Иванов Алексей Викторович

Невьянская башня

Пролог

— Нашу башню называют падающей, и это неправильно, — сказала Елена Сергеевна. — Посмотрите сами, ребята: какая она? Отсюда хорошо видно.

Шестиклассники — два десятка мальчишек и девчонок — дружно затихли, пристально вглядываясь в башню. По долгому опыту работы экскурсоводом Елена Сергеевна знала: получив такое задание, группа всегда затихала — хоть детская, хоть взрослая. С площадки у памятника Никите Демидову и Петру Первому открывалась «классическая» панорама башни и собора.

— Башня кривая! — наконец догадался серьёзный мальчик в очках.

— Ну, не кривая, а изогнутая, — улыбнулась Елена Сергеевна.

— Сам ты кривой, Данилов! — заявила рыжая девочка.

— Отцепись, Набатова! — спокойно ответил мальчик в очках.

Сочно зеленела трава подстриженных газонов, сияли купола собора, блистал мелкой рябью широкий пруд. В синеве неба носились и верещали стрижи. В яркий июльский полдень башня слепила идеальной белизной штукатурки. Но усилием воображения её можно было как бы извлечь из туристического глянца, и посреди современности башня внезапно обретала себя — обретала сказочную и узорочную мощь гулкой демидовской старины, когда прекрасное было нерасторжимо с беспощадным.

— Вот представьте, ребята, — предложила Елена Сергеевна, — сначала у башни построили нижнюю часть, простую, прямоугольную, и она сразу начала потихоньку заваливаться. Кто знает, почему такое возможно?

— Земля тонкая, — сказал Данилов, мальчик в очках. — Под ней речка.

— Правильно!.. Тогда строители укрепили фундамент сваями, и верхнюю часть башни возвели уже так, чтобы она вернулась к вертикальной линии. Башня получилась одновременно и наклонной, и выгнутой. Зато никуда не падает. Вот те верхние этажи — которые фигурные, с арками, — они на один бок осажены, словно башня суставчатая. А шпиль — смотрите — уже прямой!

На острие шпиля сверкали флюгер и шипастая звезда громоотвода.

— Похоже на бамбук, — авторитетно заметила рыжая девчонка.

Елена Сергеевна ладонью заслонила глаза от солнца.

— Вдумайтесь, ребята: башне триста лет! Три века люди восхищаются ею, но не могут разгадать всех её загадок! А вдруг вы их разгадаете, а?

Школьники приехали из Екатеринбурга, из летнего городского лагеря. Автобусы с туристами шли в Невьянск один за другим; следовало соблюдать график движения, чтобы экскурсии не сталкивались. К памятнику Петру и Демидову издалека уже приближалась новая группа.

— Пойдёмте, — позвала школьников Елена Сергеевна.

Школьники послушно потянулись за ней по дорожке.

— С нашей башней связано много таинственных историй, — на ходу рассказывала Елена Сергеевна. — Будто бы зодчего сбросили с вершины вниз, чтобы он никому больше такой же башни не построил. Будто бы в стены Демидовы заживо замуровывали бунтовщиков. Будто бы в подвале сидели пленные мастера и чеканили фальшивые серебряные деньги, а когда явилась проверка, Демидовы затопили подвал вместе с людьми водой из пруда…

— Круто! — изумились школьники.

— А вампиры в башне были? — спросил Данилов.

— Сам ты вампир! — тотчас ответила ему рыжая Набатова.

— Может, и были, — не стала спорить Елена Сергеевна.

Дети должны запомнить, что башня — волшебная. Со всем остальным они разберутся потом, когда повзрослеют.

И экскурсия продолжалась в привычном порядке. Сначала — на нижний этаж башни: он был оформлен под каземат, в котором свирепый Акинфий Демидов держал пленника на цепи. Потом — на крыльцо с гульбищем. Потом — в палаты второго этажа с экспозицией. Затем самая волнующая часть башни: внутристенная лестница, узкая и зловещая, и камора с пробирным горном. После каморы — опять на гульбище и по винтовой чугунной лесенке — на кровлю палат, в тёмное пространство со скрещением чугунных стропил над головой. Снова по винтовой лесенке, и дверь в столп. Дальше — три этажа столпа с деревянными перекрытиями. Верхний этаж — Слуховая комната.

— А здесь, ребята, существует удивительный акустический эффект. — Елена Сергеевна вновь собрала школьников вокруг себя. — Если в одном углу тихо-тихо прошептать, то в противоположном углу можно услышать шёпот, а тот, кто будет стоять посерёдке, не услышит вообще ничего. Звук словно бы течёт по углу стен и свода и огибает центр помещения. Проверьте сами.

Эта забава всегда увлекала экскурсантов. Елена Сергеевна терпеливо ждала, когда школьники наиграются в переговоры через комнату. Последним в угол ткнулся ухом серьёзный Данилов. Рыжая Набатова прошептала ему:

— Данилов — дурак!

Данилов повернулся лицом в угол и ответил:

— Набатова — дура!

— Ну всё, хватит, — сказала Елена Сергеевна и задвинула в угол заранее приготовленный стул: так экскурсоводы преграждали доступ к развлечению. — А теперь поднимайтесь на следующий этаж. Там будет часовая камора. Вас встретит наш музейный специалист Владимир Михалыч, он покажет уникальные часы-куранты, они ровесники башни. И не толкайтесь, ребята.

Сама Елена Сергеевна не стала подниматься дальше. Возраст уже не тот — бегать по всем лестницам. Надо отдохнуть. Михалыч и один справится.

Без гостей Слуховая комната словно раздвинула стены. Детские голоса звенели уже где-то высоко, за проёмом в своде. От окошка по дощатому настилу тянулась широкая солнечная полоса. Елена Сергеевна подошла к чугунному подоконнику. Ей нравилось рассматривать Невьянск сверху.

Гладь пруда, зелень деревьев, крыши, улицы, машины, синие леса на горизонте… Мирная провинциальная пастораль. Но ухоженной и нарядной была только мемориальная зона — парк, собор, башня, музей, памятник и набережная. А сам старинный Невьянск был обычным райцентром: асфальт с дырами, скромные пятиэтажки, облупленные особняки, небогатые магазины, деревянные дома с подворьями, кусты, штакетник, гаражи… Захолустье.

У Невьянска всё осталось в прошлом. Промышленная мощь, сиятельные хозяева, дымы над трубами, толпы мастеровых, прославленные иконописцы, искусные ремесленники, самоцветы, золотые лихорадки, вера в прогресс… Даже знаменитый завод, в общем-то, умер: его обнесли глухим забором, как заброшенное кладбище. И неизвестно, откуда взять силы для будущего.

Елена Сергеевна отошла от окна и устало опустилась на стул в углу Слуховой комнаты. Она знала, что сейчас произойдёт. Экскурсии на башню она водила уже много лет, но никогда и никому не рассказывала о Голосе. Это была её личная тайна, вернее её — и Невьянской башни.

И звук приплыл по каменной грани, как невидимый ручей, и в тишине палаты зашевелился повелительный и гневный шёпот:

— Выпусти меня!

Глава первая

Под собственной звездой

Там, на Руси, ему было тесно, ему было душно. В Питербурхе — грязь на мостовых, коллегии, гулкие канцелярии, обсыпанные пудрой букли пышных париков, генералы и тайные советники с восковыми старческими лицами, не знающими ни солнца, ни ветра, и перстни на трясущихся пальцах, и позолота шитья на камзолах, и ордена ни за что, и вкрадчивые голоса секретарей, и вязкое ожидание бумаг. А в Москве — осетрина и водка, торговые ряды, повытья, колокольные перезвоны, тараканы, крики лоточников, необоримый послеобеденный сон, тугие купеческие животы… Пешком нельзя — только в карете. Без копеечки и дверь не отворят. Ничего напрямую: всё на ушко, всё с подмазочкой, всё через кума или свояка, и везде — враньё, пустые обещания и секреты… Что делают все эти люди? Да ни шиша не делают. Только гребут под себя взятки, звания, вотчины. Жрут чужое, пьют чужое, спят на чужом.

А здесь его душа разворачивалась вместе с пространством, и не было ни преград, ни пределов. Санная дорога плавно взбиралась на пологий склон Дарьинского увала, и с высоты он видел над искристо заснеженными лесами вытянутые волны Весёлых гор — гряда за грядой, гряда за грядой. Где-то сзади беззвучно лучилось мёрзлое солнце декабря; святой иконной лазурью сияло необъятное небо. Далёкие таёжные хребты словно застыли в стекле неподвижным накатом, но глаза не могли уловить их переменчивости. Какие они, те хребты, на цвет? Просто белые? Или голубые, как чистый лёд? Или дымчатые, будто бы тускло-прозрачный камень-скварец? Или золотистые в столь яркий полдень? Или по-девичьи розовые на холоде? Что ж, он и про землю-то эту ещё до сих пор не понял: злая она и нелюдимая — или просто любовь её такая потаённая?

Обоз стремительно катил по дороге, словно уносился от погони, а он лежал в удобной кошёвке, в куче мягких шуб, и сверху ещё наволок на себя медвежью полость — но открыл лицо. Звонкий мороз то ли холодил скулы, то ли обжигал. Свистели полозья санок, обитые блестящим шинным железом. С обеих сторон дорогу сжимали рыхло вылепленные синие стены ельников, порой над колеями нависали отягощённые снегом мохнатые лапы.

Артамон, командир его «подручников», ловко сидел боком на облучке и потряхивал вожжами. «Подручники» ехали верхами в тулупах: пятеро — впереди, подальше, чтобы комья снега из-под копыт не летели на хозяина, и шестеро — сразу за хозяйской кошёвкой. Лошади шли бодрой рысцой; всадники мерно поднимались на стременах, точно боевые молоты кричных фабрик. На заводах «подручников» называли опричниками. Да и ладно. Эти откормленные мордатые молодцы были при хозяине всегда неотлучно: сразу и работники, и охранники, они могли и на вёсла сесть, и шурф продолбить, и кашу сварить, и саблей рубануть.

Артамон со своей гвардией встретил хозяина на Егошихинском заводе; отсюда начинался новый тракт до Екатеринбурха, обустроенный генералом де Геннином. По тракту они поехали через Кунгур на Суксунский завод, потом на Иргинский и там подобрали приказчика Родиона Набатова. Вдоль дороги капитан Татищев сейчас возводил оборонительную линию из пяти ретраншементов — защиту реки Чусовой от бунтующих башкирцев. У Кленовского ретраншемента свернули на чусовские заводы — на Уткинский и Старую Шайтанку. Здесь к обозу присоединился шайтанский приказчик Иван Осенев. Под Шайтан-скалой с чёрным провалом древней пещеры по тонкому льду пересекли Чусовую и устремились к невьянским заводам.

Накатанный санный путь оказался пустым, лишь изредка вдали на нём мелькали перепуганные белые зайцы. За передовыми всадниками курилась, мерцая на солнце, снежная пыль. Мчались взапой, без задержек, однако на северном склоне Дарьинского увала обоз внезапно остановился. До кошёвки донеслись голоса — явная ругань. Кто-то незнакомый звонко закричал:

— Что ты мне плетью-то грозишь? У меня тоже топор есть!

Человек в кошёвке с досадой заворочался в шубах.

— Артамон, руку подай! — сердито приказал он.

Артамон сдёрнул рукавицу и, повернувшись, подал руку. Хозяин схватился и с трудом выбрался из мехового гнезда.

Был он рослым, а песцовая шуба его была ещё больше. Волоча полы по снегу, человек из кошёвки уверенно зашагал к всадникам. Кто там посмел помешать движению? Сбить дурака ударом в ухо, чтобы знал своё место!..

Обычное дело: не поделили путь. На узкой санной колее, покорно опустив голову, стояла гнедая лошадка, запряжённая в дровни, на которых лежали укрытые рогожей четыре сплотки железных полос: возчик вёз готовое железо на пристань Старой Шайтанки. Возчиком был мальчонка лет двенадцати — подлеток, как говорили на заводах. Рваный шабур с мочалом вместо кушака, кудлатая шапка-треух и стоптанные поршни на ногах. Мальчонка, раскрасневшись, размахивал топором. Он не желал уступать дорогу опричникам и барскому обозу.

— Я тебя надвое распластаю! — ярился он перед дюжим парнем — на коне и с плетью. — Куды мне в канаву сворачивать? Я как потом сани оттудова достану? Тут пятьдесят пудов! Сами в канаву полезайте! Вас много, я один!

Заводские дороги содержались всегда в порядке: были окопаны по обочинам, имели вымостку на зыбких местах, а в низинах — подсыпку.

— Ты хозяину путь закупорил, дурак, — с высоты седла нехотя пояснил «подручник» с плетью.

— Какой ты мне хозяин?! — не сообразив, дерзко ответил мальчишка.

Человек в шубе не спеша прошёл мимо «подручника», похлопав того по колену, и словно бы навис над мальчишкой. Большой пятернёй он сгрёб большую песцовую шапку со своей головы и показал лицо.

— Я хозяин! — произнёс он.

Мальчишка оторопел. Перед ним был сам Акинфий Демидов.

Мальчишка молчал и заворожённо смотрел на Демидова снизу вверх. Акинфий Никитич был красивым мужиком: морда надменная и породистая, как у взаправдашнего царя, а не бывшего молотобойца; носяра — как дубинка у лесного лиходея, толстые морщины, сладострастные губы, суровые бровищи вразлёт, страшенные чёрные очи.

— Узнал? — подождав, спросил Акинфий Никитич.

— Дак это ты, что ли?.. — ошалело пробормотал мальчишка. — Здоровый ты, как башня твоя… В бороде-то будто дьякон…

Бородой Акинфий Никитич оброс, пока сидел в Туле под арестом.

— Может, пропустишь меня домой, а, парнишище строгий?

Мальчишка шмыгнул носом. Видно было, что он испугался.

— Я при деле — значит, я главнее! — отчаянно ответил он. — Такой закон у нас! Ты и лезь в сугроб!

Акинфий Никитич был владельцем двадцати горных заводов и сотни рудников, а мальчишка был никем. Гневно засопев, Акинфий Никитич без слов обогнул его, подошёл к дровням и задрал рогожу на грузе.

Заиндевелые железные полосы были сложены бережно, сплотки обмотаны железными лентами — верёвки-то перережутся, а ленты потом на скобяную ломь продать можно. И откованы полосы хорошо: без трещин на концах. И обрезаны ровно, как немцы любят. И клейма — соболёк с задранным хвостом — выбиты глубоко и чётко, и на полосах, и на лентах.

Мальчишка строптиво глядел на хозяина.

— Ладно, твоя взяла, — вздохнув, согласился Демидов. — Степаныч, — окликнул он приказчика Осенева, — сколько у тебя возчик получает?

— Копейку за сплотку.

Акинфий Никитич полез за пазуху в кошель и вытащил серебряную полтину. На монете Анна Иоанновна была изображена с какими-то взбитыми кудрями, потому такие полтины называли «ведьмами». Акинфий Никитич протянул «ведьму» мальчишке. Мальчишка встопорщился и буркнул:

— Я работой кормлюсь. Подаянья не надо, благодарствую.

— То не подаянье, дурень, — сказал с седла «подручник» с плетью, — а награда от хозяина. Уважать должен.

Мальчишка взял монету, сунул в рот и запихнул языком за щеку.

Акинфий Никитич оглянулся на свой обоз.

— Что ж, давайте на обочину, братцы, — распорядился он. — Видите, важному человеку по делу проехать надо, а мы тут выперлись.

Опричники, посмеиваясь, направили лошадей в канаву, туда же нырнула и пустая кошёвка. Мальчишка подцепил свою клячу под уздцы и повёл по дороге — мимо опричников, мимо приказчиков, мимо всемогущего хозяина.

* * * * *

От Старо-Шайтанского завода до Невьянского — столицы своего царства — Акинфий Никитич рассчитывал долететь за день, а возчики железа тратили на эту дорогу два дня, и посередине пути на кособокой поляне в лесу у них для ночлега имелась большая и приземистая изба, неровно крытая еловой корой. Здесь обоз Акинфия Никитича остановился на недолгий привал.

Акинфий Никитич заглянул в избу — и выпятился обратно. К бесу эту берлогу… Земляной пол с растоптанным навозом — лошади ночевали тут вместе с возчиками. Голые закопчённые стропила: избу отапливали по-чёрному двумя глинобитными печами. Поленница. Щели вместо окошек. Топчаны с бурой соломой… Зато на дворе у летней коновязи был сооружён дощатый стол с лавками из плах. Возле стола и расположились.

«Подручники» сноровисто разгребли снег, убрали сугробы с лавок и со столешницы, и приказчик Родион Набатов водрузил перед Акинфием Никитичем странную объёмистую штуковину: медный бочонок на ножках — с затворчиком понизу, с крышкой наверху и с дымящей трубой.

— Смотри, — улыбаясь, предложил Набатов.

Он подставил под затворчик оловянную кружку, повернул кованый рычажок, и полился горячий сбитень, окутанный белым паром.

— Ни печка, ни костёр не нужны, — пояснил Набатов. — Насовал ему в нутро лучины, щепок и шишек, поджёг — и пей горячее. На Иргине у себя такие штуки паяю. Назвал — самовар. На базаре народ прилавки валит.

Акинфия Никитича искренне восхитила придумка. Всё просто и ловко! Да уж, разум у Набатова был божьим, а руки — золотыми. Только Набатова Акинфий Никитич признавал умнее и даровитее себя самого.

«Подручники», уважительно гомоня, полезли к самовару с кружками. Это было здорово — испить на стуже горячего сбитня.

— Своей хитростью дошёл? — спросил Акинфий Никитич.

— Нет, врать не хочу, — улыбнулся Набатов. — Летом наши-то иргинские «вольницей» гуляли и где-то в аулах на Уфе отняли у башкирцев диковину вроде казана с огневой каморой. А я только на русский лад переделал.

Летом на башкирских землях опять заполыхал бунт: башкирцы дрались с войском Оренбургской экспедиции, которое через улусы двигалось на Яик, чтобы построить торговую крепость. Обычно случалось, что в подобных смутах доставалось и заводам. Татищев, новый начальник заводов, разрешил крепостным работникам сколачивать воинские отряды — «вольницы» — и разорять башкирцев набегами, отвращая неистовых кочевников от желания напасть. С Иргинского завода купца Петра Осокина чуть ли не все мужики записались в «вольницу» и ухлестали за добычей.

— Башкирцы же медным делом не промышляют, — удивился Акинфий.

— А казан не ихний был. Китайский. Башкирцы его, небось, у казахов отняли, те — у зенгуров, зенгуры — у богдойцев. Долгий путь посудине выпал.

Акинфий Никитич пил сбитень, глядел на безмолвный снежный лес и думал, что заводы, затерянные среди этих дремучих гор, всегда живут какой-то странно обширной жизнью, будто морские корабли, хотя, конечно, не трогаются с места. Тут и пушки для сражений на далёких войнах, и мастера-иноземцы, и невидимые схватки дворцовых фаворитов, что лезут управлять империей как своей каретой, и беглые людишки со всех концов державы, и споры об истинной вере, и даже вот неведомый Китай как-то присоседился…

— Татищев не позволит тебе самовары паять, — заметил приказчик Осенев. — Офицеры знакомые брехали, что Татищев всю медь будет забирать на монетный двор в Екатеринбурх. Вместо самоваров пятаки будет чеканить.

— Обидно, что тут скажешь, — вздохнул Набатов.

Акинфий Никитич поглядел на него испытующе и спокойно сказал:

— А ты ко мне переходи, Родивон. У меня твоего дела никто не сократит.

Набатов был родом из-под Балахны, из вотчин Троице-Сергиевского монастыря, из одного уезда с купцами братьями Осокиными, только братья выкупились из крепости торговлей, а Набатов сбежал. Сначала он уговорил Петьку и Гаврилу Осокиных дать ему деньги на строительство Иргинского завода, потом сам же и построил этот завод, а потом утёк от монахов на Иргину и утащил всю свою семью — отца и мать, двух братьев и жену с тремя детишками. Да и не только их. У Осокиных сестра была игуменьей тайной раскольничьей обители на Керженце; когда там запылала злая «выгонка», Набатов выволок из пожарищ-самоубийств полсотни единоверцев и поселил их всех на своём заводе. Землепашцы стали работными людьми.

Акинфию Никитичу перевалило за пятьдесят шесть, а Родиону отбило тридцать пять, но Акинфию Никитичу порой чудилось, что Родион — ровня ему, а то и превосходит годами. Не из-за какой-то его узловатой старческой мудрости, наоборот — из-за простоты и ясности. Родион говорил и делал всё так ладно, что поневоле хотелось думать точно так же и работать, как он скажет. Люди шли за Родионом сами, без принуждения, будто за радостью душевной. Акинфий Никитич очень хотел переманить Родиона к себе. Он собирал таких редких людей — вроде неугасимых камней-самоцветов.

Солнце слепило до рези в глазах: похоже, холод перековал его жар на чистый свет, словно крицу на чистое железо. Истоптанная белая поляна перед избой рябила синевой заснеженных рытвин. Лошади с торбами на мордах негромко хрустели овсом. «Подручники» постарше убрались в избу играть в зернь; те, что помоложе, боролись друг с другом — лишь бы не замёрзнуть. Артамон тоже присел за стол и закурил трубку с длинным мундштуком — пристрастился, пока служил в солдатах.

— Мне приказчик нужен по медному делу, — сказал Акинфий Никитич Набатову. — И в горновые фабрики, и в посудные мастерские. Пахомий не тянет. А лучше тебя, Родивон Фёдорыч, знатока нету.

Набатов ни у кого не учился искать руду и плавить медь — в Балахне медного промысла не имелось, однако суть Набатов ухватывал с единого взгляда. Акинфий Никитич никогда не встречал такого природного чутья на разные заводские ловкости. Набатову словно бы сама земля говорила, что и как с ней надо делать. На Иргине Родион нашёл какую-то глину и даже без обжига набивал из неё огнестойкие кирпичи для медеплавильных горнов, и не требовался ему особый горновой камень из горы Точильной, за который все заводчики перегрызлись с казённым начальством. Но мало того. Набатов умудрился наладить дешёвую выплавку чёрной меди. Обычно медную руду сначала плавили на роштейн, потом — на гаркупфер, чёрную медь, а потом на красную медь — товарную. Набатов же каким-то образом гнал гаркупфер прямо из руды. Это убавляло в меди третью долю её немалой цены.

— На Иргине я сам себе командир, а в Невьянске попаду под Степана Егорова, не в обиду ему говорю, — виновато возразил Набатов.

— Лучше про отца поясни и про веру нашу, — посоветовал Осенев.

При Старо-Шайтанском заводе Осенев содержал тайный скит: здесь беглых раскольников прятала Выгорецкая обитель.

— А что твой отец и вера ваша? — полюбопытствовал Акинфий.

Набатов смущённо улыбнулся:

— Я задумал новый скит основать. Выговские вожаки своё одобренье прислали, а на почин мне деньги Петя Осокин даст, — Набатов имел в виду хозяина Иргинского завода. — Батюшка мой желает на постриг обречься, вот и пристанище ему будет неподалёку от меня и внуков.

Акинфий Демидов знал Фёдора Набатова — отца Родиона.

— Фёдор Иваныч на речку Висим уже подался, — добавил Осенев. — Там на Весёлых горах малосхимник Ипатий прячется, он ещё может в иночество по нашему чину посвящать. Фёдор Иваныч на поиски ушёл.

— Он же под «выгонку» татищевскую угодит, — заметил Демидов.

— Того и боюсь, — кивнул Набатов. — Затем и еду с тобой. Ежели изловят батюшку солдаты, мне выручать придётся. Иначе замордуют его на Заречном Тыну в Екатеринбурхе или в Тобольской тюрьме консисторской.

Акинфий Никитич хитро прищурился:

— Моя-то десница покрепче осокинской, — сказал он. — Деньгами на скит и я тебя сполна уважу — не пожалеешь, и от Синода огорожу. Перебирайся на Невьянский завод, Родивон. Под Нижним Тагилом есть потаённое урочище, там и обитель приткнуть удобно. Пускай твой Фёдор Иваныч игуменствует.

Родион даже растерялся от такого щедрого предложения заводчика:

— Ох, смущаешь ты меня, Акинфий Никитич…

Осенев усмехался в усы, наблюдая, как хозяин заманивает Родиона. Но Родион сокрушённо покачал головой:

— При всех твоих милостях не могу я бросить Петра. Такой путь бок о бок прошли. Куда он без меня? Я пообещал Петьке новый завод выстроить. На Благодати начальство Осокиным рудники определило, и я в июле мотался по тамошним чащобам, высмотрел пригодное место на речке Салде. Весной начнём заводскую плотину отсыпать, лес рубить, кирпич обжигать…

Гора, которую Татищев назвал Благодатью, свела с ума всех заводчиков. Все хотели получить кусок от железного сокровища. За Благодать грызлись Васька Демидов, племянник Акинфия Никитича, и бароны Строгановы, братья Осокины и братья Красильниковы — земляки Демидовых, а ещё разные мелкие компанейщики вроде Ваньки Тряпицына или наследников Ваньки Небогатова, и даже скакал вокруг Лексейка Васильев, ретивый зять покойного Михал Филиппыча Турчанинова из Соликамска. А ведь был ещё и казённый интерес, которым никогда не поступался Татищев — сторожевой пёс казны. Гора Благодать, не тронутая пока никем, заросшая непролазной тайгой, засыпанная глубокими снегами, дремала в своей глухомани и не ведала о грядущем. Но Акинфий Никитич знал, какая гроза уже в скором времени загремит над железными утёсами Благодати.

— Не будет никакого твоего завода на Салде, — щурясь от солнца, сказал Демидов Набатову. — И думаешь ты неправильно. По божьему произволенью ты, Родивон, не Осокину должен, а горному делу. А горное дело — у меня.

* * * * *

На исходе дня они добрались до Верхнего Тагила — до третьего завода, возведённого Акинфием Никитичем семнадцать лет назад, до третьего из «меньших братьев» царствующего Невьянска. Глаза отдыхали на привычном порядке заводского устройства: пруд, уже ровно закрытый льдом; гребень плотины; под плотиной — кровли и трубы молотовых фабрик; по берегам пруда и вокруг завода — усадьбы мастеровых; и всё это в широком охвате молодого леса на склонах окрестных увалов. В потемневшей синеве неба угрюмо и грозно багровели заводские дымы, подсвеченные закатом.

Акинфий Никитич не был дома уже девять месяцев. Девять месяцев его душа была исковеркана и стиснута казёнными подозрениями, вельможным мздоимством и предательствами. Враги рвали Демидова со всех сторон, словно сам Сатана их науськивал. Но Акинфий Никитич, хрипя, ворочался и отбивался; он зверел от ударов и не считался с потерями. Демидова так просто не заломать! Канцелярское крапивное семя не одолеет железа!

Всё началось два с лишним года назад — летом 1733-го. Коммерц-коллегию клюнуло в зад проверить заводчиков: исправно ли выплачивают десятину? Конечно, Акинфий Никитич не платил сполна. Зачем отдавать, если можно не отдавать? Тем более что чиновники славно жировали на его подношениях. И Акинфий Никитич не испугался, потому что президентом Коммерц-коллегии тогда был старый барон Шафиров. Пётр Палыч давно благоволил Демидовым, ибо считал себя основателем их силы и славы.

Лет сорок назад он проезжал через Тулу, и ему потребовалось починить сломанный пистолет. Его отослали к кузнецу Никите Антуфьеву. Никита Демидыч исправил барское оружие — там всего-то боёк надо было выгнуть, иначе по кремню не попадал. А барону кузнец Никита понравился. Точнее, понравилась кузница: опрятная, просторная, все орудия лежат по местам, горн песком почищен, железная ломь бережливо в ящик ссыпана, уголь — в ларях и разобран по сортам: еловый, берёзовый, сосновый. Непривычно.

О тульском кузнеце Никите барон рассказал государю Петру Лексеичу. Приврал, что кузнец за ночь даже второй пистолет изготовил — не отличить от образца, немецкого пуффера. Пётр Лексеич любил басни о русских чудо-мастерах. Он тешил себя плотницким ремеслом, а не оружейным, и не знал, что за ночь такую работу не одолеть; он поверил Шафирову. Да и ладно. А знакомство с Никитой Демидычем у него случилось позже — на воронежской верфи. Но государь вспомнил сказку Шафирова и отметил для себя кузнеца.

Однако сорок лет — это сорок лет. И батюшки Никиты давно нету, и Петра Лексеича тоже, и Шафиров был уже не тот. Он взял у Акинфия десять тысяч — и ничего не сделал. Коммерц-коллегия учредила особую Комиссию следствия по заводам. Вдохновлённые доносами, ревизоры помчались в Тулу и Невьянск, всё перевернули там вверх дном. А Шафирова вскоре попёрли из президентов, и Коммерц-коллегию возглавил тайный советник Вельяминов.

Степан Лукич сдавил Демидову горло. Сыщики изымали из заводских контор учётные книги — если находили, конечно, — и заковывали в кандалы приказчиков. В Туле арестовали шурина Акинфия Никитича, в Питербурхе — зятя, мужа дочери, а самого Акинфия Никитича дёргали по разным казённым присутствиям. Допрос следовал за допросом, увещевание за увещеванием. Тошнило от чванливых рож и важных жестов, от тихих речей и медленных пальцев. Акинфий Никитич мотался между своими заводами, Питербурхом и Тулой, и единственной его отрадой была Невьяна…

В апреле этого, 1735-го, года Акинфий Никитич приехал в столицу, и здесь его ошарашил вердикт следственной Комиссии: заводчик Демидов должен заплатить в казну восемьдесят пять тысяч. Акинфия Никитича как ледяной водой окатило. Он всё понял. Начальству плевать на его долги. Начальство намекало: отдай-ка ты, братец, в казну три-четыре своих заводишка. Есть люди, что возжелали заполучить уральскую вотчину, ведь заводы куют не железо, а золото. И за алчным этим умыслом стоял сам граф Бирон, любимец государыни Анны Иоанновны.

Вдогонку вердикту Акинфия Никитича ошпарила длинная промемория из Невьянска от главного приказчика Степана Егорова. Степан писал о горе Благодать, хотя такого названия гора тогда ещё не имела. Про эту сказочную гору из магнитной руды Акинфию Никитичу год назад рассказал тамошний вогул Чумпин. Акинфий Никитич решил утаить известие от начальства. Был бы генерал де Геннин командиром заводов — другое дело, а Татищев отнимет гору в казну. Акинфий Никитич даже дал денег Чумпину, чтобы тот молчал как рыба. Но Чумпин проболтался. И Татищев заграбастал Благодать себе.

Два таких жестоких удара обозлили Акинфия Никитича. В нём закипела родовая гордость. Он не сдастся ворам вроде Бирона или начальникам вроде дурака Татищева, который не понимает, что его благие намерения  только хлеб для воров. Скрипя зубами, Акинфий Никитич придумал интригу. Пусть Бирон и Татищев получат своё — в итоге добыча их и погубит. А волшебная гора, могучие заводы и защита от воров с дураками достанутся тому, кто лучше всех знает горное дело, — ему, Акинфию Демидову. Акинфий Никитич тайком встретился с графом Бироном, поговорил по душам, наобещал выгод от будущих предприятий и, отплёвываясь, тотчас укатил в Тулу.

…Уже стемнело. Блестящая луна висела где-то над вершиной Бунара, над каменными Бунарскими Идолами. Обоз Акинфия Демидова летел по санной дороге; справа и слева вздымался чёрно-белый зимний лес. Почти незаметно промелькнули тусклые огоньки рудничной деревни Калата…

…В Туле Акинфию Никитичу было плохо. Он разлюбил Тулу, а Тула разлюбила Демидовых. Даже нет, не разлюбила: Тула потеряла к ним всякое уважение. Никита, младший брат Акинфия Никитича, пошёл работать в Берг-коллегию и теперь тряс со своих бывших товарищей казённые подати. Мало того, забил до смерти дочь. И это ведь далеко не всё… Племянник Иван вообще застрелил отца — Григория, среднего брата Акинфия Никитича; Тула ошалела от такого злодейства Демидовых; Ивана казнили на площади перед всем честным народом. А Прокофий, взбалмошный сын Акинфия Никитича, ухлопал из ружья случайного прохожего, и Акинфий Никитич откупил его от суда взяткой — тоже бешеный стыд… А ещё была свара Акинфия и Никиты за наследство Григория, и вдову покойного с дочерью выкинули на улицу… Для родного города Демидовы, самые богатые жители, стали позорищем.

В родной Оружейной слободе Тулы Акинфий Никитич отгрохал новый дом — каменный, в три этажа, с глубокими подвалами. Дом встал на месте той кузницы, где юный Акиня, молотобоец, когда-то работал вместе с батюшкой-кузнецом; в ту кузницу заходил сам государь Пётр Лексеич — нагибался под притолокой, словно кланялся… Но дом оказался чужим. Здесь жили матушка Авдотья Федотовна и Прошка, однако хозяйничал назойливый брат Никита.

К мужу в Тулу приехала из Невьянска Ефимья, супружница, и привезла младшего сына Никитушку. Для Акинфия Никитича растолстевшая Ефимья давно стала просто Никитушкиной нянькой. В младшем сыне, смышлёном и почтительном, Акинфий Никитич видел своё продолжение, но когда это ещё будет?.. Прошка — он с гнилой придурью, а Гришку, среднего сына, тихоню и домоседа, Акинфий Никитич недавно женил; Гришка жил в Соликамске под надзором тестя-солепромышленника и устроил себе там не железный завод, как отец, и не соляной промысел, как тесть, а душеспасительный аптекарский огород… Тьфу ты!.. В общем, былая семья у Акинфия Никитича развалилась. Невьянск и два Тагила, Шурала и Быньги, Выя и Лая, Чёрный Исток и Старая Шайтанка, Утка, Суксун и Ревда — вот его семья…

Отдохнуть в Туле Акинфию Никитичу не удалось. Не получив денег, Бирон не спешил укорачивать Вельяминова. В Тулу прискакали солдаты, и Акинфия Никитича в собственном доме заключили под стражу. Тогда Акинфий Никитич отправил гонца к Невьяне в Питербурх. Верная, умная Невьяна справилась с непростым заданием. Вскоре из столицы последовало распоряжение снять караул с Акинфия Демидова. И Акинфий Никитич рванул из негостеприимной Тулы во свои дальние горные вотчины.

Обоз проносился в темноте мимо Шуралинского завода. О маленькой Шурале Акинфий Никитич всегда думал с нежностью — как о первой любви. Шурала была первым заводом, который он построил после отцовского Невьянска. Построил вопреки батюшкиной воле — и тем самым доказал, что он, Акинфий, будет сильным хозяином, а Каменный пояс поднимет столько заводов, сколько Демидовы смогут воздвигнуть. Шурала стала торжеством его веры в себя, в заводы и в эти суровые горы.

…Конечно, на заводах сейчас не было мира. Здесь тоже полыхала война — война с Татищевым. Когда заводами казны командовал генерал де Геннин, мудрый Вилим Иваныч, всё было полюбовно. Генерал дружил с Демидовым, свой закон не навязывал, изо рта кусок не выдирал, но и воровать никому не позволял. Однако чем-то он стал не любезен Питербурху, и весной 1734 года ему влепили отставку. Уезжая, генерал попросил Акинфия Никитича дать ему десять тысяч на оплату долгов и разное домашнее обустройство. Взяток Вилим Иваныч сроду не алкал, вот честность и довела до пустых карманов. Акинфий Никитич пожалел генерала, помог. А вместо де Геннина прислали Татищева — давнего врага Демидовых. И затрясло телегу на колдобинах…

От Шуралы до Невьянска оставалось всего семь вёрст. В Шуралинскую дорогу влился Екатеринбургский тракт, потом кошёвка легко нырнула в Собачий лог и вынырнула обратно, и впереди на дороге засветился костёр заставы: солдаты Татищева караулили беглых. Один из «подручников» понёсся вперёд — приказать, чтобы служивые убрали рогатки с пути.

Акинфий Никитич приподнялся, рассматривая Невьянск — скопище заснеженных крыш и белых дымов под луной. Справа — кондовые заплоты раскольничьей слободы Кокуй, потом — бедняцкая Елабуга, где жили работники, вывезенные с Камы. За Елабугой простиралась ледяная плоскость заводского пруда. Затем замельтешили домишки Ярыженки, здесь жила всякая пьянь и голытьба — давно пора выжечь эти притоны… Ярыженка нагло лепилась к богатой Кошелевке — купеческим усадьбам.

— Артамон! — окликнул возницу Акинфий Никитич. — Пошли человека за Степаном Егоровым, пускай сей же час ко мне является.

Большой дом приказчика Егорова находился в Кошелевке.

— Санька! — закричал кому-то Артамон. — Скачи сюды!

«Выгонка» беглых раскольников лишила Невьянск покоя. По улице слонялись какие-то пропойцы и солдаты ночных дозоров, лаяли собаки. Обоз промчался к Московскому концу. Тридцать лет назад эта слобода и была всем Невьянском: здесь обосновались московские мастера, приехавшие с Никитой Демидовым наладить завод на речке Невье, Нейве по-нынешнему… А демидовские земляки поселились подальше — там сейчас Тульский конец.

Дома и ограды расступились, и улица вывела к крепости. Стена из бревенчатых клетей-городней с крытым боевым ходом, оборонные вежи с тесовыми шатрами, повалами и воротами… Крепость Акинфий Никитич построил по указу из Питербурха; ему повелели соорудить ретраншемент, а он ещё не знал, что это за штука такая, и сделал всё по старине. В крепости располагался сам завод с плотиной, Господский двор, церковка, казармы для работных людей, амбары и его башня. Его Великий Столп. Память об отце.

Башня словно взлетала своими стрельчатыми ярусами над крепостной стеной, над трубами завода, над Невьянском, над всей землёй, над судьбой Акинфия Никитича. Задрав голову, Акинфий Никитич смотрел на гранёный шпиц, осеребрённый луной. Над острием шпица в звёздном небе плыла его собственная звезда, железная — шипастый шар громоотвода, «молнебойная держава», а под ней блистал остриями железный флаг-флюгер с прорезным гербом господ Демидовых — невьянская «двуперстная ветреница».

На башне куранты гулко ударили полночь.

* * * * *

Жильё у приказчика Медовщикова было богатым — на «три коня». Так строили на демидовских заводах, где туляки сошлись с поморцами и обычаи тоже смешались. Три небольших дома сдвигали бок о бок: в такой усадьбе аукались и скромные избы тульских оружейников с кровлями палаткой, и здоровенные хоромы олонецких крестьян, у которых всё хозяйство заведено под огромную общую крышу. Три сруба — три конька на охлупнях, каждый над глухим самцовым чело́м; окошки — на улицу, крылечки — во двор.

К западу от Невьянска по дремучим лесам на Весёлых горах с пожарами и разорами каталась «выгонка» — казённая облава на тайные скиты беглых раскольников. Заводской командир Татищев пригнал в Невьянск целое войско: солдат Тобольского полка и драгун из крепости Горный Щит. На постой служивых разместили по домам невьянских жителей. Ивана Лукича Медовщикова не помиловали, хоть он и был приказчиком; ему пришлось уступить воякам домовую долю сына, а семью сына на время принять к себе.

Настасья, сноха Лукича, от передряг заболела и лежала за печью в жару. Матвей, её муж, пропадал на заводе, он был горновым мастером. Нянчиться с полугодовалым младенцем старики Медовщиковы наняли глупую девчонку Феклушку из Ярыженских выселков. Феклушке было двенадцать лет. Мать у неё умерла, и девчонка жила при бабке-шинкарке с кучей братишек и сестрёнок; отец промышлял неведомо где, неведомо чем.

Четвёртые сутки Феклушка спала только урывками. Младенец орал и требовал мамку, а у мамки едва хватало сил, чтобы подняться и покормить, и потом она падала обратно. Феклушка изнемогла от младенческого плача, от ругани стариков, от духоты избы и неугомонной возни трёх малых детишек — других внучат Лукича и Михаловны. А ведь ещё и по дому надо было помогать, и со скотиной тоже — словом, делать то, что раньше делала сноха. Феклушка валилась с ног, роняла голову, в глазах у неё всё плыло.

Давно уже стемнело, детишки утихомирились на полатях, и старики, кряхтя, залезли на тёплую печную лежанку. Лампада освещала киот с образами, за железной заслонкой в печи тускло тлели головни. Феклушка стояла и уныло покачивала зыбку, поскрипывал гибкий очеп.

— Все амбары в острожной стене солдаты беглыми забили, — негромко рассказывал Михаловне Лукич. — Человек с триста, много баб с дитями…

— Ох, грехи великие, — вздохнула Михаловна. — Хоть и раскольщики, а живые же люди… Тоже их жалко. Откуда стоко-то взяли?

— Солдаты Галашкин скит нашли. Строенье подожгли, народ — к нам.

— А Висимский скит уберёгся? Старец Иов и мать Платонида целы?

— Вроде оба на воле. Однако ж, думаю, и до Висима доберутся.

Пока старики шептались, Феклушка тихо опустилась на пол — и сидя мгновенно заснула. А потом её по голове вдруг увесисто хлопнула толстая и тяжёлая рукавица-шубенка. Эти рукавицы сушились на верёвке возле печной трубы; привередливый Лукич со своей лежанки увидел, что Феклушка бессовестно спит, и сердито швырнул в неё то, что по руку попалось.

Феклушка вскочила. Младенец орал. Слышно было, что на улице кто-то долбится в ворота; лаяли собаки — при солдатах их не снимали с привязей.

— Дрыхнешь, беспелюха? — рявкнул с печи старик. — Поди на двор, что за колоброд там ворота ломает? Всех перебудил!..

Феклушка порскнула в сени.

С крыльца босиком по снегу она побежала к запертым воротам. Холод взбодрил её. Луна освещала белый скат кровли над воротами. В одной из створок по обычаю делали оконце с полочкой, выставляли туесок с молоком, а к нему горбушку хлеба — это для тех, кто без пристанища. Вдалеке на башне куранты били полночь. В оконце Феклушка увидела какого-то парня.

— Подымай Степан Егорыча! — крикнул парень. — Хозяин приехал, зовёт!

Феклушка с трудом сообразила, о чём речь.

— Степан Егорыч — соседние ворота, дурак! — приплясывая, ответила она и помчалась обратно к крыльцу.

В горнице её обдало теплом. Ненавистный младенец продолжал орать.

— Барин вернулся, Егорова звали, домом ошиблись, — сказала Феклушка.

— Глаз бы подбить ротозею для зоркости, — буркнул Иван Лукич.

— Ты, дева, Николушку на руки возьми, тады он замолчит, — с лежанки посоветовала Михаловна. — Походи с ним, походи. На ногах не задремлешь.

Феклушке не хотелось ходить, хотелось спать. Хоть в подпечье уползти — прочь от этого горластого дитяти, от стариков, которым безразлична её усталость, от тоски, что мамки у неё нет и кормиться нечем. Роняя жгучие слёзы бессилья, Феклушка вынула младенца из зыбки и принялась мотаться от лавки до стены. А старики всё шептались на лежанке.

— Акинфий-то Никитич, небось, теперь выкупит изловленных-то?

— Ране так было, — подтвердил Лукич. — А нынче не знаю. Из Тоболеска какой-то протопоп Иоанн прискакал, вразумляет пленников на Заречном Тыну… А там дело ясное: ильбо отрекайся от веры отцов, ильбо сдохни.

— Расколоучителей туда же суют? — всё выспрашивала Михаловна.

— Не. Их по обителям — в Далматов, Тюмень, Верхотурье, на Пыскор…

Михаловна взволнованно завозилась.

— Слышь, старый, что я от баб на проруби узнала… Под Бунарскими Идолами опять Лепестинью видали.

— Её ж вроде загребли на Сосновом острове! — удивился Лукич.

— Загребли, — таинственно согласилась Михайловна. — Дак это ж не кто бы, а Лепестинья! Там охвицер командовал — с единого взгляда себя потерял. За любовь, грит, забуду присягу. Любовь — она же меч Лепестиньин-то!.. Ну, дале само всё понятно, а с утра охвицер Лепестинью и ослобонил, как птицу.

— Блудница она, а не птица!

Феклушка бродила с ребёнком на руках и слушала про еретичку.

— Бабы шептали, что Лепестинья, уходя, прокляла заводы наши! Заповедь передала: «Кто у огня живёт, от огня и сгибнет!»

— Да неча верить чародейке!

— Во, чародейка она! — оживилась Михаловна. — И заступница бабья! Ты, старый, присмотрись-ка к пленным-то — нет ли среди них Лепестиньи? Я бы к ней сходила за молитвой о Настасье, а то ведь скоко дён уже болеет…

— Чушь несёшь! — всерьёз разозлился Иван Лукич. — Не пущу тебя никуда! Ещё чего не хватало — этой дьяволице кланяться! Спи лучше, тетёха!

Старики на печке затихли. Феклушка маялась с младенцем. Про грозную и милостивую Лепестинью, бродячую раскольничью игуменью, в Ярыженке много всего рассказывали. Колдуньей обзывали и душегубкой — и втайне уповали на неё, а некоторые отчаянные бабы вообще ушли её искать, чтобы с ней скитаться. Феклушка думала о Лепестинье — и засыпала на ходу. В углу стрекотал сверчок. С печи донёсся негромкий храп Ивана Лукича.

Феклушка будто провалилась куда-то вглубь и судорожно дёрнулась, в последний миг поймав ребёнка, завёрнутого в одеялко. Сердце не билось, а барахталось в усталости, словно в чём-то вязком. Руки отяжелели. Феклушка ничего не могла сообразить, голова была как глиной заполнена. А изба странно осветилась. Тёплый свет струился из-за печной заслонки.

Феклушка подошла к шестку, одной рукой сдвинула чугунок на загнетке и открыла заслонку. В горниле печи беззвучно бушевал большой огонь, его языки лизали кирпичные стенки и закопчённый свод. Откуда огонь взялся-то?.. Дров на ночь не подбрасывали, головни почти рассыпались в куче пепла и золы… Феклушка молча смотрела на изгибы и переливы пламени.

Невесомые и бестелесные, струи огня весело свивались и распадались, взмывали и рушились, точно в печи играли огненные девки, бежали друг за другом в хороводе, вертелись, смеялись, махали платочками или, голые, прыгали с обрыва в омут, взметая над собой то ли брызги, то ли искры. И сквозь эту радостную кутерьму тихо протаяло сияющее лицо — женское, дивное в своей красоте, ласковое, родное… Матушка?.. Её Феклушка не помнила… Лепестинья, бабья заступница?.. Святы Господи, какие очи!..

— Утомилась, милая? — спросили Феклушку огненные губы.

Феклушка заворожённо глядела в зев печи.

— Горько тебе?.. — шептала пылающая Лепестинья. — Давай мне сюда своё дитя! Я его упокою, а ты поспи, сиротка…

Из печи протянулись нежные пламенные руки, и Феклушка послушно вложила в них закутанного младенца. Руки бережно унесли младенца в печь.

— Я ему песенку спою… — пообещала Лепестинья. — Колыбельную…

Женщина в огне держала младенца на руках и улыбалась ему.

Феклушка осторожно закрыла зев печи заслонкой — так, помолившись, затворяют икону-складень. А потом побрела к сундуку возле двери, легла и тотчас заснула крепко-накрепко.

Глава вторая

Поймать беглеца

Невьянским палатам Акинфия Никитича не исполнилось и десятка лет, но казалось, что есть вся сотня. Дело было в том, что эти палаты, точнее хозяйский дом и заводскую контору, как и часозвонную башню, заложил ещё батюшка, а Никита Демидович в старости и думал по старине.

Два длинных кирпичных здания стояли на каменных подклетах под углом друг к другу. Маленькие окошки вразнобой — без наличников, но с чугунными оконницами; гладкие «лопатки» с шайбами чугунных стяжек; крылечки с чугунными лестницами и голыми арками; на втором ярусе — тесные балкончики с коваными решётками низких оград; крутые и высокие тесовые кровли, а в них — домики-«слухи»; печные трубы с шатровыми дымниками. Скупыми украшениями для этих строгих теремов служили только большие железные гребни на коньках крыш; плоскости гребней зияли просечёнными фигурами соболей — как на заводских клеймах.

И внутри было всё как при царе Алексее Михайловиче. Грузные своды, покрытые штукатуркой и расписанные разными там русалками, сиринами, львами и виноградами. Несокрушимые поставцы и горки сундуков, щедро окованных жестью «с морозом». Широкие скамьи, тяжёлые двери на крюках, печи с поливными изразцами, мелкие цветные стёкла в окнах — на казённом Лялинском заводе работала стекольная фабрика. После смерти батюшки Акинфий Никитич в доме почти ничего не переделал. Кабинет у него и без того был саксонский, а Ефимье, жене, нравилась тяжеловесная старинная спесь: купецкая дочка, Ефимья лишь о боярстве и мечтала.

Отчёты главных приказчиков Акинфий Никитич принимал в советной палате — самой большой в его доме. Приказчиков было двое, да ещё ключник Онфим встал у затворённой двери. В тёмных наборных окнах блестели отражения свечей. Приказчики сидели напротив хозяина за длинным столом.

Егоров Степан Егорыч говорил как по писаному, хотя его подняли с постели. Сколько пудов руды заготовили и с каких рудников; сколько коробов угля; как домна работает; исправны ли горны, молоты, машины и плотинное хозяйство; сколько чугуна и железа произвели, сколько меди; какую посуду сделали; сколько всего на пристань уже увезли; сколько работников при деле; сколько денег потратили и на что; сколько осталось…

— Десять тыщ указанных я в казну вернул, — сообщил Егоров. — В казну.

Он имел в виду взятку, отвергнутую Татищевым. Акинфий Никитич через Егорова ещё весной попробовал подкупить капитана, чтобы тот забыл о горе Благодать, но Татищев не продался. Мортира тупая, медный лоб.

— Награду примешь, Степан? — спросил Акинфий Никитич.

— Не за что. Сверх урока ничего не исполнял. Ничего.

Степан непримиримо, как штык, выставил вперёд клин чёрной бороды.

Раскольников братьев Егоровых, Степана и Якова, Гаврила Семёныч привёз из Тюмени. Оба работящих брата вскоре стали приказчиками, но Акинфий Никитич поразился умению Степана вести заводское хозяйство. Когда началась заваруха с казённым следствием, Акинфий Никитич, уезжая в Питербурх, без страха поручил Степану Егорычу весь огромный Невьянский завод. Яков Егорыч, младший брат, командовал новым Ревдинским заводом.

— Ох, не на заводе у нас дьявол напрокудил, — заговорил и Гаврила.

Голос у него был рокочущий, как мурлыкание льва, и обволакивающий; мягкими раскатами он словно заполнил всю просторную палату

Акинфий Никитич внимательно посмотрел на Гаврилу.

— «Выгонка»? — подсказал он.

— То ещё полбеды, Акинтий, — усмехнулся Гаврила. — Нам-то, гонимым от веку, претерпевать давно за обычай…

Он был немного старше Акинфия Никитича и обращался по-дружески. В Невьянск он пришёл из Тобольска, от сибирских раскольничьих скитов, и принёс известие о серебре в Алтайских горах. Обменял серебро на милость заводчика к своим единоверцам. Однако Акинфий Никитич быстро понял, что сам Гаврила Семёныч дороже всех серебряных руд.

Гаврила был посланником Выгорецкой и Лексинской обителей, вождём всех раскольников поморского беспоповского толка. Помогая собратьям обрести убежище, он основал тайную слободу на безлюдном озере Таватуй верстах в сорока от Невьянска. Поморцы доверяли Гавриле и крестить, и причащать, и отпевать. Его повеления почитали как закон. А в Тобольской консистории Семёнова называли Буесловом и ересиархом.

Акинфий Никитич поселил Гаврилу Семёныча прямо в заводской конторе. В делах завода Гаврила был несведущ, но он правил душами — и стал «приказчиком по дому» Акинфия Никитича. Он уговаривался с людьми древлего православия — главными работниками Демидовых. Если в Родионе Набатове Акинфий Никитич ощущал светлое божье благословение, то в Гавриле Семёнове чуял грозный пророческий дар — волю держать истину, как Илия держал истину среди народа Израилева. Гаврила и обликом своим напоминал Илью: сухопарый, сутулый, с упрямо сведёнными кустистыми бровями и дикой, клочковатой бородой. Облысев на макушке, Гаврила всё равно носил длинные волосы, но собирал их в сивый хвост.

— Беда, Акинтий, что Мишка Цепень удрал, — довершил речь Гаврила.

Мишка Цепень — вернее, Михаэль Цепнер, обрусевший немец, — был мастером-механиком; Акинфий Никитич похитил его, посадил в каземат и превратил в своего раба. Тайна, с которой работал Цепень, могла привести на плаху их всех — и приказчиков, и самого Демидова.

