 88 При выборе сих пансионеров Академия должна иметь в виду два предмета: 1-е. Место их пребывания, ибо город, в коем есть Академия, университет или другое ученое заведение, более может доставить материи для корреспонденции, нежели другой, не имеющий таких выгод; 2-е. Науку, в которой пансионер упражняется. Надлежит избирать разные науки, дабы каждая отрасль познаний, коих усовершенствованием занимается Академия, могла участвовать в выгодах, которых должно ожидать от сего класса членов.

§ 89 Когда откроется ваканция пансионера, то каждый академик по приглашению президента назначает кандидата из числа почетных членов, иностранных или российских корреспондентов, смотря по классу, в коем находится ваканция, и потом производится выбор по большинству голосов.

ГЛАВА VIII. О Собраниях

§ 90 Три рода суть Академических собраний: торжественные Собрания или Конференции, экстраординарные и обыкновенные.

§ 91 Торжественные собрания имеют быть ежегодно в день преобразования Академии по новому ее регламенту. Академия извещает о том в Ведомостях и приглашает в торжественное свое Собрание не только почетных членов и корреспондентов, но и других ученых и отличных любителей наук. Обращая особенное внимание на полезные знания, мы сами за удовольствие себе поставим посещать таковые Собрания.

§ 92 Президент или секретарь открывает Собрание приличною речью, в которой упоминает о трудах, Академиею в прошедший год подъятых. Секретарь возвещает имена ученых, получивших награждения, и предлагает сокращение из диссертаций, ими представленных и Академиею одобренных. Он также читает новые задачи, предложенные Академиею на следующий год, и объявляет имена ученых, новопринятых в члены Академии, присоединяя к тому исторические сведения о членах, смертию у нее похищенных. При окончании заседания президент представляет нам, ежели мы сами присутствовать будем, воспитанников Академии, отличившихся прилежанием и успехами.

§ 93 Собрания или Конференции чрезвычайные бывают только в необходимых случаях, требующих скорого решения. Президент извещает о том чрез секретаря посредством циркулярного письма, в коем кратко означается тому причина.

§ 94 Ординарные собрания бывают один раз в неделю, то есть по понедельникам, от 10 часов утра до полудня. Есть ли ж какой праздник воспрепятствует быть заседанию, то президент может отложить оное до другого дня.

§ 95 Заседания сии предназначаются единственно для чтения рассуждений академиков и адъюнктов, внутренней и внешней корреспонденции, для испытания сочинений, машин и изобретений, предложенных на рассмотрение Академии, и для других ученых суждений. В случаях, требующих соединения многих академиков, президент назначает Комитет.

§ 96 Собрание не должно быть отвлекаемо от ученых занятий предметами, относящимися до управления и экономии, но естьли позволит время и есть ли президент найдет за нужное потребовать мнения Конференции о сих предметах, то она трактует и о делах, по сей части ей предложенных. Впрочем никто из академиков сам не имеет права представлять что-либо Конференции по делам управления без согласия на то президента. Естьли же сделанное академиком подобное предложение президенту или Комитету правления останется без всякого действия, тогда он может сообщить копию с оного к делам (ad acta).

§ 97 Президент или в отсутствие его секретарь наблюдает, чтобы в Собраниях никто не присвоивал себе не принадлежащего права и чтобы суждения о делах производимы были с благопристойностью, соответственною достоинству места и членов. Он напоминает долг сей каждому, кто во время споров забудет правила благопристойности и, естьли паче чаяния спор весьма увеличится, он обращает дело в вопрос и предмет спора решится по большинству голосов; он может также кончить заседание и отложить суждение о том предмете до следующего Собрания. Впрочем мы уверены, что никто из академиков не забудет благопристойности и собственного достоинства своего, даже и в самых жарких спорах, тем более что академические суждения не могут иметь другой причины, кроме изыскания истины, и другой цели, кроме успеха наук.

§ 98 Время академических вакаций, в продолжение коих не бывает заседания, начинается с 10 июля и продолжается до 10 августа.

ГЛАВА IX. О воспитанниках

§ 99 Как науки, коих усовершенствованием Академия в силу сего устава должна заниматься, преподаются только до некоторой степени их во всех заведениях, для образования юношества учрежденных, даже и в самых университетах, то, дабы Академия обеспечена была со стороны способов наполнить со временем места академиков российскими учеными, мы повелеваем ей содержать под именем академических воспитанников известное число молодых людей из российских уроженцев, выбранных с надлежащею осмотрительностию.