У Акинфия Никитича словно бомба в груди взорвалась. Что же такое творится — напасть за напастью на него обрушивается!.. Следствие по десятине и «выгонка» раскольников, козни Татищева и потеря алтайских заводов, распоясавшийся брат Никита, драка за гору Благодать и алчность Бирона — а теперь ещё и мастер-беглец!.. Акинфия Никитича словно бы изнутри опалило доменным жаром ярости, однако он стиснул душу.

— Когда это случилось? — потемнев взглядом, спросил он.

— Вчера ночью, — сухо ответил Егоров.

— Тараска Епифанов сторожем был и, лиходей, крышку в своде Цепню подъял, — разъяснил Семёнов. — Обоюдом и уметнулись. Деньги все украли.

— Как Тараска снюхался-то с Цепнем?

— То нам неведомо.

Акинфий Никитич молчал. Он понимал, что Егоров и Семёнов не виноваты, и давил в себе гнев, однако ноздри его раздувались. Убить бы всех — и Цепня, и Егорыча с Семёнычем, и Татищева, и Бирона…

— А вы что предприняли, железны души?

— Караулы на всех дорогах выставил, — сказал Егоров. — На всех.

— А я домой к стервецу сходил, — сказал Семёнов, — потолковал с отцом и с матушкой, с братовьями его. Никому Тараска свой умысел не открывал.

— Как обнаружили побег? — угрюмо допытывался Акинфий Никитич.

— Тарасий с утра ключ не принёс, — издалека пояснил ключник Онфим. — Я пошёл — там двери настежь и в полу подклета дыра отворена. Я её закрыл, как должно быть, в дом побежал, оттуда ходом в каземат. Там пусто.

Онфим был слепым и носил повязку на лице. Пять лет назад он работал молотовым мастером; раскалённая треска отскочила от железной полосы ему прямо в глаза. Акинфий Никитич пожалел мастера, взял в дом сидеть по ночам у запертой двери. Но незрячий Онфим не сдался увечью. Он на ощупь выучил всё окружающее пространство — запомнил, где что стоит и лежит. Молотовые мастера — они такие: при своей грубой работе тонко чуют невидимую внутреннюю порчу в железе, чтобы выбить её точными ударами молотов. По дому и по двору Онфим стал передвигаться безошибочно, и Акинфий Никитич назначил его ключником.

Отсветы свечей играли на расписанных сводах палаты, на виноградах и сиринах. За окошками хищно чернела воровская ночь. Огромный каменный дом застыл в тишине своих тайн, лишь потрескивали дрова в печах.

— Надо убрать следы в каземате, — глухо сказал Акинфий Никитич.

— Я уже убрал, — ответил Онфим. — Брусья от машин порубил, а валки, рычаги и шестерни Степану отдал. Всё там руками обшарил — чисто.

— Детали я в ломь сунул, — добавил Степан. — С шихтой в домну уйдут.

Акинфий Никитич думал о беглеце и барабанил пальцами по столу.

— Побег — задача хитрая, — скрывая злость, Акинфий Никитич стиснул кулаки. — Сани нужны и лошадь, одёжа для зимы, харч какой-никакой, а главное — совет. Цепень ведь у нас ничего не знает. Он чужак. А Тараска — дурень молодой, ума с горошину… Нет, у Цепня ещё сообщник был.

— А кто же? — прищурился Гаврила. — Этот Цепень до каземата жил в башне безвылазно. Ни единой души к нему не подпускали.

— С курантами ему Савватий помогал, — сообщил Степан. — Лычагин, да.

Акинфий Никитич тяжело засопел. Опять предательство?..

— Берите Лычагина, — распорядился он.

* * * * *

Кирша явился домой поздно и пьяный. С тех пор как Татищев, новый горный начальник, повелел открыть при заводах казённые кабаки, для Кирши началось золотое времечко. Кабак — это тебе не шинок, тёмный, грязный и на задворках, куда могут вломиться Артамоновы «подручники» с погромом, ибо Демидов не любит пьянства. Кабак — это какой-никакой, а порядок.

Впрочем, Киршу и в шинках никогда не обижали, не обсчитывали и не били, а рухнет на улице — так занесут в тепло. В молотовом подмастерье Кирил Данилыче Торопове было неистребимое дружелюбие, и даже самая чёрствая душа чуяла мягкий свет. Сорокалетнего мужика, его все звали ласково и по-мальчишечьи — Киршей. Зачастую поили просто за песни и радость. На заводе его, похмельного, штрафовали, но не ругали. Если кто-то в гулянке с ним ссорился, то наутро приходил мириться. Кажется, на него даже собаки не лаяли. У жены Лукерьи никак не получалось наскрести злости, чтобы осерчать на мужа-тартыгу, да и сам Кирша часто приносил домой то пятиалтынный — плату за увеселение, то гостинец детишкам.

Заскрипели доски ступеней на крыльце, что-то с грохотом упало в сенях, и Кирша ввалился в горницу. Треух на затылке — уши в разные стороны, драный армяк нараспашку, рыжая борода растопырена, глаза весело горят. За спиной на перевязи — облезлая дрянная балалайка.

Лукерья, прибрав после ужина, споласкивала деревянные ложки над помойной лоханью и вытирала тряпочкой. Савватий Лычагин сидел у двери — ему не хотелось идти к себе в пустую и холодную избу. От сквозняка метнулся огонь лучины. С печи сразу свесились Алёнка, Дуська и Ванюшка.

— Налакался с дружками? — сурово спросила Лукерья.

— Ясен месяц! — просиял Кирша.

— Тятька! Тятенька налакался! — восторженно загомонили с печи.

Кирша скинул шапку, армяк и стоптанные сапоги, по-хозяйски сунул балалайку Савватию. В руке у него оказался большой печатный пряник.

— А кому тятька забаву принёс? — спросил он.

— Мне! Мне! Мне! — завопили с печи.

Кирша подал пряник в протянутые ручонки. Пряник исчез.

Кирша протопал в горницу. В простенках меж окон здесь были бережно развешаны самодельные инструменты: ещё две балалайки, гусли, скрыпица и замысловатая доска со струнами, которую Кирша называл тарнобоем. Кирша цапнул кривой тарнобой, провёл пальцами, и струны нежно мурлыкнули.

— Тятька, спой нам! — крикнула с печи Алёнка, старшая дочь.

— Какое «спой»? — возмутилась Лукерья. — Ночь-полночь на дворе!..

Но Киршу такая ерунда никогда не останавливала.

— Ох, есть отец — убил бы, нет отца — купил бы! — забалагурил он. — На красный цветок и пчела летит!.. Лучше хромать, чем сиднем сидеть!

Он запрыгал по горнице, приседая и выбрасывая ноги. Тарнобой рокотал в его руках. Ребятишки на печке взвизгивали от счастья.

А широко раздолье — перед печкою шесток,

Чисто поле — да под лавкою!

Там знамёна реют из веников банных,

Бьются-дерутся свёкры со снохою,

Заломали они наш забор щелястенький!..

Кирша скакал и нёс околесицу, выдумывая на ходу. Ребятишки хохотали, а Лукерья отвернулась и закрыла лицо ладонью, будто скорбела от такого позора. Савватий видел, как всем им — Киршиному семейству — хорошо.

Ох, побежал на велико сраженье

Агафонушка, силён-могуч богатырь,

Блинами рот до ушей порватый!

А свинья бесхвостая на дубу гнездо свила,

Поросята полосатенькие по веткам разбегаются!

По тучам чёрт корову тащит,

Та корова у нас яйцо снесла!

А курица в ступе отелилася!

— Да хватит, полоумный! — взмолилась Лукерья. — Ну правда же, Кирюшка, что за пляски-то сатанинские?..

Тяжело дыша, Кирша повалился на лавку.

— Щас всех мокрой тряпкой отстегаю! — пригрозила Лукерья детям.

— Тятя, сказку! — потребовала Алёнка.

— Сказку? — задумался Кирша. — А какую? Про Щелкана Дудентьевича? Или про медведя и горох? Или про Калина-царя? Про Луковое Горе? Про Кота Казанского Костянтина Костянтиновича? Про Бабу-ягу и войну со зверями Крокодилами? Про то, как поп чёрта надул?..

— Про попа не надо, убью тебя! — предостерегла, краснея, Лукерья.

— Про Кота Костянтина! — догрызая пряник, закричали с печи.

Савватий поднялся и потихонечку выбрался из горницы.

На дворе было морозно, под лунным светом мёртво и ровно синел снег, чёрное небо над Невьянском широко и дробно искрилось звёздами.

Жильё Савватий имел по чину — в «три коня». Дом построил Акинфий Никитич. Савватий давно уже не пытался понять: Демидов отметил его как приказчика по заводским машинам или же так отплатил за Невьяну?.. Да какая теперь разница?.. В этом доме ничего у Савватия не сложилось. Отец и мать упокоились друг за другом шесть лет назад, а четыре года назад родами умерла и Дарьюшка, жена, — и сынишка-младенец тоже умер. И Савватию стало ясно: он потерял судьбу. Потерял не с Дарьюшкой и сыном и даже не с родителями, а ещё раньше, когда ушла Невьяна. Судьба ускользнула от него, словно в дремучем лесу тропинка убегает из-под ног, украденная лешим, и потом на пути только тоскливое безлюдье да костлявые буреломы.

Одиночество было Савватию невыносимо. Оно студило, сосало душу, опустошало. И сам дом словно обозлился на хозяина: в окнах всегда будто смеркалось, двери прирастали к косякам и не открывались, печь не хотела топиться, не трещал сверчок, домовой по ночам не скрипел половицами. Вот тогда Савватий и позвал к себе Киршу с семейством. Сам-то Кирша так и не сподвигся скатать хорошую избу, жил в какой-то косой развалюхе. Кирша поселился посерёдке, Савватий — под левым «конём», а под правым «конём» размещались коровник, сеновал и разные службы. Денег с Кирши Савватий не брал — зачем ему деньги? — и даже сам порой помогал Лукерье рублём. У Демидова платили хорошо, раза в полтора побольше, чем «по плакату» на казённых заводах; Савватий получал по двадцать рублей в месяц. Ему на всё хватало. А счастья за деньги не купишь. И в собственном доме Савватий чувствовал себя приживалкой. Лукерья кормила его, обштопывала и обстирывала, и обед на завод Алёнка приносила сразу двоим — тяте и дяде.

Савватий зажёг лучину, худо-бедно распалил печь, помолился на кивот и уже собрался растянуться на лавке под тулупом, как припёрся Кирша. С собой он притащил кувшинчик браги.

— Охоча старица до скляницы! — весело пояснил он. — Я её, злодейку, в сугробе за крыльцом зарыл, а то Лушка отняла бы…

— Не хочу, Кирила Данилыч, — отказался Савватий.

— Да по чуточке! — не унялся Кирша. — И потом запиши мне песню, я её в кабаке от бродяги холмогорского услышал…

Кирша не знал грамоты, но собирал у людей всякие песни и былины, а записывать просил Савватия, надеясь выучиться азбуке когда-нибудь потом.

Савватий тяжело вздохнул. На такую просьбу он не отказывал.

— Эхма, не люби деревню, люби соседа! — виновато бормотал Кирша, пока Савватий доставал пару листов с полки, разогревал чернила в плошке и чинил перо. — Язык голову кормит! На брань едучи, и слово купят!..

К странному увлечению Кирши Савватий относился с уважением. В бескорыстии этого занятия — песни хранить — было что-то божье.

— Давай, — усаживаясь, пригласил Савватий.

Кирша замер, погружаясь то ли в воспоминания, то ли в морок.

— Песня про Голубиную книгу и сорок пядень, — прошептал он и глухо забубнил, перебирая пальцами по невидимым струнам и глядя сам в себя:

От чего зачался наш белый свет?

От чего зачалось солнце праведное?

От чего зачался и светел месяц?

От чего зачалась заря утренняя?

От чего зачалась и вечерняя?

От чего зачалась тёмная ночь?

От чего зачались звёзды частые?..

Но Кирша не успел даже запев довести до конца. В сенях громыхнула кадушка, и дверь в горницу выбили могучим ударом ноги.

* * * * *

Артамон знал, что Савватий Лычагин живёт в избе под левым «конём»: там за ставнями в окошке и светилась лучина. Стучать в ворота Артамон не стал, чтобы никого не спугнуть, а вытащил длинный разбойничий нож и просунул лезвие в щель между калиткой и столбом-вереей. «Подручники» молча толпились у Артамона за спиной. Толчок ножа — и кованый крюк, звякнув, выскочил из петли. Калитка открылась. Наклонив голову, Артамон первым шагнул через доску-порог. Хорошо, что Лычагин не держал псов…

Артамон увидел заснеженный проезд между стеной дома и бревенчатым заплотом, вдали — угол амбара и поленницу. К стене дома были прислонены длинные доски-тесины. А за досками в густой тени, присев на корточки, суетливо возился какой-то человек без шапки. Он испуганно оглянулся на Артамона, замер на мгновение — и кинулся наутёк, прижимая что-то к груди.

— За ним! — тотчас рявкнул Артамон «подручникам».

Он и не задумался, зачем ему этот человек. Его, Артамона, послали за Лычагиным, но какого чёрта неизвестный мужик стреканул прочь отсюда? Если удирает — значит, надо догнать. Так ведёт себя охотничья собака.

Филька, Митька, Прошка и Матвейка бросились за беглецом. А тот как вспугнутая птица перелетел через двор, юркнул за амбар, взвился на высокий заплот и спрыгнул на другой двор — на соседний.

— Возьмите его! — крикнул Артамон преследователям.

Четверо «подручников» тоже полезли на заплот.

— А вы — за Лычагиным! — приказал Артамон остальным.

Семеро парней устремились к дальнему лычагинскому крыльцу.

Артамон подождал, пока они уберутся, и полез посмотреть за тесинами — что там делал беглец? В тени за досками, засыпанное снегом, лежало что-то некрупное и плоское… Мешок?.. Артамон с трудом подтащил его к себе. Ух, какой тяжёлый, зараза… Это был не мешок, а свёрток — армяк с завязанными рукавами. Артамон развязал рукава и распахнул полы. Под бледным светом луны заблестела груда серебряных монет. Рубли с патретом государыни.

Артамон застыл. Мать же твою, какое богачество!.. Вот что прятал здесь убежавший лиходей: украденную казну Акинфия Никитича!.. А без шапки он был, потому что нагрёб в шапку серебра — всё-то не унести от погони, шибко тяжело… Артамон огляделся. Вокруг — ни души. Артамон запустил пятерню в груду рублей, захватил, сколько влезло, и ссыпал серебро себе в карман. Хозяин не обеднеет, а недостачу на вора спереть можно. Потом Артамон запахнул полы армяка обратно, встал и тоже пошёл к лычагинскому крыльцу.

В горнице было уже не протолкнуться. Савватий угрюмо стоял у стола, на котором валялись листы бумаги, и один из «опричников» вязал ему руки за спиной. Два других «опричника» держали Киршу, рвущегося на защиту приятеля; рубаха у Кирши уже была распластана, глаз опух.

— Ты чего творишь, Артамошка?! — заорал Кирша. — Это же Савватий!.. Ты же с ним подлетком в лапту играл!.. Он же приказчик!..

— Хозяин велел, — буркнул Артамон. — Не лезь, Кирша, не твоё дело.

— Как не моё?! — изумился Кирша. — Он мой сосед! В чём вина-то его?!

— Вора ищем.

— Савватий, что ли, вор? В мутны очи песок сыплешь!

— Заткни пасть! — огрызнулся Артамон. — Выводите Лычагина, ребята.

Кто-то из «опричников» нахлобучил Савватию на голову колпак.

Во дворе Артамон опять помедлил, пропуская своих парней вперёд за ворота: не надо, чтобы парни видели его. «Подручники» с пленником вышли на улицу. Оставшись без свидетелей, Артамон раздвинул тесины у стены — одна доска даже хлопнулась на снег — и склонился над находкой. Закрутив армяк с рублями покрепче в узел, Артамон с натугой взвалил его на плечо.

От савватьевской избы до острога было совсем недалеко. Луна ярко освещала улицу, на белизне дороги чернели угловатые тени домов, а за кровлей острожной стены в темноте призрачно мерцал чуть склонённый шпиль демидовской башни. Парни, что вели Савватия, пересмеивались, а Савватий шагал покорно, как и надлежит изобличённому злоумышленнику.

Возле проезда в острог, рядом с которым горел костёр ночных сторожей, топтались Филька, Митька, Прошка и Матвейка.

— Не словили мы того беса, Артамон Палыч, — сказал Прошка. — Юркий он, как блоха. То ли в Тульский конец почесал, то ли по Сулёмской улице…

— Даром харч истребляете, разлямзи! — сердито ответил Артамон.

В хозяйском доме Артамон оставил Савватия и «подручников» в сенях, а сам обтопал ноги от снега, вытер сапоги о тряпку на полу, пихнул шапку за пазуху и с ношей на плече пошагал вверх по лестнице в советную палату. Слепой Онфим услышал шаги и открыл дверь. Хозяин и главные приказчики сидели у стола и ждали возвращения Артамона с Савватием.

Акинфий Никитич, Степан Егорыч и Гаврила Семёныч молча смотрели, как Артамон с мягким звоном свалил свой тяжеленный узел на столешницу и щедро раздёрнул армяк, предъявляя добычу. Серебро блистало безмятежно.

— Во дворе у Савватия наткнулись на мужика, он вот это добро прятал в снегу за тесинами, что у стены стояли, — сообщил Артамон. — Мужик сбежал, мы гнались, да не догнали. А Лычагин внизу.

— Благодарствую, — скупо уронил Акинфий Никитич. — Обожди в сенях.

Говорить при Артамоне он не хотел. Артамон, вздохнув, вышел.

Акинфий Никитич обвёл приказчиков взглядом.

— Не верю я, что Лычагин — вор, — наконец выдал Егоров. — Не верю.

— Я его не исповедовал, но веры тоже нету, — добавил и Семёнов.

В глубине души Акинфий соглашался с приказчиками: гнев его уже остыл. Савватий был при заводе с самых давних начал, Акинфий его ещё мальцом помнил. Не будет такой работник двурушничать.

— А как же это истолковать? — Акинфий Никитич кивнул на серебро.

Егоров насупленно пошевелил бровями.

— Я думаю так… Цепень где-то в Невьянске ошивается. Это его Артамон у Лычагина застал. Да, его. Но Лычагин о Мишке не ведал, — Степан говорил неспешно и рассудительно. — Цепень знал, что Лычагин — бобыль. Хозяйство без хозяина. Рубли же пуда полтора весят. С таким грузом не побегаешь… Вот Цепень и спрятал у Лычагина свой армяк. Вчера спрятал. А сегодня явился поживиться и напоролся на Артамона.

— Зачем Цепню у Савватия деньги прятать? Зарыл бы свой армяк в каком другом укромном месте под снег, — возразил Акинфий Никитич.

— Снег выдаст, — сказал Гаврила. — Снег — что лист исписанный.

— А если Савватий сам бы нашёл? Цепень этого не боялся?

— Нет, — ответил Егоров. — Тесины те я Лычагину осенью с пильной мельницы выдал — сеновал перекрыть. Ежели осенью их в дело не пустили, то они до весны будут стоять. Никто их не тронет. Надёжный тайник.

— По уму Савватий-то сам у себя мог и получше деньги упокоить, — заметил и Гаврила. — В погребе, али в амбаре, али в подклете схоронил бы.

— Сомненья нет, что Цепень сбежал по пруду, — добавил Егоров. — На выездах из острога сторожа стоят. А у Лычагина задворки на пруд смотрят.

Акинфий Никитич размышлял и вертел в пальцах серебряный рубль.

— Всё складно получается, — заметил он, — только где здесь Тараска?

Вздёрнув клин бороды, Егоров промолчал.

Акинфий Никитич со звяком бросил монету в кучу.

— Ладно, железны души, — сказал он. — Главное — Цепень где-то у нас в Невьянске шастает. Он не знает, что мы его тайник вычистили. От денег он не уйдёт и властям не сдастся. А в Невьянске мы его отыщем.

— Надобно засаду на него сделать, — сказал Егоров. — У Савватия.

— Артамон сделает, — согласился Акинфий Никитич. — А вы ступайте по домам. С Лычагиным я сам всё порешу.

Приказчики поднялись и поклонились. Онфим отворил им дверь.

За чёрными окошками советной палаты вдали негромко, нежно и ясно зазвонили куранты, отыгрывая колоколами три часа ночи.

* * * * *

На расписном своде советной палаты извивались плети винограда и резвились райские львы с круглыми добрыми лицами. Акинфий Демидов сидел у стола с грудой серебряных рублей и думал о навалившихся на него бедах, о мастере Лычагине и Невьянске.

Тридцать три года назад по воле государя Петра батюшка отдал в казну свой обихоженный завод в Туле и взамен получил новенький казённый завод, построенный верхотурским воеводой на речке Невье. Но воевода соврал. Так сообщил батюшке приказчик, отправленный в Сибирь на разведку.

В сентябре 1703 года Акинфий сам приехал на речку Невью. Ему было двадцать пять лет. Не вьюноша уже, однако и не муж. Он увидел мелкий и замусоренный пруд с торчащими пнями, неумело возведённую плотину и на взрытом пустыре за ней — единственную домну в окружении балаганов с крышами из коры: это были фурмовая фабрика, вертильня для пушечных стволов и молотовые мастерские. И ничего не работало. Он, Акинфий, принялся переделывать завод, а вскоре прибыл и батюшка, привёз умелых мастеров из Тулы и Москвы. Среди них был молодой Федот Лычагин с женой. Через год у Лычагиных родился сын. Его назвали Савватием…

Акинфий Никитич встал, злобно сгрёб со стола серебро в армяк и отнёс в тёмный угол, чтобы Савватий ничего не увидел.

— Онфиме, кликни-ка Лычагина ко мне.

Савватий вырос при заводском деле. Мальчонкой приносил отцу обед в доменную фабрику, постигал арифметику в цифирной школе Демидовых. Когда пришло время, Акинфий отправил его в горное училище Татищева на Уктусском заводе. Савватий стал механическим мастером. Потом Акинфий Никитич назначил Лычагина приказчиком по заводским машинам. Это было весьма немало. На заводах казны Татищев учредил должность механического мастера всего-то год назад — на пять лет позже Демидова — и очень гордился своим Никитой Бахоревым, хотя платил ему вдвое меньше.

Савватий вошёл и молча поклонился.

— Садись, — Акинфий Никитич указал на скамью у стола.

Он без смущения рассматривал Савватия словно своё изделие. Лицо у Савватия было простое, крепкое… Мог ли он предать? Причина имелась — Невьяна. Однако было и возражение. Предать Акинфия Демидова означало предать завод Акинфия. А завод — родство первородное. Оно выше любви и мести. И неважно, что Демидов — хозяин, а Лычагин — наёмный работник. Савватий не стал бы губить хозяина, как и сам Акинфий, отняв Невьяну, не поломал Савватию его предопределения — ведать машинами на заводе.

— Помнишь Мишку Цепнера с Кадашёвского монетного двора? — спросил Акинфий Никитич. — Ты с ним куранты ставил.

— Помню, — не поднимая глаз, ответил Савватий.

— Ты его к себе домой водил?

— Не водил. Он в башне жил безвылазно. Как ты и велел.

Когда Цепень появился в Невьянске, Акинфия Никитича здесь уже не было — он уехал, и надолго. Всеми делами завода занимался Степан Егоров.

— Так вот… — Акинфий Никитич потёр тяжёлый подбородок. — После курантов никуда Цепень из Невьянска не убрался — ни в Екатеринбурх, ни в Москву. Он в моём каземате сидел. Так надо было.

Акинфий Никитич глядел на Савватия испытующе и пристально.

— А сейчас он сбежал. И украл заводскую казну. Унести всё сразу не смог — и спрятал у тебя на дворе. Как это понимать прикажешь?

Савватий наконец поднял глаза на хозяина.

— Я не вор и в сговоре с вором неповинен, — весомо произнёс он.

— А казна у тебя на дворе?

Савватий подумал.

— Я говорил Мишке, что бобылём живу. А подворье моё с башни как на ладони видно. Может, так он и смекнул, где тайник устроить.

Объяснение звучало вполне убедительно.

Акинфий Никитич положил на стол большую, как лопата, ладонь.

— Что же, отчего бы и не поверить? — угрюмо согласился он. — Но к тебе на двор я засаду помещу. Всё равно Цепень за казной приползёт.

— Твоя воля.

— Это ещё не всё. — Акинфий Никитич поскрёб ногтями столешницу. — Ты, Савватий, должен помочь мне поймать вора.

— Как? — удивился Савватий.

— Цепень где-то в Невьянске ошивается, а у нас — «выгонка». Рано или поздно солдаты изловят Цепня. Он себя не назовёт, не захочет к Татищеву в лапы. Выдаст себя за какого-нибудь шалыгу с Руси, и его запихнут в толпу к раскольникам. Вот ты и будешь ходить с Гаврилой к пленным на казённый розыск. «Выгонкой» командует Никита Бахорев, он вас пустит к допросу.

— А почему я? — не понял Савватий.

— Цепня в рожу знают лишь трое — Степан Егоров, я и ты. Больше никто его не видел. Мне со Степаном ходить на розыск не по чину. А тебе можно. Я скажу Бахореву, что ты ищешь своего беглого подмастерья.

Тайна, связанная с беглым мастером Мишкой Цепнером, неприятно придавила Савватия, но сейчас не стоило задавать вопросы хозяину.

— Прикажешь — так исполню, — непроницаемо пообещал Савватий.

— Исполнишь — награжу, — пообещал и Акинфий Никитич.

— Не обессудь, не надо, — мрачно ответил Савватий. — Спокой дороже.

— Иди давай восвояси, — отвернулся Акинфий Никитич.

В сенях Савватия дожидались два «подручника».

На морозе Савватий почувствовал, как устал за эту ночь. Хрустел снег под ногами. Невьянск тонул во тьме, а улица словно бы обрывалась в пропасть, в бездну — в пустое пространство заводского пруда. Савватий шёл и думал, что в такой глухой час у всего живого, наверное, кончаются силы жить. Умолкают плачущие младенцы, самые крепкие пьяницы сползают под столы, засыпают сторожа, праведники путаются в словах молитв, а убивцев гложет тоска. Нерушима лишь работа механизмов: мерно качается маятник курантов, медленно вращается над миром исполинский круг созвездий.

Савватий запустил «подручников» во двор и запер за ними калитку на крюк. Амбар оказался удобным местом для засады: узкое волоковое окошко смотрело как раз на тот угол дома, за которым стояли доски-тесины. «Подручники» в толстых тулупах пристроились на мешках возле окна.

Савватий вернулся к тесинам. Артамон разворошил их, одну уронил, и надо было поправить ряд как было, чтобы Цепень ничего не заподозрил. Савватий поднял и прислонил тяжёлую доску к жёлобу-«потоку». Затем полез в просвет между досками и стеной, чтобы руками разровнять снег. В ладонь ткнулось что-то твёрдое, как льдинка. Это был серебряный рубль. Савватий ещё пошарил в снегу и выловил ещё один рубль. Потерянные монеты из той казны Акинфия Никитича, что утащил Цепень. Савватий зажал их в кулаке и вылез из-под досок. Краденые деньги ему не нужны. Он отдаст их Демидову при случае.

Савватий направился к своему крыльцу.

В сенях было выстужено, однако из сумрачной горницы дохнуло печным теплом. Савватий прикрыл дверь. Горницу освещала только тихая лампада. Савватий ничего не ждал от пустоты своего жилья, но старая шуба на лавке вдруг зашевелилась и начала грозно подыматься. Савватий попятился. Из-под шубы вынырнул заспанный Кирша.

— Напугал!.. — сердито сказал ему Савватий. — Ты чего тут разлёгся?

Кирша широко зевнул, как собака.

— Дак я же вроде как в карауле… Ежели вернёшься, дак сразу узнаю. А ежели нет, дак с утра пойду к Никитичу за тебя лбом в половицы бить.

Сердце у Савватия защемило. Хоть кто-то о нём думает…

— Вот тебя-то как раз Демидов и послушает, — усмехнулся Савватий.

Но Киршу насмешка не смутила.

— Страшен сон, да милостив бог, — уверенно заявил он.

Глава третья

«Железны души»

Заводские приказчики — их было человек десять — ожидали Акинфия Никитича на высоком и длинном валу плотины. За гребнем вала торчали кирпичные трубы фабрик, вздымались их близко составленные тесовые шатры, покрытые серым от сажи снегом. Немного правее на плотине чернел большой бревенчатый балаган для затворов; возле него через вешняк был перекинут мост, защищённый оградой из брусьев. Вдали полого раскатилась рябая громада Лебяжьей горы с домиками Фокинских улиц и рощицей на верхушке. В чистом синем небе над заводом висела тёмная пряжа дыма.

Акинфий Никитич сбежал с Красного крыльца своего дома как молодой — в простом колпаке на затылке и в лёгком распахнутом тулупчике: дорогую шубу на заводе прожгло бы искрами. Впрочем, на заводе Акинфий Никитич всегда чувствовал себя молодым. Напрямик через двор он широко шагал к лестнице на плотину, а за ним шли Егоров и гости — Набатов и Осенев.

На плотине ждали приказчики. Они сняли шапки и без подобострастия поклонились. Акинфий Никитич тоже приподнял колпак:

— И вам здоровья, железны души. Пойдёмте скорей, заскучал я по делу.

Приказчикам было приятно, что их работа так занимает хозяина.

Среди заводских управителей, держась позади, топтался высокий и вихрастый парень; он виновато, но широко улыбался Акинфию Никитичу. Это был Васька Демидов, сын брата Никиты. Для своего батюшки Васька построил завод на речке Шайтанке, притоке Чусовой. Дай волю Акинфию Никитичу — он братца бы в землю вколотил, а вот племянник ему нравился: славный малый. Однако не стоило показывать приязнь, и Акинфий Никитич сделал вид, что не заметил Ваську. Всё равно тот рано или поздно подлезет к дядюшке и объяснит, за каким бесом притащился в Невьянск.

Акинфий Никитич дышал полной грудью и с гребня плотины оглядывал своё обширное хозяйство, словно вбирал его в себя. Дома в Туле у него над столом висел абрис Невьянского завода — копия из недавней книги генерала де Геннина. Но чертёж — это одно, а видеть все эти живые громады воочию — совсем другое.

Речка Нейва, запертая плотиной, разливалась необъятным прудом — сейчас он был ровным ледяным полем, — а затем в узком бревенчатом ущелье вешняка, сквозного прореза в плотине, она словно бы рождалась заново и с шумом катилась вниз по огромному деревянному спуску. Кипя чёрной взбаламученной водой, клубясь на холоде белым паром, Нейва огибала завод просторным полукругом и устремлялась дальше по своему прежнему руслу. За поворотом виднелось скопище лавок и амбаров невьянского торжища.

Под плотиной на правом берегу реки находились двухъярусный терем лесопильной мельницы и вытянутая хоромина медеплавильной фабрики, а на левом берегу теснился завод: старая и новая доменные фабрики, три молотовых фабрики, расхожая кузница и толпа малых фабрик — фурмовая, укладная, колотушечная, плющильная, якорная, жестяная, пушечная, проволочная… Заводские строения были опутаны дощатыми водоводами на сваях — ларями. Сеть из ларей смыкалась в двух рабочих прорезах плотины; над прорезами вздымались задранные крылья заслонок. На разветвлениях и перегибах водяных путей стояли бревенчатые башенки — колодцы. Все машины завода работали от водобойных колёс, а вода к ним текла по ларям.

Тридцать три года назад Акинфий Никитич сам распланировал этот завод: где соорудить плотину, как разместить домну, кричные и плющильные молоты, рудный двор, пильную мельницу, угольные сараи, мастерские, выезд наверх… Главные производства, требующие самой большой силы воды, надо придвинуть к плотине, а склады для припасов — угля и руды — надо убрать к нижним воротам: возчики не должны мешать переноске железа из фабрики на фабрику… Хитрая задача — отладить завод изнутри, чтобы разные работы не упирались друг в друга, не мешали. Общее дело должно связно и точно проворачиваться в недрах завода, словно зубчатые колёса в механизме часов.

Завод для Акинфия Никитича — да и не только для него — был живым. Был огромным и сложным зверем, созданным из брёвен, кирпича и железа. Вода была его кровью, лари — его жилами, машины — его мускулами. Зверь дышал в глубине фабрик воздуходувными мехами. Огонь печей и горнов был его душой. Он, Акинфий Демидов, сотворил этот завод из мёртвой материи и оживил его, как бог сотворил из мёртвой глины человека и даровал ему жизнь. И Акинфий Никитич любил свой завод — все свои заводы, — как бог любил человека, всех людей, и ничто с ними не происходило без его воли.

Акинфий Никитич спустился с плотины по крутой лестнице возле рудоподъёмного моста; приказчики спустились за хозяином. В теснине между деревянной стеной доменной фабрики и откосом плотины было сумрачно и промозгло, лежал длинный сугроб. Акинфий Никитич бросил гневный взгляд на приказчика Лыскова — тот отвечал за домны.

— Не успели убрать, — всё поняв, сказал приказчик. — Моя вина.

Снег таял от тепла доменного производства и потихоньку подмывал забутовку откоса. Непорядок.

Акинфий Никитич обогнул дощатый пристрой колёсной каморы, в которой скрипело и лязгало — там вращалось водобойное колесо.

От распахнутых ворот литейного двора через весь завод пролегала главная улица. Она была вымощена плитняком, но её то и дело пересекали полосы из чугунных решёток: это были канавы, по которым в Нейву стекала отработавшая своё вода. Повсюду на улице сверкала чёрная слякоть, под ногами чавкало. Акинфий Никитич ступал по грязи с тайным удовольствием. Грязь — она от жара, копоти и суеты большой работы. Так и должно быть зимой. Это же завод, чёрт возьми, а не царские променады в Петергофе!

Справа и слева, как в большом городе, возвышались домины фабрик. Их выстроили на голландский манер: стены — остовы из могучих брусьев, и отвесных, и уложенных плашмя, и загнанных враспор наискосок или крест-накрест. Пустоты меж брусьев забили досками, доски обмазали глиной и побелили, но они давно уже побурели. Окна и ставни. Большие ворота. Шатровые крыши со снегом, обсыпанным сажей, а на гребнях крыш — другие шатры с просветами. И серый дым над головой, размытый синевой неба. И неумолчный шум завода вокруг — будто облако: раскатистый и просторный стук молотов, звонкий лязг из раскрытых ворот, скрип водобойных колёс, плеск воды, глухие голоса мастеров в озарённых огнём глубинах фабрик.

Акинфий Никитич шёл по заводской улице, приказчики — за ним, а навстречу им двигались работники: на тачках катили короба с углём и шихтой, волокли в тележках обрубки чугуна и полосы железа. Они были заняты делом, напряжены, и никто не останавливался, не ломал шапку перед хозяином. Акинфию Никитичу это нравилось: он помнил себя молотобойцем в отцовской кузнице. Он уважал это напряжение труда, ценил скупые и сильные движения. А поклоны отвешивать — это в церкви… Хотя Акинфий Никитич улавливал сходство завода и храма. Просто в храме в каждой его мелочи, в каждом иконном лике, в каждой цате, подвешенной к окладу, ощущался Святой Дух, а на заводе в каждой вещи, в каждом её положении и в каждой взаимосвязи заключались мысль, расчёт и опыт.

Они дошли до окраины завода, до проездной башни в деревянной стене острога. Главная заводская улица ныряла в проезд и за башней вливалась в Торговую улицу, которая через мост вела на базарную площадь. Торговая улица отделяла острог от Тульской слободы. У башни лепились поторжные кузницы, амбары с готовым железом, угольные сараи и рудоразборный двор.

Акинфий Никитич развернулся возле «кобылины» — прочно вкопанного сооружения из брёвен; здесь на крюках больших пружинных весов-контарей взвешивали железо, доставленное с фабрик. Если железо соответствовало наряду, его убирали в склады-магазейны: там оно хранилось до отправки на чусовские пристани. Акинфий Никитич хлопнул Степана Егорова по плечу:

— Рад бы придраться, Егорыч, да пока не сыскал промашек, — признался он. — Завод в работе — что невеста под венцом… Благодарю, железны души!

Приказчики с облегчением заулыбались. Акинфий Никитич улыбнулся в ответ. Хорошие у него помощники. Морды вон какие: усы и бороды в подпалинах, на скулах ожоги от раскалённой трески, а в глазах — спокойствие правоты. Мужики упрямые, непьющие, честные. Злые к жизни. Их будто бы здесь же под молотами и отковали. Такие ради дела на всё готовы — и убить, и сдохнуть. Акинфий Никитич и вправду гордился своими приказчиками — точнее, гордился своим умением добывать редких людей к своим заводам.

— Обратным путём через фабрики двинем, — сказал Акинфий Никитич.

— А Царь-домну посмотрим? — наконец высунулся Васька, племянник.

— Тебя, Василий, мне вообще по уму-то прогнать отсюда надо, — ответил Акинфий Никитич. — Нечего тебе тут разнюхивать на моём заводе.

— Я ж учусь у тебя, дядюшка! — обиженно пояснил Васька.

Акинфий Никитич в бессилии махнул на него рукой: сгинь с глаз долой!

* * * * *

Осень, зиму и весну доменная печь работала без остановки, а молотовые фабрики в праздники получали передышку — так требовали Синод и Берг-коллегия. Общим отдохновением, конечно, были Рождество и Крещение, а по трём кричным переделам Невьянского завода — Воздвижение, Введение и Благовещение. В каждой фабрике имелся кивот со своей праздничной иконой, и фабрики, чтобы не путаться, называли в честь праздников.

Савватий не пошёл на плотину встречать хозяина вместе с другими приказчиками — свиделись уже. Пока Акинфий Никитич и приказчики осматривали завод, Савватий на Благовещенской фабрике менял зыбки — большие коромысла, которые рычагами-очепами качали дощатые мехи. Справиться надо было поскорее, чтобы не остыли горны.

Как всегда, Савватию помогал Ванька, подмастерье. Сначала они разъединили всё устройство, и освобождённый мех под тяжестью своего груза в протяжном выдохе закрылся, как пасть чудовища; в горне под колошником в последний раз пыхнуло пламя. С шорохом впустую вращался вал от водобойного колеса. Приставив лесенки, Савватий и Ванька забрались в «палатку» — в громадную раму воздуходувного механизма, отвязали перевесы от зыбка, сняли и спустили старое коромысло, а затем на верёвках принялись поднимать новое тяжеленное коромысло к оси.

— Не дёргай ты! — сказал Савватий Ваньке.

На Благовещенской фабрике было три горна, три плечистые кирпичные печи, в которых раскаляли чугунные крицы. Возле каждого горна имелось своё хозяйство: «палатки» с мехами, камора водобойного колеса и хвостовой молот с наковальней. Всё двигалось: в своей клетке крутилось колесо и лилась вода; в раме «палатки» вверх-вниз сновали очепы и кланялись зыбки; смыкались, надувая кожаные щёки, и размыкались мехи; воздух из трубки-сопла несся в воронку фурмы у подножия горна; взвивался и опадал огонь на углях под решётками колошников; поднимался и падал молот, вышибая из металла снопы ослепительных искр — изгарину и треску; суетились работные — лопатами швыряли уголь в топки и ворошили его кочергами-шуровками, клещами перекладывали крицы и полосы железа, толкали тачки. Казалось, что на фабрике царят толкотня и путаница вперемешку с грохотом, лязгом и вспышками, однако на самом деле всё было выверено и померено, и работа свершалась беспрепятственно. В косых потоках света из высоких окон под шатровой кровлей за стропилами величественно клубился синий дым.

В проёме ворот появились люди, целая толпа — Акинфий Демидов с приказчиками и племянником. Но круговорот большого дела не нарушился.

— Бог в помощь! — громко произнёс Акинфий Никитич.

— Благодарствуем! Благодарствуем! — ответили ему с разных сторон.

Акинфий Никитич огляделся и направился к молоту среднего горна.

Его молотовище было вытесано из цельного бревна и для прочности охвачено железными полосами; хвост молотовища завершался железной «лопатой». На вал водяного колеса была насажена чугунная шестерня с тремя длинными изогнутыми «пальцами»; «палец» нажимал на «лопату», и хвост опускался, грозно вздымая на другом конце молотовища железный боёк размером с бочку. «Палец» соскальзывал с «лопаты», и молотовище освобождалось — поднятый боёк тяжко падал, будто отсекал кусок жизни.

Два подмастерья клещами доставали из горна разогретую крицу и бросали на чугунную наковальню. Мастер хватал крицу щипцами и ловко ворочал под ударами молота, придавая нужную форму. Тупой ход молота подчинялся слепым силам природы, а мастер обращал его в разумный труд.

Одним из подмастерьев был Кирша Данилов.

— Что, тяжко тебе, песельник? — улыбнулся ему Акинфий Никитич.

— Живой пока! — весело отозвался Кирша. — Волкам зима — отечество!

— Дак молот вроде не балалайка, — сказал Акинфий Никитич.

Он любил позубоскалить с Киршей.

— А я везде горазд! — ответил Кирша. — Доброй бабке всяко дитя внучок!

— Не боишься ты меня, — одобрительно заметил Акинфий Никитич.

— Худого князя и телята лижут, — тотчас сдерзил Кирша.

Акинфий Никитич рассмеялся:

— Твоим бы языком — да пушки сверлить!

Васька Демидов смотрел на Киршу с удовольствием — и подмигнул ему.

— Некогда болтать! — сердито крикнул мастер от молота. — Крица стынет!

Молот — неподъёмный даже на вид — ударял так веско, что содрогались и наковальня, и сам мастер, и вся фабрика. Чудилось, это лязгает огромное сердце, вколачивая жизнь в дольний мир. От каждого удара разлетались снопы ослепительных искр — брызги железного «сока», треска; большая малиновая крица немного сплющивалась, и по выпуклым бокам у неё проявлялись тонкие тёмные скорлупы — отслаивался выбитый шлак; под скорлупами металл жарко желтел, словно его пропитывал божественный золотой свет, и этот изумительный свет разливался вокруг как благодать, озаряя сумрачные закоулки молотовой фабрики, кирпичные углы горнов, деревянные конструкции мехов и колёс, грязные чугунные плиты на полу, приказчиков, стоявших за спиной Демидова, и стропила в дымной вышине.

Щурясь, Акинфий Никитич наблюдал за работой мастера — жилистого старика в кожаном фартуке-запоне. Акинфий Никитич знал его ещё со времён основания завода. Евсей Мироныч, кузнец-оружейник из Тулы. Да, годы никого не щадят… Но Евсей Мироныч старался показать хозяину, что он по-прежнему и умелый, и могучий. Хотя всё равно видно, что старику работа уже не по плечу. Взмок весь, локти трясутся, глаза слезятся… Выкладывается во всю силу, а сам — понятное дело — ждёт, когда хозяин уберётся подальше, чтобы уступить молот подмастерью и отдохнуть.

Однако Акинфий Никитич не помиловал старого мастера, не ушёл.

— Фильша, перейми! — не выдержав, наконец крикнул Евсей Мироныч.

Подмастерье быстро схватил его клещи. Евсей Мироныч закашлялся и, сутулясь, направился в колёсную камору выпить воды и умыться.

Акинфий Никитич повернулся к приказчику Нефёдову — тот командовал кричной фабрикой.

— Много перековки за Миронычем?

Приказчик пошевелил бородой, раздумывая, как ответить.

— Не юли, Прохор.

— Много, — признал Нефёдов. — Больше половины в разрезку отсылаю. И «старым соболем» твоим давно его не мечу.

— Вот я и гляжу, что он вразлад лупит — где тонко, где толсто. И всё железо в ноздринах. Такую полосу потом лицевым молотом не выгладить. И «сок» в ней остаётся.

Тем временем подмастерья клещами ухватили крицу — уродливую и взрытую плаху — и потащили обратно в горн, чтобы снова разогреть и затем отковывать дальше в товарную заготовку.

— Подслеповатый он уже, Мироныч-то, — добавил Акинфий Никитич. — Молот у него обился накругло, как кошачья голова, и наковальня логовата, а он не замечает. Н-да… Отвоевался старик. Зачем ты держишь его, Прохор?

— Дак как иначе? — страдальчески поморщился приказчик. — Он же из первых мастеров! Его твой батюшка привёз! Он этот завод сам и строил!

— И что? — мрачно блеснул глазами Акинфий Никитич. — Железо будем губить? Всем нам свой час, Прохор! И батюшке, и мне, и Миронычу. Выводи Евсея из огневой работы. Скажи, что я ему пенсион назначаю вполовину от прежних денег. Пусть дома сидит или ремеслом пробавляется, а здесь — всё.

Савватий как раз подошёл к приказчикам и по общему смущению понял, в чём дело. На Благовещенской фабрике давно знали, что Евсей Мироныч обветшал. Савватий видел, что хозяину горько выгонять старого мастера, но завод — он безжалостен. Даже в любви безжалостен. Савватий испытал это на своей судьбе. На заводе милосердию места нет. Тут другой закон, не божий.

Акинфий Никитич молча пошагал к раскрытым воротам фабрики. Свита его двинулась вслед за ним. Савватий ухватил за рукав Степана Егорова.

— Егорыч, погоди… Вернуть хочу.

Савватий вынул из кармана два серебряных рубля, завёрнутых в тряпку.

— Нашёл во дворе, где ночью Цепень рылся. Он и обронил. Отдаю.

Егоров с досадой посмотрел на рубли:

— Недосуг мне, Лычагин. Возиться с ними сейчас, в казну записывать… Недосуг. Оставь их себе. Я с тебя в жалованье вычту. Оставь себе.

Егоров поспешил за Акинфием Никитичем. Савватий, усмехнувшись, сунул монеты обратно в карман. Если Егорову всё равно, так и ему тоже.

* * * * *

Закат, раскрасневшись на холоде, ярко догорал за дальними увалами с чёрной щетиной леса, и завод затопило тенью. Под мёрзлым густо-синим небом багровела роща на Лебяжьей горе, да колюче сверкали над башней звёздочка «молнебойной державы» и огненный флажок «ветреницы». Акинфий Никитич рыскал по фабрикам до глубоких сумерек, а потом велел приказчикам после седьмого боя курантов явиться на совет к нему в дом.

Приказчики друг за другом входили в советную палату, бросали шапки и зипуны в угол, крестились на образа и здоровались со слепым Онфимом — все помнили его ещё зрячим мастером. За длинный стол усаживались в том же порядке, в каком фабрики располагались к плотине: доменные и кричные — ближе к хозяину, прочие — подальше. Акинфий Никитич нетерпеливо ждал, пока устроятся два десятка его главных помощников, и барабанил пальцами.

— Долго запрягаетесь, железны души! — наконец недовольно бросил он.

Приказчики выпрямились на лавках, внимательно глядя на хозяина.

— Похвалить я вас на заводе уже похвалил, а теперь к делу, — заговорил Акинфий Никитич. — Лысков, у тебя на фабрике Катырин доменный «сок» прямо штуками на двор выбрасывает, как мослы в праздник, а с того у чугуна угар и лишняя истрата. Скажи, чтобы штуки в шихту складывал.

Катырин был плавильщиком, управителем домны.

— Исполню, — кивнул приказчик Лысков.

— Теплоухов, а ты стёртые пилы в ломь совать не спеши. — Теплоухов был приказчиком на пильной мельнице. — Пускай на зубья навар напаяют, и возвращай полотнища в санки на поставы. Они ещё с полсрока прослужат.

Приказчики знали, что от Акинфия Демидова ничего не укрыть.

— Естюнин, я у тебя в укладе дурные прутья видел. На пробе в разрыве не должно быть железных жилок или белых искр гнёздами, искры таковые — суть железо. Надо, чтобы в изломе уклад имел посерёдке синие зёрна, а по краям мелкую белую сыпь. Понял? Потом проверю.

Приказчик Естюнин озабоченно засопел.

— Лычагин, а ты зачем деревянные зыбки у горновых мехов поменял? — Акинфий Никитич посмотрел на Савватия. — Разве не знаешь, что чугунные зыбки обломятся, а железные погнутся?

— Мне в чугунные коромысла железные сердечники вковали, — возразил Савватий. — Как на твоей башне в матицах. Такие не сломятся и не погнутся.

Акинфий Никитич хмыкнул и перевёл взгляд на приказчика Нефёдова:

— Прохор, ты Миронычу отставку объявил?

— Объявил, — вздохнул Нефёдов.

— Ну и?..

— Да что, Акинфий Никитич… Плакал он. Кричал, ругался, проклинал…

Акинфий Никитич покачал головой. Жаль Мироныча, старика, но куда деваться? Акинфий Никитич оглядел приказчиков. В неровном огне свечей, что горели в медных шандалах, приказчики казались заговорщиками. У них у всех и вправду была общая тайна. Все они — и крепостные, и вольные, и даже сам хозяин — были рабами завода. Завод решал их судьбу.

— Ну, а теперь о главном деле, — весомо сказал Акинфий Никитич, положив ладони на стол, — о новой домне. Гриша, когда её закончишь?

Новая домна строилась на лучшем месте завода: в углу между плотиной и водосливным мостом. Такой огромной домны ни у кого на Урале не было.

Гриша Махотин, молоденький приказчик, покраснел, как на свидании с девицей. Безусого и безбородого, с юношески нежным лицом, его можно было принять за внука среди пожилых и кряжистых дедов-приказчиков. Но этот трепетный внучок выпестовал дракона — придумал и построил самую свирепую и прожорливую печь в мире.

— Домину до колошника подняли, дымовую трубу доводим, но трубный камень закончился — спотычка, Акинфий Никитич…

— Попробуй мой кирпич, — улыбаясь, предложил Родион Набатов.

Акинфий Никитич подумал:

— Нет, Родивон Фёдорыч. Ты свой кирпич для гармахерских горнов обжигаешь, а тут другое… Не обижайся. Купим привычный камень.

— Пудов двести надо бы, — пояснил Гриша.

— Егорыч, запиши, — распорядился Акинфий Никитич.

— Лари, колёса, меха — всё готово, уже испытываем. Надеюсь, что к Сретенью можно будет задувать печь.

— Какой выпуск намерил?

— Тысячу пудов в сутки! — Гриша победно посмотрел на приказчиков. — Коли разгонимся, дак и тысячу с четвертью!

Приказчики заворочались, впечатлённые мощью домны.

— Силён ты, брат! — заметил Акинфий Никитич.

Гриша Махотин снова залился краской смущенья.

— Под такой выход чугуна заводу новая кричная фабрика нужна, — сказал Акинфий Никитич. — Рукавицын, твои колотушечные молоты заменим на кричные, а тебе построим новую фабрику на верхнем приделе рудного двора. Леонтий Степаныч, дотянешь водяной ларь дотуда? Напора воды хватит?

На Невьянском заводе, да и на всех горных заводах, Леонтия Степаныча Злобина, плотинного мастера, уважали не меньше, чем Демидова, генерала де Геннина или Татищева. Это Злобин изобрёл способ возводить заводские плотины длинными, высокими и стойкими. Чем больше и крепче плотина, тем обширнее пруд, а чем обширнее пруд, тем производительнее завод. Не хозяин и не горный начальник определяли, вырасти ли заводу великаном: размер завода зависел от умения плотинного мастера. Леонтий Степаныч командовал сооружением десятка плотин, в том числе и самых могучих — в казённом Екатеринбурхе и демидовском Нижнем Тагиле.

В Невьянске Злобин оставался одним из уже немногих родоначальников — товарищей Никиты Демидыча Антуфьева. Тридцать три года назад, когда первое же весеннее половодье смыло хлипкую плотину Невьянского завода — дрянного царского подарка, Никита Демидыч нашёл где-то в лесах беглеца с Вологодчины — Лёньку Злобина, молодого, как нынешний Гришка Махотин, и поверил в его дар плотинного умельца. Лёнька по своему разумению заново построил плотину, и тогда Акинфий заново построил завод. Сейчас, на излёте шестого десятка, Леонтий Степаныч облысел, борода поседела, а вечно загорелое лицо уличного труженика потемнело от солнца и ветра, словно иконный лик. Но взгляд сохранял остроту и пронзительность.

— Коли ларь с малым ноклоном сделать, то нопора хватит, — окая по-вологодски, сообщил Злобин. — Однако на токой длине он промерзать будет. Надобно его по низу железом обошить и в холода кострами подогревать.

— Обошьём, — согласился Акинфий Никитич. — Железом-то не бедны… Лычагин, тебе на рудном дворе надо поставить ещё одну толчею, чтобы руду для новой домны дробить. Руды пойдёт много, как в тюрьму сухарей…

— На сколько пестов толчею? — поинтересовался Савватий.

— А сколько больше всего влезет?

— Дюжина.

— Значит, на дюжину.

За спинами сидящих приказчиков, касаясь рукой стены, вперёд тихо пробрался слепой Онфим. Акинфий Никитич подтянул его к себе. Онфим склонился, зашептал на ухо Акинфию Никитичу, и тот вскинулся.

— Что ж!.. — хлопнув ладонями по столу, объявил он, блестя глазами. — На том ныне и порешим!.. Ступайте по домам, железны души!

У Савватия кольнуло сердце. По заводу давно шушукались, что хозяин ждёт из Питербурха свою полюбовницу — Невьяну. Неужто приехала?..

Приказчики, толпясь, напяливали зипуны, искали шапки, а Савватий вроде как замешкался. На Красное крыльцо он вышел последним.

Просторный двор между господским домом, конторой и башней был заполнен людьми и большим обозом: лошади, сани, дворня, «подручники» Артамона, приказчики — путаница и суета. Возчики выпрягали лошадей, конюхи вели их в конюшню, прислуга перетаскивала в подклеты сундуки и тюки. Свет караульных костров плясал на кирпичных стенах и в арках проходов, дробно вспыхивал в глубоких окошках на стёклах. Рыхло белел истоптанный снег, в черноте над головой рассыпались звёзды, и Млечный Путь, покосившись, завалился дальним краем за Лебяжью гору.

Савватий спустился с крыльца, чтобы не мешать беготне дворни, и тотчас увидел её — Невьяну. Оставив в кошёвке грузную боярскую шубу, она шла к крыльцу в одной душегрейке с песцовой оторочкой и придерживала на груди концы пухового платка. Шла по прямой — плыла через сутолоку. Всё, кроме Невьяны, для Савватия исчезло, превратилось в дым, в мельтешение теней. Они встретились взглядами — просто и невесомо, будто расстались полчаса назад. Столько лет миновало, столько бед, столько счастья не было прожито вместе, и Савватия словно что-то тяжко ударило изнутри.

* * * * *

Избёнка у Евсея Мироныча была неказистая, впрочем, при начале завода все избы Невьянска были неказистыми, даже у хозяев — Никиты Демидыча и Акиньши, парня уже при жене и сыне. Просто другие мастера потом, когда оправились, перестроили свои дома, а Евсей Мироныч так и не удосужился. Зачем? Он жил на заводе, в дом возвращался только спать или на праздники, ему избёнки вполне хватало. А взрослым сыновьям, отделяя, он отгрохал славные хоромы. Два его старших сына перебрались на Старую Шайтанку, Васька — в Суксун, младшенький Никольша — в новый Ревдинский завод. Дочерей Евсей Мироныч распихал замуж по всему Невьянску и остался с одной лишь супружницей Ульяной. Зато сейчас, когда бушевала «выгонка», в малую избу на Тульском конце Гаврила Семёнов не подселил солдат.

А может, и лучше, если подселил бы?..

Евсей Мироныч завершил ужин, помолился под киотом и сел на лавку перед печью, словно гость. Он не знал, что теперь делать. Смотреть, как в печи догорают дрова? Господи, за что же ему такое наказанье — безделье?

Ульяна примостилась на лавку рядом.

— Дак ведь хорошо, что Демидов тебя с миром отпустил, — осторожно сказала она. — И денег ещё платить будет… Чем печалишься, Мироныч?

Евсей Мироныч не ответил.

— Давай внучат к себе возьмём? — предложила Ульяна. — У Малашки и так семеро, а мы Ваньшу и Митеньку пригреем, всё веселее будет…

Евсей Мироныч молчал. Сказки, что ли, ему рассказывать огольцам, как Кирша Данилов рассказывает? Нет, он — боевой мастер на огненном промысле, а не скоморох! Вот выросли бы мальчишки, он и рад был бы выучить их с молотами работать — с кричными, или колотушечными, или гладильными, или рудобойными… Но подлеткам рано к молоту вставать.

— А то давай корову заведём. Буду Малашке и Нюшке молоко носить. Егориха давеча на базаре спрашивала, не купит ли кто у неё тёлку…

Евсей Мироныч гневно дёрнул бородой. Домашнее хозяйство никогда его не влекло — все эти покосы, выпасы, овины, сеновалы… Бабьи затеи.

— Ильбо кузню поторжную открой, — не унималась с советами Ульяна. — Охота молотком постучать, дак делай серпы, скобы и гвозди на продажу…

— Замолкни ты уже!.. — вскипев, крикнул Евсей Мироныч.

На заводе к поторжным кузнецам относились с презрением. Эти кузнецы ковали всякую железную мелочь для сбыта на базаре, и ничего дурного в их занятии не было, но они за копейки скупали заводские отходы — обрезки, треску, ломь и непроваренные крицы, потому и мастера, и подмастерья, и работные насмешливо называли их падальщиками. Евсей Мироныч не хотел такого позора — превратиться из уважаемого мастера в жалкого падальщика.

Ох, горе: нет ему места на земле, кроме завода… Евсей Мироныч смотрел на догорающие дрова в печи — словно жизнь его догорала. Конечно, в этом виноват не Акиньша Демидов. Так уж всё положено свыше… Евсей Мироныч знал, что рано или поздно горький час всё равно настанет. Знал, но не верил. И видел в чёрном горниле печки собственную угасающую судьбу.

…В Туле он был захудалым мастером-пищальником. Тридцать три года назад по Оружейной слободе пронеслось известие, что царь Пётр Лексеич поменял Никите Антуфьеву его Тульский завод на какой-то Невьянский — где-то в Сибири у чёрта на рогах. Никита бросил клич: кто хочет лучшей доли — айда за ним. И Евсей Миронов решил: была не была! Он продал свою кузницу, скидал в телегу пожитки и укатил за Никитой Демидычем.

Завод оказался сущим вздором: всё сикось-накось и абы как. Ничего не работало. Те приказчики, что соорудили эту скорбность, — Мишка Бибиков и Сёмка Викулов — перессорились до мордобоя. А верхотурской воевода был озабочен лишь взятками с купцов на Сибирском тракте и на завод плевал.

Никита Демидыч и Акиньша бодались с воеводой, а они — две дюжины мастеров из Тулы и Москвы — возводили завод заново. Уезжая в Сибирь, они готовились плавить руду, лить чугун, ковать железо, а пришлось браться за лопаты и топоры. Это был адский труд: под осенними дождями, в зимнюю стужу под снегопадами, в канавах, полных грязи, когда землю отогревали кострами. Но они выгрызли, выдолбили ямы для свай, подняли фабрики и амбары, насушили угля и кирпича, сложили горны, изготовили водобойные колёса и молоты. Они построили завод из пустоты, из надежды на счастье, из веры в планиду Никиты Демидыча. Слободские крестьяне, которых Никита выдернул из воеводских лап, наломали и привезли руду, нарубили брёвен, напилили досок. И возле завода выросло селение — их заветный Невьянск.

А весной талые воды прорвали плотину. Пруд сбежал и затопил завод; многое из созданного было загублено, размыто. Мастера, не выдержавшие удара, уехали обратно домой. А те, кто не пал духом, в ярости заново взялись за лопаты и топоры. Никита Демидыч где-то отыскал знатока — плотинного мастера Леонтия Злобина, и тот по своим примеркам и намёткам насыпал такую плотину, что её вовек уже ничто не порушило бы. Невьянский завод возродился из праха. Осенью 1703 года он наконец выдал чугун.

Тот год был каторгой, а Евсей Мироныч вспоминал его как божье благословение. Он был молод и силён. Он приглядел себе подружку — бойкую Ульянку из Аятской слободы. На всём белом свете не было вожаков умнее Никиты Демидыча и упорнее Акиньши. Лесами зеленели все горы окрест, и свежестью дышал ветер, и всеми звёздами полыхало небо. Они строили самый могучий завод в державе. И они всё преодолели. Победили.

А теперь завод окреп и разросся впятеро против прежнего, и старый мастер стал для него обузой. Вроде не беда: мало ли дедов мирно тлеют подле внуков? Но завод порождал гордость. А гордость не дозволяла тлеть. Заводской мастер — не пахарь. Ему либо дело с огнём, либо ничего не надо.

Ульяна сидела рядом с мужем и тоже глядела в печь. За стенами избы трещал ночной мороз, на улице где-то гомонили подвыпившие солдаты.

— Заржавело сердце у тебя, Евсейка, — тихо и обречённо сказала Ульяна. — Сплавилось всё в тебе от пламеня. Завод всю жизнь твою выжег.

Евсей Мироныч не спорил. Дрова в печи вдруг занялись ярче, озарив и вогнутый свод из закопчённых кирпичей, и чугунную плиту на загнетке.

— Не зря Лепестинья говорит, что завод — от Сатаны, — добавила Ульяна. — Пыл евонный — то же пекло, геенна адская… Бог людям заводов не давал, в Писании о том и слова нету… Преисподнюю вы из недра-то подземельного в свои горны и домны вздымаете, и расплата за то — пепел и горечь калёная…

Евсей Мироныч знал, что Ульяна права. Грянул его урочный час — и вот он, пепел. Ничего у него нет, кроме завода, а завод отняли…

— Она ведь рядом с Невьянском-то, Лепестинья, — зашептала Ульяна. — Укрывается в лесах… Давай сходим к ней, Евсеюшка… Она отмолит тебя, отплачет, гордыню твою смирит и душу спасёт живую… Она милостивая, она о любови ангельской проповедует, не о смущеньи дьявольском…

Огонь уже разросся в печи, как волшебный куст — вот гибкие ветви, вот нежные листья, вот кудрявая лоза, вот трепетный цвет… И в дивном саду печного горнила оба они, старик и старуха, увидели сияющее женское лицо: прекрасное, печальное, ласковое. Это была вечно юная Лепестинья, и она поманила рукой, обещая утешение, забвение, утоление печалей.

Евсей Мироныч поднялся, как заворожённый, и неуклюже полез на шесток — так бедняки забираются в печь, когда нету бани. Ульяна упала на колени и слабо вцепилась мужу в ногу, но Евсей Мироныч отбрыкнулся. Он словно не чуял жара. Зев печи ослепительно полыхал, точно лётка у домны, переполненной жидким чугуном. Загудела тяга в дымоходе. Евсей Мироныч грузно развернулся в тесном горниле — пламя мгновенно охватило его, будто свёрток бересты, — протянул горящую руку, взял заслонку сбоку на загнетке и поставил её перед собой, отгораживая себя от мира.

Ульяна беззвучно завыла, зажимая рот.

Глава четвёртая

Невьяна из Невьянска

Красивая?.. За свой век он подмял немало красивых баб. Не в красе дело. Порой в человечьем роде встречается порода, как среди простого железняка встречаются магниты. Магниты будто бы хранят божий замысел на железо — так что порода и есть отсвет божьего замысла. Конечно, у баб эта порода отражается в красе. Но ещё и в каком-то княжеском, что ли, превосходстве… Да, Невьяна была из обычных заводских девок — и всё же им не ровня. Она никогда ничего не просила — кроме первого раза, когда ушла от Савватия. Она не прислуживала, не угождала, не заискивала и не ублажала. Милости она принимала так, будто ей отдавали долги. И даже в постели не смущалась наготы — нечего смущаться; она не закрывала глаза, точно испытывала своего любовника, и в её тихом крике звучала не жертвенная жалоба, а повеление.

На своде спальни у Акинфия Никитича кружили розовые ангелочки — толстощёкие и толстозадые. Их намалевал пленный швед, которого Акинфий Никитич выписал из Тобольска. Увидел бы такое батюшка — проклял бы. А Ефимья, жена, терпеливо молчала, как ей и должно. Ефимья вообще редко гостила в Невьянске. Ей, корове, назначено детей рожать и внуков баловать. Пускай и сидит в Туле возле мамок, бабок и нянек.

Про полюбовниц мужа она не заикалась. Акинфий Никитич построил два десятка домов по городам державы, и в лучших городах — в Тобольске и Казани, в Нижнем и Твери, в Ярославле и Костроме — хозяйствами управляли полюбовницы. Только в Москве был приказчик, потому что Ефимья иногда приезжала в Москву. Впрочем, при Невьяне все подруги Акинфия Никитича стали бывшими. А Невьяна вела два дома Демидова в Питербурхе. Два дома — и разные тайные дела, которые никому другому доверить нельзя. И сейчас на полу возле кровати валялось распечатанное письмо от графа Бирона — чтобы передать это письмо, Невьяна и приехала из столицы.

Акинфий и Невьяна разметались на скомканной постели, будто рухнули с неба, заброшенные туда взрывом. Акинфий уснул. Голова его лежала на упругом животе Невьяны — тяжёлая, как у вепря. Тонкими пальцами Невьяна перебирала его седеющие волосы. Сквозь прорези в дверце голландской печи огонь еле освещал кровать и угол стены, расписанный виноградными лозами. Казалось, что листья винограда ещё дрожат от страсти.

Акинфий вздохнул и пошевелил плечом — проснулся. Невьяна подумала, что сейчас он наконец-то затеет расспросы. Сначала Акинфий всегда брал её, и только потом расспрашивал. Выходит, любил.

— Ох, унесло меня, Невьянушка… Так что там с деньгами для графа?

Невьяна улыбнулась: она всё угадала точно.

— Ты же без караула. Значит, он в удовольствии.

Граф Бирон задумал возвести себе дворцы в Митаве и Руэнтале — это было дорого; за интерес Акинфия Демидова он истребовал пятьдесят тысяч.

— То я понял. Я про сами деньги.

Звонкой монеты в империи никому не хватало.

— Вместе с Федькой искали и собирали. Часть нашими червонцами нашли, часть лобанчиками, часть — дукатами, Федька их на таможне добыл.

Федька Володимеров, муж Марийки, дочери Акинфия, командовал петербургской конторой своего могучего тестя.

— А Шомбера ты видала? — допытывался Акинфий Никитич.

— Вдоволь насмотрелась. Пока твой дом ему готовила, он как собака везде крутился, всё клянчил через толмача, чтобы я что-нибудь оставила. Плакал, что у него ни скамейки, ни лежанки нету, спать на полу придётся.

Обер-берг-гауптман Курт фон Шёмберг был человеком графа Бирона. Акинфий Никитич отдал ему свой каменный дом на Васильевском острове, купленный десять лет назад у генерала Апраксина по цене завода.

— И как тебе оный саксонец?

Невьяна вздохнула и погладила Акинфия по скуле.

— Шинора он ушлая и чужеядец, — по-заводскому ответила она.

С Васильевского острова Невьяна перевезла всё демидовское добро в другой дом, попроще — на речку Фонтанку возле церкви Анны Пророчицы. Апраксинский дом Невьяне было очень жаль. В этот дом она приехала из Невьянска ещё неумелой девчонкой, незнакомой со столичной жизнью. Здесь разгорелась их любовь с Акинфием. Здесь она стала хозяйкой. Здесь она расцвела — она сама это чувствовала: перед ней начали робеть и графы, и князья, а графини и княгини шипели ей вслед. Бравые офицеры-гвардейцы восхищённо называли её демидовской Роксоланой. Купцы из иностранцев, что покупали железо «старый соболь», дарили ей дорогие презенты. Невьяне это преклонение было безразлично. Ей был нужен один лишь Акинфий.

Высокая голландская печь почти угасла.

— Пусти, дров подложу, — прошептала Невьяна.

Акинфий Никитич подвинулся. Невьяна соскользнула с постели и гибко присела у печи. Обнажённая, вся она словно бы состояла из мягких изгибов и округлостей. Акинфий Никитич смотрел, как она тянется за поленьями и ловко забрасывает их в багровое окошко. В спальне чуть посветлело от огня.

— Письмо туда же, в печку, — указал Акинфий Никитич.

Он обещал графу, что будет уничтожать всю переписку. Слово надо держать. Невьяна свернула письмо трубкой и тоже сунула в пламя.

— Зачем тебе этот Шомбер, Акинюшка? — спросила она, глядя, как горит бумага. — Ты же дал графу денег, разве мало?

Акинфий Никитич подумал, как бы объяснить.

— Графа я подмазал, чтобы он следствие по заводам прекратил и штраф мне убавил. Восемьдесят пять тыщ — да какого пса? Столько и царям брать не по чину. А Шомбер… Шомбер — ключик к настоящему владычеству.

— Кривой ключик-то…

— Плевать. Лишь бы замочек открывал.

Невьяна присела на край кровати спиной к Акинфию, распустила косу, достала гребень и принялась расчёсывать волосы, склоняя голову набок.

— Расскажи, — как бы невзначай попросила она.

Она понимала, что Акинфию Никитичу и самому хочется рассказать. Он ведь гордится своим замыслом, а поведать о том ему некому.

Акинфий Никитич перевернулся на спину и закинул руки за голову.

— Слышала про Благодать?

— Божью? — удивилась Невьяна.

— Не божью. Так Татищев новую железную гору поименовал. А вогулы называют её Шуртан. Я про неё год назад ещё узнал, но утаил, потому как генерала де Геннина с командирства турнули, а Ваське Татищеву объявлять ту гору нельзя: такое сокровище он в казну отымет, солдатик деревянный. Однако ж вогулы тайну растрепали, и Татищев всё равно гору захапал.

Акинфий Никитич недовольно дёрнул коленом.

— Но ты же не отпятился? — подсказала Невьяна.

— Чёрта им в глотку! — злорадно ухмыльнулся Акинфий Никитич. — Я потому Шомбера и придумал!

— И как же это? — мягко подсказывала Невьяна.

Акинфий Никитич, зарычав, сладко потянулся.

— А я напел графу Бирону про богатство Благодати — не хуже Кирши Данилова. Крючочек графу подсунул… Мол, надо построить заводишки под Благодатью на казённые деньги, а потом те заводишки передать верному человечку, как царь Пётр моему батюшке Невьянск передал. Когда заводы золотом потекут, верный человечек отблагодарит графа-благодетеля. Графу наклада ни на копейку, а прибыли — в штанах не унести.

— И этот человечек — Шомбер?

— Шомбер, — весело подтвердил Акинфий Никитич. — Он в курфюрстве Саксония всеми рудниками управлял. Граф его к нам вытащил. Как узнал я про него, так сразу ясно стало: граф крючочек мой заглотил. Хоть и мудрый он, как дьявол, да ведь и дьявол — торгаш. За рубликом-то и нагнулся.

Невьяна негромко засмеялась. Это был её Акинфий: большой, сильный, дерзкий. Жадный до дела и до жизни, а не до денег. В нём кипело пламя. Он знал, что хотел, и ничего не боялся. Он властно брал ничьё как своё. На него с разных сторон ополчились враги, но Невьяна верила: он их всех одолеет, изгонит из своих владений, а не уйдут — так раздерёт и ограбит. Он — лев.

— Мне по заводам главный соперник — Васька Татищев. Граф Бирон его спихнёт и вместо него Шомбера всунет. А Шомбер уже у меня в кармане.

Акинфий приподнялся и по-хозяйски повалил Невьяну на спину — она охнула от неожиданности, взмахнув в полумраке фигурно выточенными гладкими ногами. Волосы её рассыпались. Акинфий подтащил её к себе.

— Ты мне петухов напутаешь, Акинька! — выдохнула Невьяна.

— Испужала — душа в пятки!.. — шутливо ответил Акинфий.

Невьяна села, оттолкнула его и подобрала выпавший из руки гребень.

— Погоди ты со своими ласками! — сердито сказала она. — Я хочу до конца услышать… Как же ты гору себе вернёшь при Шомбере?

Акинфий снова ухмыльнулся — зубы блеснули в отсвете из печи.

— А дальше нехитро, Невьянушка. Построит Шомбер заводы под Благодатью или нет — оно неважно. При любом исходе Шомбер подчистую всё разворует и разорит, а гору только покусает немного. Казна примется искать, кому сбыть убогое место, вот тут я и вызовусь. Мне сокровище и достанется. Знаю. Мимо меня здесь незаметно и тощая муха не пролетит.

* * * * *

Савватий ждал Акинфия Никитича у крыльца башни. Механический приказчик, Савватий бывал в башне каждый день — заводил куранты. Сейчас Акинфий Никитич пожелал увидеть, как это делается.

Башня зримо делилась на три части: палата, четверик и восьмерики с шатром. Выглядели они слитно, одно вырастало из другого, но Савватий давно разобрался в каменной механике этой красоты. Палата состояла из двух кубов, сложенных из прочнейшего подпятного кирпича. Над передним кубом вздымался четверик, равный ещё двум кубам. Задний куб палаты распадался пополам — половину занимало двухъярусное крыльцо с арками; этот куб завершала высокая кровля на три ската. А мощный столп четверика венчался тремя убывающими арочными восьмериками и острым гранёным шатром. В облике башни воплотились божественные числа: четыре апостола — это равные измерения четырёх кубов, а Троица — три восьмерика и три грани кровли над палатой. Чётность и нечётность сливались в священную седмицу: четыре куба и три восьмерика. Башня была наглядным образом невидимой машинерии вселенной: вертограда, замкнутого в чистой истине.

Вот только вертоград этот покосился.

Башню задумал ещё Никита Демидыч. По слухам, его смутила какая-то явленная икона. Башню строили вместе с господским домом и заводской конторой — они едины обликом. Командовал работами хлыновский зодчий Ванька Нарсеков. Дом и контору успели возвести, а башню — нет: Никита Демидыч умер, когда четверик подняли до верхнего повала, до карниза. Дело отца продолжил Акинфий. Он привёз другого зодчего — Костьку Солмина. Над суровым и скупым четвериком зодчий Солмин водрузил праздничные восьмерики с крутыми арками и сверху шатёр с «ветреницей» и «державой».

Савватий помнил, как вырастала башня. Это были годы после потери Невьяны. Башня медленно воздвигалась в небе ярус за ярусом, словно его тоска по Невьяне. И Савватий не удивился, когда башня начала клониться: жизнь перекосилась, мир перекосился — так с чего башне прямо стоять?..

Замерзнув, он сунул руки себе под мышки. Наконец на Красном крыльце господского дома появились Акинфий Никитич и Онфим. Угадывая путь каким-то чутьём, слепой Онфим первым потопал по разметённой в сугробах дорожке. Он был ключником, без него в запертую башню никто бы не попал, и Онфим хотел показать хозяину, что слепота его делу не помеха.

— Здорово, мастер, — бросил Савватию Акинфий Никитич.

Он нёс в руке медный котелок с углями.

Под крыльцо башни меж придавленных пустых арок намело снега. А на втором ярусе крыльца, на гульбище, для защиты от лиходеев арки были прочно заколочены толстенными досками, ведь в башне хранились слитки выплавленного серебра. По обледенелым ступеням чугунной лестницы Онфим, Акинфий Никитич и Савватий взошли к двери на гульбище.

Онфим заскрежетал ключом в замке, и морозно заскрипели кованые петли. Из сумрака гульбища обдало запахом извести, кирпича и металла. Это было дыхание башни. Вся башня сквозь толстые стены изнутри и по сводам — вдоль, поперёк и крест-накрест — была пронизана прочными железными тягами. Они торчали из стен снаружи; на них насадили чугунные шайбы, концы расщепили пополам и разогнули в стороны. Башня была намертво сшита металлом как жилами, она стала единой и цельной, словно свилеватое дерево. Хотя, по сути, была заброшенной.

На гульбище выходило две двери. Акинфий Никитич для проверки подёргал левую — заперто. Эта дверь вела на узкую внутристенную лесенку, что с поворотами поднималась в камору, оборудованную пробирным горном: там шихтмейстеры пробовали руды малым огнём. А на чердак палаты можно было взобраться лишь по чугунной винтовой лестнице.

— Жди здесь, — сказал Акинфий Никитич Онфиму, передавая котелок.

Крутыми оборотами треугольных ступенек они вскарабкались на чердак палаты, отгороженный решётками меж кирпичных столбиков. Над головой взметнулась кровля, положенная на тонкие чугунные стропила. Наискосок по чердаку, хрустя инеем, Акинфий Никитич направился к другой винтовой лесенке, гораздо ниже первой. Очередная дверь в чугунной раме открывала путь непосредственно в башню — в четверик. Савватий шагал за хозяином.

Тишина башни была зыбкой, неверной: в кирпичной толще неслышно стонали тяги — они напрягались, как струны, потому что на башню порывами наваливался зимний ветер; тайным сердцебиением дрожало эхо от клацанья курантов; тонко звенела наверху чуткая готовность колоколов.

— Башня в исправности, — в спину хозяину сказал Савватий; голос звучал гулко. — Что-то будешь с ней делать, Акинфий Никитич?

— Ничего не буду, — не оглядываясь, ответил тот.

Высокий объём столпа-четверика делился внутри на три яруса. Дощатые полы, деревянные лестницы, кирпичные стены шахты для маятника, редкие глубокие окна с чугунными оконницами и намертво вбитыми железными решётками… Верхний ярус — Слуховая палата — завершался сводами.

Зачем нужна эта башня? Она — не колокольня, не пожарная каланча, не дозорная вышка. Степан Егоров хотел посадить здесь дьячков из заводской конторы на всякую письменную работу — дьячки ему в ноги упали: не мучай, страшно, вдруг рухнет громадина?.. Гаврила Семёнов пытался разместить здесь мастерскую раскольничьих богомазов — те степенно отказались: в родных иконных горницах им сподручнее. Изредка шихтмейстеры плавили руды в пробирном горне, но этим делом башню не занять. После розыска, учинённого поручиком Кожуховым два года назад, из подвала церкви в палату башни перенесли заводские учётные книги. А ещё в башне хранили серебро, полученное при очистке меди, и потому по ночам на гульбище всегда караулил сторож. И конечно, были куранты. Это всё, к чему удалось приспособить затею Никиты Демидыча. Маловато для такой огромности.

Савватий поднимался вслед за Акинфием Никитичем, и его всё сильнее охватывало ощущение, что башня сама выталкивает людей. Она знает, зачем создана, а люди не могут угадать, поэтому пошли прочь. Башня жаждет быть собой, и грозно покосилась она лишь для того, чтобы люди от неё отстали.

Они выбрались на седьмой ярус — в первый из трёх восьмериков. Здесь уже посветлело: большие арочные окна были застеклены. Повсюду лежала снежная пыль. Акинфий Никитич смахнул её с низенькой лавочки и присел передохнуть. Уклон пола тут воспринимался особенно остро и тревожно.

Прямо перед Акинфием Никитичем находился механизм курантов: тонкая железная рама со сцепкой зубчатых колёс, рычагов и осей внутри. Заиндевелый механизм жил своей загадочной жизнью, в нём что-то щёлкало и перемещалось. Савватия всегда завораживало неизъяснимое преображение мёртвой тяжести гири, что висела в шахте на цепи, в раскачивание маятника и повороты шестерёнок. Как из ничего вдруг рождается движение? Что за сила разлита в воздухе, в пустоте, и как она перетекает в работу машины?..

Акинфий Никитич встал, не спеша обошёл механизм, уважительно трогая железные колёса, погладил тонкую ось к стрелкам циферблата, заглянул в шахту с маятником, задрав голову, посмотрел наверх, на колокола восьмого яруса: к этим колоколам от часов тянулись проволочные нити.

— Полезем на звонницу? — спросил Савватий.

— Я ж не пономарь, — усмехнулся Акинфий Никитич. — Я хочу увидеть, как музыка делается. Когда куранты бить будут? Который час-то?

— Не знаю точно, — ответил Савватий. — Бланциферная доска на улице.

— Полюбопытствую с галдареи, — подумав, решил Акинфий Никитич. — Авось не сверзюсь с башни…

Большой циферблат курантов загораживал арочное окно, обращённое на Господский двор. Восьмерик снаружи окружала галдарея — балкон на повале четверика. По галдарее можно было дойти до циферблата и узнать время.

Акинфий Никитич с треском отодрал примёрзшую дверку. После того как башня покосилась, на галдарею лишний раз никто не выходил: опасно — обратный уклон. Поскользнёшься — и кувыркнёшься через невысокую, ниже пояса, ограду из замысловатой чугунной решётки. А сейчас с ограды дружно спорхнули прочь круглые красные снегири.

Акинфий Никитич стоял на балкончике по колено в сугробе. Перед ним распахнулся хмурый декабрьский простор. Ровный и длинный вал плотины внизу, а за плотиной — завод: кровли фабрик, покрытые облезлым снегом, и дымящие трубы. Дальше — шатры острожных башен, базарная площадь и дома-дома-домишки… Прямо — Тульский конец, за ним выселки Забела и Бараба, в леса утыкается дуга Тагильского тракта. Правее — рябая Лебяжья гора, и сбоку на ней — Фокинские улицы. За окраиной Невьянска светлели пустынные покосы и выпасы, потом темнели березняки и осинники на былых заводских лесосеках, а потом до пологих гор привольно раскатилась тайга, словно смятая кошма. Всё небо заполнили зябкие сизые тучи, и лишь на горизонте бессолнечно желтело тусклое и сиротское зарево зимы.

Савватий подумал, что можно толкнуть Демидова в спину — и Демидова не станет. Исчезнет тот, кто забрал у него Невьяну. Савватия даже качнуло к двери. Но ведь не Акинфий виноват в его, Савватия, неизбывной печали…

И в этот миг на широкой бланциферной доске огромные латунные стрелки дружно вздрогнули. Малая указала остриём точно в облачный зенит, а большая — точно на полудень. Три часа. В механизме курантов закрутились стрекозиные лопасти жестяных вертушек и начал тихо вращаться блестящий медный вал, усаженный короткими шпеньками. Шпеньки стали поочерёдно нажимать на лопаточки с прикреплёнными проволочными нитями; эти нити улетали на верхний ярус; там зашевелились рычажочки передач, потянули языки колоколов. И над заснеженным простором сквозь заводские дымы поплыл, изгибаясь и рассыпаясь, пятый из восьми невьянских перезвонов.

* * * * *

Поначалу Акинфия Никитича терзали сомнения: сумеют ли русские мастера наладить ход английских курантов? Куранты эти сработал знатный лондонский часовщик Брэдлей, колокола отлил колокольник Фелпс. Ехать в страшную Россию Брэдлей не пожелал. Три года назад в порт Питербурха на корабле доставили из Британии гору ящиков с механизмами для «господина Демидофф» — и делай что хочешь. Но Акинфий Никитич справился. Точнее, нашёл человека, который справится. Мишку Цепнера, опытного чеканщика с Кадашёвского монетного двора. Мишка установил часы на башню и обучил обращению с ними невьянского механика Лычагина.

Акинфий Никитич посмотрел, как Савватий крутит ворот, наматывая на дубовую катушку длинную цепь с гирей — цепь свисала в шахту с маятником, — а потом отстранил мастера и сам докрутил ворот, опробовал, каково это.

Спускались они в прежнем порядке: Акинфий Никитич впереди, Савватий за ним. Пустая Слуховая горница. Второй пустой ярус. Третий пустой ярус и дверь наружу. Малая винтовая лесенка. Чердак под высокой кровлей. Большая винтовая лестница. Полутёмное гульбище.

Онфим ждал, чтобы запереть башню за гостями, но Акинфий Никитич намеревался ещё осмотреть подклет. Он хотел своими глазами убедиться, что Степан Егоров убрал все приметы подвального лаза. Подвал хранил тайну Акинфия Демидова, и в неё были посвящены только Егоров с Онфимом. Ну и Семёнов, конечно, хотя он не любил соваться в башню. Ну и Мишка Цепень.

Акинфий Никитич взял у Онфима котелок с углями и распахнул правую дверь — не ту, за которой была внутристенная лестница в пробирный горн. За правой дверью располагалась сдвоенная горница. Своды, тяги, печь, окошки, могучие сундуки для слитков серебра, шкапы с заводскими книгами, столы, какие-то ящики… На чугунном подоконнике стояли рудничные масляные светильники — блёндочки. Акинфий Никитич зажёг одну от углей в котелке.

— И ты затепли, — велел он Савватию, кивнув на другую блёндочку.

В два огня будет лучше видно.

Акинфий Никитич не боялся звать Савватия. Всё равно тот знает о подвале — да многие ведь знают. А Савватий бывал в башне больше всех и без надзора. Только Онфим лазал сюда чаще, чем мастер по курантам.

В толстой стене двойной горницы темнела узкая, словно крышка гроба, дверка. За ней находился другой внутристенный ход — неудобная и крутая лестница в подклет. Акинфий Никитич и Савватий спускались лицом к узким и высоким ступенькам: стукались коленями и шаркали плечами по кирпичам.

В подклете — на первом ярусе башни — царила тьма кромешная. Тускло-багровый свет блёндочек зашевелился на сводах, покрытых ледяным мехом куржака, на стенах, на чугунных плитах пола. От дыхания клубился пар. Акинфий Никитич придирчиво озирался.

Дверь внутристенной лестницы размещалась рядом с прямоугольным углублением — выходом на улицу к воротам Господского двора. Акинфий Никитич толкнулся туда — заперто надёжно. После предательства Тараски и бегства Цепня Онфим задвинул эту дверь засовом и навесил амбарный замок.

Савватий странно топтался, глядя себе под ноги. Акинфий Никитич понял, что часовой мастер пытается угадать чугунную плиту, под которой скрывается крышка люка над лазом в подвал. «Это хорошо, — сказал себе Акинфий Никитич. — Если ищет — значит, не пронюхал, где она».

Егоров действительно прибрался в подклете как нужно. Всё чисто и пусто. Никаких следов. Но что это за дрянь на полу?.. Акинфий Никитич посветил блёндочкой, и Савватий, заметив озабоченность хозяина, опустил пониже свой фонарь. На чугунных плитах размазалось большое смоляное пятно — рыхлый слой из каких-то жирных хлопьев то ли сажи, то ли копоти. Длиной пятно было, наверное, аршина четыре и больше аршина шириной.

— Ветошь здесь сожгли, что ли? — спросил Акинфий Никитич и растёр башмаком по чугуну обугленный лоскуток холстины.

Савватий наклонился и что-то выковырял из стыка двух плит.

— Покажи, — потребовал Акинфий Никитич.

На ладони у Савватия лежал наполовину оплавленный медный крестик.

Акинфий Никитич задумчиво покрутил его в пальцах и сунул в карман.

— Выясню у Егорова, что за притча… А ты забудь.

Конечно, завод и башня принадлежали Демидову. Но Савватий не был его крепостным. Да, он продал Акинфию Никитичу свои умения — немалые умения, ежели честно. И ещё он уступил свою женщину. Однако не себя же самого, чтобы им командовали как собакой. Савватий угрюмо усмехнулся:

— Что мне забыть, хозяин? Что Цепень у тебя в подвале башни сидел?

Эти слова словно хлестнули Акинфия Никитича по лицу. Сузив глаза, Акинфий Никитич помолчал, чтобы унять гнев.

— Подвал затоплен, — глухо возразил он.

— А что же тогда поручик Кожухов обшаривал?

Савватий говорил о событиях двухлетней давности.

Тогда только-только взвихрилось следствие по заводам. Всякая шваль уверовала, что Демидовых можно свалить, и возжелала поживиться чем-нибудь от их обрушенного царства. Канцелярист Берг-коллегии Капустин шустро настрочил на Акинфия донос: мол, в Невьянском заводе из своего серебра Акинфий чеканит деньги. Плавить серебро заводчикам не воспрещалось, но деньги чеканить — это измена державе и государыне! Из Питербурха в Невьянск тотчас метнулась комиссия поручика Кожухова.

— Кожухов здесь уже по брюхо в воде бродил, — сказал Акинфий Никитич, и это была правда. — А тебе я полезный совет дам, Лычагин: не верь сплетням, как тот Кожухов, и не придётся чертей в подпольях ловить.

Акинфий Никитич почувствовал, как давят на него заиндевелые своды. Он пристально посмотрел Савватию в глаза. Мысль о тайной чеканке монет надо было выбить у Савватия из головы, иначе дело добром не кончится, а Савватий ему ещё нужен, чтобы найти беглого Цепня.

— Ты же не дурак, Лычагин. Подумай сам, посчитай. Чтобы пуд серебра получить, надо очистить в гармахерском горне пудов пятьдесят гаркупфера. Это семьдесят пудов чёрной меди. Или сто пудов роштейна. Или триста пудов руды. А столько руды без учёта переплавить — не сосульку лизнуть.

Савватий молчал, не глядя на Акинфия Никитича.

— Дале считай… Из пуда серебра чеканится шестьсот тридцать рублей. Много оно для меня? Башня, — Акинфий Никитич поднял палец, указывая на свод, — мне в четыре тыщи двести рублей встала. Куранты — в пять тысяч. А это ведь блажь. Но вот такой я богатый. Выгода ли мне при честных деньгах ещё и фальшивые шлёпать? За такой промысел награда — петля.

Акинфий Никитич надеялся, что убедил мастера.

— Кожухов не за фальшивыми деньгами прискакал, — примирительно добавил Акинфий Никитич. — Ему бумаги были нужны, а не серебро.

Кожухов действительно искал утайку железа. Он приказал предъявить учётные книги по заводам. Акинфий Никитич тогда торчал в Питербурхе: думал, что взяткой барону Шафирову он задушит следствие, а Шафиров его обманул. Кожухова тогда в Невьянске встретил Степан Егоров.

Егорыч успел подготовиться: все учётные книги из господского дома подземным ходом утащили в подвал церкви. Однако ж заводской иерей Никита Попов донёс Кожухову, что под его храмом — возня приказчиков, и Кожухов захватил сундуки с книгами. А потом совсем распоясался. Под башню залез. Допросил с острасткой всех приказчиков и мастеров. Сгрёб кое-кого из раскольников — в том числе и самого Гаврилу Семёнова, заковал в кандалы и отправил в Верхотурскую канцелярию. В конце концов, ничего не разумея в заводском деле, остановил домну. И уехал, довольный собой.

Акинфий Никитич возвратился как на пепелище. Конечно, домну задули снова. Гаврилу Семёнова Акинфий Никитич выкупил. На иерея написал в Тобольскую консисторию, присовокупив к посланию колокол в подарок, и Никиту Попова сослали в Нерчинск. Но мысли Акинфия Никитича были заняты другим. Его тогда поразило мрачное чудо, свершившееся с явленной иконой батюшки. И он призвал Леонтия Злобина остановить падение башни.

Маленькие блёндочки еле освещали обширный подклет. Своды казались напряжёнными изгибами огромных кирпичных пружин, сдавленных адской тяжестью башни, и тьма была такая плотная, потому что её сверху как бы прижимало гнётом. Красные всполохи шевелились на лице у Савватия.

— А в каком же каземате ты Цепня после работы с курантами держал? — упрямо спросил Савватий. — И за что Мишке такая кара — полгода в тюрьме?

— За что надо, за то и покарал, — ответил Акинфий Никитич. — Где надо, там он и сидел. А потом сбежал и обокрал контору. Цепень — просто вор.

Савватия такие слова не убедили. Акинфий Никитич видел, что мастера точат сомнения. Что ж, надо покончить с этим — навсегда и без жалости.

— И зачем тебе сейчас Мишку-то искать? — всё допытывался Савватий, словно имел право допрашивать хозяина. — Украденное ты вернул. Пусть Цепень катится на все четыре стороны, бог ему судья. Или мести жаждешь?

Акинфий Никитич хищно улыбнулся. Он поймал то слово, которое объясняло все подозрения Савватия! Месть — сестра зависти, а чужая зависть Демидовым давно уже известна. И правду от лжи зависть не отличает.

— Это моя забота, Лычагин. Тебя она не касается. Ты мои грехи ищешь, потому что сам за Невьяну отплатить хочешь. Себя-то видишь или нет?

Акинфий Никитич нутром почуял: он попал точно. Здесь у Савватия слабое место — здесь он и надломится. И Савватий отвёл глаза.

Акинфий Никитич немного подождал, пока мастер примет поражение.

— Ладно, пойдём отсюда, — распорядился он теперь уже снисходительно.

Наверху, в двойной горнице, не оглядываясь на Лычагина, он похлопал ладонью по кирпичной кладке и спросил:

— А другую басню слышал — что я человека в стену замуровал?

— Ты же сам говорил — басням не верить, — тускло ответил Савватий.

— Вот и не верь, — с удовольствием подтвердил Акинфий Никитич.

* * * * *

Савватий не завидовал Акинфию Никитичу, не рвался отомстить. Он и не думал о Демидове. В своём тёмном и словно бы нежилом доме, откуда, наверное, даже домовой ушёл, Савватий топил на ночь печку и бесконечно перебирал в памяти все подробности встречи с Невьяной.

Она, конечно, изменилась за минувшие годы. Из заводской девчонки превратилась в городскую барыню: спокойную и немного надменную. В том, как Невьяна шла через сутолоку на Господском дворе, как рукой она тихо отодвинула кого-то с пути, Савватий увидел её победительную уверенность в себе. Ясное дело, что она не была столбовой дворянкой — но Демидовы тоже не были столбовыми, а в Невьяне Савватий почувствовал странную силу, скрытную и неторопливую, и эта сила значила больше, чем достоинство рода. В тот краткий миг, когда Невьяна у крыльца подняла на него тёмный взгляд, Савватий догадался, что она всегда была такая, только он в своё время ничего не понял — потому что ничего не понимал ни в ней, ни в мире.

Тогда её звали Таньшей Меркулиной, а Савватий, пошутив, переделал Татьяну в Невьяну — и схватилось. Отец у Таньши — Меркул Давыдов — был вольным человеком; вместе с четырьмя сынами он промышлял извозом при Невьянском заводе: зимой увозили в Далматовский монастырь демидовское железо, а из богатой обители везли в Невьянск провиант, который Демидовы потом выдавали своим мастерам и подмастерьям. Так было на всех заводах — кормить себя домны и молоты не умели. От весенней распутицы до поры сенокоса промысел останавливался, и Меркул с сыновьями нанимались на разные работы, какие требовались для заводов или рудников.

В тот год они вступили в артель, что взялась изготовить кирпичи для достройки башни покойного Никиты Демидова. А Савватий, как механик, соорудил для артели песты, чтобы месить глину. Там, на берегу пруда возле выселка Пески, он и увидел Таньшу. Она приносила обеды отцу и братьям.

Савватий уже не помнил, как у них всё получилось. Он был на десяток лет старше Танюшки Меркулиной — давно уже мужик — и не робел там, где робела она. Жизнь сияла для него и катилась стремительно, словно горящее колесо по склону. Заливались иволги в роще на Лебяжьей горе, вскипали под солнцем белые облака, спорилась в руках работа, работники хохотали и зубоскалили, а бабы пели, медвяная вечерняя заря смыкалась с утренней, и в ночь на Ивана Купалу девки голышом бросались в пруд. В Невьянске тогда впервые объявилась Лепестинья; она проповедовала по дворам, на полянах и на артельных станах; её ещё не гнали с заводов, как приблудную скотину — Коровью Смерть. Всё было такое близкое, такое телесное, такое живое… И тёмные глаза Танюшки горели ярче ночи: Танюшка превращалась в Невьяну.

Он, Савватий, не думал в то лето о будущем. Казалось, что судьба легко сложится сама собой, как сложилась любовь с Невьяной, и будет она такой же пьянящей, прекрасной, вольной. А как иначе-то?.. Бог ему улыбается.

— Ты любишь меня, Савушка? — спросили пухлые, зацелованные губы.

— Ты сердце моё, — ответил он.

Они лежали в траве на Святочном покосе, и всё блистало от росы.

— Нам надо бежать, — приподнявшись, прошептала Невьяна.

— Успеем. Нескоро ещё до побудки…

— Я не о том. — Невьяна погладила его по скуле. — Беда грядёт…

— Да какая же?.. — весело удивился Савватий.

Опираясь на локоть, Невьяна глядела куда-то вдаль, на зарю в дымке.

— Батюшка у меня хочет кумпанство основать и свой завод открыть…

В кумпанство складывались многие промышленники из мелких. Вятский комиссар Тряпицын на сборные деньги построил Давыдовский и Кукморский заводы; кунгурский купец Кузнецов построил завод при остроге на речке Суде; казанский купец Небогатов в товариществе с тульским оружейником Красильниковым построил заводы под Осой и под Елабугой.

— В кумпанство батюшка зазывает к себе купца Куликова, — продолжила Невьяна, — и меня ему в жёны отдаёт.

— Я тебя первый высватаю, — легко пообещал Савватий.

— Не высватаешь. Всё решено уже. А как батюшка узнает, что я — порченый товар, то убьёт меня. Он прощать не умеет. Вожжами застегает или утопит, чтобы ему ворота дёгтем не мазали.

Дёгтем охальники мазали ворота в домах гулящих девок.

В это нежное утро, когда малиновое солнце всплывало в тумане, будто в молоке, когда тонкие рябины у пруда стояли в росе, как невесты в свадебном убранстве, Савватий не хотел думать о чёрных вещах, о злобе, о смерти.

— Высвобожу тебя, милая, — заверил он.

Невьяна его не услышала. А может, и знала, что это невозможно.

— Давай убежим из Невьянска, Савушка. — Она снова погладила его по лицу. — Лепестинья говорит: превыше любови ничего нет. Так уж заповедано. Лепестинья нам поможет. Попросим её, она укажет, где нам приют дадут. На Тоболе, или на Иртыше, или на Анисее-реке… Нас там никто не найдёт.

Савватия пробрала оторопь, и он зашевелился.

— В Сибирь? — переспросил он. — Милушка, я не могу из Невьянска!..

После смерти Никиты Демидыча жизнь в Невьянске яро заклокотала. В Екатеринбурге командовал генерал де Геннин, он благоволил Демидовым, и Акинфий горел новыми замыслами. Он только что запустил завод на речке Лае и начал строить Шайтанский завод на Чусовой, а на Нижнетагильском заводе заложил третью домну. Везде позарез были нужны умелые механики. Савватия тянуло во все стороны, везде хотелось поработать.

— Я же не пахарь и не плотник! — с болью произнёс он, истово надеясь, что Невьяна поймёт. — Я механический мастер! Мне без завода никак!

Невьяна промолчала. Она смотрела на него долго-долго — и с любовью, и с печалью, а он тогда почувствовал лишь малодушное облегчение, что Невьяна не стала плакать, просить его или укорять. Она была гордая. Один раз сказала — и хватит. Лишь потом он догадался, что там, в рассвете на Святочном покосе, Невьяна с ним прощалась.

Он и вправду хотел выбрать время и наведаться к Меркулу, чтобы убедить его отдать девку. Но не случилось. Невьяна исчезла в тот же день. И пошла она вовсе не в лес к Лепестинье. Она пошла к Акинфию Демидову.

И сейчас, через девять лет после исчезновения Невьяны, в своей пустой избе Савватий подбрасывал дрова в печку и смотрел, как в горниле горит огонь. Он знал, что без Невьяны в его жизни что-то нарушилось. Да, обида потом утихла, совесть успокоилась, и всё вроде бы сложилось как надо: он стал приказчиком, взял в жёны славную девушку, живы были отец и мать… Но его точила тоска. Даже не по Невьяне. Может, по вере Лепестиньи — что нет ничего превыше любови?.. И жизнь была какая-то неполная. И в радости не хватало радости, и в горе не хватало горя… Как спел ему однажды Кирша песню-жалобу калик перехожих: «Чего нету, до того и не дойти. Красно солнце тёмной ночью не найти…» Неполнота пожирала его. И пожрала. Смерть унесла всех — и отца с матерью, и Дарьюшку с сыном… И остался ему вместо всего на свете один только Невьянский завод.

В проёме печи, словно в глубоком окошке, Савватий видел то, чего так и не обрёл. Пламя стелилось по углям, взвивалось, закручивалось или вдруг струилось толчками невесомых волн. В его изгибах чудилось что-то живое — то ли трава гнётся под тёплым ветром, то ли кошка ластится к хозяйке, то ли женщина смыкает объятия… Пляшущая округлость огненных заворотов повторяла округлость женского бедра, женской груди, женского плеча… В пламени, как во сне, для Савватия проступили черты дивного женского лица. Пылали и звали к себе очи… Это Лепестинья, добрая и беспощадная?.. Или это Невьяна — ушедшая от него навсегда и оставшаяся с ним навечно?..

Внезапно Савватия дёрнуло, как собаку за ошейник, и откинуло назад.

— Ты чего?! — ошарашенно охнул Кирша. — Ты куда полез?!..

Кирша Данилов торопливо оттащил его от печи и толкнул на лавку. Савватий сел, потрясённый, будто после внезапной драки.

— Я песню записать пришёл про Ивана Грозного и Малюту, а ты в печь башку сунул!.. Блазнит, что ли, как Евсей Миронычу?..

Савватий, не соображая, ничего не мог ответить.

Кирша убежал в сени и быстро вернулся с ковшом воды. Савватий взял ковш обеими руками и, стуча зубами о край, отхлебнул. Ледяная вода стыло раскатилась в груди, изгоняя морок. Кирша забрал ковш и гневно выплеснул остатки воды в печь. Там бабахнуло, красный свет метнулся по горнице.

— Не знаю, что такое… — замотал головой Савватий. — Поманило меня…

Кирша чуть нагнулся и с опаской заглянул в печь.

— Не одного тебя, — сварливо сказал он. — Все кабаки гудят, что демон у нас в Невьянском завёлся…

Дверь со стуком распахнулась, в горницу друг за другом ввалились два «подручника», что несли караул в амбаре, поджидая Мишку Цепня.

— Пожар, никак? — запыхавшись, спросил первый.

— Из трубы на крыше пламя вышибло, как из домны! — добавил второй.

Кирша перекрестился — широко, будто для прочности.

— Да типун вам на язык! — сердито заявил он. — Вроде не горим ещё пока!

Глава пятая

Истовые и несмиренные

— Кисть варварская, однако ж образ меткий, — сказал Татищев. — Таким и помню твоего родителя — комиссара Антуфьева.

Подняв шандал со свечой, Татищев рассматривал портрет Никиты Демидыча. Картину эту нарисовал невьянский богомаз: он подражал заграничным портретам, но всё равно получилась русская парсуна. Никита-старший, облачённый в армяк и красную хламиду, застыл в принуждённой позе; правой рукой он опирался на посох, а левую держал перед собой раскрытой, будто что-то доказывал в споре, хотя он никогда ничего не доказывал. Высоченный лоб и голая лысина; грива, свисающая с затылка; длинный, тонкий нос; густые усы и борода почти без проседи, а из-под изломленных бровей — косой взгляд: режущий, недоверчивый, испытующий.

Вчера вечером к Акинфию Никитичу прискакал вестовой с сообщением, что к нему едет Начальник Канцелярии Главного правления Сибирских и Казанских заводов действительный статский советник Татищев. Акинфий Никитич распорядился приготовить в своём доме гостевые покои. По сути, Татищев с Демидовым были ровней: под волей Татищева на Урале состояло четырнадцать казённых горных заводов, во владении Акинфия Никитича — тринадцать. Все остальные заводчики вместе имели только дюжину заводов.

Обоз Татищева прибыл за полночь. Пока офицеры расселялись, Акинфий Никитич сам затопил камин в своём рабочем кабинете. На ужин с гостями он не пошёл, но пригласил Татищева в кабинет на кубок мальвазии.

— Славный у тебя дом, Никитин, — одобрил Татищев, озирая кабинет. — У меня в Екатерининске поскромнее квартирование.

Татищев переделывал все названия на русский манер. Екатеринбурх генерала де Геннина у него стал Екатерининском, а Обер-бергамт — Главным правлением; гиттен-фервальтеры стали командирами заводов, маркшейдеры — горными измерителями, шихтмейстеры — надзирателями припасов. Акинфия Никитича Татищев упрямо именовал по-крестьянски — от имени отца; он как бы намекал, что дворянство, дарованное трём братьям Демидовым девять лет назад, — скороспелое, неподлинное. То ли дело у него — у Рюриковича.

— И вивлиофика изрядна, — добавил Татищев, глядя на книжные шкапы.

Он был невысокий, крепкий и большеголовый. Резко очерченное лицо его, немного даже калмыцкое, словно бы предназначалось для куда более крупного человека. Однако даже рядом с могучим Акинфием Никитичем Татищев казался не менее сильным, хотя был на восемь лет младше и на восемь вершков ниже ростом. Батюшка Никита Демидыч обзывал Татищева «капитанишком» и ненавидел огульно, со слепым стариковским упрямством, а вот Акинфий Никитич Татищева уважал — и оттого ненавидел ещё больше.

Кабинет у Акинфия Никитича был обставлен по-саксонски: бюро для работы и кресло, секретеры, комоды и шкапы — под всякие натуральные куриозы. Татищев с интересом рассматривал штуфы горных пород, щётки струганцов-кристаллов, шлифованные камни, физические приборы. Акинфий Никитич составлял своё собрание много лет и знал, что у начальства в Екатеринбурге собрание будет похуже. Превосходство тешило самолюбие.