§ 10 °Cии воспитанники числом 20 будут избираемы из университетских студентов и учеников гимназий, имеющих постоянную склонность и отменную способность к одной из тех наук, коими Академия занимается.

§ 101 Как сей выбор не может иметь действия без собственного согласия студентов, которые в гражданскую службу принимаются 14-м классом, то, дабы побудить способнейших из них ко вступлению в Академию, они по испытании будут принимаемы в оную 12-м классом. Им дается квартира в академическом доме и жалованье, в штате означенное.

§ 102 По принятии немедленно препоручается каждый из них академику той науки, которой он посвятил себя. Академик, взяв воспитанника под свое управление и непосредственный надзор, преподает ему наставление вместе с своим адъюнктом, препоручая сему утверждать его в началах науки и предоставляя себе труднейшие и вышние части оной.

§ 103 Есть ли против всякого ожидания воспитанник по нерачительности или дурному поведению окажется недостойным чести, которую сделала ему Академия своим выбором, то академик, коему он подчинен, после тщетных со стороны своей увещаний доносит о том президенту, который предлагает Конференции об исключении оного по большинству голосов.

§ 104 Каждый воспитанник после трехлетнего учения должен быть экзаменован в полном Собрании и есть ли окажется, что он приобрел твердые и обширные знания, то президент по свидетельству Конференции представляет его в чин 11-го класса и определяет ему прибавку жалованья, в штате означенную. Впрочем воспитанник продолжает свое учение на прежнем основании.

§ 105 Чрез каждые три года Академия из числа воспитанников 11-го класса выбирает трех и посылает путешествовать на ее щет в чужие край. Для сего в штате определяется сумма, из которой выдаваема будет прибавка к их жалованью и на путевые издержки.

§ 106 Конференция при отправлении снабжает их подробною инструкциею, которою они должны руководствоваться в путешествии, дабы сделать его сколь возможно полезным и соответственным намерению и видам Академии. В оной имеют быть означены страны, кои они должны видеть, города, в коих должны несколько прожить, ученые учреждения, коих аудитории они должны посещать, и науки, коими они должны заниматься.

§ 107 Чтобы облегчить им, сколь возможно, средства употребить в пользу их путешествия и отвратить все неудобства, могущие тому препятствовать, министр народного просвещения, по представлению президента, не оставит дать им рекомендательные письма к нашим министрам и дипломатическим агентам.

§ 108 Они должны каждые три месяца по крайней мере единожды писать к секретарю Конференции, извещать его об успехах своего путешествия, о употреблении своего времени и наблюдениях, ими сделанных. Каждый год они обязаны присылать рассуждение о каком-либо ученом предмете, дабы Академия могла из того видеть, до какой степени оправдывают ее ожидание. Все сие непременный секретарь представляет Собранию.

§ 109 По возвращении из путешествия они должны выдержать новый экзамен, и есть ли окажется, что они употребили время и средства, Академиею им доставленные в пользу, то производятся в 10[-й] класс и могут искать первой ваканции адъюнкта, какая откроется.

§ 110 Воспитанник, по причине неизлечимой болезни сделавшись неспособным к продолжению службы в Академии или другом месте, может просить увольнения, по получении которого пользуется правами, чину его присвоенными, подобно другим отставленным от службы.

ГЛАВА X. О ученых принадлежностях Академии

§ 111 Академия имеет свою типографию и книжную лавку, также библиотеку, музей ботаники, зоологии и минералогии, кабинет медалей и редкостей, астрономическую обсерваторию, физический кабинет, собрание моделей, анатомический театр, две химические лаборатории и ботанический сад. Первые две принадлежности, дающие Академии доход, должны быть содержаны, равно и должностные люди, при оных состоящие, на щет экономической суммы. На содержание же прочих назначается в штате сумма.

§ 112 Типография и книжная лавка должны состоять в непосредственном ведении Комитета правления, который должен взять приличные меры к приведению оных в цветущее состояние; в особенности же должен стараться привести книжную лавку в сношение с иностранными книжными лавками, дабы посредством обмена могла она, сбывая произведения свои, получать книги и продавать их по цене, удобной к обузданию жадности частных книгопродавцев. Один экземпляр каждого сочинения, вступающего в академическую лавку, исключая книги, выписываемые ею по Комиссии, отдается в библиотеку, есть ли его еще там не достает.

§ 113 Запрещается всем типографиям в империи нашей под опасением конфискации в пользу Академии перепечатывать без особенного ее позволения книги, изданные в академической типографии.