— У меня только одних магнитов разных семьдесят шесть обломков в оправах, — как бы впроброс заметил Акинфий Никитич. — А у тебя сколько?

Татищев недовольно поморщился.

Он остановился возле резного кивота с явленным образом Никиты Столпника и перекрестился. Разумеется, он — как и все — слышал предание о чудесной иконе, которая сподвигла Демидова-отца возвести башню, но вряд ли догадывался о зловещих знамениях.

— Видно же — невьянская рука, — сказал Татищев; ему по-мальчишечьи хотелось ответить пренебрежением на пренебрежение. — Образ не сам себя явил, а подсунули его твоему родителю его же собственные холопы.

Акинфий Никитич предпочёл промолчать.

Татищев повернулся к медному столу посреди кабинета. Стол был овальный, на фигурных ножках. В центре красовалась «рудная пирамида» — горка, выкованная из медного листа. Размером горка была с банную кадушку. В четыре яруса на ней располагались медальоны с маленькими кусочками руд из демидовских рудников, сверху возле колодца с воротом стояла медная фигурка рудокопа в кафтане и треуголке, сбоку — похожая фигурка с кайлом.

— Где купил такую забаву? — спросил Татищев.

— Во Фрайбурге мастер мне под заказ сделал.

— А стол где купил?

— Стол — моих мастеров. Из первой моей меди.

— Выйского завода небось? — ловко уязвил Татищев.

Четырнадцать лет назад медный Выйский завод стал причиной первой войны Татищева и Демидовых. Война закончилась обоюдным поражением: Пётр прогнал Татищева с Урала и утратил любовь к Демидовым, не подписал диплом о даровании Никите Демидычу дворянства. А ещё, нарушив своё обещание, не отдал Демидовым Каменский и Алапаевский заводы. И сейчас настырный Татищев начал вторую войну — уже с Акинфием Никитичем.

Акинфий Никитич гневно засопел от укола Татищева.

— Ты почто сюда приехал, канцелярия? — грубо спросил он. — Кунштюки посмотреть? У меня на заводе баба с бородой есть — привести к тебе?

У Татищева словно потяжелела нижняя челюсть.

— А к тебе, Никитин, я приехал с ревизией, — объявил он. — Знаю все твои плутни. Десятину ты в казну не платишь, зато взятки раздаёшь налево да направо. Учётные книги по заводам подделываешь. Рудные места утаиваешь. Беглых прячешь. Раскольникам потачишь и выкупаешь их из розыска.

— Этой песне в обед сто лет, — брезгливо бросил Акинфий Никитич. — И всяких фискалов у меня уже было как блох у бродячей собаки.

— Я не фискал, — возразил Татищев. — Я большое государево дело делаю — строю новые заводы на Благодати. И мне от тебя в этом помощь потребна.

— Поставлю свечку за тебя.

— Свечку за себя ставь. А мне от тебя нужны люди, припасы, деньги.

Акинфий Никитич подумал: повернись всё иначе — он ведь помог бы. Да, они враги с Татищевым, но Татищев — не вор; пособляя ему, он, Демидов, пособил бы заводам, а заводы — святой промысел. Заводы — это стадо, у которого они с Татищевым пастыри. Друг другу пастыри могут и морды разбить, но стадо сберегут и приумножат. А Бирон и Шомбер — не пастыри, они — волки. И тельцов для них откармливать — только к хищничеству приваживать. Жаль, что Татищев этого не знает и объяснить ему нельзя.

— Ничего тебе не дам, — отрёкся Акинфий Никитич.

— Не сомневался в твоём слове, — усмехнулся Татищев. — Потому и приехал. Буду тебя, Никитин, об колено ломать.

— Колено пожалей.

— Напрасно огрызаешься. — Татищев потрогал фигурку рудокопа на «рудной пирамиде». — Пора тебе уже и вразумиться. Мало я тебя прищемил?

Акинфий Никитич угрюмо нахмурился. Татищев прищемил его очень даже немало. Отнял Алтай. Натыкал кабаков на заводах. Затеял «выгонку».

— Слушай, что ещё сделаю, коли помогать не будешь. — Татищев глядел Акинфию Никитичу в глаза. — Знаю, что Бахорев с тобой поневоле в сговоре. Ежели ты изловленных раскольников спасать полезешь и своими объявишь, то я за них с тебя подушную подать сдеру за все годы их шатаний. Не заплатишь — арестую твоё железо на Сулёмской пристани и сам продам в зачёт долга. И плевать мне, что у тебя на то железо уже купчие подписаны.

Акинфий Никитич взял с секретера кристалл хрусталя и сжал так, что каменные грани впились в ладонь.

— Прослежу, чтобы всю медь с Выйского, Суксунского и Невьянского заводов ты сдал мне на монетный двор по моей цене, — продолжил Татищев.

— Не разорюсь, — глухо ответил Акинфий Никитич.

— Дозволю «вольницу» на твоих заводах. Пускай твои работники вместо работы ускачут башкирцев грабить.

— И это стерплю.

— Твои земли по реке Утке, за которые Строгановы спорят, им и отпишу.

Акинфий Никитич сопел, наливаясь тёмной кровью.

— Ревизию у тебя проведу. Ты же выход чугуна и железа небось шибко занизил, ну дак я и заберу у тебя лишний уголь: на что он тебе?

Такой удар мог вообще погасить домны и горны Акинфия Никитича.

— Я помню, как государь наш Пётр принудил твоего батюшку принять Невьянск в обмен на Тульский завод. — Татищев обошёл стол и вытянулся во весь свой невеликий рост напротив Акинфия Никитича. — Отобрал у него Малиновскую засеку под Тулой и оставил без угля. Я тоже так могу.

Акинфию Никитичу казалось, что весь его кабинет заполнился звоном и дымом, точно здесь стреляли из пушки. Татищев внимательно смотрел на Акинфия Никитича снизу вверх, будто насадил на нож.

— Я тебе погибели не желаю, — назидательно сказал он. — Просто не буду потворствовать. И не хочу, чтобы ты забывал, кто на Урале главный.

Акинфий Никитич отвернулся, тяжело дыша. Ладно… Придёт время, придёт Шомбер — и аукнутся Татищеву и его спесь, и его затеи…

— Для начала, покуда зима, я у тебя немного возьму. Пришлю реестр, сколько железа и кирпича тебе для меня заготовить.

Акинфий Никитич грузно опустился в резное кресло, будто не слышал Татищева. Трепетал огонь свечи в медном шандале на крышке комода.

— Не в коня твой корм, сапог ты казённый, — глухо произнёс он. — Сам бы подумал, отчего я на твою Благодать не лезу?

Татищев понимающе вздохнул.

— Да вижу я, Никитин, по какой блажи ты от моего предприятия свой нос отвратил. Гордыня заела. Не желаешь с казной трудами сообщаться. Ну — дурак, что я скажу? Даже твой племянник выгоды оценил — со мной приехал, токмо соваться к тебе трусит. Может, хоть ныне судьба научит тебя?

— А может, тебя? — буркнул Акинфий Никитич.

* * * * *

— Ты же не видел Цепня в лицо, Гаврила Семёныч, — сказал Савватий. — Тебе-то зачем со мной идти? А с Бахоревым я давно знаком.

По машинным делам Савватий не раз ездил к Бахореву в Екатеринбурх.

— У тебя своя забота, у меня своя, — пророкотал в ответ Семёнов. — Ты хозяйскую волю исполняешь, а я — пастырский долг. Тамо теляти мои.

Они ждали Бахорева у крыльца Преображенской церкви. Небольшая бревенчатая церковка с кирпичным фундаментом и луковкой над двускатной палаткой стояла между господским домом и угловой башней острога. На раскольничьем Невьянском заводе никонианская вера себя не выпячивала, и церковь словно отступила в сторону от прохожих путей. В этой части острога были только магазейны с заводскими припасами, размещённые в срубах крепостных стен. На маленьком погосте как малинник теснились кресты со снежными шапками на кровлях: здесь лежали мастера, что построили завод.

Почти всю ночь Савватий провёл без сна. Ему было жутко. Жуть не отпустила его до сих пор, хотя сейчас, когда лёгкая метель дымила белым снегом среди крестов, ничто не напоминало о печке и губительном пламени в её чёрном чреве. Ничто не напоминало о женщине, зовущей в огонь.

— Неладное у нас в Невьянске творится, — сказал Савватий.

— «Выгонка», — вздохнул Семёнов.

Савватий догадался, что он всё понял, но лукавит.

— Я не о том, Гаврила Семёныч. Кирша Данилов собрал по кабакам, что за эти дни уже пять человек в печах своей волей сгорели.

Семёнов усмехнулся, поправляя колпак-скуфейку:

— Суесловие хмельное, и Кирша — пустобрёх, скомороший бубенец.

— Однако ж у Медовщикова девчонка и вправду младенца в печь кинула, и Евсей Миронов в печь полез. А жена его Лепестинью в горниле увидела.

— Поблазнило ей, — упрямствовал Гаврила Семёныч.

— Ночью меня самого чуть не заманило, — тихо произнёс Савватий. — И я тоже Лепестинью узнал.

Гаврила Семёныч, худой и сутулый, наклонился против ветра и смотрел на Савватия исподлобья. Снег сыпался на скуфью, на кустистые седые брови Гаврилы Семёныча, ветер шевелил его бороду, трепал понизу по-старинному долгополый армяк. В небе сквозь белёсую бегучую хмарь метели рассеянно светило холодное солнце. Гаврила Семёныч был кремень-человек: не захочет о чём говорить — так хоть ножом режь.

— Ты, Саватей, небось вьюшку в печи не сдвинул. Вот голову и обнесло.

Савватий стряхнул с плеча снег.

— Вашу веру, Гавриил Семёныч, я не порочу. И к учителям вашим я с поклоном. Но что было, то и сказал. Кто-то бродит по Невьянску.

На крылечке церкви появился Никита Бахорев в епанче поверх мундира. Он пружинисто сбежал вниз, держа треуголку в руке, повернулся к церкви, перекрестился, потом надел треуголку и направился к Савватию и Семёнову.

— Здравствуй, Лычагин, — он хлопнул Савватия по плечу.

Бахорев был немного помладше Савватия. Знакомство они свели уже лет пять назад — когда молодой механик Бахорев приехал на горные заводы.

Сын безземельного дворянина из Владимирской губернии, Бахорев ещё недорослем попал в московскую Навигацкую школу. Татищев заприметил сообразительного юнца и отправил на учёбу в Швецию. Бахорев вернулся через два года и вскоре получил от Берг-коллегии указ проследовать на Урал. Генерал де Геннин принял его механическим учеником, потом перевёл в машинные подмастерья. Год назад, снова очутившись на заводах Каменного пояса, Татищев возвысил своего любимца до мастера. В Екатеринбургском ведомстве Бахорев занял такое же место, какое Савватий занимал у Демидова, но Бахореву, дворянину, это не мешало чувствовать себя умнее и выше мужика Лычагина, не говоря уже о старом смутьяне Гавриле Семёнове.

— А тебе же, Семёнов, я не рад, — снисходительно сообщил Бахорев.

Гаврила Семёныч смерил его взглядом с головы до ног.

— Очванился ты, — заметил он. — Похерил своё вежество при генерале?

Генерал де Геннин очень уважал Гаврилу Семёныча. Они сошлись ещё до Акинфия Демидова. Вилим Иваныч командовал олонецкими заводами, а на тех заводах порой работали раскольники Выговских скитов, где Гаврила Семёнов был старцем и первым помощником киновиарха. Генерал завёл тихое приятельство с Гаврилой Буесловом. Встретив его в Невьянске у Демидова, генерал раскрыл свои объятия. Подчиняясь велению Вилима Иваныча, горные офицеры в Екатеринбурхе относились к Гавриле Семёнычу с должной честью. Гаврила Семёныч получил казённый билет на поиск руд, хотя в рудах ничего не смыслил, зато по делам раскольников мог спокойно разъезжать от Олонца до Алтая. И он немало пособил Вилиму Иванычу, оставляя беглых собратьев оседлыми работниками при заводах казны. Акинфий Никитич не возражал: ему тоже требовалось благорасположение генерала. Однако самоуверенный и упрямый Татищев, как всегда, отстраивая новое, поломал всё старое.

— Просьбу Акинфия Никитича я, конечно, уважу, — сказал Бахорев, — пущу тебя, Семёнов, к пленным. Но ты сам подумай, к добру ли оно.

Бахорев не мог отказать Демидову, поскольку Акинфий Никитич сумел ухватить его самым неожиданным образом. В прошлом году Бахорев приехал на Ревдинский завод Акинфия Никитича снять чертежи — и влюбился в юную немочку Луизу, дочь саксонского плавильного мастера Христофора Молле. Саксонца Акинфий Никитич определил потом на Выйский завод. Покуда мастер оставался во власти Акинфия Никитича, Бахорев волей-неволей тоже вынужден был подчиняться. Чтобы не страдало самолюбие, механик Бахорев решил, что он просто сердечно дружит с заводчиком Демидовым.

— И в чём же пагуба от меня гонимым братьям моим? — спокойно спросил Семёнов. — Отверзни тёмные очи мне, слепородному.

Бахорев задрал голову, нервно подёргивая ногой.

— Ты, Семёнов, опять начнёшь крамолу сеять: и Никон, дескать, канон попрал, и священство пресеклось, и царь Пётр антихристом был.

— Всё истинно, — важно подтвердил Гаврила Семёныч.

— Ты раскол укрепляешь, а от него заводам сплошной урон!

Гаврила Семёныч от удивления задрал брови:

— Да околесицу же несёшь, Никитка! Заводы Акинтия, считай, нашими руками воздвигнуты! Я в единстве проповедью своей столько работников сюды завлёк, сколько твоему капитану и во хмелю не снилось!

— Вот то-то и оно! — Бахорев надвинул треуголку на глаза. — Кажется, будто нам польза от раскола, а на деле — вред!

— Ну-ка изъяснись! — с обидой и гневом потребовал Гаврила Семёныч.

— Раскол народ в крестьянство тащит! — заявил Бахорев. — Раскольщики в леса бегут, а в лесах — не заводы: там соха деревянная да борозда кривая! Ты на полушку мужиков к домнам надёргал, а на рубль в пахоту загнал!

— От гонений народ бежит, не от проповеди моей! — прорычал Семёнов.

Савватий слушал спор и не понимал, за кем правда. Конечно, в расколе состоял Гаврила Семёныч, защитник заводов, но ведь была и Лепестинья — крестьянская исповедница, которая эти заводы прокляла.

Бахорев ревниво одёрнул камзол:

— Я вот что тебе расскажу, Семёнов… Я в Швеции горному делу учился. И тамошние лютеранцы — те же раскольники. Только они королю своему покорны, потому и живут по достоинству. Вы же государей хулите и то за доблесть почитаете. А поразмысли здраво… Вот царь Пётр — он не побоялся патриарха убрать и Синод поставить. Неужто побоялся бы он и вашему обряду место найти, ежели бы вы его не лаяли остервенело?

Гаврила Семёныч гордо распрямился.

— Тогда и я тебе скажу, Никитка, — он улыбнулся свысока. — Канон важнее царя, на то он и канон. А в гонениях любых нам спасение — токмо истовый труд. И такого труда у крестьян нет. Не нужен он на пашнях: ежели поле трижды вспашешь, то три урожая всё одно не снять. А на заводах иначе. Втрое больше руды наломаешь или железа отобьёшь — и прибыток больше втрое. Потому на заводах наша истовость — опора делу. Мы божий замысел на заводы во плоть жизни влагаем! Мы — основа заводам! И тому из нас, кто подлинно долю свою взыскует, моя проповедь — звезда Вифлеемская! Так что не заступай мою стезю. Коли глуп, не мешай заводам!

Бахорев молча развернулся и сердито пошагал к тюремным амбарам.

* * * * *

Разметённая от снега дорожка проскользнула между бревенчатой стеной острога и кирпичной стеной конторы, перескочила через главную улицу, что вела из ворот трёхъярусной шатровой башни на заводскую плотину, и вновь нырнула в ущелье между стеной острога и стенами молотовых фабрик.

— Сколько народу ты из урёмов изъял? — спросил Семёнов.

— Мужеского полу сейчас содержим двести сорок семь душ, — хмуро ответил Бахорев; у него, у механика, всё было сочтено точно.

Острожная стена состояла из больших срубов-городней, по которым сверху пролегал сторожевой ход, накрытый двускатной кровлей на столбах. В боевых крепостях городни заполняли землёй, однако в Невьянске они были пустыми — никакие осады и приступы Невьянску не угрожали, и потому уже давным-давно городни использовали как магазейны — заводские амбары, где хранили приготовленное к вывозу железо. А сейчас это железо вытащили наружу под временные навесы из еловой коры, и в срубах сидели пленные раскольники, выловленные солдатами на Весёлых горах. Амбары охранял караул из пары солдат; караульные грелись у костра и курили трубки.

— Не совестно ли тебе людей без вины утеснять и терзать? — спросил Гаврила Семёнов у Бахорева. — Божий страх-то сердце не холодит?

Савватия давно уже мучил тот же самый вопрос.

— Разве я до оного довёл? — недовольно ответил Бахорев.

Гиттен-фервальтер, то есть заводоуправитель, по чину равный поручику, Бахорев исполнял и воинские офицерские обязанности. Татищев назначил его командовать «выгонкой». Под началом Бахорева состояли поручики Арефьев, Костыгин и Сикорский. Эскадроны драгун из Горнощитского ретраншемента и лыжные отряды тобольских солдат обшаривали заваленные сугробами таёжные урочища Весёлых гор от Невьянска до пристани Сулём.

Это было междуречье Утки и Чусовой — глухой угол, вздыбленный крутыми хребтами. Здесь стояли скиты староверов, по еланям рыскали волчьи стаи и спали в берлогах медведи; здесь в изломанных скалах таились вогульские демоны, а непролазные буреломы заселила всякая лешачья нечисть, которую беглые раскольники приволокли за собой с Руси. Воинские отряды разоряли и сжигали скиты и перегоняли пленных в Невьянск, а оттуда в Екатеринбург; мужики брели по снегам со связанными руками, а бабы шли сами — тянули на салазках детишек и стариков. Вдоль горных круч плыл синий дым пожарищ, на обочинах вытоптанных проторей коченели тела замёрзших насмерть людей. А на казённом Уктусском заводе день и ночь стучали в кузницах молотки — это ковали кандалы для тех, кто уцелел.

— Вероломство твоего капитана в беду нас опрокинуло, — сказал Гаврила Семёныч Бахореву. — А ты — цепной пёс у своего Навуходоносора.

Гаврила Семёныч имел в виду разговор, что ещё весной состоялся у Татищева с раскольничьими приказчиками. Приказчики просили нового командира в обмен на удвоенное обложенье дать их собратьям законное место при хозяйских заводах. Именно тогда приказчики и попытались всучить взятку Татищеву: Набатов и Осенев совали ему по две тысячи, а Степан Егоров — сразу десять. Татищев мзду отклонил, однако же снизошёл до мирной беседы и пообещал своё заступничество пред государыней. И приказчики, будто деревенские дурачки, размякли — рассказали горному начальнику о четырёх тайных пустынях Весёлых гор. Летом от Татищева на Весёлые горы уже поехал офицер-переписчик.

— Всё у Василия Никитича добром шло! — огрызнулся Бахорев. — Это ты, Семёнов, гордыней дело поломал!

Бахорев был прав. При генерале де Геннине Гаврила Семёныч привык, что его уважают; он не поверил спесивому Татищеву, который и не думал держать своих конфидентов в известности о долгом пути его прошения по канцеляриям императрицы и Синода. Гаврила Семёныч решил, что затея Татищева провалилась, значит, ему самому надо отправить письмо в столицу. И он написал такое письмо. Промемория получилась дерзкой. Дескать, оставь нас, государыня, при заводах и дай вести службу нашим попам, тогда мы признаем тебя и заплатим двойной налог. Гонец умчал бумагу в Питербурх.

Это случилось в сентябре. И уже в ноябре грянул ответ императрицы: устроить «выгонку», сжечь все скиты, изловленных беглецов сдать горным властям, а упорствующих в ереси разослать по обителям Сибири на покаяние — то есть на погибель. Понятно было, что царица взбеленилась, ведь холопы посмели торговаться с ней за присягу! Татищев прижал уши и кинулся исполнять указ. Таёжные глухомани взрыла кровавая и огненная «выгонка».

Гаврила Семёныч ничего не возразил Бахореву, лишь сильнее надвинул скуфейку на косматые брови. Метель трепала его бороду.

Тюремные амбары в острожной стене, разумеется, стояли запертыми — их широкие двойные двери были перекрыты засовами из брусьев. Два караульных солдата в заиндевелых епанчах топтались у большого костра, огороженного сугробом, как бруствером; ветер ерошил и вздымал огонь.

Бахорев подтянул к себе Савватия.

— Мастер своего беглого подмастерья среди пленных разыскивает, — пояснил Бахорев караулу. — Пособите-ка ему, братцы.

В амбаре было сумрачно, тесно, холодно и зловонно. В грязных ворохах соломы и гнилого сена сидели раскольники — они сбились в кучу для тепла. Бахорев сморщился, достал платок и зажал нос. Караульные торчали в проёме входа, в руках у них были ружья с воткнутыми в стволы острыми багинетами. Савватий не знал, с чего начать, но вперёд шагнул Семёнов.

— Мир вам, праведные души! — зарокотал он. — Вижу вашу муку, однако ж ещё потерпите! Исус терпел и нам велел! Не навек ваш полон у фараона, грядет воздаяние для смиренных! Акинтий Никитич скоро всех вызволит, главное — от веры не отступайтесь, и мытарства сторицей окупятся…

— Да чего ты городишь, Семёнов? — рассердился Бахорев. — Никто их тут не бьёт, провиант от Акинфия Никитича исправный! Затянул проповедь!.. Лычагин, давай за дело! Пойдём, Семёнов, куда ты хотел!..

Бахорев подтолкнул Гаврилу Семёныча к выходу. У Гаврилы Семёныча к пленным был какой-то свой интерес, и Савватий о нём не знал.

— Арестанты, подымайтесь на ноги! — скомандовал раскольникам один из солдат. — Мастер смотреть будет! Бабы, дети, старики, вас не надобно.

Савватий медленно прошёлся по амбару, принуждённо разглядывая вставших мужиков. Они были нечёсаные, обросшие бородами, с тёмными, порой обмороженными лицами и угрюмыми глазами. Но Савватия поразила их надменность. Для этих пленников он был не врагом, а какой-то тварью, не достойной даже ненависти. И Мишку Цепня среди них Савватий не увидел.

— Здесь его нет, — сказал он солдатам. — Ведите меня дальше.

…Они переходили из амбара в амбар, и всё повторялось: сумрак, вонь и замордованные люди — острые скулы, впалые щёки, ледяные глаза. Савватий подумал, что никто из староверов даже в узилище не согласился покаяться и принять Никонов обряд. В особую правду раскольников Савватий не верил, как не верил и в то, что они — еретики. Но между собой и раскольниками он почувствовал прозрачную стену отчуждения. Савватия это не оттолкнуло. Наоборот, ему показалось, что во мраке скитаний раскольники просто потеряли путь к доброй жизни. Он ведь тоже потерял этот путь. Но он хотя бы догадался о потере, а раскольники не догадывались. И потому половина из них скоро погибнет. Они ведь больные, измотанные — а их ждёт адский путь по зимней дороге в Екатеринбург и стужа в тюрьме Заречный Тын. И Акинфий Демидов их не выкупит. Не станет ссориться с Татищевым.

Савватий с солдатами добрался до последнего амбара. Цепня он так и не встретил. А в последнем амбаре вдруг заметил сидящего в дальнем углу человека, который вроде как спрятался под соломой.

— Не трожь! — прикрикнул кто-то, однако Савватий уже сбросил солому.

В углу скорчилась молодая баба. Мёртвая. А к её голой белой груди на молоке примёрз личиком мёртвый младенец.

— Господи боже! — выдохнул Савватий.

Он не мог оторвать взгляд от серого, окостеневшего, запавшего лица покойницы. Его молча отодвинули и забросали бабу соломой обратно.

— Как же оно случилось-то? — потрясённо спросил Савватий.

— Дитёнок третьего дня уже замолк. А Палаша умом тронулась. Босая по снегу влеклась. Ночью догорела. На двух ангелов в раю поболе стало.

— И никто не уберёг её?

— А кому? У каждого своё горе, своя нужда. Еённый муж на Ялупанов остров отлучился — узнать, что там как, а нас всех в скиту антихристы взяли. Она с дитём одна осталась, без присмотра. Так и потерялась среди народа.

Савватий вышел из амбара будто избитый. Солдаты деловито заложили двери засовом. Бахорев ждал Савватия у караульного костра.

— Семёнов восвояси упёрся, — сказал он. — Что, нету твоего беглеца?

— Беглеца нету, — ответил Савватий, — а у тебя в последнем амбаре баба скончалась с младенцем… Как так, Никита? Забыл, что ли, человечество-то? Кормишь пленных — ну, хорошо, да только они заживо коченеют!

— Не учи меня артикулу! — сразу оскорбился Бахорев. — А бабу унесём. Мертвяков ихних мы в церкви в подвале складываем. Потом сами отпоют и похоронят. Лучше поясни мне, кто такая Лепестинья?

Савватия словно заново обмахнул морок минувшей ночи — тьма, яркое печное горнило, женщина среди языков пламени… То утоление печалей, что обещал призрак в огне, тоже было гибельным, как упрямство староверов.

— Лепестинья — бродячая игуменья у здешних раскольников. — Савватий отвернулся; острожную стену из амбаров с запертыми дверями тихо заметало мелкой снежной крупой. — А почто спрашиваешь?

— Семёнов у арестантов всё про Лепестинью допытывался, — усмехнулся Бахорев. — Любопытно, кто вашего Буеслова так растревожил.

* * * * *

— В Питербурх ты не вернёшься, — сказал Акинфий Никитич Невьяне, — а мне в Туле делать нечего. Будем здесь жить. Дом тебе вручаю. Ефимья сюда больше не приедет. Здесь — твоё царство. Владей мудро.

Акинфий Никитич сидел в кабинете в резном кресле, а Невьяна стояла перед ним, точно приказчик. Она ничем не выдала своих чувств, лишь слегка поклонилась, не повинуясь, а соглашаясь как равная. Акинфий Никитич поднялся, сдвинул крышку секретера и вытянул ящичек:

— Вот тебе на первое время казна. Пускай всё будет как в Питербурхе — и шкапы, и бельё, и кушанья. Выписывай, чего надо, у Володимерова.

Раньше невьянский дом Акинфия Никитича вела жена Степана Егорова — баба бойкая, но деревенская. Не дело, если горные офицеры, что обучались в Швеции и Саксонии, начнут посмеиваться над Демидовым: мол, имеет сотни тысяч, а вместо стульев лавки, и вилок на столе нет, и подают квас, а не кофий.

Невьяна понимала, какую честь оказывает ей Акинфий. Его сердце — этот завод и этот дом. Невьяна не сомневалась, что достойна такого доверия, и всё же её чуть-чуть точила горечь: Акинфий раскрывается перед ней, но главного он не даст. Ей не быть его венчаной женой и не родить ему наследника. Что ж, тогда она примет всё, что он щедро дарит, лишь бы он не увидел, как сильно ей нужно совсем другое. Жалеть себя она даже ему не позволит.

— Пойдём, покажу подземные ходы, — распорядился Акинфий Никитич. — Хозяйке надо знать, как дом устроен.

Прислуга в доме уже спала — час был поздний. Захватив шандалы со свечами, Акинфий Никитич и Невьяна по чугунной лестнице спустились в сени, оттуда по лесенке внутри стены — в подклет, в каморку Онфима. Все ключи хранились у него. Он запирал и отпирал двери.

— Онфиме, я в подвал, — окликнул Акинфий Никитич.

Онфим сел на топчане и замер, прислушиваясь.

— И она с тобой? — с подозрением спросил он.

Невьяна удивилась чутью слепого ключника.

— Пора ей посмотреть уже. А мне до церкви дойти требуется.

Онфим снял с гвоздя связку больших ключей на железном кольце.

У господского дома и конторы подвал был общим — обширное низкое помещение с арочными сводами из кирпича. Простенками, опорами арок и дощатыми перегородками подвал был разделён на части — на кладовые. Здесь стояли короба, сундуки и бочки, грудами лежали мешки и тюки, высились поленницы. Вытянув перед собой руку, Онфим уверенно повёл Акинфия Никитича и Невьяну к неприметной дверке в стене. Дверка была окована железными полосами и помещалась в чугунном косяке фигурного литья — таком же, как в пробирном горне часозвонной башни. Онфим ощупал ключи и подобрал нужный. Негромко заскрежетал врезной замок.

Акинфий Никитич прошёл первым, Невьяна — за ним. Свечи озарили подземный ход с кирпичными стенами и полукруглым кирпичным потолком; Невьяна подумала, что ход очень длинный, будто улица, хотя, наверное, так обманывала темнота вдали. Пахло сырой землёй. Невьяне стало зябко.

— Я твоих тайн не доискиваюсь, Акинюшка, — сказала Невьяна. — Без них обойдусь. Я ведь не Танюшка неразумная…

— Знаешь о ней, да? — оглянулся через плечо Акинфий Никитич.

— Следствие же было. Весь Питербурх судачил.

Невьяна говорила о племяннице Акинфия Никитича. Полтора года назад в Туле Танюшка-егоза из простодушного любопытства стянула у отца ключи от подвала и полезла в подземные ходы, а Никита Никитич взбесился и зашиб девку. Акинфий Никитич любил племянницу и брата своего не простил.

— И я не брат Никита, Невьянушка, — ответил он.

Он пошагал вперёд, и мысли его закрутились вокруг семьи. Рядом с ним сейчас должен быть наследник, а не полюбовница. Да, Невьяна всем хороша, но тайны его дела — они для продолжателя, а продолжателя нет. Легко было батюшке: у него всегда был Акиньша — старший сын. А кто у Акинфия? Прошка и Гришка не годятся, Никитушка ещё мал… Остаётся лишь Невьяна. Надо же хоть кому-то распахнуться, душе невмоготу глохнуть взаперти…

Подземный ход раздваивался. Акинфий Никитич встал на развилке.

— Запоминай, — сказал он Невьяне. — Налево — в башню, но туда я тебе покуда не дозволяю. А направо — в церковь. Если надо незаметно из дома уйти или вернуться, то через храм.

Невьяна снова чуть поклонилась, качнув свечу.

— Я не разболтаю, Акинюшка.

Акинфий Никитич погладил её по голове.

— Да особой тайны тут нету. Просто чужакам сюда не попасть.

Во время поисков мастерской, где Демидову чеканят фальшивые деньги, этот ход уже обшарил поручик Кожухов. Иерей Попов донёс, что в подвале его церкви приказчики прячут учётные книги, и Кожухов обнаружил дверь.

Акинфий Никитич направился в сторону церкви. Свет свечи метался по своду, огромная тень хищно бежала по стене, шаги звучали гулко. Проход заканчивался узкой кирпичной лестницей. Акинфий Никитич остановился.

— Теперь меня здесь подожди, — велел он Невьяне. — Наверху — подвал храма, и там мертвецы лежат. Раскольники. Ну, которых солдаты заморили «выгонкой». Их потом единоверцы с Кокуя уносят и хоронят.

— А зачем тебе туда? — поразилась Невьяна.

Про погибших раскольников, лежащих под храмом, сегодня вечером Акинфию Никитичу напомнил Гаврила Семёнов. И Акинфий Никитич сразу подумал, что надо посмотреть мертвецов: вдруг среди них Мишка Цепень?

— Приятеля ищу, — ответил Акинфий Никитич.

Невьяна поняла, что вот об этом его расспрашивать не следует.

Шаркая плечами о стены, Акинфий Никитич поднялся по заиндевелым ступенькам к двери, вынул засов и, наклонившись под чугунной притолокой, выбрался в подвал церкви. Церковь была деревянная, но фундамент имела кирпичный — Демидовы строили крепко. Под пологими сводами Акинфий Никитич увидел несколько наскоро сколоченных помостов, на которых вытянулись длинные чёрные покойники. Изморозь на сводах чуть синела — наружная дверь в подвал была почему-то открыта, и в проёме лучилась луна.

Опустив медный подсвечник со свечой, Акинфий Никитич разглядывал мертвецов. Старуха. Ещё старуха. Мужик — но не Цепень… Господи, сразу трое — мужик, баба и младенец; мужик обнимал бабу, словно умер прямо тут, в подвале… Мальчонка… Старик… Снова мужик — и снова не Цепень… Другой младенец… Старуха… Акинфий Никитич добрался до открытой двери и затворил. Дверь была взломана — косяк иссечён топором…

Мертвец, что обнимал бабу, вдруг зашевелился. Акинфию Никитичу в загривок будто вонзились ледяные иглы. Мертвец медленно сел, уронив ноги с дощатого помоста. Сквозь отросшие и спутанные космы, упавшие на лицо, горели тьмой его глаза. Мертвец шарил вокруг себя корявыми руками.

— Ты сам ко мне пришёл… — тихо произнёс он как бы с облегчением.

В груди у Акинфия Никитича что-то затрепыхалось, душу скрутило.

Невьяна послушно ждала его внизу, в подземном ходе. И она услышала звериное рычание, какой-то шум, движение, потом по скользким ступеням, отчаянно звеня, запрыгал подсвечник, а за ним, хватаясь руками за стены, скатился и сам Акинфий. Он упал, вскочил и, шатаясь, оттолкнул Невьяну.

За его спиной с лестницы растопыренно выпиралось жуткое чудовище — волосатое, костлявое и уродливое, будто оборотень на половине превращения. Это вслед за Акинфием в подземный ход пролезал одичавший и обезумевший мужик с топором. Невьяна попятилась в оторопи. А косматый мужик на свободном пространстве встряхнулся, как медведь, что выбрался из берлоги.

— Не уйдёшь, Демид!.. — исступлённо просипел он. — Мы тебя за Моисея чтили, а ты Ирод окаянный!.. Где ныне Палаша моя? Где сыночек мой?..

Невьяна и Акинфий медленно отступали.

— Мы к тебе с Керженца брели, а ты не спас никого от солдатов!.. — Глаза мужика в свете свечи багровели от боли. — Где Палаша моя и сыночек мой?.. Я не буду ждать, пока тебя Лепестинья покарает, я сам тебя убью!..

— Отдай шандал… — почти беззвучно велел Невьяне Акинфий.

Невьяна увидела, как страшно он изменился: потяжелел, сгорбился для драки и раздвинул локти. Ноздри его раздулись, на висках вспухли вены, в оскале блеснули зубы. Он стискивал медный подсвечник, словно меч.

— Беги! — глухо приказал он Невьяне.

Вдвоём бежать было нельзя — враг догонит и рубанёт по спине топором. Но Акинфий Никитич уже не хотел убегать. Душу грубо взрыла изнутри дурная злоба. Он — Демидов, ему ли покоряться?!.. Ему ли сгинуть в подземелье, как жалкому вору?!.. А Невьяна опрометью бросилась за кирпичный угол развилки и окунулась в густую тьму.

Мужик ринулся на Акинфия Никитича и рассёк воздух топором. Акинфий Никитич обеими руками вздёрнул подсвечник и встретил им удар. Топор выбило у мужика из ладони — отлетев, он звякнул лезвием о стену, однако и у Акинфия Никитича подсвечник тоже отшибло куда-то в сторону, и свеча угасла. В кромешном мраке Акинфий Никитич кинулся на врага с голыми руками — садил кулаками во что-то живое, упругое. Но мужик оказался крепким, по-крестьянски жилистым. Он сцепился с Акинфием Никитичем, и вместе они повалились на кирпичный пол. Ничего нельзя было понять или нащупать: в паучьем сплетении тел метались, судорожно выворачиваясь, локти, плечи и колени. Трещала рвущаяся одежда. Акинфий Никитич сумел поймать врага за волосы и врезать головой в стенку, но и сам почувствовал, как его жадно схватили за горло и начали душить. Темнота подземелья стала набухать тусклой и угрюмой краснотой — то ли глаза наливались кровью, то ли забрезжил пламень близкой уже преисподней.

— Сдохни, Демид! — хрипел мужик.

Невьяна услышала этот ненавидящий хрип. Она никуда не убежала — замерла за углом. Её трясло, хотелось сесть, сжаться и исчезнуть… Но там, позади, Акинфий погибает — и неужели она никак не попытается помочь? Опять кто-то решит судьбу за неё?.. И Невьяна, словно вытягивая себя из вязкого болота, двинулась обратно, ощупывая стену.

Угол. Измятый шорох яростной борьбы на полу и надсадное дыханье… Под ноги Невьяне попался подсвечник, и Невьяна тотчас наклонилась за ним — теперь есть чем размозжить врагу затылок… Акинфий и его враг уже где-то рядом… Невьяна шарила рукой в темноте. Продержись, Акинюшка…

Вдруг какая-то сила словно походя сдвинула её к стене и промахнула мимо: во мраке само собой точно слепилось что-то новое… Донёсся тугой удар и отчаянный вопль, потом второй удар — и стон, а за третьим ударом уже накатила тишина… Нет, не тишина — Акинфий сипел после удушья…

— Жив? — раздался голос Онфима.

Невьяна поняла, что у себя в каморке чуткий Онфим уловил шум борьбы в подземном ходе и устремился на выручку. А с собою взял нож. Тьмы для него не существовало — у него, у слепца, вся жизнь была тьмой.

— С-собака… — свистяще выдохнул Акинфий Никитич.

— Зарезал я его, — спокойно сообщил Онфим. — Вот лежит. Откуда он?

— Раскольник, — сказала Невьяна. — За «выгонку» мстил.

— Невьяна? — вскинулся Акинфий Никитич. — Ты не сбежала?

Невьяна промолчала. Акинфий Никитич заворочался, поднимаясь.

— Не сбежала, — хмыкнул Онфим. — Даже вроде в драку наладилась… Злая, как отец её. Помню Меркула Давыдова.

Акинфий Никитич встал и опёрся о стену.

— Неужто Лепестинья вернулась? — спросил он.

Глава шестая

Во имя Благодати

Посреди огромной и пустой фабричной хоромины гордо воздвигалась громада новой доменной печи. Все пришедшие задрали головы, озирая её снизу доверху: от фундамента из бутового камня до сужения колошника. Колошником назывался колодец в макушке домны, через который в утробу печи рудовозы засыпали из тележек шихту — смесь для выплавки чугуна.

— Какова домна высотой? — деловито осведомился Татищев.

— Девять сажен и три аршина, — голос Гриши Махотина звучал гулко.

— Воистину царица печей, — признал Татищев.

Обычные доменные печи были пониже на две-три сажени.

— Даже мост с плотины пришлось в подъём делать, — не удержавшись, похвастался Гриша и тотчас густо покраснел.

С фабрики мост не был виден — на колошнике смыкались треугольные скаты шатровой крыши. Один скат был наполовину разобран: там на лесах каменщики достраивали дымовую трубу. В распахнутом проёме виднелось облачное небо, внутрь фабрики сеялся снежок. Белёсый зимний свет озарял угрюмое кирпичное чело ещё не пробуждённой Царь-домны: в бутовом основании — дыры продухов; плотная кладка толстых, как в крепости, стен; вдоль углов — ряды чугунных шайб на концах стяжек; развёрстая арка устья с перекладиной темпельного камня в глубине; квадратный ствол дымохода.

Полюбоваться на Царь-домну и послушать Гришу Махотина вместе с Татищевым и Демидовым явилась целая толпа: Родион Набатов, Степан Егоров, доменный приказчик Лысков, плавильный мастер старик Катырин, механик Никита Бахорев, плотинный мастер Леонтий Злобин и заводской шихтмейстер Чаркин. Конечно, Савватий тоже пришёл — наверняка его будут спрашивать об устройстве мехов и водобойных колёс. В толпу бочком затесался и Васька Демидов; попадая под взгляд Акинфия Никитича, он с готовностью улыбался дядюшке — простодушно и заискивающе.

— Дуть в две фурмы давно предлагали, — сказал Махотину Татищев. — Но оное только жар по шихте гоняет и плавление замедляет.

— Это если в разницу хода, господин управитель, — возразил Гриша. — А у меня оба меха на одно колесо насажены и дуют в лад.

— Колесо не подымет два меха, — усомнился Татищев.

— Я его барабаном сделал и лопасти корытами, — пояснил Савватий.

— И распар внутри печи в сечении под косую круглость, — перебил его Гриша; воодушевлённый, он хотел говорить сам. — Так на две фурмы будет полный охват воздуху, вся шихта продуется насквозь, без свалки в середину.

— Гриша толк знает! — втиснулся в разговор Васька Демидов.

— На текучесть шихты куда больше в колоши песка с известью пойдёт, — буркнул мастер Катырин. — Чугун уменьшится, а «сока» прибудет.

— На десятую долю, — согласился Гриша. — Оно в малость. А горн я повыше наметил — девять футов и двенадцать дюймов. Всё уместится.

Савватий вдруг понял, что — или кого — напоминает ему доменная печь. Демона. Его пока ещё не оживили: ещё не зажглись адским огнём его глаза-фурмы, не задвигались широкие крылья клинчатых мехов, из раззявленной пасти не потёк жидкий чугун, и в чёрной горловине лётки застывшей слюной бугрился лёд. Но люди уже готовы были служить чудовищу.

Татищев хмыкнул, прикидывая работу домны:

— Всё равно не верю, что на внутренность печи хватит теплоты.

— Должно хватить! — Гриша разгорячился, и глаза его обиженно заблестели. — Заплечики под колошником я круче загнул, не бутылкой, а как «паруса» на церковном своде. Они будут жар обратно внутрь отражать, а не пыхать им вверх из колошника! На таком жаровом скопе плавка и основана!

Татищев явно был впечатлён.

— Ты где геометрию учил, Махотин? — поинтересовался он.

— Я ему книгу от генерала давал, — за Гришу важно сообщил Бахорев.

Акинфий Никитич слушал вполуха и думал о своём. Сейчас Татищев поневоле напоминал ему верхотурского воеводу Калитина. Тридцать два года назад, когда Демидовы только приняли от царя убогий Невьянский завод, Калитин полюбил заявляться похозяйничать. Он заботился лишь о казённых заводах — о Каменске, Алапаевске и Уктусе, а завод Демидова был для него тем местом, где можно что-то урвать для казны. Калитин надменно ездил на коне, как татарский баскак, охотно сёк плетью рудовозов с тачками, нагло вышибал двери амбаров. Как-то раз Акинфий не выдержал бесчинства, дал в зубы одному из воеводских слуг — и Калитин разгневался: уволок Акинфия в Верхотурье, заковал в железо и кинул в темницу. При этом воспоминании у Акинфия Никитича до сих пор сжимались кулаки.

Батюшка был терпелив, не пёр на рожон, удачу отгрызал по крошкам и сильным не перечил, но той осенью, осенью 1703 года, его проняло. Не зная грамоты, он надиктовал Акинфию письмо в Сибирский приказ: пускай казна подавится Невьянском, не нужен он Демидову, отдайте Тульский завод, обмен отменяется! Для убедительности батюшка решил покинуть Невьянск. Они с Акинфием побросали пожитки в телеги, и обоз двинулся в Россию.

Ни батюшка, ни Акинфий не хотели терять Невьянский завод. Всё здесь было как от бога подарок — леса, реки, руды… Но Калитин душил любое начинание. Требовалось напугать Сибирский приказ. Это означало, что придётся прокатиться от Невьянска до Тулы, потом обратно. Адская морока.

Обоз тащился два месяца. Дотащился. И дьяки в Сибирском приказе заметались, как курицы. Виданное ли дело — царский любимец обиделся!.. А дома Акинфий понял, что его тянет в Невьянск. Тянет до тоски. И батюшка, не дожидаясь конца зимы и решения начальства, отправил его назад.

Сибирский приказ тогда уступил. Весной воеводе Калитину выслали грамоту, чтобы во всём помогал Невьянскому заводу и не сердил хозяина. Батюшка одолел своего врага. Этот урок Акинфий запомнил навсегда…

Татищев оборвал воспоминания Акинфия Никитича:

— А ты, Никитин, чего такой снулый сегодня? Ничем не похвастаешься?

— Гриша за меня уже всё сказал, — ответил Акинфий Никитич.

— Почему сипишь? — прищурился Татищев. — Простыл, что ли?

Шея у Акинфия Никитича была обмотана полотенцем, чтобы скрыть синяки, оставшиеся на горле после ночной драки с раскольником.

— Простыл.

Татищев хмыкнул.

— Может, отпустишь своего мастера ко мне? — спросил он. — Эй, Махотин, пойдёшь на казённые заводы? Платить буду по плакату, поменьше, чем здесь, но я много домен построить намерен — есть где разгуляться.

Гриша растерялся и разволновался.

— Демидовские мастера от Демидовых не уходят! — отвечая за Гришу, влез Васька, племянник Акинфия Никитича. — Мы и у себя делами в избытке!

Татищев скривил рот, демонстрируя сомнение.

Мастер Катырин, похоже, заревновал, что его, старого плавильщика, горный начальник к себе не переманивает, и гневно затряс бородёнкой:

— Куда Гришке в Екатеринбурх?.. У него при первой же плавке в домне «козёл» намертво сядет, и надо будет всю печь до темпеля ломать! Ему за то хозяину отрабатывать по самую старость придётся!..

— Зачем говоришь такое, Михал Михалыч?! — пылко, едва ли не до слёз обиделся Гриша. — Не будет у меня «козла»! Я добрую домну построил!

— Добрая — по старине, как моя! — Катырин ткнул пальцем в направлении второй доменной фабрики. — Неча новую лепить, коли прежняя работает! Да ещё и орясину такую, что, прости господи, за неделю не оплевать!

— Жизнь вперёд надо двигать!

— Один двинул уже! С его тычка полдержавы по лесам разбежалась!

— Ты косое с кислым не мешай, дед, — одёрнул мастера Демидов.

Но старика уже было не унять.

— Ересь у тебя! — крикнул Катырин Грише, развернулся и ринулся прочь.

Пока доменщики ругались, к Савватию подошёл шихтмейстер Чаркин.

— Глянь, — негромко сказал он, подавая какую-то деталь. — Твоя? Давеча я из шихты её достал. Кто выбросил — не ведаю, но из твоего ведь хозяйства.

Шихтой называлась смесь из дроблёной и обожжённой руды, древесного угля и разных добавок вроде извести, песка соляных варниц, колчедана или глины. Шихтмейстер составлял шихту на рудном дворе и грузил её в колоши — в короба на колёсах; работники катили колоши на плотину, с неё по мосту — к домне и затем высыпали в огнедышащее жерло колошника. В шихту часто бросали всякий ненужный чугунный и железный лом.

Савватий повертел деталь в руках. Это был железный брусок длиной в локоть и с глубокой плотной насечкой на одной грани.

— Не моё, — сказал он.

— Ну и не моё, — ответил Чаркин. — Забирай, потом выяснишь, что такое.

А Татищев, удовлетворённый осмотром, направился к воротам фабрики, и его спутники потянулись вслед за ним.

* * * * *

Невьяна смотрела на свой бывший дом издалека, от проулка. Большие хоромы на три окна со ставнями, самцовое чело, тесовая кровля на потоках, охлупень с резным петухом, высокое крыльцо на два входа, мощный заплот из лежачих полубрёвен… Новые хозяева этого дома, как и прежние, жили богато: из трубы уже в полдень дым идёт, в хлеву мычит корова, из ворот выставляется задок гружёных саней, баба властно ругает кого-то во дворе…

Меркул Давыдов, отец Невьяны, был мужиком с деньгами, но счастья для дочери от того не прибавилось. Отец бил её, и братья тоже поддавали, а безропотная мать боялась слово сказать поперёк. Отец считал, что девка — это чужое брюхо, он кормит работницу в хозяйство будущего мужа, и потому дочь — напрасная трата. Дармоеды ему не нужны. Меркул немного смягчился лишь тогда, когда Танька приглянулась купцу Куликову, с которым можно составить хорошее кумпанство. Однако на пути у неё, у Невьяны, появился Савватий Лычагин, красивый и добрый… Не таким уж и добрым он оказался.

Невьяна понимала, что её побег взбесил отца. Меркул Давыдов одолел бы свою злобу от ущерба, если покарал бы дочь и её соблазнителя: взял бы сынов и ночью поджёг бы Лычагиным дом, подперев двери. Но отомстить Акинфию Демидову Меркул не мог. И вынести унижение тоже не мог. Тогда он забрал семью и уехал из Невьянска куда-то в Сибирь. И сейчас Невьяна хотела своими глазами увидеть, что ненавистного отца больше нет. Она знала: это глупо. Ну кто станет врать ей, что Меркул уехал с концами?.. И всё же ей надо было самой убедиться. Вот, убедилась. И отныне прежние страхи не будут её терзать, не будут прятаться в её душе, как черти на потолке.

Дом Меркула Давыдова находился на окраине Невьянска, недалеко от казённого кабака при Шуралинской дороге. За проулком начиналась слобода Елабуга, а дальше, за Собачьим логом, — слобода Кокуй. Невьяна не спеша пошла обратно по Шуралинской улице. Оделась она неприметно: выпросила драную шубейку у стряпухи; голову повязала чёрным платком и по раскольничьи заколола его булавкой на горле. Впереди над крышами усадеб торчало остриё башни, а за ним расползалась серая туча заводских дымов.

Навстречу шагал Васька Демидов — в расстёгнутом зипуне и без шапки. Узнав Невьяну, он разулыбался так широко, словно перегородил всю улицу.

— Невьянушка! — воскликнул он. — А я всё ищу, как тебя выловить одну!

Он тотчас развернулся и потопал вместе с Невьяной обратно.

— Я к знакомцам попёрся, а теперь тебя провожу! — пояснил он.

— Чего тебе надо, балбес? — с притворной строгостью спросила Невьяна.

Васька вовсе не был балбесом — наоборот, был душевным и весёлым. Ровня по годам, к Невьяне он относился словно к старшей сестре. По всяким нуждам своего отца деятельный и неугомонный Васька не раз приезжал в Питербурх и жил в доме дядюшки под командованием Невьяны.

— Дак чего? — сказал Васька. — Уговори дядю Акинфия Никитича меня в милость вернуть! Он же тебя слушает!

Невьяне даже стало жалко Ваську.

— Ох, Васенька, — вздохнула она. — Не в тебя ведь всё уткнулось.

— А в кого? — искренне изумился Васька. — В батюшку моего? В деда?

Невьяна искоса глянула на Ваську — молодого, сильного, здоровенного. Незачем его щадить. Незачем обманывать ложной надеждой.

— Весь ваш род демидовский такой — на куски разлетается. Все врозь.

— Ты про дедовское завещанье? — догадался Васька.

Он имел в виду наследство Никиты Демидыча. Своим царством тот распорядился несправедливо. Григория, среднего сына, и Никиту, младшего, он выделил задолго до смерти, и почти все заводы достались Акинфию. Но иначе и быть не могло. Григорий впадал в запои, а Никита, Васькин отец, хоть и вёрткий, был слабоват, и никто его не уважал. Крепкие руки были только у Акинфия. Тот и по жизни шёл с отцом плечом к плечу, без споров.

— Дед, конечно, не поровну порешил, но не обидел никого! — горячо возразил сам себе Васька. — Дядя Гриша Верхотулицкий завод унаследовал, а батюшке дед на Дугне завод выкупил! На розыгрыш всем хватило!

Невьяну давно уже удивляло, какой Васька нежадный — будто и не сын Никиты Никитича. Васька и вправду считал, что дед поступил по совести. В том и была Васькина беда. Он не видел спеси своего отца и природной злобы дяди Григория, не понимал, что дядя Акинфий исповедует особую веру.

— Не в дедушке твоём причина, — мягко сказала Невьяна. — Вы, Демидовы, все на единый лад скроены. Вы лишь гордыне своей служите, потому и нет вам мира ни с собой, ни друг с другом, ни с белым светом.

— Ты о чём? — честно озадачился Васька.

Они шли прямо посерёдке расчищенной улицы; санный проезд буро блестел от конского навоза, растёртого полозьями. Навстречу попадались то баба с коромыслом, то пьянчуги, что тащились в кабак, то солдат на лошади, то растопыренные дровни. Над крышами домов тихо и тяжко плыло белое небо, плотно слепленное из перегруженных снегами облаков.

— О Прокофии, к примеру, говорю, — сказала Ваське Невьяна.

Было дело: Прошка, старший сын Акинфия Никитича, однажды загулял с приятелями, гоняя перепелов на полях под Тулой, и, пьяный, из пистолета застрелил прохожего, который отругал охотников, что топчут посевы.

— Прошка — просто озорник! — пылко ответил Васька. — Он не со зла! Он потом у меня на груди плакал, что душу невинную загубил!..

Васька не врал. Он дружил с двоюродным братом. Он вообще со всеми дружил. Обширное семейство Демидовых соединяли только две вещи: богатство Акинфия Никитича и неистребимая добросердечность Васьки.

— Ну, а Танюша?.. — осторожно напомнила Невьяна.

— Да что же ты говоришь, Невьянка! — рассердился Васька. — Ведь бабьи наговоры повторяешь! Не убивал батюшка Таньку! Сама она умерла! Был же казённый розыск — всё доподлинно выспросили!

Невьяна не стала спорить. Батюшка проломил голову Васькиной сестре — как тут что-то доказать Ваське, если он обоих любил всей душой?

— А дядя твой Григорий — покойный? Не гордыня ли Иваном-то двигала?

Иван, другой двоюродный Васькин брат, убил отца. Пришиб из ружья. На дознании сказал, что боялся, как бы отец — по примеру деда — не завещал свой заводишко дочерям Акулине и Анне, оставив сына-пьяницу без гроша.

Васька запустил пятерню в кудлатые кудри и яростно поскрёбся.

— Ну, с дядей-то Григорьем и с Иваном-то несчастным ты права… Да только, прости господи, какие они Демидовы? Мы, Демидовы, ежели и пьём, дак только пробуем… Знаешь, как царь Пётр деда по губам шлёпнул?

Невьяна засмеялась. Акинфий ей рассказывал. Царь Пётр в Туле пришёл в гости к Никите Демидычу, и тот поставил на стол дорогое вино. Пётр взял да и дал хозяину по роже: «Ты — кузнец, тебе такое вино не по чину! Угощай меня простяком, как тебе и должно!» А дед ответил: он вина-то совсем не принимает никакого, а дорогое вино для гостя дорогого купил. Царь был доволен и заявил: ну, одни уста огорчил, так другие порадую! — и поцеловал бабку Авдотью Федотовну, она ведь не бабкой тогда была, а красавицей…

— Дядя с Иваном всю честь демидовскую прокутили, — добавил Васька.

— С ними-то всё ясно, — вздохнула Невьяна. — А что потом пошло?

А потом Акинфий и Никита начали бесстыжую свару за наследство Григория. Верхотулицкий заводик Григория стоял на речке Тулице прямо над родовым Тульским заводом Акинфия. Закрывая затворы плотины, он мог управлять прудом Тульского завода. Акинфий не желал, чтобы брат Никита получил власть над его хозяйством. И вся Тула со злорадством следила за долгой дракой Демидовых: летели доносы; чиновники магистрата весело взламывали сундуки в поисках каких-то бумаг; голосили Анна с Акулиной — дочери Григория; металась по улицам вдова, изгнанная Акинфием из дома… В конце концов Никита опустошил кошель на взятки и проиграл все суды. Акинфий же, победив, вскоре спихнул заводик Акулине. Так что дело было не в деньгах. Никита Никитич жаждал первенствовать в Туле над братом, но Акинфий Никитич не хотел сгибать выю. Гордыня сшиблась с гордыней.

Васька шагал по улице и смотрел себе под ноги.

На пустыре старого пожарища играли детишки: вопили, кидали снежки, боролись. Вокруг детей скакали и восторженно лаяли бездомные собаки.

— Всяко случается меж близкими людьми, Невьянушка, — сказал Васька. — И дерутся, и хулят друг друга понапрасну… Но копни поглубже — всё одно там любовь братская. Батюшка ведь по дяде себя мерит — разве то не любовь?

Невьяне отчего-то стало горько — за Ваську, за Акинфия, за свою жизнь.

— Я, Невьянушка, преобразился душой, — с наивной важностью заявил Васька. — У меня ведь в Шайтанке полгода сама Лепестинья жила. Я с ней и сейчас в сердечном сообщении, она меня слушает, я приверженец её стал…

— Ты, Васька, приверженец у девок, что за Лепестиньей табуном бегают.

— Девки делу не помеха, — согласился Васька. — Но Лепестинья мне глаза открыла. Научила любовь во всём искать. И эту любовь я у дяди Акинфия вижу, хоть он суров бывает и орёт, как труба ерихонская… Потому и прошу тебя заступиться, слово обо мне ему замолвить. Нынче он мне очень нужен.

Невьяна долго не отвечала. Ваську трудно было вразумить.

— А что тебе Акинфий Никитич, Вася? — наконец спросила она.

— Почитаю его. На него походить хочу. На дружбу его уповаю.

Перед Невьяной вдруг встали картины вчерашней ночи… Озверевший, оскалившийся Акинфий, сжимая в руке подсвечник, идёт в подземелье на раскольника с топором… И потом Артамон заворачивает окровавленное тело в рогожу, чтобы сбросить его той же ночью в пылающее жерло домны…

— Васенька, — печально улыбнулась Невьяна, — ты хороший парень… Но шагай по жизни сам, один, без дядюшкиной помощи. Прими мой совет, не приближайся к Акинфию Никитичу. Погубит он тебя.

Она подумала: любит ли она Акинфия? Конечно любит. Но её Акинфий, свирепый и нежный, способен на всё. К чёрному злу он не стремится, однако и добрым его не назвать. У него свой бог и вместо заповедей — заводы.

* * * * *

К ночи распогодилось: облака унесло и в звёздной небесной тьме засиял морозный осколок луны. Лунный свет выстудил всё вокруг — щербатый бок Лебяжьей горы, ровное белое поле пруда, свежий снег на кровлях домов. К седьмому перезвону курантов приказчик пильной мельницы наконец-то закрыл створку водяного ларя, колёса остановились, санки с пилами замерли и Акинфий Никитич засобирался домой. Он проверял, хорошо ли работают старые полотнища пил с прикованными новыми зубьями из уклада. Пилы работали исправно: лесины в поставах покорно распадались на доски.

От мельницы Акинфий Никитич поднялся на плотину и остановился возле караульной избы у вешнячного прореза. Внизу, в заледеневшем бревенчатом канале, текла вода, быстро плыли рыхлые комья шуги. Могучий затвор, сколоченный из плах и обитый железными полосами, был поднят в стойках; чугунные шестерни затворного механизма плотинный мастер заклинил шкворнями. От порога — от «мёртвого бруса» — начинался длинный сливной мост, из-за уклона его называли понурным. В его коробе с крепкими бортами журчал и взблёскивал чёрный поток; поперечные перекладины креплений моста понизу, будто мхом, обросли стеклянным инеем.

Но Акинфий Никитич смотрел на завод за понурным мостом. И завод казался ему каким-то чудом, кремлём демонов из подземного мира — мрачной и дивной сказкой. Во тьме, как в пещере, углами и решетчатыми стенами сгрудились фабрики; багряно тлели ряды окон над откосами крыш; пламя калильных горнов изнутри озаряло здания золотом — это было видно сквозь распахнутые ворота; везде горели костры, обогревающие лари-водоводы; в доменной фабрике выпускали чугун, и над кирпичной трубой рвался вверх огненный факел с искрами. Акинфий Никитич слышал смутный шум, что обволакивал завод как облако: грохот молотов, лязг металла, скрип водяных колёс. А вокруг во все стороны и вверх до сверкающих небес простирался нерушимый, вечный мрак стылой зимней ночи. Но завод спокойно и упрямо переливался светом, словно в толще мрака медленно билось горящее сердце.

Акинфий Никитич подумал, что он сам — как завод. Если он приведён в действие, то уже никто и ничто его не остановит: ни Бирон с Татищевым, ни судьба, ни страх божий. Что было начато, будет и завершено, аминь.

Он не заметил, как рядом появился какой-то человек — словно беззвучно вытаял из темноты. Акинфий Никитич отпрянул, и его рука метнулась под полу тулупчика за оружием: после нападения раскольника Акинфий Никитич носил с собой пару заряженных пистолетов. Но человек не пошевелился.

Это был вогул. Невысокий, ладный, снаряжённый для охоты: меховой гусь с колпаком, штаны и кожаная обутка — няры; заплечный мешок, лук и колчан со стрелами. С плеч свисали две косы в накосниках. Тёмное скуластое лицо и светлые глаза. Акинфий Никитич узнал вогулича. Стёпка Чумпин.

— Какого дьявола подкрадываешься? — рыкнул Акинфий Никитич, опуская пистолет. — Ты не в лесу, а я тебе не зверь!

Чумпина в Невьянск привезли полтора года назад — весной 1734-го. В кабинете Акинфия Никитича он достал из оленьей сумки и выложил на медный стол тяжкие желваки самородного магнитного железа, лучшего в мире. Акинфий Никитич был изумлён. И Стёпка рассказал свою историю.

Он жил в крохотной вогульской деревушке на речке Баранче — верстах в пятидесяти от Нижнего Тагила. Отец у Стёпки, Анисим, был шаманом. Он хранил священную гору Шуртан, на вершине которой торчат утёсы из вот такого липучего железа «кер эльмынг». Недавно Анисим помер, и Стёпка решил продать гору: всё равно бог, который сидел на ней в идоле, обиделся, что Анисим со Стёпкой покрестились, сделался жадным и помогал плохо. Стёпка заломил огромную цену — четыре рубля, и деньги сразу. Акинфий Никитич сделал вид, что Чумпин ввергает его в нищету, и заплатил. Потом Степан Егоров отправил на Шуртан рудознатцев, и те донесли, что гора и вправду сложена из доброго железа, и его так много, что оно прёт наружу, будто каша из горшка: среди ёлок корячатся уродливые магнитные скалы.

— Пасия, Акин-па, — спокойно поздоровался Чумпин. — Много дыма тебе.

— А тебе что надо? — хмуро спросил Акинфий Никитич. — Зачем пришёл?

— Деньги ещё давай, — сказал Чумпин. — Деньги другие давай.

Прошлой весной Акинфий Никитич не стал подавать начальству заявку на гору Шуртан. Генерала де Геннина тогда уже отстранили, а Татищев, новый командир, не позволил бы Демидову завладеть таким богатством. Акинфий Никитич предпочёл до поры скрыть известие о рудоносном сокровище. Чумпин получил ещё десять рублей — чтобы никому не выдавал свою гору. Однако Акинфий Никитич ошибся во всём. И Татищев на Урале задержался надолго, и Чумпин не сберёг тайны Шуртана.

— Какие деньги тебе, Стёпка? — возмутился Акинфий Никитич. — Ты меня обманул, пёс ты брехливый! Теперь на твоей горе Татищев копается!

Гору Шуртан Татищев и назвал Благодатью. Акинфий Никитич со странной горечью подумал: только тот, кто влюблён в заводы, мог дать такое райское имя этой страшноватой горе с её скалами, буреломами и гнусом.

— Степан своим ртом молчал, — непроницаемо возразил вогулич Демидову. — Яшка Ватин своим ртом не молчал.

— Что за Яшка?

Чумпин поднял оба указательных пальца и свёл их воедино:

— Степана дом, Яшки дом. Ваши люди приехали, начали жить у Яшки. Яшка украл у Степана кер эльмынг, продал. Люди уехали. Луна, луна была много раз. Люди приехали. Говорят Яшке: веди на гору, где кер эльмынг взял. Яшка не знал, где Шуртан, испугался, к Степану привёл. Людей много, Степан один, Яшка не друг, Акин-па далеко. Что Степану делать?

Акинфий Никитич понял, о чём рассказывает вогул. Егоров описывал ему эти события в промемории, но невнятно, а теперь всё стало ясно.

Татищев разрешил Ваське Демидову устроить рудники на речке Баранче возле деревни вогулов. Размечать делянки на Баранчу отправились приказчик Мосолов от Васьки и шихтмейстер Ярцев от казны. Это было в мае. Ярцев и Мосолов остановились в доме вогула Яшки Ватина. И Яшка продал им куски магнитного железняка, украденные у Стёпки. Через шихтмейстера Ярцева до Татищева и добралась весть о богатствах Шуртана. И сразу из Екатеринбурха на далёкую Баранчу стремглав помчались горный офицер с геодезистом; им-то Яшка Ватин и выдал Чумпина. А вскоре лесной смотритель, рудничный мастер и горные ученики уже подыскали место для казённых разработок и разведали короткую дорогу до Чусовой. Стёпке Чумпину за потерю родовой вотчины Татищев заплатил два рубля сорок копеек.

— Ладно, ты не виноват, — согласился с Чумпиным Акинфий Демидов. — Но и я тебе ничего не должен, Степан. У меня-то прибыли ни на грош.

Татищев понимал, что Шуртан слишком велик даже для казны: его надо делить на всех, как под Алапаевским заводом разделили Точильную гору, где все заводчики имели свои рудники по добыче горнового камня. Татищев созвал совет казённых офицеров и частных приказчиков. И гору поделили, как пирог. Кусочек отрезали Ваське Демидову под завод на Баранче, кусочек — Гавриле Осокину под завод на речке Салде; завод на Салде собирался строить Родион Набатов. Что-то досталось Строгановым, но лучшие угодья Татищев прибрал в казну. Акинфий Никитич ничего не просил — в то время он пропадал в Питербурхе, его трепало следствие, — ему ничего и не дали. Словом, эту битву Акинфий Никитич проиграл.

В сентябре Татищев сам покатил на Шуртан. Там он размахнулся во всю ширь и распланировал даже два завода — на речках Кушве и Туре, а Шуртану — вроде как в честь государыни Анны Иоанновны — дал название Благодать: имя Анна означает «благодатная». В вогульской деревушке к Татищеву сунулся Яшка Ватин и принялся требовать награду за Шуртан. Татищев опросил всех свидетелей и установил: гору показал Чумпин, и сваре конец.

— Твой человек Шуртана взял, — упрямо пояснил вогул. — Ты деньги дай.

— Гора теперь казённая. С Татищева мзду тряси.

— Гора не тот Шуртан. У меня другой. Бог. Сялыголн, из серебра. На горе у бога дом был. Твой человек увидел, унёс. Ты деньги отдай за бога.

— Ничего не понимаю! — опять обозлился Акинфий Никитич, но быстро сообразил: — Идола, что ли, у тебя забрали?

— Да, бог, — кивнул Чумпин. — Сялыголн, из серебра. Анисима бог.

— Не мой человек взял, — отрёкся Акинфий Никитич. — Я бы знал.

— Твой человек. Я, Степан, здесь его видел глазами. За бога деньги дай.

— И кто же этот вор? — заинтересовался Акинфий Никитич.

Чумпин не ответил — он тревожно и внимательно смотрел куда-то за спину Акинфия Никитича. Акинфий Никитич оглянулся.

Темнота. Луна. Мост через канал вешняка. Столбы затвора. Караульная изба. Заснеженная дорога по гребню плотины. Широкое ледяное поле пруда. Глухая громада Царь-домны. За ней внизу — фабрики с длинными крышами и светящимися окнами. Левее — островерхая башня с блистающей под луной «ветреницей» над шпилем; просторный двор замыкают господский дом и заводская контора… В чёрной тени у караульной избы что-то шевельнулось.

Акинфий Никитич знал, что караульная изба сейчас пустая: сторожа сидят в ней только при свободной воде, следят, чтобы прорез и затвор не сломало напором потока. Возле избы прятался кто-то чужой, не работник…

Тонко свистнуло, и скулу Акинфия Никитича обдуло. Акинфий Никитич даже не поверил: неужто это стрела, как в прадедовскую старину?.. А Стёпка Чумпин за его плечом негромко охнул. Стрела, трепеща опереньем, торчала у вогулича из груди. Ноги у Чумпина подогнулись, и он упал спиной в сугроб.

Акинфий Никитич бабахнул в сторону караульной избы. Пуля вырвала щепку из бревна в стене. Акинфий Никитич бросил дымящийся разряженный пистолет на дорогу и побежал к мосту через вешняк. На ходу он вытаскивал другой пистолет. Он не сомневался, что злодей нападал именно на него.

Мост, ограда, в деревянном ущелье под ногами — текучая вода… Возле караульной избы не было никого, лишь снег сплошь истоптан. Злодей исчез. Акинфий Никитич покрутился возле избы, подёргал дверь, вышел на плотину — ни души. Вдали не видно даже рудовозов с тачками, которые должны загружать домну шихтой, — наверное, загрузке пока не время.

Тяжело дыша, Акинфий Никитич пошагал обратно. Что с Чумпиным?..

Вогулич тоже исчез. Столб затвора с подъёмным механизмом, тропинка вдоль вешняка, пистолет, воткнувшийся дулом в снег, измятый сугроб — и больше ничего. Только луна и Большая Медведица над Лебяжьей горой. Акинфий Никитич перекрестился. К чёрту все эти мороки!

* * * * *

Когда куранты на башне сыграли в восьмой раз, переливчато отбивая полночь, Ванька, подмастерье Савватия, начал ныть:

— Дядь Сав, ну хватит, ей-богу, а? Ноги не держат, руки вянут…

Савватий и Ванька чинили меха у малого горна Воздвиженской фабрики — меняли кожаную полость. Фабрику загасили на праздники от Рождества до Крещения, наступал сочельник, и Савватий не хотел оставлять недоделку.

— Ладно, Ваньша, иди, — согласился он. — Без тебя справлюсь.

Ванька умчался. В опустевшей полутёмной фабрике Савватий домазал жиром швы на сшитых полотнищах, убрал инструменты в колёсную камору, где располагался его хозяйственный ларь, и присел на снятые и перевязанные кожи. Не спеша он догрыз горбушку и допил из кувшина молоко — обед ещё днём принесла ему Алёнка, дочь Кирши Данилова. Он тянул время, ожидая, когда приказчик уйдёт, а сторож потихоньку приткнётся спать.

Из старых кож, пересушенных, покоробленных и треснувших по сгибам, на заводе кроили фартуки-запоны для молотобойцев и доменных. А Савватий решил эти кожи украсть. Авось приказчик после праздников не вспомнит о них. Старые кожи Савватий хотел передать раскольникам в тюрьме. Кормили арестантов терпимо, а вот от холода они спасались только соломой. Кожи будут получше. То, что Савватий увидел в казематах острожной стены, та мёртвая баба с мёртвым младенцем, — это страсти Господни. Так нельзя с людьми. Савватий не мог думать ни о чём другом. У него душу вывернуло.

Взвалив свёрнутые кожи на плечо, он вышел из фабрики через неприметную дверку за колёсной каморой. Узкая, как щель, тропинка в сугробе вела на подъём — к балаганам, где лежало готовое железо, и к дороге вдоль острожной стены. Небо льдисто сияло, но внизу, на земле, всё было остро нарезано тенями строений. Савватий беззвучно нырял из света во тьму.

У выхода к дороге он замер на полушаге. Помогать пленным строжайше воспрещалось, однако Савватий рассчитывал упросить сторожей, чтобы те приоткрыли дверь какого-нибудь узилища, а он просто сунет свёрток внутрь. Караул был на прежнем месте — у костра, и караульных солдат по-прежнему было двое… Но костёр странно преобразился.

Он вырос до пугающих размеров — вдвое выше человеческого роста, будто горел огромный стог сена, — и мрачно озарял всё вокруг: двери тюрем в бревенчатых срубах, навес над сложенным железом, заднюю стену фабрики и скат её кровли. Снег на дороге таял, чёрная вода багрово блистала. Пламя костра напряжённо билось, яростно вихрилось, клочьями рвалось ввысь, гудело и трещало. А в глубине, в струях огня, словно плясала тёмная женщина: она крутилась, извивалась и прыгала, точно обезумевший шаман на камлании. Оба караульных стояли перед костром как заколдованные.

Савватия самого вдруг властно потянуло к огню — но и обдало ужасом воспоминания. Точно так же его недавно манила в зев печи Лепестинья… Савватий отвернулся, пригибаясь, отчаянно встряхнул головой, сбрасывая наваждение, и краем глаза увидел человека сзади на дороге.

По дороге к костру шла Невьяна.

…После разговора с Васькой Демидовым весь вечер её угнетали тяжкие мысли. Простодушный Васька верил, что Демидовы любят друг друга, но на деле любви к родным людям в них не набралось бы ни на каплю. Демидовы друг другу были врагами: они обманывали, обделяли, убивали своих же… Да и собственная её, Невьяны, семья мало чем отличалась от семьи Акинфия… А тот раскольник в подземном ходе, молодой мужик, любил безоглядно… Он впал в неистовство от горя, что у него умерли жена и дитё… Сердце и разум у него сокрушились… Да, он хотел рубануть Акинфия топором — и рубанул бы… Но Невьяна раскольника не винила. Не находила в себе гнева на него. Он заплатил за всё. Онфим безжалостно зарезал его, и тело скинули в доменную печь. А тоска обездоленного человека осталась Невьяне.

Там, в казематах, сидят другие узники — такие же, как погибший. И они тоже теряют мужей и жён, отцов и матерей, сынов и дочек… Их никто не выручит. И Акинфий Никитич не выручит. Нет, не потому, что боится злить Татищева… И не потому, что душа у него откована из железа. Он не зверь. В нём есть добро. Но какое-то очень особенное… Невьяна понимала: беглые раскольники для Акинфия Никитича ещё как бы не были полностью людьми. Вот когда они придут на заводы — тогда людьми и станут, и Акинфий Никитич ринется за них в самую жестокую драку. А сейчас — нет…

Акинфий Никитич спал, сжимая во сне кулаки и глухо бормоча, а Невьяна не сумела уснуть. Ей хотелось что-то сделать наперекор порядкам Демидовых. Может, это вернёт Акинфия к божьему образу? Или её саму вернёт?.. Она оделась, пошла в поварню, запихала в мучной мешок весь хлеб, что напекли на утро, и в сенях разбудила Онфима, который уже запер двери. Онфим открыл ей замок и ни о чём не спросил. И она отправилась к тюрьме.

Она издалека увидела высокий костёр сторожей и даже удивилась: зачем им такое полымя?.. А потом, подойдя поближе, уже не могла отвести глаза от огня. И караульные стояли столбами, тоже вперившись в огонь. Там, в самом пекле, что-то двигалось, мерцало, изгибалось, как рыба в солнечном речном перекате. Невьяна обомлела. Дивная женщина, тихо смеясь, махала ей рукой и звала к себе… Это была Лепестинья. Это было ускользнувшее счастье её, Невьяны, юных лет, и милосердная Лепестинья обещала всё вернуть, увести Невьяну обратно в те годы и подарить то, что не захотела подарить судьба… А караульные, качнувшись вперёд, медленно шагнули прямо в костёр, и Невьяну пронзила обида, что солдаты возьмут то, что приготовлено ей, израсходуют на себя чужое счастье, и надо поторопиться, догнать их…

Крепкий удар сшиб Невьяну с ног и уронил в холодный сугроб. Чья-то пятерня принялась тереть ей лицо пригоршней снега. Освобождаясь, Невьяна оттолкнула кого-то, но подавилась талой водой, всхлипнула и очнулась.

Над ней склонился Савватий.

— Не смотри туда! — выдохнул он, загораживая собою дорогу к тюрьмам.

Невьяна всё равно дёрнулась и выглянула.

Два солдата стояли в костре, в головнях, на коленях. Стояли и горели. Огонь окутывал их спины, плечи, треуголки. Но солдаты не ощущали ни боли, ни ужаса — они с восторженным упоением ждали, когда сгорят дотла.

— Там Лепестинья была… — прошептала Невьяна.

Савватий снова принялся тереть её лоб снегом.

— Не знаю, кто там был, — угрюмо ответил он. — Морок. Смерть.

Костёр полыхал и колотился, словно некая сила распирала его изнутри и он жаждал взлететь. В обычных дровах не таилось столько жара, чтобы огонь взвивался с такой яростной мощью и на такую высоту. В костре, в его недрах, будто разверзлась дыра в пекло, и пламя выносилось оттуда, из-под земли. А может, это демон пировал и бесновался на двух погубленных душах. Багровые отсветы победно скакали по тающей дороге, по оседающим сугробам, по дощатым дверям в тюремных срубах острожной стены. Небо тускло почернело, и луна исчезла.

Люди в костре повалились в угли ничком. Они ещё неловко ворочались, словно поудобнее устраивались спать на мягкой травке в цветущем райском саду, а жгучее пламя уже пронзало их насквозь, точно ветошь в топке.

Невьяна глянула на Савватия. Он — здесь и сейчас?.. Неужто Лепестинья воистину отдала ей утраченное?.. Это же её, Невьяны, Савватий: всегда ясное лицо в короткой русой бороде, внимательный взгляд, бережные руки…

— Какая ты красивая стала, Невьянушка, — тихо сказал Савватий.

На дороге в костре над двумя мертвецами ликовала неведомая огненная нежить, а Савватий ничего не замечал у себя за спиной. Невьяна снова была рядом. Она полулежала перед ним в снегу, платок свалился, тёмные волосы высыпались на разгорячённое и мокрое лицо, и не было ни холода, ни страха, ни прошедших напрасно пустых лет с их горестями и потерями.

Высокий огонь в костре вдруг упал, как с оборванной верёвки падает сырое и тяжёлое бельё. Савватий обернулся. Мелкие языки пламени мышами врассыпную бегали по двум трупам с торчащими выгнутыми рёбрами.

— Демон ушёл, — догадался Савватий.

— Демон?.. — хрипло переспросила Невьяна.

Савватий промолчал. Он поднялся на ноги и протянул ей руку:

— Вставай, Невьянушка. Не след тебе сюда приходить было…

Слова Савватия окатили отчуждением, и Невьяна не приняла помощи.

— Какой демон? — упрямо повторила она.

— Народ говорит, демон у нас рыскает, — неохотно пояснил Савватий. — Людей в огне губит. Вот солдатов сжёг…

До Невьяны еле дошло, что она и вправду видела нечто дьявольское.

— Надо командирам донести!..

— Не надо, — твёрдо возразил Савватий. — Лучше иди домой и забудь.

Невьяна смерила его почти враждебным взглядом:

— Почему гонишь?

Савватий потоптался, раздумывая:

— Караула теперь нет. А я беглых на волю выпущу.

— Зачем? — поразилась Невьяна. — Ты в раскол перекинулся?..

— Разве только в старой вере добрые люди остались?

Невьяна почувствовала, что её снова умыли снегом:

— Коли поймают, тебя под плети кинут. Насмерть захлещут…

— Авось не поймают, — спокойно пожал плечами Савватий. — А ты ступай к себе, моя милая. Не соединяйся с моим грехом.

Невьяна растерянно молчала.

— Вторая встреча у нас, и опять не в лад, — грустно улыбнулся Савватий.

Невьяна повернулась и двинулась по дороге обратно — к Господскому двору. В снегу валялись краюхи хлеба, что выкатились из её мешка. Невьяне казалось, что она случайно попала внутрь непонятной ей жизни и её мягко отстранили: не вмешивайся, это не твоё. На полпути она всё-таки оглянулась. Савватий уже выволок засов и открывал ворота в тюремном каземате.

Такого Савватия Невьяна не знала.

Глава седьмая

Нежить в огне

Татищев прислал за ним денщика, и Акинфий Никитич сразу понял, по какой надобности. Ночью пленные раскольники перебили караул и сбежали — прислуга всё утро шепталась об этом в сенях. Татищев хотел сорвать зло.

Акинфий Никитич пересёк двор и поднялся на крыльцо башни. В полутьме гульбища с заколоченными проёмами арок его встретил Онфим; облачённый в огромный тулуп, он оберегал от начальственного любопытства горницу, где хранились учётные книги завода и серебро. Акинфий Никитич нырнул с гульбища в узкий внутристенный ход. Чугунные ступени лестницы, чугунная оконница в стене, чугунный дверной короб и обитая железными полосами дверь… Татищев ждал хозяина в палате с пробирным горном.

В горне горел огонь, суетились три солдата в мундирах: один качал ручной мех, растопырившийся посреди помещения, два других пестами дробили в ступах образцы породы. Под сводами пахло горячим кирпичом, дровами, землёй и раскалённым металлом. У стены стояли бадейки с рудами; их для Татищева заготовил шихтмейстер Чаркин; из кусков руды торчали бумажки с написанными названиями разных демидовских рудников. Татищев что-то взвешивал на весах и пересыпал в тигель; к поставцу были прислонены тигельные ухваты. Татищев, похоже, проверял отчёты Чаркина.

— Что творится у тебя, Никитин? — спросил он, вытирая руки тряпицей.

— Не при нижних чинах, капитан, — ответил Акинфий Никитич.

— Ребята, ступайте на крыльцо, — распорядился Татищев.

Солдаты оставили работу и вышли, по лестнице простучали башмаки.

— Теперь говори, — с усмешкой разрешил Акинфий Никитич, будто это он допрашивал Татищева.

Уязвлённый Татищев раздражённо дёрнул щекой:

— Поплатишься, Никитин, за учинённый побег и смертоубийство! Это дело невиданное! Оного тебе не спущу! Воле государыни противишься!

— К тому касательства я не имею, — возразил Акинфий Никитич. — Ты на меня свою вину не переваливай! Твои караульные — дурни, а не я — злодей!

— Тебе побег на руку!

— И что с того? — разозлился Акинфий Никитич. — Я ж не дурак солдат убивать! Я и без того могу вызволить кого надо!

— Гордишься плутнями своими?! — рявкнул Татищев, буравя взглядом.

Татищева требовалось осадить, и Акинфий Никитич ответил нагло и дерзко, глядя Татищеву прямо в глаза:

— Кабы не мои плутни, так тебя здесь сейчас и не было бы!

Акинфий Никитич без стеснения намекал на свою первую войну с Татищевым, которая прогремела пятнадцать лет назад.

С железом в державе тогда уже стало хорошо, а меди не хватало, и царь Пётр отправил Татищева на Урал строить медные заводы. Вернее, строить казённые заводы и заставлять других заводчиков тоже заниматься медью. А Демидовы только-только заполучили богатейшую гору Высокую на реке Тагил. Гора наполовину была сложена из железной руды, наполовину — из медной, поэтому Татищев мог отнять её целиком. И Акинфий заверил командира: под руду горы Высокой я, мол, начинаю медный завод на речке Вые. Татищев успокоился, отстал. Но Акинфий его обманул.

Демидовы никогда не плавили медь, не знали, как это делается, и знать не желали. Зачем? Их железо продавалось даже в Европе. Всё было хорошо. И на Вые Акинфию складывали доменные печи под чугун, а не гармахерские горны под медь. Татищев узнал об этом и взбесился. Он приказал ломать домны и ставить горны. Акинфий тоже вспылил. Он разослал по дорогам дозоры, чтобы ловить гонцов Татищева и жечь бумаги с его распоряжениями. Татищев принялся сдирать пошлины с демидовских хлебных обозов и влез на демидовскую пристань Утку. Свара полыхала нешуточная.

Мирить сына с начальником приехал батюшка Никита. Средство он знал только одно — взятку. Беззаконный кошель Татищев отшвырнул комиссару Демидову под ноги. Демидовы, вздыхая, написали государю письмецо.

Поначалу Пётр гневно вышиб Татищева с Урала. Но генерал де Геннин, ни с кем не ссорясь, ловким политесом обернул дело наизнанку. Демидовых генерал заверил в любви и дружбе — и не соврал, а Татищева оправдал. Суд постановил, что Демидовы должны заплатить Татищеву тридцать тысяч рублей штрафа. Акинфий понял, что лучше помириться. Он покаялся перед капитаном, заплатил только две тысячи и дополнил доменный завод на Вые медеплавильными горнами. А непреклонный Татищев после этой схватки прослыл человеком, который может укоротить даже Демидовых. Потому его снова и назначили на горные заводы, когда турнули генерала де Геннина.

— Много не мни о себе, Никитин! — рыкнул Татищев. — А твоё к расколу приверженство давно уже всем глаза колет! И меры ты никогда не ведал! Ежели поначалу в малом потачишь, потом и до кровопролития дойдёшь!

— Ты докажи ещё моё попустительство! — Акинфий Никитич гневно пихнул ногой бадейку с рудой. — Не сам ли ты ко мне пристрастен, капитан?

— Я ко всем равен склонностью, опричь мошенников!

— Что же ты тогда «выгонку» в моих-то вотчинах затеял? — надвинулся на Татищева Акинфий Никитич. — Нигде боле старой веры людей нету? Ни в Урминских лесах, ни на Ирюмских болотах? Только волки там воют, что ли? У тебя самого под боком на озере Шарташ целое гнездо раскола копошится, однако ж с войском своим ты ко мне примаршировал!

— А тамошние раскольники не строчат промеморий государыне! Твои же люди под твоей защитой в гордыне вознеслись! Ну-ка скажи мне, Никитин, сколько ты церквей на своих заводах построил?

Акинфий Никитич словно подавился и выпучил глаза.

— Одну! — Татищев вздёрнул указательный палец. — Здесь, в Невьянске, — Преображенскую! Да и ту сам царь Пётр ещё комиссара Демидова обязал завести, а твоё дело — сторона! Дюжина заводов у тебя без храмов стоят!

— Ты тоже у себя в городе велел церковь Святой Анны разобрать на кирпичи для горного правления! — атаковал и Акинфий Никитич.

— Не равняй! — строго прикрикнул Татищев. — В Екатерининске всё с ведома Синода учинено! А тебя, Никитин, я накажу за потворство расколу!

— В Тобольск на покаяние направишь?

— Зачем же? Мне своих средств достаточно. Я тебе давеча уже грозил, а ты не внял, так ныне я исполнять угрозу буду! Для почину забираю у тебя мастера Левонтия Злобина, мне плотину на Кушве размерять некому.

— Переживу! — пренебрежительно поморщился Акинфий Никитич.

Весной он сам собирался затеять сооружение плотины для Висимского завода. Завод этот ему не был нужен позарез, но речка Висим давно и густо обросла скитами. Акинфий Никитич выдавал тамошних раскольников за своих работных, которые вроде как начинают большое дело. Пора было и вправду начать. Что ж, теперь появится повод оттянуть хлопоты ещё на год — без Левонтия Злобина плотину не воздвигнуть, а без плотины и завода нет.

— Обязую тебя всю наплавленную медь сдавать в казну по моей цене. А в Невьянск назначаю от себя доменного надзирателя. Я проверил твою руду, — Татищев кивнул на пробирный горн, — врёшь ты мне про выход чугуна!

Акинфий Никитич, стиснув зубы, отвернулся и уставился в окошко.

— А ещё я тебе урок определяю, — упрямо продолжил Татищев. — Весной пришлёшь мне под Благодать пятьсот землекопов и тое же число возчиков с лошадьми и телегами. На Нижний Тагильский завод свези для меня в амбар запас хлеба две тысячи пудов. Изготовь гвоздей, скоб и железных связей по реестру. И осенью доставь к Благодати три тысячи коробов угля.

— Это грабёж, капитан! — зло процедил Акинфий Никитич.

Он не прибеднялся, как обычно прибедняются заводчики в ответ на требования казны. Татищев и вправду перешёл черту: урон, который он наносил Акинфию Никитичу, просто остановит Невьянский завод, и всё. Акинфия Никитича словно столкнули в прорубь.

— Ты, Никитин, обязан казённому интересу пособлять!

— Да такой ли ценой?

— Оная цена есть пробуждение Благодати!

— Благодати ли? — усомнился Акинфий Никитич. — А не зависть ли твоя всему причина? Ты вчера от моей Царь-домны в восхищенье пришёл и Гришку Махотина сманивал, а сегодня изничтожаешь, чего взять не сумел!

Татищев надменно выпрямился во весь свой невеликий рост.

— Глупости мелешь, Никитин. Чему мне завидовать? Ты своим заводам служишь, а я державе, и ей до твоей новой печки дела нету!

Акинфий Никитич спускался по узкой лесенке внутри стены и думал, что все вокруг — Татищев, Бирон, брат Никита, императрица, раскольники — зажимают его, утесняют, хватают за руки. Да, он яростно отбивается. Но его оборона зиждется только на его собственной силе. Силе его духа. А очень бы хотелось обладать такой силой, над которой никакой власти не имели ни люди, ни судьба, ни Господь бог.

* * * * *

— Нет, Степан, мы не будем запекать твоего глухаря в костре, — сказал Савватий. — Наши костры не для этого, они — чтобы водоводы не промерзали.

В кожаном мешке у Чумпина был здоровенный глухариный бок; Чумпин подстрелил птицу по пути от своей деревни к Невьянску и сейчас хотел испечь добычу в углях. Костры, которые на улочках завода горели под ларями, обитыми по дну железом, казались вогуличу подходящим огнём.

— Ежели проголодался, так вот тебе пропитание.

Из горячей печуры в кирпичной стене домны Савватий вынул горшок с кашей — свой обед — и поставил на топчан рядом с Чумпиным.

В огромной и грузной туше доменной печи с тыльной стороны имелось узкое внутреннее помещение со скошенным сводом и без окон — казёнка. Здесь стояли топчаны и хранился разный инвентарь приказчиков и мастеров. В казёнке всегда было тепло: её согревала домна. Сегодня утром в казёнке Савватий и обнаружил спящего на полу вогула. Он напоминал кучу тряпья.

Как и все в Невьянске, Савватий слышал про Стёпку Чумпина, который привёл русских на гору Благодать, однако, понятное дело, не ожидал увидеть его на заводе, к тому же раненого. Стёпке в грудь вонзилась стрела. Впрочем, рана была неопасной: стрела еле проткнула толстую оленью шкуру гуся — вогульской зимней одёжки — и кожаную рубаху. Стёпка сам прижёг себе рану раскалённым на светильнике ножом и намазал какой-то дрянью из своих припасов; Савватий дал длинную тряпку, чтобы обмотать грудь.

— Яшка Ватин меня убил, — пояснил вогулич. — Яшка злой. Он Шуртана показал, а деньги Степан взял, я. Обида у Яшки.

— А на завод ты зачем приплёлся? — спросил Савватий.

— Как зачем? — удивился Чумпин. — Прятаться надо. Яшка опять меня убьёт, дальше. Я побежал, где Яшка не будет. Тут огонь, бог. Яшка на гору не ходил к богу, только отец мой ходил, Анисим, Яшка тоже сюда не придёт. А Степан может. Анисим умер, Степан бога кормил. Шуртана. Потом пришёл человек Акин-па, Шуртана унёс. Степан пошёл деньги брать. Акин-па не дал. Пусть человек даст. Он здесь, где огонь.

Чумпин доел кашу из горшка, тщательно облизал ложку, положил в горшок и протянул посудину Савватию. Масляный светильник озарял изгиб кирпичного свода-полубочки и ряд глубоких печур в стене.

— Расскажу тебе про Степана, про Шуртана, про Акин-па, — предупредил Чумпин, усаживаясь на топчане поудобнее.

— Больше не надо, — ответил Савватий. — Ты и так два раза рассказал.

Он уже разобрался в истории Чумпина — про умершего отца, хранителя горы; про Яшку, который продал русским обломки «липучего железа»; про то, как со святилища на горе кто-то из русских украл Шуртана, серебряного идола; про то, как офицеры Татищева всё же заставили Чумпина отвести их на заповедную гору и Татищев заплатил за гору, а Демидов рассердился.

— Хорошо слушать, — огорчился Чумпин. — Можно всю зиму.

Доменная фабрика работала без перерыва, а прочие заводские фабрики остановились на праздник — на Рождество. Гасить домну было делом долгим и сложным, раздувать заново — ещё дольше и труднее, поэтому огонь в домне горел с ранней осени до начала лета. Работные доменной фабрики толкали тачки с рудой к огнедышащему жерлу колошника и выпускали из печи поток расплавленного чугуна без оглядки на время года и церковные правила. Календарю домна не подчинялась, и богу — тоже.

Чумпин, рассказ которого Савватий не пожелал переслушивать, застыл в размышлении. Он был смуглый, светловолосый, скуластый, с двумя косами в расшитых бисером чехлах. Чёрствая кожаная рубашка-хумсуп, истёртые штаны из шкур, стоптанные няры на ремешках… Здесь, в кирпичной каморе доменной печи, вогул выглядел чужеродно, как дикий лесной зверь.

— Покажи мне огонь, — наконец сказал он. — Покажи, где камень тает.

До казёнки как раз долетели удары в фабричный колокол: это доменный мастер сзывал работных на пробой лётки.

— А ты, Стёпа, точно угадал, — улыбнулся Савватий. — Пойдём.

Зрелище текущего чугуна никого не оставляло равнодушным.

В казёнку домны раненый Чумпин проник через проём под водоводом и колёсную камору; он ничего не успел разглядеть и теперь оторопел. Под боком домны шумела вода на плицах колеса; лязгали и скрипели суставы механизмов; сопели, двигаясь в дыхании, клинчатые меха; словно сами собой перемещались могучие деревянные рамы и рычаги. Чумпин попятился.

— Сильный бог! — уважительно сказал он Савватию. — Очень сильный!

Савватий, улыбаясь, потянул его дальше.

Огромная домна, прошитая в стенах железными тягами, возвышалась будто кирпичный утёс и держала на своих плечах шатёр четырёхскатной крыши — его плоскости сходились на шее колошника. Самый длинный скат простирался над литейным двором, обширным, как крестьянское гумно. Из окон кровли на литейный двор текла вечерняя синева, но Савватий знал, что скоро её холодная мертвенность исчезнет в жарком живом зареве. Перед раззявленной пастью домны работные досками разравнивали насыпанный толстым слоем песок. Мастер Катырин особой деревянной рамкой чертил в песке длинные канавки для жидкого чугуна — изложницы. Савватий видел, что Стёпка Чумпин как-то потерялся в пространстве литейного двора.

— Камлать будут? — робко спросил он. — Еду ему давать? — Чумпин указал пальцем на домну. — Очень большой идол! Много еды есть будет!

— Не страшись, тебя не скормим, — ободрил Савватий.

Он поймал себя на мысли, что испытывает превосходство над дремучим вогулом. Не потому, что понимает суть доменной печи — в её сути хоть кто может разобраться, а потому, что причастен к сложному и прекрасному делу. Да, прекрасному. Лепестинья верно проповедовала о проклятии заводов, но безбожие не отменяло их величия и красоты. В этом и таился губительный соблазн, и Савватий, всё осознавая, поддавался ему против воли.

— Ну, всё! — распоряжался у домны мастер Катырин. — Давай, братцы!

К домне с ломом в руках уже шагал горновой. На нём был большой и опалённый кожаный фартук-запон; на ногах — деревянные башмаки с чугунными подошвами и кожаными голенищами; руки — в рукавицах-вачегах с длинными кожаными раструбами; на голове — круглая войлочная шапка с опущенным на лицо отворотом. Горновой выглядел как некое чудище.

— Он шаман? — забеспокоился Чумпин. — Он на горе Шуртана взял?

— Он не шаман, — ответил Савватий. — И твоего идола не брал.

Чуть пригнувшись, горновой, как в пещеру, ступил под свод — так называлось арочное устье печи. В глухом конце его перекрывал темпельный брус, а под ним находилась забитая глиняной пробкой лётка — жерло в горн, в нижнюю часть домны, куда стекал жидкий чугун. Горновой размахнулся и ударил ломом в лётку. Работные стояли вокруг печи и благоговейно ждали. Горновой ударил ещё раз и ещё. И лётка наконец сокрушилась.

Горновой стремительно попятился наружу: не успеет отступить — его обольёт чугуном. А вслед за ним из лётки побежала ослепительная струя жидкого металла. Она вырвалась из-под свода и, сияя, распалась на ленты по канавкам-изложницам. Из пустого воздуха над струёй вздулись клубы пара. Вместе с жидким металлом по литейному двору и по всему объёму фабрики раскатилась медовая волна немыслимого света. Этот свет не слепил, а словно пропитывал собой всё вокруг — песок и кирпичную домну, замерших людей, высокие стропила и пространство под кровлей. Он был нежным и ласковым, торжествующим и всемогущим, и невозможно было поверить, что такое ликующее блаженство исторг из себя суровый и грубый чугун.

— Шуртан!.. — потрясённо прошептал Чумпин.

— Что?.. — переспросил Савватий, словно очнувшись от прозрения.

— Шуртан так делал! Анисим на горе чувал лепил глиной, дрова там жёг, Шуртана просил, много еды ему! У Шуртана кер эльмынг — лёд в руке!

Чумпин разволновался:

— Железо в земле — зрелости нет! Щенок! Расти надо! Много зим, очень много! Столько жить нельзя! Шаман берёт железного щенка, в чувал его. А в чувале бог! Щенок у бога быстро растёт! Из чувала — пёс: у него зубы, когти!

Савватию стало жаль вогулича. Тот не знает, на что способен разум человека, и уповает на своих лесных демонов, которые сидят в глинобитных горнах-чувалах и доращивают железняк до железа, будто кутёнка до собаки.

— Мы, Стёпа, видишь, без колдовства справляемся, — сказал Савватий.

— Не-е, — Чумпин замотал головой. — Нет бога — нет дела.

— Залепляй! — крикнул от домны мастер Катырин.

Утроба печи опустела — чугун вытек, и работный повёз к своду тачку с сырой глиной. Горновой готовился залеплять лётку до следующего выпуска.

А в песке литейного двора остывали чугунные змеи. Сначала они были как жёлтое масло с чёрным задымлением шлака, потом начали багроветь и меркнуть. Работные с тяжёлыми палаческими топорами принялись рубить чугунные полосы на поленья. Топоры звенели, и от ударов полыхали искры.

Чумпин тяжело вздохнул. Савватий его понимал: все ощущают печаль и обездоленность, когда гаснет волшебное зарево ожившего металла.

* * * * *

Был сочельник, но Акинфий Никитич не пошёл на литургию, и пускай Татищев сочтёт его отсутствие в храме явным признаком уклонения в раскол. Что ж, семь бед — один ответ. Сейчас требовалось срочно поговорить с Гаврилой Семёновым, вождём всех невьянских раскольников.

— Татищев точно коршун напал, — сказал Акинфий Никитич. — Мстит за солдат убитых. Обязал уголь отдать. А без угля Невьянск встанет, как Тула.

На Тульском заводе вечно не хватало угля, приказчики перекупали его по ночам у казённых возчиков, но завод всё равно часто бездействовал.

— Получается, Гаврила Семёныч, что твои братья губят Невьянск. Из-за них Татищев осатанел. А я и так для твоих единоверцев на многие жертвы иду. Награды не ожидаю — отплатят работой для заводов. Но лиходейства уже не потерплю. Бежать-то из-под стражи можно, а солдат резать нельзя.

До сумрачной советной палаты сквозь заиндевелые окна долетал звон колокола Преображенской церкви, эхо шептало под расписными сводами. Семёнов сидел у стола боком, словно не желал соглашаться с хозяином.

— Думаешь, Акинтий, старой веры человек тех солдатов подобно татю ножом поразил, и в огнище тела кинул, и казематы отверз?

Акинфий Никитич не забыл, как в подземном ходе мужик набросился на него с топором. Смирение раскольников — басня. В душе Акинфия Никитича ворочался густой гнев на неблагодарность беглых, которых он спасал.

— Думаю, да, Гаврила Семёныч.

— Что ж, покличь Онфима, — хмуро предложил Семёнов. — Спытай его.

— Онфиме! — властно и громко распорядился Акинфий Никитич.

Слепой ключник появился в проёме арки и вдоль стены прошёл поближе, безошибочно угадав, где находится Акинфий Никитич.

— Что ты сказать мне можешь?

Дикое лицо Онфима, перечёркнутое повязкой, чуть перекосилось.

— Твоя баба ночью из покоев ухлестнула, — проскрипел он.

— Невьяна? — изумился Акинфий Никитич. — Зачем?

— Не спрашивал.

— Почему меня не разбудил?

— Твоя баба, не моя.

Акинфий Никитич шагнул к другой двери и рявкнул в глубину дома:

— Невьяна! Поди сюда!

Семёнов степенно разглаживал бороду. Онфим просто ждал. Акинфий Никитич безостановочно ходил вдоль стола. Его душа вздыбилась: что за тайны у Невьяны? К кому она бегала ночью? Татищеву наушничала? Или у неё полюбовник завёлся?.. Акинфий Никитич в ожесточении прихлопнул в себе чёрные мысли: сейчас Невьяна всё объяснит! Она не изменница!

Невьяна была спокойна и невозмутима. Для праздничной службы она оделась как в Питербурхе к приёму гостей: белая сорочка, шёлковый корсет, юбка с фижмами, роба с кружевами. Семёнов презрительно поморщился. А у Акинфия Никитича защемило в груди — такая Невьяна была красивая.

— Куда ты давешней ночью отлучалась? — напрямик спросил он.

Невьяна посмотрела на Онфима. Это ведь Онфим открывал ей двери… Невьяне стало страшно и душно, однако она ничем не выдала смятения.

— Арестантов пожалела, — не торопясь, сказала она. — Хлеб им понесла.

Акинфий Никитич даже растерялся. Он всё понял — и не понял ничего, но сердце омыло облегчением: дело не в полюбовнике и не в Татищеве! А Семёнов метнул из-под кустистых бровей острый взгляд.

— Там караваи в снегу валялися, — подтвердил он.

— А кто солдат зарезал? — надавил Акинфий Никитич на Невьяну. — Ты?

Акинфий Никитич доискивался уже не для себя, а для Семёнова. Не может быть, чтобы Невьяна, мирная баба, сотворила такое лютое злодеяние.

— Не резала я никого, — твёрдо отреклась Невьяна.

Акинфий Никитич победно хмыкнул: не выйдет, Гаврила Семёныч, вину единоверцев твоих на Невьяну свалить!

— Кто ж тогда их порешил, дева? — вкрадчиво дознавался Семёнов.

Невьяна вздрогнула от воспоминания: солдаты стоят в костре на коленях и горят живьём… Невьяна убрала со скулы прядь волос и тихо сказала:

— Солдаты те сами в костёр сунулись и сгорели дотла.

— Что?! — опешил Акинфий Никитич.

— Солдатам из огня блазнило. Заманило их. Они без воли покорились.

Семёнов выпрямился, блеснув глазами. Он тотчас обо всём догадался.

— Чушь говоришь! — не поверил Акинфий Никитич.

Невьяна ничего не ответила. Но внезапно заскрипел Онфим:

— По Невьянску демон гуляет. Из огня зовёт. Не первая она… Многие тоже видели. Многие и сожглись.

Акинфия Никитича пробрало ознобом. Прошлое, неведомое Невьяне и Семёнову, дохнуло на него мертвящим холодом. Опять, что ли, злые чудеса от Сатаны, как много лет назад случилось с первой плотиной в Невьянске?.. Или как было в Туле с колокольней, упавшей на могилу батюшки?..

— Да что творится на моём заводе? — яростно спросил Акинфий Никитич.

Онфим молчал — но он-то здесь при чём? Семёнов смотрел в пол.

— Гаврила Семёныч, отвечай!

Семёнов тяжело вздохнул, качая головой:

— Люди брешут, у нас демон рыщет по огню. Токмо это лжа.

— Не лжа, — возразила Невьяна. — Я в огне Лепестинью видела.

— Лепестинью?.. — впился в неё взглядом Акинфий Никитич.

Подземный ход… Раскольник с топором в руке хрипит ему в лицо: «Я не буду ждать, пока тебя Лепестинья покарает…»

Семёнов распрямился, задрав бороду, и зарокотал, как пророк:

— Сатана тень на ясный день наводит! Лепестинья не волхвует! Она не демоница! Не бродит она по огню и людей не губит!

— Она заводы прокляла, — с недобрым упорством возразил Онфим. — О том все знают. Сказала: «Кто у огня живёт, от огня и сгибнет».

Акинфий Никитич дёрнул ворот кафтана. Оказывается, у него за спиной чёрт-те что происходит… Тьма проникла в Невьянск, пожирает людей, как волк пожирает зайчат в гнезде, а он, хозяин, за своими бедами и заботами ничего и не заметил… И корень зла — неукротимая Лепестинья.

— Я уже десять лет про Лепестинью слышу, — сказал Акинфий Никитич. — Про ворожбу её и про ненависть к заводам тоже. Не знаю только, кто в кого обращается: она в демона или демон в неё.

Гаврила Семёныч поднялся во весь рост:

— Народу на языки узды нету, Акинтий, а Невьянке твоей аз не судья… Но чую, как дело было… Не Лепестинья всё затеяла. Невьянка твоя солдат заколола и казематы отворила. А про Лепестинью-демоницу — навет, коли и без того слухи витают! Иначе как же она Невьянку-то не утянула в огонь?

Акинфию Никитичу захотелось ударить Семёнова.

— Я упала, — сузив глаза, спокойно ответила Невьяна. — В снег уткнулась. И лежала, покуда костёр не сник и Лепестинья не исчезла.

— А казематы кто отворил?

Невьяне словно влепили пощёчину. Казематы отворил Савватий. Однако выдать его Невьяна не могла. Не могла. Она думала, что былая любовь давно уже угасла — а вот ведь что-то всё-таки тлело тайком… Нет, она не боялась за Савватия, хотя его не пощадили бы… Просто она не желала, чтобы Акинфий Никитич даже в мыслях соединял её и Савватия. Это как кремень и кресало. Ей не нужно, чтобы в её душе соперничали Демидов и Лычагин. Она ни в чём не провинилась перед Акинфием Никитичем, но не надо ему знать о её встрече с Савватием. Призрак из прошлого ещё хуже, чем демон в огне.