§ 114 Академия должна иметь собственного ценсора, избираемого из ее членов. Должность его состоит в том, чтобы рассматривать все манускрипты, представленные Комитету правления для напечатания в Академии, в удостоверение, что они не содержат ничего противного правлению и закону. Жалованье за сей особый труд определяется ему из экономической суммы.

§ 115 Подтверждаем сим право Академии, коим она исключительно пользуется, печатать на русском, немецком и французском языках календари, так равно и С. Петербургские политические ведомости.

§ 116 Все типографии в империи обязаны присылать каждой изданной в оных книги по одному экземпляру в библиотеку Академии наук. Невыполнение сего приказания в первый раз наказывается денежным штрафом, суммою в 10 раз большею противу цены одного экземпляра книги, в другой же раз двойным против означенного штрафом и так далее.

§ 117 Библиотека и музей препоручаются управлению двух академиков, избираемых Конференциею по большинству голосов. Сии академики получают прибавку к их жалованью, в штате назначенную.

§ 118 Библиотекарь и надзиратель музея отвечают за целость драгоценных собраний, попечению их вверенных. Они не могут по своей воле делать никакой важной перемены в их отделениях, но, имея в виду поправление оных или умножение, делают предложение Конференции, которая, нашед оное выгодным, представляет о том вместе с одобрением своим президенту. Всякий академик имеет право делать предложение Конференции относительно сих двух коллекций.

§ 119 Каждый из двух академиков, управляющих сими принадлежностями, имеет своих помощников, одного писца и достаточное число нижних служителей, которые все определяются Комитетом правления. Помощники состоят в 10, а писцы в 13 классах, есть ли выше чинов не имеют.

§ 120 Президент назначит два дня в неделе, в которые вход в библиотеку и в музей свободен для всех тех, кои пожелают оные видеть. Комитет Правления сделает для того нужные распоряжения, с безопасностию Академии сообразные.

§ 121 Верхняя и нижняя обсерватории со всеми инструментами, к ним принадлежащими, препоручаются двум астрономам; физический кабинет – физико-математику; зала моделей – механикам; ботанический сад – ботанику; химические лаборатории – двум химикам и анатомический театр – анатомику. Все сии академики получают от Комитета управления нужное число денег на содержание сих принадлежностей и отдавать имеют ему отчет в употреблении оных.

ГЛАВA XI. О суммах академических

§ 122 Сверх 53298 рублей, получаемых ныне Академиею, будет ежегодно отпускаемо 66702 рубля, что вместе составит штатную ее сумму – 120000 рублей, которая употребляема будет на предметы, означенные в штате, приложенном при сем уставе.

§ 123 Жалованье чиновникам, состоящим при Академии, в штате сем не означенное, отпускаемо будет из экономической суммы.

§ 124 В кассу экономической суммы входят: 1-е – проценты двух капиталов, составляющих 70000 рублей, положенных в Воспитательный дом; 2-е – деньги, получаемые с объявлений и с подписки на газеты, с продажи календарей и книг, с тиснения книг, печатаемых в Академии на щет издателей; 3-е – часть штатной суммы, остающаяся от вакантных мест.

§ 125 Проценты с 70000 рублей вместе с 5000 рублями, для того ж предмета в штате ассигнованными, употребляются на одни пансионы в силу § 19, 20 и 21 сего устава; остальная ж экономическая сумма употребляется: 1-е – на содержание типографии и книжной лавки и на жалованье нужным по сей части людям; 2-е – на жалованье в штате не означенным академикам, кои в силу § 24 могут быть приняты в Академию; 3-е – на содержание сторожей и других нужных людей, для соблюдения чистоты, порядка и проч[ее]; 4-е – на починку академических домов; 5-е – на прибавку к пансионам, естьли сумма, в штате для них означенная, окажется недостаточною и 6-е – на все издержки, для которых в штате суммы не положено.

§ 126 За таковыми издержками остаток экономической суммы употребляем будет Комитетом правления на построение новых зданий или распространение старых, дабы со временем могли помещаться в них все академики, в особенности же те, кои по должности своей обязаны находиться вблизи какого-либо академического отделения, как-то: астрономы, химики, ботаники, анатомики, физики, секретарь Конференции, надзиратели музея и проч[ие].

ГЛАВА XII. О Комитете правления

§ 127 Комитет правления составляют президент, два ординарные академика и два советника, сведущие законы и обряд гражданский.