— Стража мёртвая уже была, — сказала Невьяна. — И я тюрьму отворила.

В палате повисла тишина. А потом Акинфий Никитич пнул по лавке, и та с грохотом повалилась. Лицо Акинфия Никитича как-то жутко потемнело и тяжко обвисло, глаза выпучились, ворот кафтана был надорван. Это плохо! Не следует холопам видеть бессильное бешенство хозяина!

В уме своём Акинфий Никитич отмёл всё лишнее: побег раскольников, гибель солдат, месть Татищева и преступление Невьяны. Осталось главное — демон. Дьявольская тварь шастала по Невьянску и угрожала заводу. Её надо изничтожить, изгнать, точно рогатую Коровью Смерть! А прочее — потом.

— Что ж… — утробно заговорил Акинфий Никитич, вытаскивая слова, как клещами вытаскивают кривые гвозди. — За побег арестантов и гибель солдат я с тебя, Гавриил Семёныч, вину снимаю…

Семёнов с достоинством поклонился.

— А вот демон — твоё упущенье. Оное отродье — месть мне за «выгонку» от твоих единоверцев. Больше-то некому его вызвать. Может, Лепестинья демона из пекла выманила, может, кто другой, страдалец какой-нибудь, — мне то неважно. Сам ищи ворожея. Однако ты обязан мой завод от прокуды раскольничьей отженить. Или я не стану выкупать ваших узников из обителей и Заречного Тына. Вот моё слово. Теперь ступайте отсюда!

Акинфий Никитич отвернулся к чёрному заиндевелому окну. Семёнов снова поклонился ему в спину и молча направился к двери. Онфим, держась за стену, двинулся за Семёновым. А Невьяна всё стояла у стола. В нелепой и громоздкой юбке с фижмами она даже сесть не могла.

Акинфию Никитичу казалось, что все его предали. Гаврила предал, когда выдал Невьяну: никому нельзя покушаться на женщину хозяина… И Невьяна предала его, когда украдкой сбежала в казематы. И раскольники предали, когда напустили демона. И Татищев — когда стал душить поборами. И государыня — когда дала волю Бирону… Лишь завод его не предаст. Дело надёжнее бога. Но завод — как лодка с пробоинами… Он, Акинфий Демидов, всё быстрее отчерпывает прибывающую воду, а лодка его всё равно тонет.

Не глядя на Невьяну, он ногтями сдирал иней со стёклышек окошка. Он понимал, что Невьяна не раскается, не попросит прощения, не станет искать мира. Может, за эту неуступчивость он её и полюбил? Сам был такой же.

— Там, под землёй, раскольщик меня зарубить хотел, — с горечью сказал Акинфий Никитич. — А ты их кормить пошла… Почему не объявилась мне? Думаешь, не дозволил бы? Тоже думаешь, что я — злой и заводы мои — зло?

Невьяна ничего не ответила.

* * * * *

В эту праздничную ночь Невьянск не спал. Во дворах лаяли собаки, в стойлах мычали растревоженные коровы и блеяли козы. По улицам бегали толпы разновозрастной ребятни: детишки останавливались под окнами домов и нестройно пели — колядовали, выпрашивая сладости. Взрослые и старики, сошедшиеся в гостях, с первой звездой садились за столы. А у молодёжи было своё гулянье на Святочном покосе: он раскинулся на правом берегу пруда за Ширшовскими и Песковскими выселками, за кладбищем, напротив раскольничьей Кокуйской слободы. Васька Демидов туда и правил санки.

— Напрасно ты меня взял, Василий Никитич… — вздыхал рядом с Васькой Гриша Махотин. — Только испорчу тебе всё…

— Да ничего не испортишь! — беззаботно улыбался Васька и встряхивал вожжами. — Царь-домну построил, а с девками, что ли, не совладаешь?

— То — домна, а то девушки… — страдальчески возразил Гриша.

— Я тебе пособлю, — щедро пообещал Васька.

Над ледяным прудом в высокой тьме светились созвездия, словно и небо тоже подёрнулось изморозью. Сияла чуть дымная по краям луна. Васькина лошадка фыркала, обиженная, что её погнали ночью. Свистели полозья.

Хитрый Васька утащил добропорядочного Гришу на разгульное веселье не просто так. У Васьки была важная цель, коварный замысел.

— Слышь, Гриньша, — сказал он. — Ты же вольный. Как запустишь свою Царь-домну, перебирайся ко мне под Благодать. Я завод на Баранче-реке ставить буду. Мне доменщик позарез нужен. А ты новую печь отгрохаешь — ещё больше, чем здесь, в Невьянске. Я с тобой в деле спорить ни о чём не стану. Сделаешь, как захочешь! Слава по всем заводам пойдёт!

— Я же, Вася, не за славу стараюсь… — смутился Гришка.

— Дак и я тебя не в бубен колотить зову!

— А прежний мастер чем тебе неугоден? Я человека теснить не хочу.

— Нет у меня доменщика никакого! — отмахнулся Васька. — Мне домны и горны сооружал Максимка Орловский, поляк, знаешь его? Он при казённом ведомстве в Екатеринбурхе служит. Мне его Вилим Иваныч на время дал.

Гриша знал, что Васька не дурак. На речке Шайтанке, притоке Чусовой, Никита Никитич Демидов, брат Акинфия Никитича, получил место с лесами и рудниками. Созидать завод Никита Никитич послал сына Ваську. И тот не подкачал. Хоть дядя Акинфий и не помог ему ничем, Васька сумел построить небольшое, но ладное производство: плотину с прудом, доменную фабрику, молотовую фабрику на три молота и четыре горна и пильную мельницу. Всё как полагается. И завод назвали Васильево-Шайтанским. Понимающие люди заговорили, что Васька Демидов с годами может превзойти самого Акинфия.

— Под Благодатью завод? — задумался Гриша. — На Баранче, где Ермак прошёл? Не шибко ли далеко от Шайтанки твоей?

— В том и дело! — Васька поскрёб башку. — Хочу убраться с Шайтанки!

— Почему? — удивился Гриша.

— За мной там шайтан гоняется.

— Как это? — обомлел доверчивый Гриша.

Санки катились мимо заваленных сугробами тёмных выселков. Васька рассмеялся, будто вспомнил, как с девкой полюбился.

— Речка-то у меня почему Шайтанка называется? Потому что на месте завода раньше башкирцы жили. Ну, я и отселил их от себя подальше — на Иткульское озеро, знаешь такое? От Екатеринбурха наполдень сотню вёрст. Обещал башкирцам на сабантуй кажный год конину присылать, а старикам ихним подарить красные кафтаны. Только наврал. Денег-то у меня нету.

— Нехорошо, — заметил Гриша.

— Ясно, что нехорошо… Вот они на меня и вызверились. Велели своему шайтану, чтобы тот меня самого в красный кафтан нарядил — ну, кожу с меня содрал от горла до колен.

— Святы Господи!.. — ужаснулся Гриша.

— Шайтан меня дважды чуть не догнал. В Шибатином логу я ему чуть не попался и на речке Решётке. Я верхом ехал, а вокруг в лесу как давай выть, хохотать, скрипеть, стучать и улюлюкать!.. И сам шайтан из кустов на меня ломится — морда козлиная, весь в шерсти!.. Еле я спасся!

— Я тебе молитву обережную подберу, — взволнованно сказал Гриша.

— Да куда мне молитва-то? — отмахнулся Васька. — Лепестинья говорит, что на заводах у нас Христа нету. Потому я и намылился на Баранчу удрать: там шайтан меня не достанет. Надоело оглядываться.

Впереди показался Святочный покос. На нём горели костры, суетились люди, стояли лошади, запряжённые в сани-розвальни.

— Я уже всё придумал, Гриньша! — воодушевлённо поделился Васька. — Летом мне Татищев бумагу подписал, а деньги я у дяди Акинфия выпрошу!

— А работных где возьмёшь?

Васька азартно сдвинул шапку на кудлатый затылок.

— Слышал, что дядя Акинфий построит под Тагилом скит для отца дяди Роди Набатова? И я тоже построю скит — для Лепестиньи! К ней бабы сразу налипнут, а за бабами и мужики подтянутся! Вот и народ мне!.. Всё по добру сделаю, Гриньша! Давай со мной в товарищи! И завод у нас будет, и девки, потому как за Лепестиньей самые отчаянные бегут, которым молодец нужен, а не венец и отчее благословение! Любиться — не перелюбиться!

— Свальный грех расплодишь! — охнул Гриша. — Лепестинья — еретичка!

Санки доехали до табора, где стояли и другие лошади — под попонами и с торбами на мордах. Все ездоки были у костров.

— Я, Гриньша, по-нашему, по-чугунному рассуждаю, — вылезая из санок, сказал Васька. — Лепестинья у меня на заводе почти год прожила. Хорошая она баба. От веры не отступница, я сам видел. Христа почитает, любовь проповедует, людей спасает, души не губит — значит, всё правильно!

— Она канон отринула! — обиженно возразил Гриша.

— А что канон? Сколько ваших вероучителей сначала по старому обряду молятся, потом, когда поймают их, в никонианство склоняются, потом сбегают от властей, покаяние приносят и к вере Аввакума возвращаются — и ничего! Молонья их с небес не бьёт, кресты в руках не обугливаются, лики на иконах от них не отворачиваются! Значит, не в каноне сердцевина!

Рождественское гулянье на Святочном покосе завела сама Лепестинья. Она говорила, что зимняя Коляда вроде летнего Купалы: играй — сердце утешай, только в пруд не надо нырять. Святочный покос расчищали от снега и разжигали высокие костры, водили хороводы вокруг огня, пели, плясали, толкались в шутку, устраивали беготню — парни ловили и целовали девок. Кому повезёт — любились в санях под полстями. На это Васька и надеялся.

А Гриша, воспитанный родителями строго и набожно, совсем потерялся в суете. Все вокруг смеялись, кричали что-то, чем-то были увлечены — лица, руки, пламя, движение, и Гриша, ничего не понимая, готов был заплакать. Но Васька его не бросал. То и дело здороваясь с кем-то, дружески хлопая парней по плечам, хватая девок за шубейки, Васька не забывал о Грише.

— Гляди, Гриньша, какие девки весёлые да бойкие! — восхищался Васька. — Лепестиньи выученицы! Где Лепестинья — там завсегда радость и любовь!

Гриша, робея, уже сожалел, что согласился поехать с неугомонным и приставучим Васькой. Он с тоской смотрел на пруд. Вдали за ледяным полем под звёздами виднелась заострённая спичка Невьянской башни, а рядом с ней светилась красная искорка — факел заводской трубы: там в очередной раз выпускали из домны чугун. А напротив Святочного покоса, на левом берегу, темнели громады раскольничьих хоромин — большие крытые подворья Кокуйской слободы и «стая» матушки Павольги, и в них мерцало: это шла рождественская служба, всенощное бдение. Жизнь за прудом была Грише привычна и понятна, а здесь, на покосе, — грех и позор.

Два парня боролись в кругу гогочущих зевак. Миньша Кузнецов плясал вприсядку с балалайкой, и ему хлопали. Кто-то за кем-то гонялся, кто-то с кем-то целовался. Толпа девок, визжа, перебрасывалась снежками с толпой парней. Мимо за руки за ноги протащили Алексашку Лыкова и метнули в сугроб. В санном таборе на розвальнях шевелилась наваленная куча тулупов.

— Василь Никитич, прыгать будем! — прозвенел откуда-то девичий голос.

Васька подтолкнул Гришу:

— Давай в ряд!

Гриша не успел опомниться, как его повлекло, и он очутился в хороводе. Гриша стеснялся, пытался выкрутиться из общего веселья, но ухватили его крепко, и никто не обращал внимания на его неуклюжесть. Он подчинился, и вскоре ему полегчало: хоровод — хоть какой-то порядок. Парни и девки цепочкой мчались вокруг пылающего большого костра и пели:

— Коляда, Коляда, Вифлеемская звезда!

Коляда, Коляда, в речке чёрная вода!

Гриша почувствовал, что растворяется в головокружительном потоке, теряет связь со своей привычной жизнью. Сейчас и вправду всё стало можно и ни в чём не было укора совести. Пламя озаряло восторженные лица, и сердца тоже загорались: девки сбросили шубейки и тулупчики — и хоровод, как летом, пестрел платочками и сарафанами. Рядом что-то орал Васька.

— Коляда, Коляда, повстречайся, молода! — пел хоровод. — Коляда, Коляда, рассыпайся кто куда!

И хоровод рассыпался, будто лопнул. Гриша понёсся, ничего не понимая. В голове всё мельтешило и сверкало, хотелось скакать и вопить. Парни ловили девок и обнимали; девки отбрыкивались; клубилась снежная пыль; всё перепуталось в суматохе; огонь свирепо взмывал вверх; свет от костров сикось-накось перекрещивался с чёрными тенями полночи.

Девки, хохоча, собирались в табунки и дружно отбивались от парней. Гриша еле сообразил, что сейчас начнётся самое главное: прыжки через огонь. Ради этого озорства всё и затевалось. Там, в табунках, те девки, которые не боялись и не стыдились, скидывали сарафаны, оставаясь в одних нательных рубашках, и напяливали берестяные личины — чтобы парни не опознали. А потом табунки расступались, и прыгуньи с личинами стремглав летели над измятым снегом к ярким кострам. Они высоко задирали подолы, чтобы не мешали бежать, и быстро перебирали голыми ногами. Гриша, открыв рот, смотрел на это чудо. Рывок — и девка птицей исчезала в пламени.

Конечно, она выскакивала с другой стороны костра. Выскакивала — и тотчас рвалась в ближайший табунок под защиту, а парни заполошно метались, пытаясь её сцапать. Если поймают — будет всё, на то и Коляда нужна. У Лепестиньи она означала вольную любовь, потому как праздник Коляды есть святое Рождество, а люди рождаются от любви мужика и бабы.

Васька рыскал у костров, шарахался из стороны в сторону и наконец дождался удачи. Девка в широкой и круглой личине выпорхнула из огня — гибкая, стройная, ловкая, будто белка. Нелепая берестяная мордища казалась потешной, как у ребятёнка: дырки для глаз, серпом вырезанная пасть. Ваську насквозь пронзило острое и жгучее понимание — она, точно она, такая ему и нужна!.. Васька вразмах растопырил руки, преграждая путь. Но девка чутко увернулась, словно язык пламени под ветром, и ускользнула Ваське за спину.

Васька закрутился на месте — девка исчезла, будто провалилась!.. Да нет же, вон там эта прыгунья — берестяная личина светлеет ему уже издалека. Распихивая встречных, Васька ринулся вдогонку за юркой чертовкой.

А она и не старалась спрятаться в девичьих табунках — она дразнила, кружила Ваську, мелькая то в одной стороне, то в другой. Но Васька видел её везде, в любой кутерьме — будто свечу во мраке. И уже ничего не замечал вокруг: ни снующей толпы, ни приятелей, ни подружек. Он толкался среди шумного народа, выискивая девку с личиной, словно вся жизнь его сошлась на этой неведомой прыгунье, и ему делалось всё веселее и веселее.

Прыгунья появилась возле одного из костров и замерла — теперь Васька перекрыл ей все возможности бегства. Она стояла перед огнём, оглядываясь, готовая, кажется, тотчас превратиться во что-то невесомое и неосязаемое, во вспышку света, и Васька тоже застыл, угадывая, куда этот свет полыхнёт.

— А ну-ка удержи меня! — задорно крикнула девка из-под маски.

Кто-то вроде повис у Васьки сзади на плечах, и Васька взбешённо трепыхнулся, высвобождаясь. Никто не помешает ему завладеть проворной беглянкой!.. А она безмятежно и легко засмеялась — засмеялась берестяная личина, растягивая прорезанный рот и щуря дырки прорезанных глаз.

Васька двинулся к дерзкой девке напролом сквозь толпу. Однако перед ним вдруг очутился Гриша и упёрся руками ему в грудь.

— Васька, это шайтан твой тебя нашёл!.. — простонал Гриша.

— Боишься, да, развисляй немытый? — отступая, лукаво крикнула девка.

Ударом в ухо Васька без колебаний сшиб Гришу на снег.

Девка отступила ещё на пару шагов, погружаясь спиной в огонь костра.

— Иди за мной, Васенька! — велела она.

И Васька не остановился бы… Однако берестяная личина на девке загорелась, начала корёжиться, кусками истаивая в пламени, и Васька увидел длинную козлиную морду в чёрной шерсти, лохматые уши и выгнутые рога.

— Иди ко мне! — девичьим нежным голосом позвало чудовище.

Гриша вцепился Ваське в ноги, и Васька упрямо поволок его к костру.

А чудовище внезапно повернуло голову набок, прислушиваясь к чему-то вдали, и без слов мгновенно растаяло вихрящимся клубом дыма.

По льду пруда к Святочному покосу плыл еле различимый перезвон курантов Невьянской башни.

Глава восьмая

Превыше всего

Зимой бывает такая погода, когда в воздухе висит невидимая ледяная пыльца и под ярким солнцем всё словно расплывается в сияющей дымке. Плыла в лазури неба золотая Лебяжья гора; нетронутой чистотой, как свежая ровная скатерть, блистал заснеженный пруд; заиндевелую башню охватило сказочное мерцание; над заводом стоял белый и фигурный столб дыма; вокруг туманного светила радужно лучился иконный нимб.

— Может, не возвернусь я с Благодати, — щурясь, сказал Злобин. — Тамо ить не в полатах обитать придётся, а в полатках. А я ослаб на простуду.

Леонтий Степаныч, старый плотинный мастер, прожил на Урале почти сорок лет, а всё ещё окал, как в юности. Родом он был из-под Вологды.

— Ты, дядя Левонтий, конечно, в крепости, но откажешься ехать — хозяин тебя не принудит. Ты уже отработал своё. Ты не обязан живот положить.

— Како не обязан? — удивился Злобин. — Обязан! Заводское дело же!

Татищев забирал его на закладку заводов под гору Благодать. Не глядя на праздничный день, Злобин вызвал Савватия к вешняку, чтобы объяснить про новый водяной ларь до рудного двора, про плотину, пруд и всё прочее.

— А мне-то почему? — спросил Савватий. — У тебя же сын есть.

— Ондрейка молодой, глупой. А ты — сам механической мастер. Должон понимать, что пруд с плотиной — тоже машина, токо сооружона из натуры, а не из железа. Она божье движение вод в заводскую роботу претворяет.

Злобин был первым помощником ещё у Никиты Демидыча, и Акинфий Никитич говорил, что Злобин для заводов — это Бог Отец Саваоф. Акинфий Никитич построил в Невьянске хоромы для Леонтия Степаныча, произвёл его в приказчики и назначил жалованье в тридцать рублей, но записал в свои крепостные, чтобы никто не отнял у него мастера. Злобин не возразил.

— Робочие прорезы в плотине ото льда прочищай пешнями кажно утро, — поучал Злобин. — Пешни в караулке, ключ от неё — у Егорова. Быки пред вешнячным двором весной укосинами укрепи, по два бруса клином. Иначе их льдом сомнёт и вешняк закупорит, и пруд поверху может хлынуть.

Вешнячным двором называлось пространство перед главным прорезом плотины — вешняком. От всякого речного мусора это пространство было огорожено сваями, а в паводок от льдин и плывущих деревьев разъятый проём вешняка защищали быки: врытые в дно треугольные срубы. Сейчас они уныло торчали надо льдом, как заиндевелые носы утонувших кораблей.

Откуда-то из недр зипуна Леонтий Степаныч достал помятую тетрадь.

— Вот тебе, Совватей, первейшее наставленье, — он потряс тетрадью у лица Савватия. — Держи. Это моя изография Невьи, фогельрись по-вашему.

Савватий раскрыл тетрадку, закапанную воском. На страницах Злобин начертил план пруда и карту всей реки Нейвы, которую Леонтий Степаныч называл «Невья», как привык ещё при Никите Демидыче.

— Всё ногами своими промерил, все заводи и западины обозначил и притоки главные — Горелку, Шуралку и Поскоку. Пущай Окиньша-то не забывает гонять по берегам Артамошку и подручников евонных, чтобы на устьях ломали у рыболовцов ихни загородки и заколы. А самое наиважное — тут смотри. — Леонтий Степаныч поплевал на палец и перевернул несколько листов. — Невьянский-то рости должон, и аз местичко сыскал для верхнего завода. Коли нову плотину отсыпать возле Слюдяного камени, получится другой пруд, и его можно прокопом с Таватуйским озером соединить. Тако море сообща разольётся, что вовеки не оскудеет, хоть три завода ставь. Это, Совватей, мой смёртный подарок Окиньше. Ноне ему то не надобно, однако ж время подойдёт — потребуется, ты и скажешь. Не потеряй чертёж.

Савватий посмотрел на старика, который хотел строить плотины даже с того света. Глаза у Злобина были истраченно-прозрачные, но зоркие.

Леонтий Степаныч возвёл дюжину плотин для демидовских заводов. Генерал де Геннин выпросил Злобина у Акинфия, чтобы соорудить плотину для Екатеринбурха. Своему плотинному мастеру генерал приказал во всём подчиняться Злобину, а потом в награду вручил Злобину золотой перстень.

— А теперь сюды поди, — позвал Леонтий Степаныч, забираясь с разметённой дороги в сугроб на обочине. — Замечаешь наледь на отсыпи?

Отсыпью назывался пологий склон плотины, обращённый к пруду. Весной на него с пруда, как живые, выползали груды поломанных льдин. Савватий обратил внимание, что снег на осыпи в одном месте поблёскивает.

— То просасывать плотину стало, — пояснил Злобин. — Уж не упомню, ряж тамо иль свинок, тридцать лет назад укладовал… Токо проело его.

Основой плотины, её костяком, служили бревенчатые срубы — плотные ряжи и решётчатые свинки. Савватий знал, что такое строение для заводских плотин придумал Леонтий Злобин — придумал уже давно, когда переделывал прорванную паводком плотину воеводского Невьянска. Поперёк речной поймы выкапывали ров; в него забивали сваи; на сваи насаживали срубы — те самые свинки и ряжи; из срубов во рву получалась стена вроде острожной; стену забивали глиной с камнями; трамбовали всё тяжеленными пестами на копрах; сверху засыпали землёй и наконец бутили заводской скат плитняком.

— Ежели я с Благодати не вернусь, то в межень здесь надо конаву откопать саженей десять в длину и глобиной сажени две, затем заколотить её глиной. Будет подземный заслон, коий оборонит плотину от прососа. Ты уж проследи, Совватей. Я такими заслонами башню от паденья уберёг.

Савватий поневоле глянул на башню: её очертания словно подрагивали в солнечной синеве; пылали на кончике шпиля «двуперстная ветреница» и «молнебойная держава». За башней, за линией крыш Господского двора, словно волшебный лес, высились белые столбы печных дымов Невьянска.

— Расскажи про башню, — попросил Савватий. — Никто ведь не знает толком, что там с ней приключилось и как вы дело уладили.

— Про башню? — хитро улыбнулся Леонтий Степаныч.

Башня начала клониться лет пять назад. Курантов на ней тогда ещё не было, поэтому доступа в башню Савватий не имел и вся история с уклоном осталась для Савватия тайной.

— Башню ещё Никита Демидыч затеял, — сказал Злобин. — Знамение ему явлёно было, что ли… Он сам место выбрал. Я говорил — не надобно там, да он не внял, торопился до скончания живота успеть, грехи, видно, замаливал. А зодчий, Ванька-то Нарсеков из Хлынова, меня и подавно не слушал…

Певучая, какая-то прадедовская речь старого мастера для Савватия звучала округло, будто с лёгким звоном катились кольца из серебра.

До смерти Никиты Демидыча зодчий Нарсеков построил палату и столп-четверик. Никто, кроме Злобина, тогда ещё не знал, что кирпичную громаду башни воздвигают над подземными ручьями. Но первые годы башня стояла прямо. А потом Акинфий Никитич уже с другим зодчим, с Костянтином Солминым, довершил дело отца, увенчал четверик восьмериками с шатром, и башня от их тяжести принялась медленно заваливаться: люшки — сваи под фундаментом — неудержимо просаживались в полужидкие, ползучие пески. Подвал башни вершок за вершком затопило чёрной холодной водой.

Акинфий Никитич спохватился лишь после визита поручика Кожухова, который искал в подвале башни мастерскую по чеканке фальшивых денег. Акинфий Никитич приказал Леонтию Злобину исправить беду. По своему плотинному ремеслу старый мастер лучше всех прочих понимал, как слагаются земные пласты. И Злобин взялся за дело. Он пробил разведочные «дудки» рядом с башней и выяснил пути глубинных течений. Выпрямить башню обратно Леонтий Степаныч не мог, но обещал остановить уклон.

— Ручьи-то подземны в песках хрящёвых на сторону николи не отвесть было, — улыбаясь воспоминанию, рассказал Савватию Леонтий Степаныч. — От плотины под Господским двором ниже хрящёв пласть широконько на скат простёрлася, так что наверх вода не подымется, а где острожны городни поставили, тамо в недре был вроде как берег крутой, уступ из суглинка и костыги. Словом, ручьям глубинным ход токо сквозь люшки башенные… И я решил тоё ручьё всё воедино сплести в цельну речку — как верёвку из ниток свить, да и пропустить её через подвал, продеть под башней…

Сначала требовалось подготовить подвал. Воду из него вычерпали, всё высушили кострами и сложили из прокалённого кирпича в два слоя новый короб подвала — пол и стены: так, чтобы ни малейшей щёлочки для воды не нашлось. В противостоящих стенах проделали два отверстия и между ними соорудили кирпичный жёлоб — рукотворное русло для будущего потока. А уже за башней протянули под землёй до пруда лиственничную трубу.

— Почему же в подвале не труба? — спросил Савватий.

— Окиньша тако повелел.

Потом, согласно разметке Злобина, землекопы отрыли по Господскому двору наискосок две глубокие канавы, заполнили их глиной и утрамбовали. Канавы концами сходились на башне. Они служили подземными плотинами, которые своим объятием сгребли ручьи в общий водоток и направили его в подвальный жёлоб. Обезвоженные недра под башней окрепли, окостенели, уплотнились, и башня перестала тонуть в земле — падение остановилось.

Савватий был искренне поражён свершением Леонтия Степаныча. Он снова посмотрел на башню, спасённую старым мастером. Башня победно сияла. А под ней, значит, текла сквозь тьму неведомая людям речка.

— Ты волшебник, дядя Левонтий, — сказал Савватий.

— Не-е, — весело возразил Злобин. — Мастеру волшебство за обиду.

* * * * *

В этом году Рождество Христово пришлось на воскресенье, и в храме служили по чину Василия Великого. Акинфию Никитичу было и душно, и тесно, однако он выстоял всю литургию, чтобы Татищев не цеплялся к его вере. Народу набилось изрядно: приказчики из никонианцев тоже опасались подозрений горного командира. Акинфий Никитич крестился и разглядывал резные чины иконостаса. Невьяна заняла место поодаль от него; сегодня она оделась не так пышно, как вчера. К ней сразу пристроился Васька Демидов и время от времени что-то шептал на ухо. Поп прочитал «Отце наш» и начал причащать. Акинфий Никитич уступил первенство Татищеву — уважил гостя.

Татищев, кутаясь в епанчу, ожидал его у крыльца храма. Акинфий Никитич не спеша, напоказ три раза осенил себя знамением в три перста. Народ обтекал его с обеих сторон. Татищев нетерпеливо дёрнул щекой.

— Никитин, надо потолковать о брате твоём, — сказал он, — о цегентнере.

— А что неладно с цегентнером? — взъерошился Акинфий Никитич.

В борьбе со старшим братом Акинфием ревнивый Никита Демидов ещё лет десять назад метнулся в Берг-коллегию на казённую должность — стал цегентнером, сборщиком налогов. Дурак. Он думал, что через Берг-коллегию сможет прижать непреклонного Акинфия, а вместо этого должен был драть долги с тульских заводчиков и в итоге перессорился со всей Тулой.

— Да с ним давно неладно, — усмехнулся Татищев. — Ежели точнее, то со всем вашим семейством. Со времён Выи ты гонителем брата слывёшь.

Татищев намекал на дела 1720 года. Он тогда только-только возглавил горное правление и сразу ухнул в заваруху с Выйским заводом. Мало того что Акинфий строил там доменные печи вместо медеплавильных горнов, так ещё и Никита, младший сын комиссара Демидова, написал донос, что отец и старший брат обманом увели Выйскую рудную гору у какого-то мастерового, который нашёл её сам и первым подал прошение, а Татищев, мол, ту бумагу злодейски похерил за взятку от Демидовых. Укрощая Акинфия, Татищев одновременно доказывал, что чист, что не брал денег, а гора и вправду объявлена комиссаром. Татищев тогда готов был убить всех Демидовых.

А причина заключалась в Никите Никитиче. Батюшка уже восемь лет как выделил его из своего хозяйства, отдал в Туле усадьбу и винокуренный завод, однако Никита хотел на Урал. Хотел туда, где отец и старший брат вырастали до небес. Никиту-младшего терзали зависть и ревность. Ну и жажда богатства, конечно. Он, Никита, всегда был с червоточиной. И он состряпал донос. Если начальство поверит, то отдаст рудную гору на Вые дураку-мастеровому, а Никита потом её выкупит. Капитан Татищев еле разгрёб эту кучу демидовского дерьма. Выйскую гору присудили всё-таки комиссару. Её стали называть Высокой; поначалу под ней задымил Выйский завод, а вслед за ним вздыбил трубы могучий Нижний Тагил. Но ни батюшка, ни Акинфий не простили Никите-младшему подлой уловки.

Из тех событий Акинфий Никитич сделал важный вывод: кто ближе — тот и опаснее. Поэтому никого нельзя подпускать вплотную к себе, особенно брата Никиту. И он держал Никиту в отдалении — даже в тульских делах. А Никита всё равно лез к нему, получал отпор и бесконечно жаловался.

— Мне плевать, кем я слыву, — Акинфий Никитич пожал широкими плечами. — Собака лает — ветер носит. А мои заводы цветут и множатся.

Народ почти разошёлся от церкви, и Акинфий Никитич увидел возле крыльца племянника Ваську. Тот уныло топтался, опасливо поглядывая на дядю и горного командира. Рядом стояла Невьяна в меховой душегрейке.

— В твои семейные дела, Никитин, я соваться не буду, — сказал Татищев. — Но слово замолвлю. Цегентнер, брат твой, — сутяжник. И мне его рожей любоваться не в радость. А вот сын у него — добрый заводчик. Помоги ему.

Акинфию Никитичу тоже нравился племянник, но признаваться в том не следовало. Акинфий Никитич надменно приподнял бровь:

— И чем же Васька хорош, капитан?

— Завод построил — и оное немало для его лет. И плутней не затевает, не то что ты. Он всем в пользу и казне тоже. Дай ему развернуться, Никитин.

— А то что? Снова из меня перья выщипывать начнёшь?

Татищев поморщился.

— Ты не вьюноша, Никитин. Старших сынов ты от дела отстранил. А младший сын — ещё отрок. Помоги племяннику сегодня, а завтра он твоему наследнику поможет. Он благодарный. Однако ж спорить я не буду.

Татищев закинул на голову колпак епанчи и пошагал прочь.

Акинфий Никитич ещё подумал, подрагивая подбородком, и зыркнул на Ваську: ладно, подойди! Васька подбежал торопливой рысцой. Был он какой-то неуверенный, помятый, глаза красные, словно пьянствовал всю ночь.

— Говори! — приказал Акинфий Никитич.

Судя по всему, Васька заранее заготовил жалобную речь.

— Батюшка мой — брат тебе, дядя Акинфий… — начал он.

— У моего кармана братьев нету! — грубо оборвал его Акинфий Никитич. — Не нуди! Чего надобно тебе?

— Надобно в долг на три года пять тысяч для Баранчинского завода, — тотчас объявил Васька, глядя на Акинфия Никитича собачьими глазами.

Акинфий Никитич молчал — тяжело и напряжённо.

— Помню, что ты моего батюшку на свои горы не пускаешь… Бог тебе судья. Но клятву даю, что батюшкиных проказ я повторять не буду…

Никита-младший лез на Урал настырно, как вороватый кот в погреб со сметаной. Пять лет назад он бегал по Берг-коллегии, надеясь заполучить место на речке Сысерти; Акинфий Никитич уговорил генерала де Геннина не отдавать Сысерть Никите и самому построить на ней казённый завод. В злой досаде Никита купил на Каме у купца Тряпицына Давыдовский заводик — и разорил его за три года. Тогда Никита нацелился на земельные отводы брата по речкам Ревде и Шайтанке: не слишком ли богато Акинфию иметь сразу два пустых места? В Коммерц-коллегию полетел очередной донос. И генерал де Геннин решил уступить. Речку Шайтанку горная власть всё-таки отдала Никите. Налаживать завод Никита отправил сына Ваську.

Акинфий Никитич смотрел на Ваську — и узнавал себя в молодости. Он тоже был где надо — настойчив, где надо — почтителен. И про Ваську он не обманывался: ежели требовалось быть жёстким или коварным, Васька был и жёстким, и коварным, иначе не построил бы свою крепкую Шайтанку. Но злобы, изменничества и алчности Васька в себе не таил, это уж точно. Акинфий Никитич даже завидовал, что Васька — его племянник, а не сын.

Порой Акинфию Никитичу хотелось отнять его у брата, как брат отнял у него сына Прошку. Тот жил в Туле при матери и бабке, и Никита Никитич подмял его под себя, женил на родственнице своей жены. Прокофий перенял от дяди всё самое худшее; иной раз Акинфий Никитич задавался вопросом: Прошка-то его ли сын? По наущению дяди взбалмошный Прошка тоже полез на Урал, написал горному начальству прошение, чтобы ему отдали казённые Алапаевский и Синячихинский заводы. Это прошение Акинфий Никитич заворотил взяткой. Старшего сына он отгонял от Урала так же беспощадно, как и младшего брата. Может, отыграться у Никиты, пригревая Ваську?..

Невьяна издалека наблюдала за разговором дяди и племянника.

— А зачем тебе, Василий, завод под Благодатью? — уже мягче спросил Акинфий Никитич. — Неужто в своих палестинах рудного гнезда не сыскал?

Васька как-то странно заелозил внутри расстёгнутого тулупа.

— На Чусовой-то ко мне чего-то шайтан привязался… — с трудом сказал он. — Башкирцы натравили… Попробую сбежать…

На Акинфия Никитича словно дунуло холодом — не земным, бодрым и здоровым, а подземным, рудничным, мертвящим. Акинфий Никитич понял: Ваську увидели. Отметили. Акинфий Никитич по себе знал это чувство. Ему стало пронзительно жаль славного парня. Лучшее, что следует сделать для Васьки, — это отвадить его от горных заводов, от демонов, которых заводы извлекают из недр вместе с железной рудой. И неважно, на какие свершения способен Васька. Неважно, какое возмездие заслужил брат Никита. Ваську ещё можно уберечь. Себя Акинфий Никитич не уберёг, а Ваську ещё мог.

— Не дам я тебе денег, — надменно сказал Акинфий Никитич. — Забудь про заводы. Уезжай в Тулу к отцу, а меня больше не тревожь.

Васька едва не заплакал. Акинфий Никитич отвернулся и пошёл к дому.

* * * * *

Рассерженный разговором с Васькой, Акинфий Никитич потребовал кошёвку и вместе с Артамоном поехал на Быньговский завод. Невьяна вышла проводить, но Акинфий не оглянулся на неё и не помахал рукой.

Уже сгущался вечер. Башня ярко покраснела. По лестнице крыльца там бегали растрёпанные солдаты, что-то таскали туда и обратно. Невьяна увидела, что к башне шагает Савватий. Наверное, идёт заводить куранты.

Савватий и вправду направлялся на звонницу. Подобно домне, часы не признавали божьих правил о буднях и праздниках, о трудах и отдыхе. Они даже смерти не признавали: когда Савватий умрёт, их будет заводить кто-то другой. Часам нельзя останавливаться, иначе в них не будет смысла.

Савватий думал об этом, поднимаясь с яруса на ярус, выше и выше. Бог создал всё, но создал так, чтобы работало само собой, без него. Божий мир — бесконечная машина. В действие её приводят силы стихий: течение вольных вод, полёт ветров, тяжесть земли и преображающий жар пламени. А мастер — он как бы малый бог. В бесконечной машине большого бога он отыскивает пригодное место и встраивает в него свою малую машину: плотину с прудом или доменную печь, водяную мельницу или паруса корабля… Но опасность в том, что малый бог, пускай и созидатель, уже богоборец. Уже язычник…

Савватий крутил рокочущий ворот курантов, наматывая на дубовый вал длинную цепь с гирей на конце, и не услышал скрипа ступеней под ногами Невьяны. Невьяна появилась будто видение, будто напоминание о чём-то потерянном — о большом боге для мастера или о любви, что ускользнула из судьбы, как рыба из невода. Восьмигранную часовую палатку с круговыми окнами закат залил странным и тревожным светом: малиновое зарево угасающего дня смешалось с синевой подступающей ночи.

— Ещё не бывала здесь, — оглядываясь, произнесла Невьяна.

Не отвечая, Савватий продолжал крутить рукоять.

Невьяна тихо прошлась по часовой палатке, рассматривая механизм курантов, гибко наклонилась под осью, протянутой к бланциферной доске.

— Хочу попросить тебя, — наконец сказала она, — не выдавай никому, что это ты давеча раскольников из каземата освободил. Не выдавай, что был там в ту ночь. Я на себя взяла вину перед Акинфием Никитичем и Семёновым.

Вал погромыхивал, чуть звенела цепь, пощёлкивала шестерёнка.

— А в чём причина? — спросил Савватий.

Невьяна встала у заиндевелого окна, подышала на стекло и протёрла маленькое прозрачное глядельце, пылающее от солнца.

— Не надо Акинфию Никитичу знать, что мы виделись ночью и тайком.

Савватий смотрел на Невьяну с печалью и нежностью. Невьяна не оборачивалась. Она сказала всё, ради чего пробралась сюда, на башню, но почему-то не уходила. И оба они молчали, словно предпочли просто переждать то время, которое люди обычно переводят в пустые слова.

— Присядь, — предложил Савватий.

Невьяна поколебалась, но присела на скамеечку. Савватий снял рычаг, убрал его за механизм часов и принялся растирать замёрзшие ладони. Он понимал, что ему не следует разговаривать с Невьяной — зацепит душу, куда-то потащит, разорвёт жизнь… Но что ему эта жизнь? В ней нечего беречь.

— Ты счастлива, Невьянушка?

Невьяна подняла глаза, изучая Савватия. Она уже разузнала, что с ним произошло, а ей хотелось увидеть, каким он стал. Там, у костра, в котором сгорели два солдата, она встретила совсем не такого Савватия, какого себе вообразила. Не сломленного своей бедой, не смирившегося с поражением.

— Я счастлива, — ответила Невьяна.

Савватий грустно усмехнулся:

— Зачем же тогда ты здесь?

И вправду — зачем? Ежели она верит в своё счастье, то зачем скрывать случайную встречу, принимая на себя чужое преступление?

Душу Невьяны резануло гневом и досадой. Савватий всегда был умным и чутким, так какого чёрта она решила, что сможет что-то спрятать от него? Невьяна вздохнула и поднялась со скамейки, намереваясь уйти.

— Не убегай, — сказал Савватий. — Один раз мы уже убежали друг от друга, и к добру ли то привело?

Невьяна помедлила и жёстко отсекла:

— Прежнего не вернуть, даже если сейчас не сбегу.

Окна, обращённые к закату, прощально и густо багровели, а на синих стёклах с другой стороны лунный свет уже обрисовал завитки изморози. В непрочной тишине башни звучно цокали куранты, отсчитывая время.

— Прежнего не вернуть, — согласился Савватий. — Но чем дальше, тем больше я жалею, что вот так всё получилось…

Невьяна нахмурилась, сгоняя с лица недоброе, нехорошее удовольствие. Жизнь отомстила Савватию — и поделом ему.

Савватий заметил её затаённое торжество, но это не обидело его и не огорчило: так уж устроены люди, ничего не поделать. И он заслужил, чтобы его невзгоды порадовали Невьяну. Он обманул её надежды… А ведь Невьяна любила его очень сильно, потому и ушла не к Лепестинье, которая спасала опороченных девок, а к Демидову. Столь злое пренебрежение девичьей честью возмутило весь Невьянск. Но Невьяне надо было наказать Савватия. И ежели потом Акинфий Никитич занял место в её сердце — что ж, значит, судьба. А печаль в том, что любовь к Демидову ничего не исправила. Раненая душа у Невьяны так и не выболела, и Савватий всё равно не обрёл утешения.

— Ты рвался первым мастером стать и приказчиком на заводе, — сказала Невьяна. — А со мной надобно было бросить завод. И ты бросил меня.

— В приказчики я никогда не целил, — мягко возразил Савватий. — А первым мастером — ну кто ж того не желает?

Он стал главным механиком на демидовских заводах, это верно. Однако не первым мастером. Первым мастером был Леонтий Злобин, придумавший прочные плотины, а скоро будет Гриша Махотин, придумавший Царь-домну. Савватий же сполна постиг премудрости механического ремесла, но ничего особенного не создал. Зато научился понимать завод. И заплатил за науку.

— Давай я тебе покажу, Невьянушка…

Он еле отодрал от косяка примёрзшую дверку на галдарею. Хлынул холод, и в сумерках часовой палаты сразу заклубился снежный пар. Савватий шагнул наружу, в снег. Невьяна с сомнением замерла на пороге.

Завод раскинулся внизу громадами своих сооружений: они угловато тонули в темноте за плотиной, однако луна ярко высвечивала белые скаты их крыш и трубы. Окна горели только на бессонной доменной фабрике.

— Смотри… Вот была речка Невья, — Савватий провёл рукой, показывая течение речки. — Её пересекли плотиной. Выше плотины разлился пруд, ниже плотины построили завод… Речка с плотиной — это крест. Знак жертвы. И всё вокруг принесено заводу в жертву, ведь жизнь у нас — ради завода. И тобой я тоже ради него пожертвовал.

Невьяна молчала. Савватия, объясняющего мир, она и полюбила.

— Я бы принял это, Невьянушка. Отрекаются же монахи от всего… Но завод — не монастырь. Завод основан на работе, а работа есть преображение силы. Какая же тут сила? Не божья воля, нет. Завод в общий узел завязывает воду из пруда, воздух из мехов, землю — руду, и огонь. Четыре стихии. А стихии — это язычество. Не напрасно же вогуличам в заводском деле чудится камлание. Завод кудесит со стихиями — камлает. И мы все тут камлаем, сами того не ведая. Не богу служим, а заводу. Мы ему себя по своей воле в жертву приносим, как те люди, что по зову демона в костёр кидаются.

Савватий снова с болью обвёл взглядом и завод, и Невьянск, и Лебяжью гору, и чёрно-искристое небо с луной и созвездиями. Он всё понимал про завод. Понимал, что завод подчиняет вольные души своих людей. Но для него — он знал это — не было в мире места важнее завода.

Невьяна прислонилась к косяку и смотрела на Савватия. Зачем она пришла на башню? Савватий не изменился. Поумнел, изранил сердце, но не изменился. И она тоже не изменилась. Её любовь не смогла умереть. Что же тогда ей надо от себя и от Савватия?.. Поневоле Невьяна вспомнила Акинфия Никитича. Тот бился за свои заводы как медведь за свою чащобу. А Савватий разжигал в душе бунт против заводов — как Лепестинья. Так на чьей же она стороне? Кого она любит? И почему?

— Я ухожу, — сказала Невьяна Савватию. — Нельзя мне здесь долго быть.

* * * * *

Куранты отбили полночь, но Акинфий Никитич ещё сидел в кабинете. Об учётных книгах Быньговского завода, разложенных перед ним на столе, он уже не помнил. Он думал не о Быньге, а в целом про свою жизнь. На душе было тревожно и гнетуще. Он чувствовал, что всё как-то вывернулось из его воли. Дело было не в татищевском ограблении заводов, грабёж он переживёт. Дело было в том, что он ощущал тайное и опасное движение вокруг себя, но не мог поймать его и понять. Что-то происходило, а он не знал.

Куда-то запропастился Мишка Цепень. Он не мог прятаться долго, но тем не менее прятался. Никто из пленных раскольников ни слова о нём не сказал, Артамоновы доносчики в Невьянске ничего о Мишке не разнюхали, засада в амбаре у Савватия торчала напрасно. Кто укрывает Цепня?..

Что делает, что думает Невьяна? Она замкнулась и отстранилась, она помогает раскольникам и шушукается с Васькой… И Ваську принесло так не вовремя… Конечно, он приехал за Татищевым, своим заступником, который избрал Невьянск опорой для броска на Благодать, но Васька сейчас что собаке пятая нога… Даже Стёпка Чумпин из берлоги притащился!..

И Лепестинья тут как тут. Эта змея подколодная приползает на всякие заводские нестроения: если засуха, башкирцы напали, крестьяне ропщут или приказчик залютовал… Когда умер батюшка, Лепестинья два года ошивалась возле Невьянска в надежде, что Акинфий не устоит и начальство прогонит его: сманивала работных в скиты на пашни… А нынче явилась на «выгонку».

Впрочем, главное — демон. Такой напасти ещё не случалось. Акинфий Никитич взвешивал все обстоятельства, и вывод был один: это от Лепестиньи подарочек, от раскольников… Не Акинфий Никитич был виноват в жестокой «выгонке», всё затеял Татищев, однако раскольники озлобились на него, на Демидова: мол, не спасает… И попросили еретичку Лепестинью покарать обманщика. А Лепестинья рада стараться — волшбой вызвала демона из пекла. И теперь он рыщет по Невьянску, пожирает людей в огне, сеет смуту.

Демона Акинфий Никитич не боялся. Точнее, боялся, но как бешеного быка: надо просто уметь его укротить. Акинфий Никитич знал, что злобная тварь непременно придёт, и ждал этого уже много лет. О демоне Демидовых предупредил старец Димитрий, митрополит Тобольский и Сибирский.

Они, Демидовы, тогда были ещё простыми заводчиками из Тулы. Царю Петру взбрело в голову, что рачительный Никита Демидыч должен отдать свой Тульский завод в казну и взять под свою руку новый Невьянский завод в Сибири. Батюшка со всем почтением отказался. Тогда по воле государя у Демидова отняли право рубить лес в казённой Малиновской засеке: а ну-ка поработай-ка без угля, ежели такой строптивый. И батюшка с Акинфием, вздыхая, поехали в Москву соглашаться обменять Тулу на Невьянск.

Каким образом старец Димитрий прослышал о Демидовых — неведомо, и зачем сибирский митрополит пожелал увидеть их — тоже неведомо, но в Кремле Никиту Демидыча с Акинфием вдруг позвали в Чудов монастырь. В тёмной сводчатой келье старец Димитрий побеседовал с Демидовыми и сказал: видит их великую будущность, но её видят и силы зла. Пускай отец и сын будут готовы: Сатана пришлёт к ним своего демона. Акинфий Никитич помнил тот ужас, что промахнул по нему в сумраке монастырского покоя.

Пророчество старца исполнилось довольно скоро. Ну, батюшка так считал поначалу. Бурной весной 1703 года на Невьянском заводе прорвало плотину. Вешний поток разрушил завод. Пруд весь скатился по руслу реки, оставив мокрую глинистую пустошь с мусором. А в той грязи отпечатались следы четырёхпалых ног вроде куриных — только вот каждый след был огромным, размером в сажень. Это нашлёпал демон. Он и сломал плотину.

Отстроил её Левонтий Злобин. Батюшка даже успокоился: откупились от нечистого малым ущербом. Пророчество старца Димитрия потихоньку затонуло в памяти. Дела у Демидовых шли в гору, Невьянский завод крепчал. А поздней осенью 1709 года работные, что шли на завод, принесли Никите Демидычу икону. Икону эту приставил к стене амбара возле плотины какой-то старец в монашеском одеянии, приставил — и исчез в воздухе.

На иконе был изображён святой в башне-столпе. Ликом он был точь-в-точь как Никита Демидыч… На днях Татищев самоуверенно заявил, что сей образ — невьянского письма, и Акинфий Никитич не возразил. Вот только в те далёкие лета не имелось ещё в Невьянске своих богомазов.

Акинфий Никитич потратил немало сил, чтобы разъяснить себе и батюшке странное явление монаха с иконой. И узнал, что осенью 1709 года старец Димитрий — уже митрополит Ростовский — скончался в Ростове. Наверное, покидая землю, он решил предупредить Демидовых: вы ошиблись. В изборнике житий, составленном старцем Димитрием, Акинфий Никитич нашёл святого, написанного на иконе в подобие Никите Демидычу. Это был Никита Столпник из города Переславля — из собора ростовских святых.

Преподобный Никита жил в далёкой древности. Был он купцом, алчным корыстолюбцем, но внезапно проникся проповедью, бросил всё и укрылся от мира в монастыре, где облёк себя в железные вериги и заключился в башню — в каменный столп. Моление наградило его даром исцелять. Однажды к нему в башню пришли два недужных человека. Но, видно, не так уж и сильно они страдали от болезней. Они заметили вериги Никиты, истёртые до блеска, и приняли их за серебряные. И убили Никиту, чтобы завладеть богатством.

Никита Демидыч и Акинфий долго не могли истолковать послание старца Димитрия. Ясно, что стяжательство — грех, ну дак то не новость… Смысл просиял тогда, когда Гаврила Семёнов соблазнил Акинфия принять серебряные руды Алтайских гор в уплату за милость к раскольникам. Никита Демидыч был против добычи серебра, но уже не имел прежней власти над сыном. Сын приказал заложить серебряные рудники на Колывани, а отец начал строить в Невьянске покаянную башню-столп. Такую, как на иконе. И на том месте, где старец Димитрий эту икону и оставил.

Акинфий Никитич поднялся из-за стола и подошёл к резному кивоту, в котором хранилась явленная икона. Да, истинно батюшкин облик… Никита Демидыч, Никита Столпник, горбился внутри узкой кельи вроде той самой, в Чудовом монастыре… Тощий и лысый старик с «летящими» морщинами на лбу, как рисовали в Невьянске, и с седой бородой, по-невьянски разделённой «на два космачика»… Одет в длиннополый кафтан — Никита Демидыч такой и носил. Келья втиснута в башенку с тремя восьмериками и шатром. Башенка стоит на позёме с цветами-«розетками». Вокруг — мелкие, горбатые «горки» с вогнутыми лещадками, над ними — облака, и пробелы выстелены листочками потали — тонкой фольги из сплава олова и меди: это золото богомазов.

Батюшка умер, не завершив башню, и её завершил Акинфий Никитич — но башня начала клониться. Наклон обнаружили в 1730 году. В том году, когда на площади в Туле задёргался в петле племянник Иван. Иван и отец его Григорий, средний брат Акинфия Никитича, были совсем дрянными людьми, пьяницами и самодурами, однако их погибель лежала на совести Акинфия Никитича. Никто о том не знал. Акинфий Никитич запер свой грех в душе и выбросил ключ. Он выдержит тяжкий груз. А вот башня не выдержала. И Акинфий Никитич понял, что означает её падение. С Иваном и Григорием он, Акинфий Демидов, превысил меру — и дьявол его увидел.

Об этом Акинфию Никитичу сказала чудесная икона. Акинфий Никитич обомлел, когда обнаружил послание старца Димитрия… Изначально башня-столп на иконе высилась прямо, а сейчас грозно покосилась, как покосилась и настоящая башня за окном. Старец предупреждал Акинфия Демидова: к нему подбирается дьявол. Он оплетает судьбу сетями зла и множит врагов. Все беды Акинфия Никитича и есть происки Сатаны: сын-убивец и ссора с братом; следствие о заводах и корысть Бирона; потеря алтайских заводов и неудача с Благодатью; смерть племянницы и розыск фальшивомонетчиков; «выгонка» раскольников и грабёж Татищева… Сатана хитёр и упрям.

Акинфий Никитич яростно боролся. Он выкупил на суде сыновнюю вину, уступил брату Никите речку Шайтанку, дал непомерную взятку Бирону и придумал Шомберга — ловушку для казнокрадов. Мастер Левонтий Злобин остановил наклон башни. Поединок с дьяволом словно замер в зыбком равновесии. И тогда дьявол нанёс очередной удар: кто-то прислал демона… Значит, теперь надо изловить виновного и заставить изгнать отродье тьмы.

Тихо скрипнула дверь. Акинфий Никитич оглянулся. Под аркой прохода показалась Невьяна в длинной нижней рубашке и с шалью на плечах.

Всё это время она ждала Акинфия в постели, а тот не шёл. Наверное, осерчал на неё. И Невьяна вспоминала разговор с Савватием. Для них обоих, для Савватия и Акинфия, заводы были важнее всего, только один их строил, а другой потерял в них веру. И душу Невьяны точило одиночество. Нужна ли она хоть кому-то?.. Ладно — Савватий, но Акинфий Никитич?.. Может ли он сделать хоть что-то именно для неё — наперекор выгоде своих заводов? Или во имя этих чёртовых языческих заводов он легко отбросит её, Невьяну, как отбросил сына Прошку, брата Никиту и племянника Ваську?

— Ты чего пришла? — раздражённо бросил Акинфий Никитич.

Надо было попросить его ласково, но Невьяна не могла преодолеть свой нрав. Да и не нужны были ей уступки как бабе — снисходительная жалость полюбовника или высокомерная милость барина. Акинфию она ровня.

— Пособи Василию, — твёрдо сказала она.

Акинфий Никитич сверлил её непримиримым взглядом.

— С чего мне то?

— Он тебе в ответ пособит.

— Как?

Невьяна уже имела ответ:

— Он с Лепестиньей дружит. По его слову Лепестинья демона отзовёт.

Гнев ударил жаром Акинфию Никитичу в лицо. Невьяна полезла туда, где ей не место. С Лепестиньей он сам разберётся: поймает ведьму и вынудит подчиниться. А к Ваське Сатана уже приставил шайтана в караульщики! Нельзя Ваське связываться с нечистью — сгорит!

Акинфий Никитич, багровея, еле сдерживал себя.

— Батюшка мне завещал не брать на заводы родню! — глухо произнёс он. — Эти горы непростые! Они не вверх растут, а вниз, и по ним к богу не ходят! Слабому они душу ломают! И ты не суйся в дело, ежели не знаешь ни пса!

Глава девятая

Бегущий в башню

Зрелище жидкого чугуна, вытекающего из домны, поразило Чумпина до глубины души, и теперь вогулич караулил каждый выпуск. Заслышав звон колокола, которым доменный мастер предупреждал работных, Чумпин в казёнке приводил себя в порядок, как для праздника: оправлял рубашку-хумсуп, поддёргивал штаны и затягивал ремешки на стоптанных нярах. Если Савватий был рядом, Чумпин требовал, чтобы тот шёл смотреть на чугун вместе с ним и отвечал на бесконечные вопросы.

— Зачем кушака нет? — Чумпин указал пальцем на работных у домны. — Кушак защита, энтап защита! Сами Шуртана зовёте, сами энтап не надели! Шуртан придёт — о! нет ничего! — в человека зайдёт, в человека сядет!

— От чугуна, Стёпа, ненароком одёжка может вспыхнуть, — терпеливо пояснял Савватий. — Чтобы сбросить её сподручнее было, пояса и снимают. Опять же без пояса и остывать легче, палит ведь у печи.

Перед арочным устьем домны работные сыпали на пол песок и ровняли его досками. Доменный мастер Катырин, старик придирчивый и крикливый, особой рамкой прочерчивал в песке борозды-изложницы. Фабрика привычно и деловито готовилась к выпуску металла; работные зевали и встряхивались для бодрости. Завершался третий час ночи: самое волчье время.

После Катырина домну принимал Гриша Махотин. Он топтался поодаль. Старик довёл канавку, отошёл с литейного двора и сунул рамку Грише.

— Кто тебе морду-то разукрасил? — злорадно спросил он.

У Гриши после гулянья на Святочном лугу остался синяк на скуле.

— Не твоя забота, Михал Михалыч, — ответил Гриша. — Чего цепляешься?

— Даже в драке ты негораздыш, куды тебе домны строить!

Гриша обиделся и насупился.

— Ты вот мне скажи, мудрец ты сопливый, — не унялся Катырин, — коли твоя Царь-домна моей домны побрюхатей будет, так она чаще моей начнёт чугун сливать ильбо столько же раз дённо, а слива поболе окажется?

— Не знаю! — буркнул Гриша. — То ведь по практикуму судить надо…

— «По практикуму»! — передразнил Катырин. — Слов-то надрал каких от Никитки Бахорева! Белебени вы оба, пустоплёты! В любом случае твоей Царь-домне жара не хватит! Ильбо в распаре, ильбо в горне «козла» сваришь при первой же плавке! Я «козлов»-то нюхом чую, смёткой, глазомеркой! Придётся тебе всю свою нову печку ломать от лещади до заплечиков!

— Какой козёл? — тотчас спросил у Савватия Чумпин; он смотрел и слушал очень внимательно.

— «Козёл» — такой ком здоровенный из чугуна и руды. Если огня мало, то в печи получается «козёл». Твёрдый, будто камень. Его уже не растопить. Чтобы вытащить его, надо печь ломать — наполовину, а то и больше. Вон «козёл» лежит, погляди, — Савватий кивнул в сторону от домны.

Там в углу горбилась гигантская ржавая глыба. Этот «козёл» запёкся лет десять назад. Его выворотили из домны и оставили на фабрике — разбить на части не смогли, а волочить наружу — значит, стену разрушать надо.

— Не каркай, Михал Михалыч! — сказал Гриша. — Тебя горновой ждёт!

Горновой мастер и вправду ждал отмашки от доменного.

— Давай! — скомандовал ему Катырин.

Чумпин рядом с Савватием глубоко и сладостно вздохнул.

Горновой, обряженный в громоздкую одёжу, будто в доспех, с ломом в руках шагнул под свод пока ещё тёмного доменного устья. Зазвенели удары по прокалённой глине в лётке. Арочное устье озарилось. Горновой попятился наружу. Вслед за ним потекла сияющая змея из расплавленного чугуна. И на всю просторную фабрику полыхнул мягкий и яркий божественный свет — благодать изначального творения, когда не было ещё добра и зла, ангелов и демонов, тверди и хлябей. Свет мгновенно разлетелся во все стороны и как чудом вылепил из тьмы кирпичную скалу доменной печи и сбоку от неё — сложный и подвижный механизм мехов: колесо, рычаги, упоры, коромысла, очепы и вздымающееся кожаное крыло. Вокруг литейного двора замерли работные, словно захваченные врасплох, и в высоте проявился завершённый объём помещения: стропила и балки, скошенные плоскости кровли, чёрные окна в надстройке и туманные, мерцающие облака пара. А змея чугунного ручья, не теряя сияния, быстро и уверенно расплелась паутиной изложниц.

Чумпин от восхищения молча вцепился Савватию в локоть.

Но из арки доменной печи мимо горнового мастера внезапно выкатился клубок огня, будто свитый из пламенных струй. На мгновение он распался, образовав нечто вроде призрачного зверя, окутанного тучей искр: в клочья разорванное тело, множество извивающихся ног, выгнутая шея в пылающих перьях и дьявольская козлиная голова с рогами. Порывом обжигающего ветра зверь пронёсся над изложницами литейного двора и врезался прямо в мастера Катырина — врезался, вспыхнул и пропал, точно вокруг мастера всё ослепло. Мастер зашатался, отступил на пару шагов и рухнул на песок. Его чёрствый кожаный фартук-запон, рукавицы-вачеги и борода горели.

Гриша Махотин обомлел при виде адского козла.

Катырин заорал. А работные не растерялись. Такое случалось — человек вспыхивал от жидкого металла, и работные знали, что надо делать. Кто-то расторопный сразу же черпнул бадейкой воды из чугунного чана, где охлаждали инструменты, метнулся к мастеру и плеснул на него. Огонь угас.

Гриша стряхнул оцепенение и закричал:

— Лётку!.. Лётку закрывай!..

Нельзя, чтобы в лётке застыл чугун, — придётся домну гасить.

Горновой молча взялся за рукояти тачки, заполненной сырой глиной, и грузно двинулся обратно под свод — затыкать дырявую пасть печи.

Катырин продолжал орать и колотиться, ворочаясь в песке литейного двора. Его словно било что-то изнутри, как в падучей: то он вставал дугой, опираясь на затылок и пятки, то корчился, то перекидывался на живот и, яростно взрывая ногами песок, дыбился, будто хотел перекувырнуться через голову. Он был похож на сумасшедшую куклу. Подобно поленьям, в разные стороны отлетели увесистые доменные башмаки с железными подошвами.

— Жа-а-арко внутри!.. — надрываясь, вопил старик. — Жа-а-арко, братцы!..

Чумпин рядом с Савватием сжался от ужаса:

— Ойка человека ест!..

Закрыв голову руками, Чумпин опрометью бросился к воротам фабрики.

Работные метались вокруг беснующегося старика и не понимали, чем помочь. Катырина снова окатили водой, но без толку. Полосы только что выпущенного чугуна, остывая, угрюмо тускнели в песчаных изложницах.

— Хватай деда! — закричал работным Гриша. — Одержимый он!..

Гриша сам первым кинулся на Катырина, за Гришей и другие мужики навалились на мастера, однако старик вдруг взвился и с небывалой силой отшвырнул людей прочь. Лицо его плясало, и сам он плясал, как полоумный: извивался, прыгал и вертелся; руки его, ломаясь, мелькали птицами. Свою одежду старик распластал, опалённая борода дымилась, и на мокрой, впалой груди мотался раскольничий медный крест о восьми концах.

— Ох, жарко мне, братцы! — по-молодому радостно взвизгнул Катырин.

Сшибая работных с ног, он устремился к домне: побежал босиком поперёк багровеющих чугунных полос и юркнул под свод печного устья. Но там столкнулся с горновым, который заделал лётку; горновой, огромный в своих доспехах, сгрёб старика в охапку и вынес обратно.

Обмирая, Савватий вдруг осознал: демон, что шастал по Невьянску из огня в огонь, нашёл самый большой огонь в округе — доменную печь, нашёл и теперь потащил туда новую жертву.

Катырин — или тот демон, что им завладел, — завыл с гневом и отчаянием дикого зверя, которого отгоняют от уже поверженной жертвы. Дёргаясь, он вырвался из объятий горнового, упал в песок, вскочил и снова кинулся к домне, ударился всем телом в кирпичную кладку, словно надеялся разрушить её, опять упал, опять вскочил и опять со всей силы ударился в стену.

Савватий смотрел на это — и у него шевелились волосы. В старом мастере человеческим остался только облик, да и тот болтался на демоне, как ветхое тряпьё на пугале. Демон хотел вернуться в огонь, и вернуться с добычей, будто волк, что мчится в свою глухомань с убитым зайцем в зубах. В багровом свете угасающего чугуна перед громадой доменной печи в корчах неистово скакала тварь из преисподней, истерзавшая человека.

— Лови его! — кричал работным Гриша.

— Вр-р-ремя! — захрипел и зарычал демон. — Моё вр-р-ремя!..

Работные загораживали ему путь к воротам фабрики.

Савватий понял: свирепый демон жаждет раствориться в огне и ежели в домну никак не проникнуть, то нужен любой другой огонь.

Демон ринулся вдоль стены и свернул за угол печи, промахнул сквозь раму мехов с тягами и очепами и скрылся в колёсной каморе. Там, в каморе, находился проём под ларём-водоводом, и демон мог выскользнуть из фабрики на свободу, чтобы скорей найти себе спасительное пламя.

* * * * *

Здание доменной фабрики стояло впритирку к плотине, соединяясь с ней ларём водовода и рудоподъёмным мостом. Демон выскочил в узкое ущелье между задней стеной фабрики и отвесным откосом плотины, забутованным диким камнем-плитняком. Теснина была завалена снегом, и свет луны сюда не проникал. Не выбирая дороги, демон сразу полез вверх по откосу. Он хватался за неровные края грубых плит, скользких от изморози, и опирался на выступы кладки босыми ногами. С лёгким шумом сыпались вниз мелкие сосульки. Демон карабкался с быстротой и ловкостью белки.

Он выбрался на плотину и оглянулся. Мастер, в которого он вселился, знал, что ближайший большой огонь находится в домне и путь к нему — по рудоподъёмному мосту и в жерло колошника. Колошником называлась верхняя часть доменной печи — кирпичный колодец, в который засыпали шихту. Над колодцем был сооружён шатровый теремок из железных балок и полос; его венчала высокая труба; с плотины к теремку тянулся деревянный мост. Красное пламя колодца ярко освещало железный домик изнутри.

Там, внизу, домна опорожнила утробу от жидкого чугуна; горящая и тающая шихта в шахте печи опустилась вглубь ниже горловины заплечиков, и требовалось возместить убыль. Заправкой печи командовал доменный подмастерье. На мосту и в колошниковом теремке суетились работные: они катили с плотины тележки с ящиками-колошами, заполненными шихтой, и опрокидывали их, вываливая свой груз в колодец. Наверх вышибало столбы искр, их с гулом засасывало в трубу. Взмокший от жары подмастерье считал колоши. Выученик доменного мастера, он, ясное дело, ни за что не позволил бы Катырину спрыгнуть в пылающий колошник.

И демон бросился с плотины к демидовской усадьбе.

Когда Савватий выскочил на плотину, демон уже преодолел половину расстояния. Он свирепо прорывался через снежный пустырь вдоль ограды Господского двора — здесь Акинфий Никитич намеревался потом вырастить сад. Демон взметал над собой белые тучи, словно зимний смерч; вспахивая рыхлую борозду, он летел под луной от плотины в сторону безмолвной башни и бревенчатой стены острога.

Вместе с Савватием на широкий гребень плотины по лестнице взбежали и работные доменной фабрики — человек десять, не больше. Нельзя было оставить домну без обслуги, и Гриша Махотин не покинул фабрику: теперь, когда мастер обезумел, Гриша сам управлял гигантской печью. Савватий окинул взглядом всё пространство перед плотиной и понял, куда стремится демон. Не к Демидову же в гости. Не к воротам острога. Он целит в башню!

— К башне! — крикнул Савватий работным.

Надо догнать и скрутить Катырина… Зачем? Савватий не знал зачем. Надо, и всё!.. Человек же погибает!..

Работные и Савватий скатились с плотины по другой лестнице, более широкой и пологой, — это был сход на Господский двор, и по утоптанной дорожке побежали к башне. Башня возвышалась на краю двора, как высокий парусный корабль. Луна высветила её с одной стороны: двойные арки гульбища, скаты крутой кровли над палаткой, глухая задняя стена столпа, грани четвериков и шатра; колюче мерцали в черноте неба «двуперстная ветреница» и «молнебойная держава». От башни к острожной стене упала густая тень. Башня резала собою ночной мрак, словно лезвие.

У крыльца горел костёр караульщиков: он был не таким большим, чтобы привлечь демона, и демон нёсся не к нему. Но караульщики засуетились при виде вихря, что бурлил вдоль берега пруда, и бегущих от плотины людей.

— Ловите беса!.. — задыхаясь, крикнул Савватий.

Конечно, караульщики ничего не сообразили, хотя среди них оказался и сам Артамон — командир демидовских «подручников».

Демон знал, что башня ночью стоит запертой и арки гульбища накрепко заколочены толстыми досками, да и сторожа всегда греются у костра перед крыльцом: обычным путём в башню не проникнуть. И демон прыгнул прямо на стену. Он быстро пополз наверх, цепляясь пальцами рук и босых ног за неровности кирпичной кладки, покрытые изморозью; он ловко хватался за чугунные шайбы стяжек и, выворачивая колени, опирался на узкие выступы чугунных оконниц. В окна он бы не протиснулся — их проёмы внутри были прочно перегорожены решётками из брусьев. Поэтому демон устремился в высоту — к балкону-галдарее, с которого сквозь застеклённую дверь можно пробиться в часовую камору на ярусе курантов.

И снизу, с Господского двора, Савватий, работные и караульщики, задрав головы, наблюдали жуткое, невозможное передвижение демона по плоскости четверика. Демон вынырнул из-за угла над острым гребнем кровли и принялся карабкаться ещё выше, к карнизу и галдарее. Он держался на отвесной стене, словно огромный чёрный паук-мизгирь. Он уже утратил облик человека — по стене башни лезла какая-то нежить, дьявольская тварь.

Тварь добралась до карниза и перемахнула ограду балкона. Звякнуло разбитое стекло — дверь в часовую палату будто исчезла: упрямый демон всё-таки достиг своей цели. И тут стрелки на бланциферной доске дрогнули, дёрнулись, и колокола курантов, ожив, заиграли первый перезвон. Он мягко и невесомо поплыл над Господским двором и над людьми, над прудом и над заводом, очищая сразу и ночной мрак, и звёздный свет. А за окнами часовой палаты вдруг что-то беззвучно заполыхало, заполыхало — и погасло.

Савватий и работные уже пешком подошли к караульщикам.

— Что это было, вашу мать?! — ошарашенно и зло спросил Артамон.

Савватий снял шапку и перекрестился.

— За бесом гонимся, — пояснил он. — Не ведаю, зачем ему в башню надо.

Придерживая саблю, болтающуюся на поясе, Артамон снова поглядел на башню и, приняв решение, приказал кому-то из подручных:

— Митька! Лети к Онфиму за ключом!

Парень в татарском малахае кинулся к дому Демидовых.

— И откуда же чёрт этот взялся? — с подозрением спросил Артамон.

— Слышал, по Невьянску демон рыщет? У нас он из домны выскочил.

Караульщики взволнованно переговаривались с работными.

— А в кого угодил? — продолжал допрашивать Артамон.

— В мастера Катырина.

Артамон присвистнул:

— У меня Фильша на его внучке женился…

Вернулся запыхавшийся Митька и протянул Артамону ключ.

— Так, Фильша и Прошка сторожат вход! — распорядился Артамон. — Остальные — за мной в башню! Ищем Катырина! Огнища зажгите.

Работные и Савватий тоже двинулись вслед за «подручниками».

— Нет, вам нельзя! — остановил их Артамон. — В башне — серебро, хозяин запретил шастать кому ни попадя.

— Демон к часам проник, — возразил Савватий. — Мне проверить надо.

Конечно, не куранты были причиной его стремления попасть в башню. Савватий хотел узнать про демона. Ну, и про мастера Катырина тоже.

— Ладно, тебе дозволю, Лычагин, — неохотно согласился Артамон.

Замок на крепкой двери словно распался от поворота кованого ключа. Во тьме заколоченного гульбища «подручники» с факелами осторожно разошлись в разные стороны: кто-то сунулся в горницу, кто-то полез по винтовой лестнице. Внутри башня была небольшой, долго бродить негде.

— Пусто здесь, Артамон Палыч! — гулко донеслось из глубины горницы.

С крыши палаты Артамон и Митька сразу направились на самый верх, Савватий — за ними. На каждом ярусе башни Митька старательно высвечивал все углы. Метались тени, словно мрак подбирал полы своего плаща, тускло бликовали стёкла в окошках. Шагая по деревянным ступенькам, Савватий думал о Катырине: каким они найдут старого мастера? Жив ли тот? В своём ли уме?.. Шустрый Митька первым забрался в четверик с курантами.

— И тут никого! — объявил он. — Только двёрку высадили!

Савватий поднялся вслед за Артамоном.

Механизм курантов — рама, шестерни и передачи; длинный медный вал со шпеньками и рычажочками; редкий дождик из блестящих проволочных нитей; ось к бланциферной доске… Истоптанный пол. В заиндевелых окнах — тьма-тьмущая. Дверь выбита, стёклышки расколоты, в проёме горит луна.

Савватий озадаченно озирался. Артамон высунулся на балкон: снег с ограждения сброшен, в сугробе на галдарее — борозда… А где Катырин? Или демон? Или кто он там?.. Все же видели, как тварь вломилась в палатку…

— Небось, демон повыше удрал, — простодушно предположил Митька.

— Без лестницы? — усомнился Артамон.

Приставная лестница лежала в стороне, как и обычно. Её не трогали.

— Демон же, — уверенно сказал Митька. — На крылах возлетел.

— Ладно, и там проверим, — проворчал Артамон.

Он поднял лестницу и пристроил к лазу в дощатом потолке, заросшем мохнатым белым куржаком. Лаз вёл на восьмой ярус башни, ярус звона, — в средний восьмерик с колоколами. Митька с факелом полез первым, Артамон — вслед за ним. Савватий подумал, что над ярусом звона есть ещё и малый восьмерик. Артамону и Митьке придётся и там посмотреть. И это хорошо.

Савватий заметил то, на что Артамон не обратил внимания. Пол посреди часовой палатки был покрыт грязью. Даже не грязью, а жирными хлопьями сажи и золы, пылью пепла. Копоть испачкала и механизм курантов. Сегодня днём ничего такого не было. Не мог же вечером кто-то палить здесь костёр, что за чушь!.. И почему тогда не растаял иней на досках потолка?..

Савватий наклонился и отколупал от пола какую-то мелкую вещицу… Медный нательный крестик — раскольничий, о восьми концах… Два конца оплавлены… Совсем недавно он, Савватий, видел этот крестик — видел на груди у Катырина… Значит, крестик и сажа — всё, что огненный демон из доменной печи оставил от старого мастера?.. Савватия прохватило ознобом.

Он вдруг понял: а ведь он уже встречал что-то подобное. Несколько дней назад, когда ходил с Демидовым в подклет башни… Там тоже была копоть на полу и оплавленный крестик… Ежели здесь, в часовой палатке, сгорел дотла доменный мастер Катырин, то кто сгорел внизу, в подклете?.. Неужели Тараска Епифанов, пропавший сторож беглого Мишки Цепня?..

И Савватию стало ясно: всё связано! Бегство Цепня связано с огненным демоном, и связь одна — башня. В ней заключена тайна, которая по ночам вылетает из подземелья, бесплотно и тихо носится по Невьянску, ныряя из огня в огонь, и убивает людей. Надо разгадать загадку демидовской башни. Надо проникнуть в подвал. Иначе демон продолжит пожирать живые души.

* * * * *

Раскинув руки, Савватий держался за кирпичный простенок, но ему всё равно казалось, что он падает спиной в пропасть, ведь он спрятался на самом опасном изгибе галдареи, где уклон башни ощущался острее всего и не было надёжной защиты: ограда балкона слишком низенькая, а под ногами — скользкие чугунные плиты, обледеневшие ещё от осенних дождей. Но здесь Артамон не будет его искать; он просто не догадается, что Лычагин затаился снаружи, а не спустился из часовой палатки на выход из башни. Даже если Артамон выглянет из проёма двери, то ничего не увидит: Савватий был за изломом стены, а дыры своих следов в сугробе закидал снегом. И сейчас он стоял меж двух окон, цепляясь за кирпичи, и ждал, когда Артамон уйдёт. Руки закоченели. За плечом и внизу Савватий видел целое море двускатных белых крыш Невьянска, а наверху небесная тьма растрескалась созвездиями.

Артамон непременно выгнал бы Лычагина из башни, поэтому следовало убедить его, что Лычагин сам убрался прочь. Артамон, похоже, в том и не усомнился. Красный свет факелов за морозным стеклом погас: Артамон и Митька покинули часовую палатку. Савватий ещё подождал для верности, потом осел на четвереньки и пополз по сугробу обратно к двери. Даже так, на четвереньках, он чувствовал страшную высоту башни. Пустота вокруг восьмерика словно засасывала душу, тянула броситься в неё, как в воду.

В тёмной палатке Савватий принялся растирать замёрзшие руки. Из разъятого проёма несло холодом. Звучно клацал маятник курантов в шахте. Доплывали смутные голоса и звуки — на нижних ярусах Артамон собирал своих «подручников», чтобы никого не потерять в башне и не запереть.

В светильнике Савватий не нуждался: он уже выучил башню наизусть. В темноте он осторожно сошёл в Слуховую горницу, затем на средний ярус, затем на нижний и через арку в стене по малой винтовой лесенке на потолок палаты под стропилами и скатами крыши. Пространство вокруг призрачно раздвинулось, будто над Савватием распахнула широкие крылья какая-то исполинская птица. С гульбища уже отчётливо зазвучали голоса и шаги.

— Матвейка точно с вами? — спросил снизу Артамон.

— Да вон он, к шишке снег прикладывает, — ответили «подручники». — Башкой все притолоки чуть не снёс.

Заскрипели дверные петли, снаружи лязгнул замок. Савватий, не таясь, приблизился к ограде на краю палаты — к столбикам с решётками. Но замок опять лязгнул, дверь опять отворилась, и Савватий отшатнулся.

Внизу раздался голос Акинфия Никитича:

— Погоди-ка, Артамон Палыч. Я сам ещё посмотрю…

Заскрипели доски под тяжёлыми шагами Акинфия Демидова.

— Обижаешь, хозяин, — проворчал Артамон. — Мы все уголки тут ощупали. Ежели мышь где была, так поймали и допросили.

— Не сердись, — сказал Акинфий Никитич. — Мне спокойнее будет, когда я подклет своими глазами увижу.

Савватий понял, что Демидов снова хочет проверить лаз в подвал. Тайна подвала, похоже, на давала Демидову покоя. Савватий усмехнулся. Напрасно Акинфий Никитич так бережётся. Скоро он, Савватий, разгадает его секрет.

Освещая путь факелом, взятым у кого-то из «подручников», Акинфий Никитич направился в двойную горницу. Артамон догадался, что ему не следует назойливо сопровождать хозяина, и остался на гульбище. Акинфий Никитич, не отвлекаясь, сразу сунулся в тесный внутристенный ход.

Ничего в пустом подклете не изменилось: те же заиндевелые кирпичные своды и прочно запертая дверь на Господский двор, те же чугунные плиты пола… Акинфий Никитич внимательно осмотрел эти плиты. Нет, никто не пробовал сковырнуть их с места, никто не пытался проникнуть в подвал… Если что-то и стряслось в башне, то не здесь.

Успокоившись, Акинфий Никитич без спешки вернулся на гульбище.

— Говорил же — мы всё тут обнюхали, — пробурчал Артамон. — Всё чисто.

— Ну, вот теперь запирай башню, — согласился Акинфий Никитич.

Тяжко опираясь на чугунные перила, он сошёл с лестницы крыльца к «подручникам», столпившимся возле погасшего костра. Артамон ещё возился наверху, запирая крепкую дверь.

— Что у вас приключилось тут, братцы? — спросил Акинфий Никитич. — Онфим меня растормошил — мол, какой-то злодей в башню пробился.

«Подручники» топтались вокруг хозяина, но не решались пояснять от себя — пусть Артамон Палыч растолкует, он-то поумнее. Артамон услышал вопрос. Он присоединился к своим парням и в раздумье поскрёб короткую бороду. Акинфий Никитич молча и внимательно смотрел на него.

— Скажу, чего сам видел, — наконец выдал Артамон. — От плотины к башне примчался мужик, прямо по целине пёр как конь. С ходу прыгнул на стену башни, прям по стене залез доверху, вышиб дверь в часовой палате и внутрь заскочил. И всё. Мы башню перетрясли — ни шиша нету.

Акинфий Никитич продолжал молчать. В уме у него грузно ворочались странные, уродливые мысли. Они вроде бы должны были совпасть друг с другом своей кривизной, но пока не совпадали. Однако Акинфий Никитич и так почуял: он поймал главную угрозу, пусть пока и за тень, как призрака.

— Я не вру, — добавил Артамон. — Парни вон свидетели.

«Подручники» закивали, подтверждая слова командира.

— А что за мужик был? — спросил Акинфий Никитич.

— За ним работные с завода прискакали, человек с десяток… Я их уже восвояси на завод отсюда шуганул. Они говорят — мастер Катырин взбесился.

— Михал Михалыч?

Мастера Катырина Акинфий Никитич знал давным-давно — уже лет двадцать пять, не меньше. И не умещалось в мыслях, что такой привычный человек вдруг столкнулся с чем-то совершенно невозможным — с демоном!.. Акинфия Никитича пронзило мучительное ощущение своей уязвимости: нежить, что в ночи бродила по Невьянску, была способна напасть на кого угодно, значит, и на него, на Акинфия Демидова.

— То ли дед Миша был, — неуверенно ответил Артамон, — то ли один облик его… Человек не исчезает бесследно, а тварь-то рассеялась.

— Пойдём-ка глянем, что ли, — задумчиво предложил Артамону Акинфий Никитич и первым пошагал к углу башни.

А в это время Савватий вслепую обыскивал горницу на верхнем ярусе палаты. Он помнил, где они с Акинфием Никитичем в прошлый раз оставили блёндочки, и теперь надо было найти огниво. Без света в подвале делать нечего. Огниво лежало в печи на загнетке вместе с пучком лучин.

Затеплив лампу, Савватий по внутристенной лестнице спустился в подклет. Всё как в прошлый раз и как всегда: стены, своды и мрак, но пахнет смоляным дымом факела — недавно здесь побывал Демидов. Встав на колени, Савватий принялся тщательно изучать чугунный настил. Ага! — плита с небольшой выемкой на стыке! Видно, под ней и расположен лаз в подвал.

Савватий вернулся наверх, в двойную горницу, и взял у печи кочергу.

В подклете он поддел кочергой чугунную плиту за выемку и, нажимая всем своим весом, приподнял её, как на рычаге, а затем с лязгом сдвинул в сторону. В квадратном кирпичном углублении обнаружилась чугунная рама и чугунная крышка с мощным кольцом в петле. Савватий взялся за кольцо обеими руками и с натугой вытащил тяжеленную крышку из проёма.

Вот он — лаз в подвал! В неприкасаемую тайну Акинфия Демидова!

Савватий думал, что в подвале царит тьма кромешная. Он ошибся. В чугунном проёме внизу тихо сиял неяркий и переменчивый свет.

* * * * *

Башня вздымалась над ними, высвеченная луной во всю высоту — от «молнебойной державы» на шпиле до фундамента, погружённого в сугробы. Эта громадина казалась соединённой в нерасторжимое целое, как дикая скала, не прочностью строительного раствора и не упругостью железных связей внутри своих толстых стен, а каким-то совсем иным, нерукотворным стяжением. И покосилась она вовсе не из-за каких-то там подземных ручьёв: просто её воздвигли на обрыве, на самом краю дозволенного людям, и обрыв, не удержавшись, медленно съехал в бездну, лишая башню опоры.

— Как он залез-то здесь? — задумчиво сказал Акинфий Никитич.

Артамон пожал плечами.

«Подручников» рядом не было, и Акинфий Никитич спросил напрямик:

— Отчего ты не донёс мне, что в Невьянске — демон?

— Кто в такое поверит? — усмехнулся Артамон. — И я тоже не верил.

— А народ верит?

Артамон потоптался, хрустя снегом.

— Говорят, сейчас бабы даже печки свои в избах на ночь водой заливают, чтобы ни уголька не было и нечисть не выскочила.

— А почему никто ко мне не пришёл и не пожаловался?

— Боятся тебя, — хмыкнул Артамон. — Поболе, чем демона.

Акинфию Никитичу стало больно. Артамон был прав. Его, Акинфия Демидова, боялись. Но не за лютость и жестокость — нет, ничего подобного он не творил. Боялись из-за его богатства, силы и власти. Не от бога такая удача Демидовым, Никите и Акинфию, — обычному кузнецу и сыну кузнеца.

Акинфий Никитич вздохнул.

— Пойду я на завод схожу, Артамон Палыч. Надо разведать доподлинно, Катырин ли обезумел. А ежели Катырин, то как оно случилось.

— Я с тобой, — сказал Артамон. — Мало ли чего. У меня сабля.

За бело-голубым гребнем плотины чернели изломанные громады двух доменных фабрик — старой и новой, ещё пока не действующей. Из трубы старой фабрики валил дым, багрово подсвеченный снизу пламенем.

Акинфий Никитич попал как раз на перерыв в работе. Свежий чугун поломали и порубили на куски и отвезли в амбар — потом, уже на кричной фабрике, эти куски разогреют в горне и кинут под молоты. Доменную печь загрузили шихтой. Литейный двор почистили. Теперь работным можно было немного отдохнуть, пока мастер не поднимет, или пообедать: такой ночной обед назывался полудрёмником.

— Здорово, железны души, — сказал Акинфий Никитич.

Работные, сидевшие кто где с узелками, горшками и крынками, вставали и молча кланялись. Акинфий Никитич видел, что его появление не вызвало обычной бодрости и оживления. Работные были подавлены. Так случалось, когда на фабрике сильно обжигало кого-нибудь или кто-то вообще погибал. Артамон бдительно озирался по сторонам и держал руку на рукояти сабли.

— И кого сожрало? — напрямик спросил Акинфий Никитич.

— Михал Михалыча… Катырина… Мастера… — не в лад ответили ему с разных сторон.

Акинфий Никитич, прищурясь, посмотрел на доменную печь. Света на фабрике сейчас было немного, и домна уходила кирпичной грудью во мрак. Мерно качались и сопели меха, постукивали очепы, скрипела ось колеса, и вода лилась из ларя с безмятежным плеском. В утробе домны урчало, будто бы домна переваривала не чугун, а проглоченного человека.

— Как всё было? — Акинфий Никитич обвёл работных взглядом.

— Лётку прошибли, чугун потёк… А с ним из горна выкатился огонь вихрём… Ударил в мастера. Тот поначалу упал, потом вскочил и заплясал… Бесновался, в печь кидался… Мы ловили его, да не словили… Убежал он.

Катырин возвёл эту печь лет двадцать назад. Тогда у Демидовых на Урале имелся лишь один завод — Невьянский. Однако домна Катырина дала столько чугуна, что молоты Невьянска уже не справились с перековкой, и потребовалось строить второй завод. И далее дело пошло: где второй завод — там и третий, и пятый, и десятый… Другие заводы Демидовых выросли из домны Невьянска, словно колосья из зерна. А прорастил то зерно мастер Катырин… Он построил могучую печь — и теперь эта печь его убила.

— Ну, молитесь за упокой души, — мрачно сказал Акинфий Никитич.

Он направился к печи. На место Катырина Акинфий Никитич сейчас примерял юного Гришу Махотина, который придумал Царь-домну, и печь Катырина в сравнении с Царь-домной была как тощая мужицкая лошадка в сравнении с откормленным рысаком. Артамон последовал за хозяином.

Гриша Махотин стоял возле мехов у воронки фурмы — на посту мастера, управителя домны. Через фурму Гриша следил за расплавом шихты.

— Что, Гриньша, тяжко?

Гриша страдальчески покосился на Демидова.

— Терпи, мастер. Сам знаешь цену железа.

Гриша вздохнул. Его явно что-то томило; он колебался, но решился:

— Мне тебе сказать надобно, только один на один… Без чужих ушей.

Акинфия Никитича это удивило.

— Ладно, — он оглянулся на Артамона. — Палыч, ступай домой. Тут мне острастки уже нету. Передай Онфиму, чтобы сходил подвал проверить.

Если уж башню обшарили, то и подвал следовало навестить. Никакой угрозы Акинфий Никитич не ощущал, а проверка всё равно не помешает.

— Ну, как прикажешь, — скривил бороду Артамон.

Ему было обидно, что хозяин что-то утаивает от него и шепчется с Гришкой-сопляком, но спорить Артамон, конечно, не стал и пошагал прочь от домны, на ходу презрительно сплюнув в песок литейного двора.

— Говори, — велел Грише Акинфий Никитич.

— Не моя забота в твои семейные дела соваться… — промямлил Гриша. — Однако ж с демоном этим… ну, с духом нечистым… который деда Мишу…

— Короче! — напрягся Акинфий Никитич.

— Словом, Василий твой тут замешан, — выдал Гриша и перевёл дух.

— Васька?! — поражённо переспросил Акинфий Никитич.

Гриша виновато кивнул. Акинфий Никитич ждал продолжения.

— Он с башкирцами поссорился, когда свой завод ставил, и башкирцы на него шайтана какого-то натравили…

— Васька мне говорил.

— А вчера я с Василием Никитичем на гулянье был… Девки там через костры прыгали… И в костре я шайтана увидел. Он Васю за собой манил… — Гриша потёр синяк на скуле. — А из домны-то на Михал Михалыча как раз тот шайтан и вылетел. Я его узнал. Башка у него козлиная, с рогами… Это от Василия Никитича шайтан в домну попал. Откуда ещё-то?..

Акинфия Никитича будто вознесло в воздух, перевернуло через голову и уронило обратно на ноги. Васька?.. Неужто Васька — причина демона, а не раскольники?.. А почему бы и не Васька, разорви его на части?!..

— Когда Васька в Невьянск приехал? — спросил Акинфий Никитич.

— Да за пару дней до тебя… Как слух появился, что ты возвращаешься, так и засобирались все, кому ты нужен, и он тоже примчался…

Значит, до появления Васьки никакого демона в Невьянске не было… Размышляя уже о своём, Акинфий Никитич хлопнул Гришу по спине:

— Благодарю, что не смолчал, Гриньша… Работай с богом!

Акинфий Никитич вышел из фабрики, поднялся по лестнице на плотину и остановился, с высоты разглядывая Господский двор, башню и пруд. Луна высветила башню, словно та была огромным хрусталём-струганцом: серебро и чернота узких стен; взлёт столпа, по раскольничьи скупого на украшения, и нарядный хоровод арок на восьмериках; все грани ровно и точно сбегаются к острию шатра, к сияющей звезде «молнебойной державы».

Акинфий Никитич не разгневался на Ваську — наоборот, испытывал злое восхищение. Ай да молодец Васька! Вроде ластится к дядюшке, будто теля к матке, слёзы льёт — так родню свою любит, а жилы у него железные. Завод он построил; когда надо стало — башкирцев обманул; с Татищевым задружился; кусок Благодати оттяпал и даже с Лепестиньей спелся, как Невьяна сказала…

Это Лепестинья, ведьма, небось научила Ваську, как шайтана на привязь поймать, и Васька поймал — а затем спустил на Невьянск. Дескать, дядюшка, дай денег, не то хуже будет. Поначалу шайтан бесполезных людишек жрал: младенцев, стариков да солдат казённых, а как дядя отказал в деньгах, так шайтан сразу же и загубил знатного мастера — Катырина!.. Ох, Василий, ох, дорогой племяш, ох, драконье семя брата Никитушки… Истинный Демидов!

Глава десятая

Тайна каземата

Савватий спускался в подвал башни.

Верёвку он с собой не захватил, и пришлось размотать кушак; конец его Савватий привязал к кольцу в крышке лаза, а крышку для верности придавил ещё и чугунной плитой. По кушаку он сполз в проём и повис в пустоте: ноги не доставали до пола примерно аршин с четвертью. Савватий спрыгнул.

Ещё наверху он убедился, что в подвале никого нет, и теперь озирался без опаски, но со странным волнением. Тайный каземат оказался не таким уж и большим. Изначально он был построен зодчим Нарсековым, и Савватий сразу различил кирпичный короб, выложенный внутри каземата мастером Злобиным: стены короба смыкались с изгибом сводов. В одной из стен темнела глубокая и узкая ниша; в ней кирпичные ступени вели к дверке, окованной железом. Савватий понял, что за дверкой — подземный ход, соединяющий башню с господским домом. Савватий потолкал дверку — отворяется внутрь, но заперто на амбарный замок с внешней стороны.

Главным сооружением подвала, конечно, был громоздкий кирпичный водовод; длинный, глубокий и широкий, он вытянулся вдоль торцовой стены. Его ложе обмазали глиной и обожгли, как гончары обжигают кувшины. По ложу струился поток — та самая подземная речка Леонтия Злобина. Она водопадом вываливалась из арки в правой стене и утекала в отверстие, пробитое в левой стене. Подвал был заполнен неумолчным шумом воды.

У левой стены высился горн — такой же, как пробирный горн в башне, и дымоход его точно так же был проложен где-то в толще кладки. В чёрной пещере горна полыхал слабый огонёк — он-то и освещал каземат. Чудилось, что неведомый плавильщик ненадолго отлучился и скоро вернётся.

Савватий понял, что здесь, в подвале, работал какой-то мастер. Какой?.. Ответ напрашивался только один — Мишка Цепень, кому же ещё тут сидеть!.. Савватий представил тоску безнадёжного заточения в этом каземате, и ему почему-то стало жаль, но не Мишку, а Демидова. Акинфий Никитич мог поступать беспощадно — и тем калечил свой божий дар, свою душу… Здесь Акинфий Никитич держал Цепня при тайном промысле, отсюда Цепень и сбежал… Несчастный Тараска Епифанов открыл ему крышку лаза и сбросил верёвку, а потом сгорел дотла на плитах подклета, как доменщик Катырин сгорел у курантов. Демон пособил Мишке обрести свободу, загубив сторожа, а Демидов лишь напрасно умножил тяжесть грехов на своей совести.

Чем же Мишка занимался? Савватий прошёлся по каземату. За горном, прислонённые к стене, стояли кожаные меха в клинчатой раме и водобойное колесо — деревянное, шириной в аршин. Колесо явно крутилось на водопаде — вон над лотком в кирпичах чернеют дырки от былых креплений… Колесо качало меха, меха раздували в горне пламя… Но для чего?..

Подвал был чисто прибран: ни лежака для узника, ни лавки, ни стола… Нет даже никаких инструментов — тиглей, щипцов, шуровок, разливных ложек… Демидов боялся, что его тайну разгадают, потому из подвала и вынесли всё, что выдало бы суть работы. А меха и колесо прятать незачем — они при горне и водоводе. Однако в этом было что-то не то…

Огонь. Почему в горне оставили огонь? Почему не загасили? И почему нет ни коробов с углём, ни вязанок дров?.. Не давая ответа, пламя весело и беззвучно играло языками под закопчённым сводом печи, продеваясь сквозь колосниковую решётку. Савватий наклонился и заглянул в дровяную камору. Огонь пылал на пустой лещади — на печном дне, словно куст вырос на голой скале. Ни дров, ни угля. Просто огонь сам по себе. Но как это возможно?..

Савватий не успел осмыслить увиденное. За дверью в подземный ход в замке ржаво заскрежетал ключ. Кто-то шёл в подвал.

Савватий метнулся к своему кушаку, что свисал с потолка — из проёма лаза. Подпрыгнув, Савватий сразу ухватился за конец, рывком подтянулся и перехватился. Он успеет забраться, пока гость возится с запором, и вытащит за собой кушак. Потолок подвала — в тени, свет из горна до него не достаёт, и дай бог, чтобы гость не заметил зияющий лаз… Но кушак тихонько затрещал от внезапной тяжести — и оборвался. Савватий упал на пол.

В голове промелькнуло всё, что могло быть дальше: входит Демидов, видит его, начинается драка, а Демидов — дюжий медведь, и Савватий, если получится, вырывается, бежит в подземный ход… А потом? Демидов не простит и свою тайну не выпустит на волю. Он всё равно изловит Лычагина в Невьянске. Если не убьёт, то заживо сгноит здесь же, в каземате, как хотел сгноить Мишку Цепня… Ему не привыкать… Но в каземат вошёл Онфим.

Слепой Онфим.

Савватий очень осторожно и медленно поднялся на ноги. Онфим стоял у прохода и поворачивал голову то направо, то налево. Слух у него был как у лесного зверя. Он услышал бы и шорох одежды, уловил бы и дрожание воздуха от движений человека. Но каземат был заполнен шумом водопада и бестелесным колыханием холода от подземного потока.

Онфим сделал шаг-другой и очутился прямо напротив Савватия. Затаив дыхание, Савватий смотрел в его дикое, изуродованное лицо, смотрел на чёрную тряпку, закрывающую выжженные глаза. Он мог бы кинуться на Онфима, сдавить руками ему горло и задушить… Наверное, Демидов так и поступил бы на его месте. Это самое разумное. Но есть вещи выше расчёта. Душа — ничему не цена. И Савватий не пошевелился.

Онфим отвернулся и шагнул в другую сторону. Вытянув руки, он начал ощупывать горн. Его растопыренные пятерни проникли сквозь огонь, словно сквозь свет. Савватий не в силах был отвести взгляд от безумного зрелища: руки Онфима, оплетённые пламенем, невредимо трогали решётку, а потом и лещадь. Онфим ничего не чуял. Не ощущал, что в горне горит огонь.

Затем Онфим переместился к водоводу. Савватий понял: ключник тщательно обшаривает каземат. Демидов проверил вход в подвал снаружи, а ключник проверяет подземелье изнутри. Одно дело на двоих.

За спиной Онфима Савватий мягко проскользнул к узкой нише в стене, поднялся по ступенькам и нырнул в подземный ход.

Ход оказался изогнутым, и свет из подвала башни бледно озарил его только до поворота. Савватий был здесь впервые, но сразу догадался, как расположены башня и господский дом, и на развилке повернул не налево, к церкви, а направо. Длинная тень летела над ним по кирпичам свода.

Дверь в подвал господского дома Онфим за собой не запер — зачем? Ночь, все спят, в подвале только мыши. Теперь Савватию следовало найти в темноте дверь в сени. Это было уже нетрудно: по хозяйственным нуждам Степан Егоров, главный заводской приказчик, не раз водил Савватия в демидовские закрома. Немного поблуждав среди арок, простенков, дощатых перегородок и составленных друг на друга сундуков, Савватий отыскал дверь и замер перед ней, прислушиваясь. Надо определить, есть ли кто в сенях. Нельзя, чтобы кто-то увидел, как он шастает по господскому подвалу.

В сенях никого не было. Горели масляные светильники, потрескивали последние угли в голландской печи. А на широкой чугунной лестнице, что поднималась из сеней на второй этаж, к советной палате и покоям Акинфия Никитича, стояла Невьяна в расстёгнутой шубейке и пуховом платке.

Акинфий ушёл прочь, ничего не объяснив, и Невьяну это тяготило. Нехорошо всё получилось — ссора из-за Васьки, её собственное упрямство, грубые слова Акинфия, что она, не понимая, лезет в его дела… Своего мнения она не изменила, но в душе согласилась: ей не стоило говорить так жёстко. И вправду он знает больше, ему виднее… Невьяне захотелось как-то показать ему свою заботу, своё беспокойство за него, убежавшего ночью на переполох, и она решила пойти за Акинфием Никитичем на двор или даже на завод. И с лестницы вдруг увидела Савватия, который выбирался из подвала. Выбирался оттуда, где ему никак нельзя было находиться.

Савватий угрюмо посмотрел на неё снизу — и не сказал ни слова. И она тоже потрясённо молчала. Зачем Савватий проник в подвал? Что он ищет? Как он смеет вламываться в тайны Акинфия?..

Но первый гнев остыл от понимания: Савватий начал свою войну. Один — против всех. Против всемогущего Акинфия Демидова, против заводов, против демонов, против тёмных сил железного Невьянска. Его уже никто и ничто не остановит. Он такой. Он чувствует за собой правду.

Она, Невьяна, может его сгубить — выдать Акинфию Никитичу. Но разве так она приблизится к тому главному, что ей хотелось бы иметь? Она сама не ведала, чего хотела, что её угнетало, хотя у неё всего было в достатке, однако сердце подсказывало: у Савватия это есть, а у Акинфия этого нет.

Невьяна развернулась и пошла обратно.

* * * * *

«Выгонка» не знала будней и праздников, и в эту Рождественскую ночь команда поручика Арефьева пригнала в Невьянск новую партию беглых — раскольников, изловленных на речке Межевая Утка. Иргинский приказчик Родион Набатов услышал под окном шум и голоса. Набатов квартировал в том же доме, где жил Гаврила Семёнов и размещалась заводская контора; Набатов быстро оделся, под киотом кинул кресты на лоб и вышел на улицу.

Раскольников оказалось немного — десятка полтора, для них открыли один амбар в острожной стене. Никита Бахорев принял рапорт от Арефьева. Набатов вежливо подождал, пока офицеры завершат деловой разговор.

— Пусти меня к пленным, Аникита Петрович, — попросил он у Бахорева.

— Не положено, — отрезал Бахорев.

— Знаю, потому и прошу, — без нажима сказал Набатов.

— Коли знаешь, так и не докучай.

Набатов проницательно улыбнулся:

— Звероярость хоть кому доступна, а власть-то милосердием отлична.

Бахорев самолюбиво поджал губы. Как и многие другие, он чувствовал непонятное превосходство Набатова, и отказ Родиону Фёдорычу означал, что он, командир «выгонки», ревнует к этому превосходству.

— Иди, но ненадолго, — хмуро дозволил Бахорев.

В тёмном и холодном амбаре пленники сбились в кучу, зарывшись в большой ворох гнилого сена. Кто-то бубнил молитву.

— Из какого скита, православные? Кто старец у вас был?

— Скит сожгли, а старец бежал неведомо куда.

— Я не сыщик, — пояснил Набатов. — Я приказчик здешний. Ищу отца, зовут его Набатов Фёдор Иванов. Он как раз на Межевой Утке пропал.

— Все мы там пропали…

Родион Фёдорович вздохнул.

— Уныние — тяжкий грех, — сказал он. — Господь никого не оставит. Вам и кров, и пищу дали. Акинфий Никитич всех выкупит, а судьбу только дети глупые торопят. Не надобно ожесточаться, иначе и своих терять будете.

— Тебе хорошо поучать, — пробурчали из сена. — Рожа вон трескается.

— Я тоже беглым был и мышей сырыми ел, но божий промысел не хулил. Человек — не собака, чтобы на белый свет лаять.

— Твой отец с нашим старцем Ипатием был, — помолчав, ответили из сена. — Скит на речке Смородине стоял. Как солдаты нагрянули, старец утёк в какой-то Кокуй до какой-то Павольги. Небось, и отца твоего прихватил.

— Благодарствую, — поклонился Набатов. — Крепитесь до избавленья.

Взволнованный известием, Родион Фёдорович от острога направился в Кокуйскую слободу. Невьянск уже спал. Дома ослепли, затворив ставни на окнах; улицы без людей и саней казались искривлёнными. Луна серебрила толстые снежные шапки на крышах. Небо над Невьянском празднично и ярко сверкало звёздами, словно каждая была той самой — Вифлеемской…

Набатов прошёл мимо кабака на окраине беспорядочной Ярыженки — у крыльца там гомонили пьянчуги, прошёл тихую слободу Елабугу, спустился в лог и поднялся к заиндевелым заплотам раскольничьего Кокуя. По узкому и неприметному проулку он выбрался к затаившейся «стае».

«Стаями» назывались огромные раскольничьи усадьбы — не скиты и не монастыри, а обособленные общежительства. Невьянской «стаей» управляла матушка Павольга. За бревенчатой оградой тесно толпились кряжистые дома из многих срубов со светёлками, кельями-боковушками и чуланами. Сердцем «стаи» была иконная горница. Крытые переходы соединяли жильё с банями, амбарами, мастерскими и коровниками. Отдельно возвышалась лишь Свято-Троицкая часовня. Набатов знал, что под «стаей» земля изрыта погребами, молельнями-каплицами и лазами на случай облавы. «Стая» была крепостью. Она стояла в Кокуе укромно — так, чтобы с тракта никто не увидел.

Набатов постучал в ворота; сторожа долго рассматривали его сквозь волоковое окошко и лишь потом, посовещавшись, пустили на двор.

— Мне старец Ипатий нужен, — пояснил Набатов. — Знаю, он у матушки Павольги приют искал.

Старец встретил его в одной из малых избушек «стаи»: в таких домах жили «сироты» — те, кого привечали, но пока не принимали в общину.

— Нету больше твоего родителя Фёдора, — сказал старец. — Есть теперь сиромах Филарет. Я его в черноризцы постриг.

Набатов тяжело вздохнул: батюшка всё-таки достиг своей цели…

— А где его найти можно, отче?

— Как скит на Смородине солдаты запалили, так растерялись мы в бегах. А погорельцам пристанище — Ялупанов остров. Там и Филарет должен быть.

…Обратно к Шуралинской улице Родион Фёдорович вышел в печали и задумчивости. Батюшка давно уже определил себе судьбу: на излёте лет он постригается в монахи и за этим — всё, положенный богом предел. Значит, жизнь перескочила на следующую ступень, а он, приказчик Набатов, как-то проморгал обозначенный рубеж. Не сделал того, что должно. А ведь он обещал построить батюшке обитель, а Петру Осокину — завод на Благодати.

Родион Фёдорович повернул на шум — в кабак.

У крыльца валялся пьянчуга; Родион Фёдорыч поднял его и затащил в сени, чтобы не замёрз. Кабаку не было дела ни до чего: праздник ли пресветлый на улице или жестокая «выгонка» — плевать, кабак гулял. Родион Фёдорович относился к этому со смирением: что ж, таковы люди.

Для казённых кабаков Татищев закупил на Иргинском заводе ведёрные самовары. У Налимова, невьянского кабатчика, самовар почему-то потёк, и Налимов хаял работу Иргины по всему Невьянску. Нехорошо.

В полутёмной и дымной горнице пахло кислятиной браги, стружками, которыми был засыпан пол, грязным тряпьём и щами. Народу за длинными столами сидело немало. В углу бренчали гусли и что-то распевал Кирша Данилов, Родион Фёдорович кивнул ему. Протискиваясь между людьми на лавках, здороваясь направо и налево, Набатов пролез в поварню.