§ 128 Два академика, заседающие в Комитете, избираются Собранием по большинству голосов. При первом выборе, имеющем быть по утверждении сего регламента, один из них будет избран на два, а другой только на один год. Впоследствии будет ежегодно один вновь избираем на два года на место того члена, коего срок кончился. Таким образом, в Комитете правления всегда будет находиться один академик, приобыкший уже к делам управления.

§ 129 Комитет наблюдает за порядком во всех отделениях Академии, за сохранением и целостию всех ее собственностей, казны, ученых коллекций, за безопастностию зданий, за починкою их, украшением, распространением и назначением и за все оное отвечает.

§ 130 Комитет один распоряжает приходом и расходом; он поверяет щеты и наблюдает, чтобы экономические суммы употребляемы были сообразно регламенту и штату.

§ 131 Комитет сообщается с присутственными местами по всем; делам, до него относящимся, на основании § 16. Но никоим образом не должен он вмешиваться в дела, зависящие от Конференции.

§ 132 Комитет подает нам отчет в делах своих чрез министра народного просвещения.

§ 133 Комитет собирается дважды в неделю, т. е. по вторникам и пятницам от 9-ти часов утра до 12-ти, исключая, есть ли в один из сих дней президент назначит Чрезвычайное собрание, в таком случае отлагается заседание Комитета до другого дня.

§ 134 Комитет имеет своего секретаря, протоколиста, который также исполняет должность и переводчика, кассира, бухгалтера, архивариуса, экзекутора, архитектора и нужное число приказных служителей, также и других, находящихся при книжной лавке, типографии, газетной экспедиции и проч[ее].

§ 135 Секретарь и кассир состоят в 9[-м] классе, а протоколист-переводчик в 10 [-м], есть ли выше чинов не имеют.

§ 136 Комитет ведет письменным делам и словесным приказаниям журнал и дает из него, кому следует, за скрепою секретаря выписку для исполнения, приходы же и расходы, остальную денежную казну, бумагу разного звания, печатные книги, материалы, инструменты и вещи записывает в шнуровые книги.

§ 137 Есть ли в Комитете правления по какому-либо предмету мнение президента не будет согласно с большинством голосов, в таком случае голоса записываются в журнал и представляются на рассмотрение министра, от которого и ожидается разрешение.

§ 138 Комитет определяет нижних служителей, потребных для исправления разных должностей, и за болезнию, старостию или неисправностию отставляет их. Он предпочтительно назначает к тому инвалидов, о присылке коих относится в Военную коллегию.

§ 139 Комитет и Конференция сообщаются между собою чрез выписки из журналов, подобным же образом извещается в особенности каждый академик об определениях, до него относящихся. Таким образом, совершив все, что казалось нам удобнейшим к преобразованию нашей Академии наук и к возбуждению ее ревности и деятельности, мы ожидаем от нее усугубления ее стараний и в особенности точного исполнения всех статей, предписанных в сем уставе, который повелеваем в первое заседание каждого года читать как в Конференции, так и в Комитете правления, дабы всякий, исполняя свои должности, мог наблюдать в то же время, не вкрались ли какие злоупотреблении по части ученой или по части управления. В удостоверение ж о силе и действии сего устава как для нынешних, так и предбудущих времен, всемилостивейше соблаговолили мы оный собственноручно подписать, повелев утвердить государственною печатью и отдать в сохранение Собранию нашей Академии наук.

Дан в Санкт-Петербурге июля 25-го дня 1803 года.

Александр

Министр просвещения граф Петр Завадовский

Content

Академия наук на службе России
Составитель А. Замостьянов

К читателям

Михаил Ломоносов Всенижайшее мнение о исправлении Санкт-Петербургской Императорской Академии наук

Александр Андреев Ломоносов и астрономические экспедиции Академии наук

Анатолий Луначарский К двухсотлетию Всесоюзной Академии наук

Александр Ферсман Из речи «Пути к науке будущего»

Георгий Князев, Анатолий Кольцов Академия наук в годы Великой Отечественной войны

Сергей Вавилов Академия наук СССР

Сергей Вавилов Великий русский ученый

Всеволод Антонов-Романовский Воспоминания о Сергее Ивановиче Вавилове

Руслан Семяшкин Александр Несмеянов. Творец новой науки

Николай Ченцов М. В. Келдыш – человек и ученый (Малоизвестные страницы биографии)

Владимир Белецкий О М. В. Келдыше

Арсений Замостьянов Сергей Вавилов Вавилов, брат Вавилова

Владимир Губарев Академик Анатолий Александров

Владимир Губарев Гурий Марчук – Президент Академии наук СССР

Из Регламента Академии наук 1803 года