— Ну, покажи, в чём беда, — велел он кабатчику.

Налимов, мужик цыганистого вида, ткнул пальцем в один из двух самоваров. Из того и вправду капало, под капли подставили черепок.

— Приноси мне, запаяю, — сказал Набатов. — Бесплатно.

У Татищева в башне, где пробирный горн, имелась горная аптека: в ней нашлись бы и трубка-фифка для огненного дутья, и олово.

— И не брехай по Невьянску про нашу промашку, Налимов, — добавил Родион Фёдорович. — Такое со всеми случается, это не охулка мастерству. Добром-то и почтением дело делать сподручнее.

Налимов довольно ухмыльнулся. Самовар стоил дорого, жалко терять.

— Нужна девка, Родивон? — спросил Налимов. — У меня баня пустая.

— Я хоть и вдов, да невесту уже подыскал, — ответил Родион Фёдорович. — Как я буду ей в глаза смотреть после блуда?.. Ты не юнец, Налимов, почему же такой сладострастник? Лучше покорми, если толка нет.

С миской каши Родион Фёдорович сел за дальний стол. Сквозь гомон, как лодка сквозь ледоход, пробивался голос Кирши и рокот его гуслей:

— А когда Москва женилася, Казань кумой была,

Понизовые города в приданое достались —

Иркутск, Якутск, Енисейский городок,

А Уфа — сваха, а Калуга посмеялась, на свадьбу не поехала!..

К Набатову с обеих сторон сразу придвинулись работные:

— Трудно тебя поймать, Фёдорыч. Поговоришь с нами?

— Отчего же не уважить? — улыбнулся Набатов.

— Я давно у тебя спросить хотел, — заговорил плавильщик с опалёнными бровями. — У меня жгари при отковке колются. Отчего оно?

— Железа в руде много было, — ответил Набатов. — Не сыпь в плавильню варничный песок, он для чугуна хорош, а не для меди. Сыпь лучше толчёный алебастр, он железо в себя впитает и потом гаркрецем отрыгнёт.

— Гаркрец ещё выварить надо, — сказал другой работный.

— Ты в горне, как в горшке, мешай дразнилкой — свежим колом из осины или берёзы. Расплав сразу вскипит, и гаркрец хлопьями выпадет.

— А песчаник, Родион Фёдорыч, ты как на руду определяешь?

— Они разные, песчаники-то, брат. Полосатик пустой на руду, а в запёке полосы шире и светлее и неглубокие. В голубняке медный колчедан, только надо взвешивать, с колчеданом голубняк тяжёлый, а пустой — лёгкий. Ежели голубняк с чернью, то надо его на воздухе подержать: позеленеет — так руда. И примета есть, что медный песчаник в костыге лежит, в крупном песке.

— А яснец? Мне наломали, а он порожний.

— Яснец надо на удар смотреть. Искры летят — значит, медь. Дураки у тебя рудокопы, коли яснец ломали, а искор не видели.

— Чёрную медь на гаркупфер ты долго плавишь?

— От горна зависит, единого закона нету. — Набатов отодвинул пустую плошку и обвёл собеседников взглядом. — А берите вы билет у хозяина, братья, да приезжайте ко мне на Иргинский завод — всё покажу, всему научу.

Мастеровые вокруг него польщённо заулыбались:

— Не жалко тайны-то свои трясти по чужим людям?

— На то и мастер, чтобы отдавать, — открыто улыбнулся в ответ Набатов.

* * * * *

Лукерья, жена Кирши Данилова, на ночь протопила избу Савватия, и он не мёрз, но всё равно спал очень плохо — тревожно и муторно. Измученный снами, он поднялся на рассвете. Жизнь шла своим нерушимым порядком: каждый день, пока дышит, часовой мастер должен был заводить куранты.

Небо за Лебяжьей горой пронзительно и мощно синело в ожидании восхода, а башня словно отшатнулась от зарева, что надвигалось из-за горы. Савватий направился к господскому дому. В сенях Онфим отдал ему ключ. Странно было смотреть в слепое лицо Онфима: поневоле вспоминалось, как совсем недавно он, Савватий, тихими шагами осторожно огибал ключника, чтобы вырваться из каземата. В свирепых чертах изуродованного Онфима Савватий сейчас видел неумолимость погибели. Но кому был приговор?..

Савватий поднялся на башню, в часовую палату, и привычно выкрутил вал курантов, наматывая цепь с гирей. Потом спустился на гульбище, огляделся, быстро свернул в двойную горницу, зажёг припасённую свечу и скатился по внутристенному ходу в подклет. Проём лаза по-прежнему был освещён изнутри огнём горна в каземате. Чугунная крышка лежала в стороне от проёма, придавленная чугунной плитой. На кольце крышки остался обрывок кушака. Савватий отвязал обрывок и перетащил, куда надо, крышку и плиту. Все следы проникновения в подвал теперь были уничтожены.

Онфим встретил его у лестницы на гульбище. Савватий протянул ключ.

Он шагал домой с грузом на сердце, но не хотел ни о чём думать. Незавершённые мысли и необъяснённые впечатления были как обновы, не разобранные после ярмарки. Тайна каземата угнетала душу. И Савватий даже обрадовался, когда на улице навстречу ему попался Родион Набатов: обняв, он тащил вдрызг пьяного Киршу Данилова.

— Ох, правду люди говорят, что пьяный тяжелее мертвеца! — пропыхтел Родион, перевешивая Киршу на Савватия. — Донесёшь?

— Не впервой, — в ответ прокряхтел Савватий.

Набатов, раскольник, был совершенно трезвым.

— Эх-ма, доброму человеку помощь не в убыток!.. — залихватски крикнул Кирша и запел: — А мой двор на версту вытянут!.. А кругом железный тын, на тынинке по маковке, есть и по земчуженке, ворота вальящетые, вереи все хрустальные, подворотня рыбий зуб!..

— Даже во хмелю не повторяется! — восхищённо заметил Набатов.

— Где это Кирилла свет Данилыч так нажбанился?

— В кабаке, где же ещё? — усмехнулся Набатов. — Я подле него полночи сидел, слушал — ну, скажу тебе, кладезь он неиссякаемый! И былины, и песни, и скоморошины — всё что хочешь! Ладно, про Илью Муромца, Добрыню там или Алёшу я сызмальства знаю, а у него и про Калина-царя, и про Ивана Гостиного сына, и про Саула Леванидовича, и про старца Игренища, и про Чурилью-игуменью, и про Ставра-боярина, и про каких-то сорок калик, прости господи, — да не упомнить всего… Беречь надо такого человека, Савва.

— Для начала он сам бы себя поберёг от страсти!

— Иэх-ха! — взвизгнул Кирша. — Чем молод хвалится, тем старый кается!

Набатов отодвинул створку ворот для Савватия с Киршей.

Савватий решил забрать Киршу к себе: не надо злить Лукерью, да и детям лучше не видеть батюшку в такой срамоте. Кирша еле переставлял ноги. Савватий проволок его по двору мимо амбаров.

— Нищий вора не боится! — вопил Кирша. — Хорошо бы дважды, да нет ни однова!.. Сав-вушка!.. Тем море не погано, что псы лакали!..

Савватий взгромоздил Киршу на крыльцо, с трудом впихнул в сени, оттуда — в горницу. А в горнице Кирша внезапно воспрянул духом, ринулся к столу и, уронив треух, свалился на лавку.

— Пес-сню… песню услыхал! — пробормотал он. — Запиши, пока помню!..

— Проспись, — посоветовал Савватий.

— Зас-сну — заб-буду… Запиши мне!

Савватий знал пьяное упрямство Кирши и со вздохом достал из печки плошку с чернилами. Не дожидаясь его, Кирша уже самозабвенно пел:

Я от горя — в тёмный лес, а горе прежде меня за ёлками!

Я от горя — в честной пир, а горе во главе стола сидит!

Я от горя — в царёв кабак, а горе мне пиво наливает!..

Не мешая Кирше, Савватий дослушал до конца. Кирша будто о нём пел.

— Душа ведь плачет, — сказал Савватий.

— Мне за эти слёзы Налимов р-рубль заплатил! — гневно рявкнул Кирша.

Он порылся в одёже, вытащил откуда-то серебряный рубль и вперился в него так, словно рубль был виноват во всей нескладности его жизни.

— Хотел пр-ропить там же, да передумал! Деткам, Лушке отдам!

— И правильно, — одобрил Савватий и полез на полку за бумагой.

Когда он повернулся, Кирша уже спал лицом на столе. Серебряный рубль, откатившись, блестел рядом с его рукой на столешнице.

Савватий взял его и стал рассматривать, точно никогда раньше не видел рублей. Монета совсем новенькая, не помятая, не поцарапанная… В голове у Савватия зашевелились неясные мысли. Два таких же новеньких рубля он, Савватий, нашёл у себя во дворе, в снегу под досками, когда Артамон искал у него Мишку Цепня. Степан Егоров отказался взять эти рубли — велел оставить себе в счёт будущей получки… Савватий озабоченно полез обратно на полку, где хранил те рубли, завёрнутые в тряпицу. Вот они — оба…

А ведь все три монеты одинаковые! Савватий по очереди тщательно потёр их о рукав. Да, совершенно одинаковые! Везде повторяется косая щербинка на плече Анны Иоанновны… И ещё монеты — новые! Как они могут быть такими, если их чеканят в столицах и до горных заводов деньги доходят через много-много расчётов и кошелей?.. Или же не в столицах их отчеканили, а здесь?..

На полке под руку Савватию попался железный брусок с насечкой по краю. Савватий вспомнил, что эту штуку ему дал шихтмейстер Чаркин, когда Гриша Махотин показывал Демидову свою Царь-домну; Чаркин сказал, что кто-то выбросил железяку в шихту, как выбрасывают лом на переплавку… Савватий сел за стол напротив спящего Кирши и выложил перед собой рубли с бруском. Потом взял брусок и прокрутил монету узким ребром вдоль насечки. Монета прошла по бруску, будто шестерёнка по шестерёнке.

Савватий, механический мастер, всё понял. Брусок был частью машины, которая наносила рубчики на ребро монеты. Ребро называлось гуртом. Его помечали, чтобы никто не мог срезать с монеты стружку. Гуртильную машину Савватий видел в Екатеринбурхе на монетном дворе.

Савватий поднялся, перетащил безвольного Киршу на лавку — пусть спит по-человечески, сунул рубль ему в карман и укрыл старым тулупом. Кирша захрапел. Савватий зачерпнул воды из кадушки и напился прямо из ковша.

Вот, значит, как оно было… В подвале башни всё-таки чеканили деньги. При той встрече Акинфий Никитич рьяно и настойчиво убеждал его, Савватия, что фальшивые монеты — это сказки. Нет, не сказки. Просто своим злодейским промыслом Демидов занялся не до розыска поручика Кожухова, а после него. Может, розыск Кожухова и навёл Акинфия Никитича на эту мысль… Конечно, Демидову нужно было не умножение богатства — его-то хватало с лихвой. Не хватало мелкого размена, без которого никакие дела не делались. Разменная мелочь требовалась и казённым заводам, потому даже сам капитан Татищев в Екатеринбурхе возобновил чеканку на монетном дворе генерала де Геннина.

Серебро у Демидова имелось своё — законное. Оно всегда выходило при выплавке меди, а медь плавили на Вые, в Невьянске и Суксуне. Можно было сдавать серебро в казну… а можно было и не сдавать. Но деньги нельзя чеканить молотком на наковальне. И в тайном подвале башни Демидов обустроил мастерскую. В горне плавили слитки серебра и отливали прутья. Площильной машиной их давили в полосы. Потом из полос вручную вырубали кружочки. На кружочках штемпелем выбивали изображения — тоже вручную. И гуртильной машиной нарезали рубчики. Всё, монета готова. Её не отличить от казённой. Серебро — настоящее, без примесей. А облик государыни… Так и на казённых рублях государыни все неодинаковые.

Савватий вспомнил пустой подвал. Да, Демидов убрал всё, кроме горна, мехов и водобойного колеса. Железные части машин бросили в шихту, лишь гуртильный брусок уцелел — Чаркин его заметил. А по какой причине Акинфий Никитич вдруг истребил своё хозяйство? И Савватий уже знал ответ. Потому что мастер, чеканивший демидовские деньги, сбежал — и мог выдать тайну Невьянской башни. А мастером этим был, конечно, Мишка Цепень.

* * * * *

— Я ведь, Савка, не просто, понимаешь, чеканщик — бабах, дзынь, бабах, дзынь! Я — любимый выученик Якова Вилимыча Брюса! — хвастался Цепень. — Он меня математике, астрологии и химии учил! Знаешь Брюса, ты, лапоть?

— Слышал о нём, — ответил Савватий. — Он Берг-коллегией командовал.

— Да что твоя Берг-коллегия! — Цепень махал рукой. — Червей на рыбалку копать, это тьфу! А Яков Вилимыч был великий алхимист! Он делал железных птиц, говорил с покойниками и эликсиры варил, ого! Я сам у него лобызал на персте Соломоново кольцо! Его так повернёшь, — Цепень показывал на своём пальце, — и станешь невидимый! Адская сила! А в Сухаревой башне он Чёрную книгу замуровал, в ней все премудрости сатанинские заключены, понял?

Савватий понял только то, что Мишка Цепень — пустобрёх и бахвал, хотя Брюс, возможно, и вправду был чернокнижником, алхимистом и фармазоном.

— Про Сухареву башню знаешь? Она, брат, не твоя Невьянская! Её Брюсу черти строили! Когда я в Навигацкую школу ходил, Яков Вилимыч в ней-то безвылазно жил, и по ночам из его окна чёрный дым валил! Вот на Сухаревой башне куранты были так куранты! Вдарит колокол — бамм, душа в пятки! Яков Вилимыч нас на часовое дело натаскивал: пружины там, колёса, маятники!..

Мишке нравилось пугать разными зловещими чудесами. Он был родом из Немецкой слободы в Москве, учился у Брюса в Навигацкой школе, но стал не моряком, а мастером на Кадашёвском монетном дворе; заодно он промышлял в первопрестольной и механической работой, какая подворачивалась.

В часовых механизмах, надо признать, Мишка разбирался превосходно. Часовая палата Невьянской башни превратилась в мастерскую. Из ящиков Демидова Мишка извлёк множество замысловатых деталей и разложил их на полу. Пояснения лондонского часовщика Брэдлея, записанные в тетрадке, не могли помочь: Мишка читал только по-немецки, а не по-английски; но весьма пригодились рисунки. Мишка изучил их со всем тщанием и без колебаний приступил к сборке курантов. По Мишкиным чертежам Савватий выковал на поторжной кузнице нужные инструменты: длинноклювые щипцы, хитроумно изогнутые крючки и угловатые захваты для болтов с квадратными головками.

В часовой палате словно сама собой выросла мощная железная рама, затем её остов по выверенному порядку начал заполняться разнообразными внутренностями курантов. Мишка растолковывал Савватию, для чего нужна каждая деталь и как она союзно работает с другими деталями. Савватий вникал в Мишкины слова и молча удивлялся: обладая драгоценными познаниями, Мишка Цепень был совершенно пустячным человеком. Машины машинами, но думал Мишка лишь о деньгах, девках и выпивке. Впрочем, на этом Цепня и подловил Акинфий Никитич.

Демидов встретил Мишку в Кунгуре, в воеводском доме. Цепень нанялся на работу в Екатеринбурх к Татищеву и сидел в казённом присутствии, ожидая попутного казённого обоза — скупился тратить деньги, выданные на прогон. Мишка похвастался Савватию, что Демидов обещал заплатить ему сто рублей за установку башенных часов. Условие было одно: полнейшая тайность. А запустит куранты — и всё, катись в Екатеринбурх, как и намеревался.

За Мишкой в Кунгур приехал сам Степан Егоров, главный приказчик Невьянского завода. Мишку, простака, это ничуть не насторожило. В санях, в закрытом коробке, Егоров привёз Цепня в Невьянск и сразу законопатил в башню. Выбираться из башни Мишке строго воспрещалось. А в башню к нему приходил только Савватий, определённый в ученики и помощники. Возня с курантами началась в апреле и продолжалась всё лето.

— Получу деньги от Демидова и Татищева и сразу уберусь из Кадашей, — мечтал Цепень. — Всё равно монетный двор, брешут, скоро закроют. Заведу себе медную лавку, ага. Медная посуда, брат, ныне самый прибыльный товар. И ещё пуговицы буду делать. Машины-то у нас, которые монеты шлёпают, ране у немцев пуговичными были, вот потеха! Буду в торговые бани каждую среду ходить, в среду, попы говорят, все грехи прощаются, ежели до обеда совершил. Девки в торговых банях ух злые на любовь! И жадные, понятно.

Цепень, хоть и немец по крови, больше был похож на татарина: чернявый, вёрткий, ушлый. Не было в нём уважения к себе, какое должно быть в мастере.

— А мастерство тебя не манит? — спросил Савватий.

— А для чего мастерство, дурак ты, Савка? Чтобы работать поменьше, а в карман складывать побольше! На то машины и придуманы. Наука на то!

Цепень знал куда больше, чем Савватий, но Савватий понимал: Цепень не ведает глубины мастерства. Не чует трепета, когда своим умением мастер оживляет пустоту: спящее пробуждается, неподвижное двигается, из ничего рождается польза, словно божий дух умножается. Из косной материи мастер извлекает её скрытый замысел и тем самым доказывает, что этот замысел был, значит, бог есть. Любой своей работой мастер бога укрепляет. Даже если завод — языческое капище, где камлают со стихиями. Может, на небе всё по-другому, а на земле только так: истина — в заблуждениях, воля — в неволе, обретение — в потерях, а бог глядит на людей глазами демонов — как сквозь огонь.

Однако Мишка Цепень всё-таки имел соображенье насчёт мастерства.

— На пуговицах и тарелках, ясно, больших тыщ не зашибить, — поделился он. — А я ведь у Якова Вилимыча трансмутациям веществ учился. Читал книгу Парацельсия и «Коронацию природы» своеручно списал. Знаю семь металлов и три правила теллурических превращений. Так что и я алхимист, вот так! Будут деньги — попробую сульфур и меркурий объединить и сделать Великий магистерий. Если красную тинктуру добыть, то через дистилляцию можно металлы до золота доращивать, надо только с первородного начать — со ртути. Эх, Брюсу-то легче было — он у жидов купил бронзовую голову, она у него в шкапу стояла, я видел, и говорила, как чего производить надо… Я бы золота себе как у Демидова напёк, терем бы отгрохал на Варварке…

Савватий с трудом понимал, о чём говорит Мишка Цепень.

Над землёй сияло жаркое лето, лучи солнца пронзали часовую палату навылет, и Савватий с Мишкой словно плыли над Невьянском на плоту.

Савватий часто выходил на галдарею и подолгу стоял, разглядывая мир с высоты башни. Синие тени облаков скользили по зелёному склону Лебяжьей горы. Под ветерком рябил и сверкал просторный пруд: у берега плавали гуси, бабы стирали бельё на отмели, мальчишки рыбачили с лодки. Золотились тесовые кровли домов, на просохших улицах пылили телеги. Остановленный на время страды завод тихо зарастал травой и ржавел железными шатрами над кирпичными домнами. Водосливной мост блистал и слепил мелким потоком. По Невьянску, всегда деятельному и суетливому, расползлась жаркая истома. Только птицы не знали покоя и носились вокруг «молнебойной державы».

А в прохладной и светлой часовой палате мерно шевелился сам в себе и клацал маятником механизм курантов, ещё не соединённый осью со стрелками на бланциферной доске. Утробное движение шестерёнок завораживало. Оно казалось единоприродным тихому перемещению солнца по куполу небосвода, течению воды по сливному мосту, широкому развороту окоёма. Куранты работали чётко и согласованно, они были ясными и завершёнными в своём замысле, словно печаль Савватия. Но это и смущало. Печаль точила сердце, потому что на путях судьбы Савватий не сберёг любовь, потерял её где-то и уже не мог найти, а мир вокруг Невьянской башни был щедро исполнен божьей любовью в каждой своей малой черте, в каждом случайном изгибе. Что это означало? То, что механизмы, построенные людьми, слишком просты? Или то, что божий мир — всё-таки не механизм, как верят одержимые мастера?..

…В конце лета, когда на заводе раздували доменную печь, над ожившим Невьянском впервые раскатился перезвон башенных курантов. Словно чистый дождик, перезвон накрыл собою и завод, и пруд, и город, и всё пространство. Текучее время, явленное долгим боем часов, объединяло земную жизнь, такую бренную в каждой отдельности, но вечную в общем своём усилии.

Цепень просидел в башне ещё три дня, проверяя работу машины, а потом исчез, не попрощавшись. Степан Егоров сказал Савватию, что Мишка Цепень уехал в Екатеринбурх. Савватий поверил. А сейчас он знал, что Цепень из башни не вырвался. Его утащили в подвал и заперли. Сделал одно дело — наладил куранты, делай другое — строй новые машины и чекань фальшивые деньги. В Невьянске Цепня никто не видел, значит, никто не хватится. И в Екатеринбурхе его тоже не хватятся: кому он нужен, таких сотни, пропал — и чёрт с ним.

…Савватий смотрел на Киршу Данилова, храпевшего на лавке, а думал про Цепня. Думал про ужас, который испытал Цепень, когда понял, что живым из каземата ему не уйти: тайна серебряных рублей слишком уж опасна для Демидова. А Демидов — зверь. И он обрёк Мишку на гибель в подземелье.

Но Мишка сбежал. Каким-то колдовством призвал на помощь силы ада и сбежал, оставив негаснущее пламя в подземном горне и свирепого демона, что рыщет по огням Невьянска, сжигая неповинных людей заживо… И кабатчик Налимов теперь расплачивается крадеными рублями Цепня. Значит, Налимову что-то известно про беглеца. Он может указать, где тот схоронился. Однако дозволяет ли совесть выдать кабатчика, то есть Мишку, Акинфию Демидову?

Да, дозволяет, сказал себе Савватий. Мишка выпустил демона, демон пожирает людей, и Мишка отныне — убивец. Надобно поймать его и заставить загнать демона обратно в пекло. Вот только нельзя говорить Акинфию, что он, Савватий, понял про воровской промысел в подвале башни, иначе и Савватий угодит в тот же подвал — или его зарежут и сбросят в доменную печь.

Глава одиннадцатая

«Заклятные тетради»

Она хотела снова увидеть Акинфия таким, каким и полюбила когда-то, — дружелюбным, самоуверенным, охваченным понятными заводскими делами. И вроде всё получилось. В Быньгах Акинфий оживился и увлёкся: вникал в тонкости, выспрашивал, спорил, перешучивался с кузнецами. Невьяна знала, что Акинфий гордится фабрикой крестьянских кос при Быньговском заводе. Нигде в державе, — он говорил, — нету косной фабрики, а у него есть! Потому Невьяна и попросила взять её в эту поездку. Оказалось, затея правильная. Мрачные тайны демонов, подземелий и коварства отпустили душу Акинфия.

Он Невьянска до Быньгов было совсем близко, и Акинфий обошёлся без сопровождения. Он сам правил санками, а Невьяна, как похищенная невеста, укрывалась под полостью. На обратном пути Акинфий свернул с дороги и направил лошадку к рощице, стоящей на покатой вершине Лебяжьей горы. Поляна здесь была расчищена от снега для рождественских потех. Акинфий соскочил с кошёвки и подал руку Невьяне.

— Хочу на завод сверху посмотреть, — пояснил он.

Невьяна поняла. С невеликой высоты Лебяжки просторно распахивался весь демидовский мир в его упорядоченности и слаженности. Белая и ровная долина пруда, прямой гребень плотины, заводской городок — облезлый снег на крышах и упрямый столб дыма над доменной печью, почти игрушечная башня с искрой на острие, Господский двор, острог, привольно рассыпанное огромное селение, сонные пустоши выпасов, окрестные тёмные леса, сизое колыхание окоёма — это Весёлые горы… В лазоревом небе — кучевые облака, вперемешку то слепящие чистотой, то золотистые, то жемчужно-серые, и прозрачные тени их беззвучно скользят по земле, словно чьи-то взгляды… Конечно, с Лебяжьей горы не видны были другие заводы, но там, вдали, всё непреложно повторялось: пруды, плотины, домны, селения, горы и тучи.

— В последний день в Невьянске батюшку сюда привезли, — рассказал Акинфий. — Он окинул взором всё вокруг и говорит: «Раньше моё было».

— Исход свой чуял? — осторожно спросила Невьяна.

Акинфий Никитич прищурился на размытое солнце.

— Нет, не чуял. Он же только-только себе новые хоромы возвёл, башню лишь до половины воздвиг… Просто царём здесь он уже не был.

Никита Демидыч умер в Туле в конце осени 1725 года. Дороги встают долго, и весть об этом до Невьянска докатилась нескоро — к Рождеству.

— Я у батюшки ещё при его жизни царство отнял, — добавил Акинфий.

Он заложил руки за спину, разглядывая завод и селение.

Батюшка любил Тулу, а он, Акинфий, полюбил эти горы. Ему здесь всё пришлось по сердцу. Его будто заколдовало старинное, узорочное, напевное слово «Невьянск». А для батюшки Невьянск был просто работой, на которую обрёк его царь Пётр, безжалостно отняв родной Тульский завод. До полной выплаты казённых денег за утраченное владение Никита Демидыч оставался управителем бывшего своего завода. Но надеялся, что всё к нему вернётся.

— Батюшка не хотел здесь ничего строить, — задумчиво сказал Акинфий Никитич. — Не верил он в Каменный пояс. Невьянск уже две сотни тысяч принёс, а батюшка всё тянул. Я его так и сяк ломал, а он ни в какую… Он сам в это время упрашивал царя Петра отдать Тулу ему обратно. И упросил.

В 1713 году казна уступила Никите Демидову Тульский завод. Акинфий Никитич помнил отчаяние, которое охватило его при этом известии. Значит, теперь взращённый им Невьянск станет дойной коровой для отцовской Тулы. Все силы — в Тулу, всё лучшее — в Тулу, а Невьянску — одни объедки.

— Я войну против батюшки начал, хотя он того и не заметил. Сперва добился у него позволенья две домны переделать. Михайла Катырин мне их переделал. Новые домны весь Невьянск чугуном завалили. Потребовался молотовый завод, чтобы чугун в железо перековать. Батюшка заскрипел, но дозволил мне построить Шуралу на четыре молота, затем Быньги на дюжину молотов. А молотов лишку получилось. Чугуна теперь не хватало. Тогда я Верхний Тагил у батюшки вытянул — рудоплавильный завод. Одно за другое цеплял. Батюшка упустил, как это вместо одного завода у него целых четыре образовалось. И Невьянск — вожак. Уже не бросить его, не пренебречь им.

Глаза Акинфия Никитича потемнели от мрачного торжества.

— Под конец мне ещё и болван Татищев помог, — ухмыльнулся он. — У батюшки многие рудные горы втуне прозябали. Батюшка их покупал, дабы соперникам не достались. Самой богатой была гора Высокая на Тагиле-реке. Татищеву в зад кольнуло отнять её, чтобы не пропадала понапрасну. А батюшка на Татищева шибко за то вызверился. Ну и я под такую закуску аж три новых завода при Высокой горе отгрохал — Выю, Лаю и Нижний Тагил.

Невьяна слушала и пыталась представить, что же кипело тогда в яростной душе Акинфия. Обида. Ревность. Злоба. Жажда строить. И любовь.

— Ты любил батюшку?

— Любил, — кивнул Акинфий Никитич. — Почитал как бога. И ненавидел.

Невьяна погладила Акинфия Никитича по локтю.

— Когда я Нижний Тагил основал, преогромный заводище, батюшка понял, что я его обвёл. Он мечтал о Туле, а я — о Невьянске. И его мечты я развеял по этим горам. Что отныне старая Тула? Трухлявый пень с опятами. А главное — здесь. И не батюшка всё построил, а я. И я здесь царь, а не он.

Невьяна чувствовала, что победа не принесла Акинфию радости, до сих пор горчила. Однако Акинфий тогда не мог остановиться. Не было смысла в остановке, и не было сил переломить себя. И башню он доводил до конца, как бы искупая вину перед батюшкой: что ты хотел совершить, я довершил — и Тульский завод работает исправно, и башня вознеслась. А сам же Акинфий продолжил свой упрямый путь — и этому Невьяна была свидетелем.

После смерти батюшки Акинфий Никитич запускал заводы один за другим: Старая Шайтанка, Чёрный исток, Утка, Суксун, Ревда. В связку к Ревде — три маленьких Чугунских завода в Нижегородской губернии. И уже почти готов завод Бым под Кунгуром, а за ним придёт черёд раскольничьего Висима… И это не считая двух алтайских заводов. Зачем столько?

— Зачем тебе столько заводов, Акинюшка? — мягко спросила Невьяна.

Акинфий Никитич молчал, глядя на просторы. Глаза его наливались свирепостью, но Невьяна давно уже научилась различать: гнев Акинфия сейчас для неё был не опасен. Акинфий гневался на себя.

Акинфий Демидов притягивал её, как большой, сильный и красивый зверь. В нём была какая-то плодотворность — грубая, но щедрая. Хотелось приручить этого дикого и непокорного хищника. И пускай сердится.

— Зачем тебе заводы? — повторила Невьяна. — Державу стремишься упрочить? Народу жизнь облегчить? Карман свой набить?

Акинфий Никитич тряхнул головой, словно сбрасывал дурные мысли.

— Нет у меня никакой цели, Невьянушка, — произнёс он. — Державу не мне упрочать, народу у меня не легче, а карман мой давно уже лопается. А я всё равно строю. И буду строить. Я — машина. Таким меня бог создал.

Невьяна видела: Акинфий трезво осознаёт себя, но о себе не сожалеет.

— Машине всё равно, зачем она работает. Запустили — и пошла. Нельзя её ход замедлить или прекратить, можно только сломать. Но и она размолотит в прах любое препятствие. Добро в том или зло — неважно. Так она задумана.

Невьяна догадалась, что Акинфий предупреждает её. Может, и угрожает. И ей не надо спрашивать дальше, но она всё равно спросила:

— А батюшку ты убил бы, если бы обмануть не получилось?

Акинфий Никитич перевёл на неё тёмный и страшный взгляд.

— Лучше не трогай того, — ответил он. — Не желаю в бездну ада смотреть.

Ссутулившись, он пошагал к кошёвке. Невьяна поспешила за ним.

Застоявшаяся лошадка бежала резво. Со склона Лебяжьей горы санки скатились на Фокинскую улицу. Акинфий Никитич больше не разговаривал с Невьяной, и она сидела отчуждённо. На Фокинской улице жили переселенцы из Нижегородской губернии, и здесь всё было не как на заводах: домишки малые и крытые соломой, амбары и коровники — врассыпную по дворам, потраченные поленницы, убогие огороды, щелястые заборы… Дорога вывела к плотине. Пильная мельница, водосливной мост, караулка, новая домна и старая домна, башня… Кошёвка свернула на Господский двор.

У Красного крыльца Акинфия Никитича ждал Савватий.

— Я нашёл его, — негромко сказал он Демидову. — Нашёл, кого ты искал.

* * * * *

Акинфий Никитич застыл в кресле, вытянув ноги, и словно окаменел. Изнутри его сжигало бешеное нетерпение, но он не давал себе воли. Как-то непонятно было, рад он или обозлён. Наконец-то он проломил глухую стену из неудач, а если и не проломил, то стена эта всё равно дала трещину. Однако батюшка с портрета смотрел искоса, будто не доверял сыну.

Решение привлечь Лычагина к поискам Цепня оказалось правильным. Получив указание хозяина, Лычагин был начеку — и заметил, что невьянский кабатчик расплачивается такими же рублями, какие украл Цепень. Акинфий Никитич отправил в кабак Артамона с подручными, ну и Лычагина тоже, и теперь ждал их возвращения. Он страстно надеялся, что угроза от беглого мастера сегодня развеется без следа: Мишка умрёт и улетит в домну.

…А началось всё десять лет назад. Генерал де Геннин придумал, как добыть денег, чтобы горное начальство могло платить наёмным работникам и через это умножать заводы. Надо поступить как в Швеции: превратить в деньги саму медь. Императрица Елизавета Петровна одобрила начинание, и генерал учредил в Екатеринбурхе монетный двор. Двор принялся выпускать медные платы — прямоугольные пластины: они означали столько, сколько стоил металл, из которых они сделаны. Были платы на рубль, полтину, гривенник, пятак и копейку. Платы штемпелевали клеймами и гуртили.

Но Вилим Иваныч недолго упивался победой. Казна всполошилась, что горные заводы почуяли волю, а заводские деньги ценятся выше казённых, «худых», в которых меди на их цену не хватало. Генералу приказали немедленно прекратить чеканку плат, все ушедшие в народ платы выкупить обратно и переплавить, а на монетном дворе ограничиться нарезкой жалких медных кружочков для «худых» казённых монет. На том затея и угасла.

Татищев, сменивший де Геннина, взялся вернуть изготовление денег — не мытьём, так катаньем. Для задела он выпросил у государыни Анны Иоанновны разрешение резать кружочки для полновесных, а не «худых» монет: из расчёта десять рублей на пуд. А потом, когда всё закрутилось, государыня уже не возразила против настоящей чеканки денег, хотя и самых-самых мелких — полукопеек и полушек. Для этой задачи Татищев нанял мастеров Кадашёвского монетного двора — почти двести человек. В число тех московских мастеров затесался и Мишка Цепень.

Акинфий Никитич встретил его в конце прошлой зимы. Он ехал из Невьянска в Петербург на бесконечное следствие по заводам. В Кунгуре он зашёл в ратушу, по-старому — в дом воеводы, чтобы утрясти межевание лесов для своего завода Бым. Цепень требовал от канцеляристов место в казённом обозе и кричал, что он знаменитый мастер из Кадашей, чеканщик денег и медалей, наладчик площильных машин, вертильных станов и башенных часов. Акинфий Никитич сразу понял, что чёрт послал ему того, кого надо.

За сто рублей Мишка Цепень согласился на всё. Акинфий Никитич не испытывал к нему никакой жалости. Обычный проходимец, корыстный проныра, курощуп и надутый пустомеля, даром что учился у Брюса. Своё мастерство — единственное достоинство — он не ценил и не уважал. Акинфий Никитич поселил Цепня у себя в кунгурском доме и отправил в Невьянск письмо Степану Егорову: указал, что делать с нанятым кадашёвцем. Так вот и определилась безрадостная участь мастера Мишки.

Акинфий Никитич смотрел на портрет батюшки. Никита Демидыч с неодобрением заломил бровь. Да, батюшка бы на такое душегубство не согласился. Он истово держался за умеренность, хотел сидеть тихонечко в Туле, даже Невьянск от царя поначалу не принял — побоялся размаха. И великую заводскую державу на Урале построил не славный Никита Демидов, любимец государя, а наследник Никиты — он, Акинфий. «Зачем?» — спросила Невьяна. Затем, что он не может иначе. Затем, что ненавидит пределы. Затем, что раздвигает границы того мира, где владыка — человек и боле никто.

В сенях залязгали дверные петли, зазвучали шаги и голоса. Акинфий Никитич порывисто встал и пошёл в советную палату.

…Он ожидал увидеть Мишку Цепня, но Артамон втолкнул кабатчика Налимова. Акинфия Никитича обожгло острое разочарование.

— Лычагин всё подворье обыскал, твоего беглеца там нету, — сообщил Артамон. — Взяли только его. И скрыню ещё евонную.

Два «подручника» внесли и поставили на стол увесистый сундучок-подголовник. Замок на нём был уже сорван. Артамон откинул крышку. В сундучке блестела груда серебряных рублей невьянской чеканки. Понятно, что эти рубли из подвала башни при побеге утащил Цепень.

— Выйдите все, — приказал Акинфий Никитич.

Артамон и подручники убрались из палаты.

Кабатчик, ухмыляясь, озирался по сторонам: своды, росписи, окошки… Воротник зипуна у Налимова был надорван, однако держался кабатчик без страха, даже самоуверенно. Знал, что за ним — Татищев: кабак-то казённый.

— Откуда деньги? — спросил Акинфий Никитич.

— Наторговал, — нагло ответил Налимов.

— Врёшь.

— Коли знаешь, зачем спрашиваешь?

Акинфий Никитич догадался, что Налимова с панталыку не сбить.

— Рубли я заберу, — сказал он. — У меня украдены. Остальное — твоё. Но дам золотой червонец, если всё расскажешь.

— Два червонца.

— Ладно, два.

Налимов распахнул зипун, проветриваясь от жары.

— Как-то ночью человечек в кабак ко мне прибежал — в одной рубахе, но с мешком. Сказал, что купец, ехал из Верхотурья в Кунгур. На него напали разбойники, да он вырвался. Сам при деньгах был. Я пустил его на постой.

— Когда это случилось?

— За день до твоего возвращенья в Невьянск.

— Дальше, — потребовал Акинфий Никитич.

— На другую ночь оный человечек исчез, потом прискакал обратно — шапка рублями полна. Сказал, после разбоя деньги в захоронке оставил, теперь вынул. Брехал, понятно, да мне какое дело?

— А ты, опойная борода, не прикинул, откуда у него рубли?

— Мне плевать, — хмыкнул Налимов. — Вижу, не лиходей, мозгляв для такого промысла. Значит, вор. Обнёс купчину какого-то в Невьянске. На тебя я не подумал. Жидковат он у Демидова-то красть. Обознался я, хе-хе.

— Ну и где же ныне сей ловкий предприимец?

— Небось на сковороде в аду, — широко улыбнулся кабатчик.

Акинфий Никитич молча смотрел на него свирепыми глазами.

— Я его позвал выпить на дармовщинку, — сказал кабатчик, — он и рад был. Я его напоил как свинью. Коды он свалился, я его в сани сволок, увёз в лес версты за три от Невьянска и в сугроб закопал. Чтоб замёрз насмерть. А деньги его я себе взял. — Налимов развёл руками. — Несудьбовый мужичонка.

— Ну ты лют! — изумился Акинфий Никитич.

— Не лютее тебя.

— А проверял потом мертвеца?

— На кой оно мне? Ежели не пришёл — так и всё, чертям потеха.

Кряжистый, цыганистый кабатчик стоял перед Акинфием Никитичем и блестел белыми зубами. Акинфий Никитич понял: никаких секретов Цепень кабатчику не открыл — на какую надобность это Мишке? А кабатчик сам ни о чём не догадался. И не догадается. Для него Цепень — тот, кто обокрал казну Демидова, а не чеканщик из подвала башни. Зато теперь ясно, почему Цепень не явился на двор к Лычагину за армяком с рублями и не попал в засаду. Он уже мёртвый был. Ухлопал его кабатчик Налимов.

— Сейчас с моими людьми поедешь в лес и покажешь им покойника, — сказал Налимову Акинфий Никитич. — Доказательство хочу иметь.

— Лады, — согласился кабатчик. — Авось волки его не растеребили.

— Растеребили — так кости там будут валяться, одёжа.

— Тьфу, погань! — поморщился Налимов. — А червонцы когда отдашь?

* * * * *

Для поездки в лес Артамон приказал снарядить три кошёвки — лёгких, чтобы не завязли в снегах. Но покойник в эти санки никак не влез бы.

— Ты хочешь бросить его там? — спросил Савватий.

— Зима похоронит, — ответил Артамон. — Волки отпоют.

После рождественских гуляний кошёвки ещё были обвиты лентами и украшены еловыми ветками. «Подручники» не стали ничего убирать.

По Сулёмской улице обоз пролетел сквозь хмельную Ярыженку, затем улица превратилась в дорогу по выпасам. Снежные пустоши закончились невысокими Свиными горками, и вокруг поднялся лес, но ещё мусорный, из тонких осин и кривых ёлочек: этот метельник заселил былые вырубки. В морозном небе солнце туманилось от ледяной пыли. Чахлый метельник потихоньку сменился крепким сосновым бором с густым подростом.

В первой кошёвке ехали Артамон и кабатчик Налимов. Хотя Артамон и побил кабатчика при обыске, тот не обиделся. Оба они как-то сразу почуяли друг друга, беззлобно переругивались и посмеивались. Налимов указывал путь. Версты через три обоз свернул с дороги в неприметную лощину.

Савватия вёз Кольча, молодой «подручник». Он стеснялся, ведь совсем недавно они, «подручники», вытаскивали Лычагина ночью из дома будто вражину какую-то, а теперь Савватий Федотыч опять уважаемый приказчик. В третьей кошёвке сидели Прошка и Матвейка; один правил, другой спал.

По дну лощины тянулась вдаль санная колея. Никто не знал, куда она ведёт: в потаённый скит, на старый рудник или к охотничьей заимке. Колею уже занесло, она еле угадывалась. Савватий молча смотрел на зимний лес — высокий, многоярусный, прошитый солнечными лучами. Он был вылеплен снегом с бесконечной прихотливой сложностью и так тщательно, словно бы на тысячу лет, а не до ближайшей весны. Можно было затеряться разумом в этих фигурных и причудливых поворотах меж слепящей белизной, зеленью хвои, лоскутной синевой упавших теней и косым золотом света. Мастерство снегопадов казалось рукотворным: не верилось, что такая премудрая, полная надменного достоинства красота возникла без умысла, сама собой.

Кошёвка Артамона остановилась.

— Вон там, — Налимов ткнул пальцем в сторону обочины.

Но в сугробе не было никакого мертвеца. Кольча, Прошка и Матвейка перерыли всё вокруг и отыскали только заледеневший мешок.

— Зверьё, что ли, его уволокло? — раздражённо спросил Артамон.

— Волки не медведи, — возразил Налимов. — Жрут, где валяется.

— Сам он очухался и убрёл?

— Не мог! — уверенно заявил кабатчик. — С моей браги и я бревном лежу.

— Может, ты наврал? — заподозрил Артамон.

— Мешок-то евонный.

Артамон раскрыл захрустевший мешок и вынул две измятые тетрадки. Савватий их узнал — ещё в башне эти тетрадки ему показывал Цепень. Он что-то записывал, но по-немецки, и Савватий ничего не мог прочесть.

— Куды гадать-то, Артамон Палыч? — сказал Кольча. — Понятно же, ктой-то забрал мертвяка. Ильбо не мертвяка ещё. Дорога же, пущай и неторная.

Савватий даже удивился везучести Мишки Цепня. Из каземата он сумел вырваться, и демон его не сжёг, и в лесу он вроде не сгинул. Вот ведь судьба!

— Ну, лады, — неохотно согласился Артамон. — На Сулёмском тракте нам ловить нечего — там Весёлые горы, их не обыщешь, а ежели нашего ловкача по этому следу увезли, дак доберёмся до конца и выясним, чего чёрт устроил.

…Лошадки бежали по неглубокому снегу, санки, покачиваясь с бока на бок, шипели полозьями. Раздосадованный Артамон уже не зубоскалил с кабатчиком, а сосредоточенно пыхтел и дымил трубкой. Заметённая колея всё тянулась и тянулась, виляя по лесу, утонувшему в сугробах, и потихоньку начали закрадываться сомнения: стоило ли искать её конец?

— Хрена ли попёрлись? — пробурчал кабатчик.

В это время впереди меж деревьев замелькали просветы, и вскоре обоз выкатился на обширную грязную лесосеку, утыканную пнями, замусоренную щепой, корой и срубленными ветками, истоптанную и задымлённую. Это был курень — место, где крестьяне выжигают уголь для завода.

Главными сооружениями куреня были «кабаны» — несколько огромных поленниц длиной шагов по двадцать, шириной по десять шагов и высотой в полтора человеческих роста. Плотно обложенные дёрном и заваленные сверху землёй, чёрно-бурые громады казались могилами великанов. Углежоги поджигали их, и «кабаны» по многу дней медленно тлели изнутри, гневно дымя оставленными дырами, как при торфяном пожаре. От гнетущей духоты и сдавленного чудовищного пекла дрова в «кабанах» превращались в древесный уголь — пищу для плавильных горнов и доменных печей.

По краям куреня кособочились жилые балаганы. Работа шла своим чередом. Из леса, откуда-то с новой лесосеки, на лошадях волокли брёвна, поодаль работники двуручными пилами делили их на длинные чурбаки и клиньями раскалывали на поленья: на курене сооружали ещё один «кабан». Углежоги выглядели страшно: чёрные от копоти лица, воспалённые глаза, волосы в пепле и древесной трухе, прожжённая одёжа.

Заметив гостей, от «кабанов» к ним направился артельный.

— Кто это в нашу преисподнюю пожаловал? — сипло спросил он.

— Мы от Акинфия Никитича, — не вылезая из кошёвки, ответил Артамон. — Ищем тут кое-кого… Не попадался вам покойник на дороге?

— Отчего же покойник-то? — артельный покашлял в кулак. — Живой он был, только пьянущий, потому чуть не замёрз насмерть… С неделю назад я его из сугроба вытащил, когда в Покровский скит ездил. Спас его, считай.

— И где он? — хищно напрягся Артамон. — У вас?

Артельный нерешительно потоптался, боясь рассердить гостей.

— Простыл он. Считай, пылал в огневице. Ну, мы его отдали.

— Кому? — вскинулся Артамон.

— Мы Никонова обряда… Мы в те дела не лезем… — замялся артельный.

— Кому, головня ты чёртова?!

— Лепестинья тут была. Забрала его. Сказала, вылечит. На санках увезла.

— Куда?

— На Ялупанов остров, — признался артельный и тяжело выдохнул.

Артамон мрачно осел в кошёвке.

— А твой найдёныш рассказывал про себя? — встрял кабатчик.

— Да ничего он не рассказывал. Бредил токо, считай. Совсем плох был. Неведомо нам, чего он сюды прибежал и кто таков вообще.

Артамон размышлял, шевеля насупленными бровями.

— Лады, разворачивай оглобли, Налимов, — распорядился он.

Артельный отступил, освобождая место.

— На Ялупанов остров поедем, Артамон Палыч? — спросил Кольча.

— Домой. Остров — Гаврилы Семёнова забота. Нам соваться не след.

А Савватий смотрел, как один из углежогов приставил лесенку к боку «кабана» и влез наверх. Напялив на ноги что-то вроде снегоступов, углежог ходил по горбу «кабана» между клубящихся дымовых струй и заострённым колом кое-где протыкал дёрн под ногами. Из дырок тоже шёл дым. Савватий знал, что таким образом углежоги управляют горением поленьев внутри «кабана»: дают или перекрывают доступ воздуха. О горении углежоги судят по цвету и напору дымов. Вид человека, который ходит по тонкой оболочке над раскалённой гибельной прорвой, и завораживал, и ужасал.

— Погоди, — Савватий остановил Кольчу, который уже хотел тряхнуть вожжами. — Послушай, артельный… Это ж страх какой — по «кабану» гулять! А ежели у тебя работник провалится?

Артельный непонимающе обернулся через плечо на «кабан».

— Ухнет — дак всё, — сказал он. — И кости дотла перегорят. Бывало такое.

— А в последние дни случалось?

Артельный с опаской прищурился на Савватия:

— Почто пытаешь?

Савватий ответил прямым взглядом:

— Прекратить хочу.

Кошёвка Артамона с кабатчиком и кошёвка с «подручниками» уже ехали к лесу, трепеща нелепыми праздничными ленточками. Артельный, вспоминая что-то, перекрестился.

— Двоежды ночами дьявол к нам приходил, — сообщил он. — Выскочивал из продуха, как вихорь, и людей хватал. Двое, считай, у меня сгинули.

Савватию словно снега за шиворот насыпало. Он воочию увидел эту зловещую картину: полночь, Гусиная Дорога блестит на небосводе, во мраке призрачно белеет заснеженный лес и «кабаны» вздымаются на пустоши как погребальные курганы… Из «кабанов» струятся потоки дыма, подсвеченные снизу багрянцем, и меж ними ходят углежоги с кольями… Но вдруг на спине одного из «кабанов» полыхает яркий взрыв, и взлетает в искрах огненный смерч — клубящийся демон с рогатой головой козла; он обвивается вокруг человека и вместе с ним рушится обратно в угольно-кровавую полынью… Ненасытный невьянский демон ищет поживу: ныряет из домашней печи в заводскую домну, из уличного костра в костёр углежогов…

— Что же вы не сбежали отсюда при такой напасти? — спросил Савватий.

Артельный поёжился в задумчивости:

— Мы Аятской слободы крестьяне, приписные Невьянского заводу. Нам от работ уклоняться нельзя, это огурство, за него барин под плети нас кинет. Ничего: к весне исполним положенное — восемьсот коробов угля сделаем, и с миром нас по домам распустят. Считай, оброк у нас такой.

— За оброк согласны у дьявола на языке плясать — авось не сглотнёт?

— А что на языке? — хмыкнул артельный. — От него рази где спрячешься?

* * * * *

— Кабатчик не наврал, — докладывал Артамон. — Только беглеца мы всё равно не нашли. Налимов сдуру бросил его у дороги на курень, углежоги и подобрали, не дали замёрзнуть. Беглец ничего им не сказал: простыл, жаром голову обнесло, как зовут — и то не смог назваться. И на курене он недолго пролежал. В тех местах случилась Лепестинья, она больного увезла лечить на Ялупанов остров. А я без дозволенья туда решил не ехать.

Гаврила Семёнов согласно кивнул: Ялупанов остров — это его вотчина.

— Ты уверен, Артамон, что на курене человек-то наш был, а не какой другой? — хмуро спросил Акинфий Никитич.

— В сугробе, где Налимов его оставил, я мешок заметил. В мешке тетради хранились. Лычагин подтвердил, что тетради — от твоего беглеца.

Артамон бросил на стол драный мешок.

У стола в советной палате сидели трое: сам Акинфий Никитич, Гаврила Семёнов и Степан Егоров. Горела толстая свеча в шандале, качались тени. Казалось, что росписи на сводах палаты потихоньку оживают: затрепетали виноградные листья, лев шевельнул цветущим хвостом, задрожали перья в крыльях сиринов и финистов, улыбнулась пышногрудая русалка.

Акинфий Никитич вынул из мешка потрёпанную, закапанную воском тетрадь. На засаленных страницах расползались изображения сложных механизмов. Да, это была тетрадь Цепня — мастера Михаэля Цепнера.

— Значит так, Артамон Палыч, — сказал Акинфий Никитич. — Завтра с утра возьми всех своих ребят и шуруй на остров. Захвати с собой Лычагина для опознанья и Родиона Набатова, у него на Ялупане отец прячется. Кто у тебя старший там, Гаврила Семёныч?

— Старец Ефрем прозвищем Сибиряк, — ответил Семёнов.

— Напиши Сибиряку письмо, чтобы он не упрямился и отдал Артамону моего беглеца с Лепестиньей. Артамон, ты пока в сенях побудь. Как мы тут закончим — иди с Гаврилой и письмо у него прими.

— А про кабатчика-то что? — спросил Артамон. — На нож и в домну?..

— Уймись! — поморщился Акинфий Никитич. — Кабатчик в деле сторона, сути не ведает, молчать умеет. Пни ему под зад, и пусть катится восвояси.

— Лады, — сказал Артамон, обеими руками нахлобучил шапку и вышел.

Ялупанов остров притаился в глухомани — на Чистом болоте верстах в семи от Невьянска. Летом через топи к нему вела только одна тропка, да и зимой болото промерзало не везде. На острове находилась часовенка и казармы-полуземлянки. Здесь обживались раскольники, которых напрямую направляли к Демидову Лексинская и Выгорецкая обители Олонца. Сторожа Ялупана расспрашивали пришедших, кто к какой работе пригоден, и люди потом ждали, когда заводские конторы изготовят для них фальшивые бумаги, вроде как эти души — законные, господские, ниоткуда не убежали, ни в чём не повинны, никто их не ищет. Связь с могучими владыками Олонца держал Гаврила Семёнов, а платил за всё, разумеется, Акинфий Никитич.

— Зачем тебе, Акинтий, Лепестинья, скиталица обездоленная? — вздохнул Гаврила. — Столько лет она по народу ходит, но опричь словесного уязвления заводы от неё ничего не имут. Оставь Господу стези Лепестиньины.

— А уязвления мало, Гаврила Семёныч?

— Слово не хомут, на шее не виснет. А ты осердился, как пёс на сороку.

Голос Гаврилы рокотал мягко, с отеческим снисхождением.

— Есть речи похуже пожара, — сказал Акинфий Никитич. — Тебе ли не знать, Буеслов? Лепестинья заводы гвоздит и народ в крестьянство обращает. А у меня и так работников нехватка. Вот тебе и урон от Лепестиньи.

— Еённое пророчество — «Кто у огня живёт, от огня и сгибнет!» — Егоров двинул вперёд острую, как штык, бороду. — Еённое. Отпугивает она, да.

— Может, и пугает, однако же народ Лепестинью любит.

— А Лекса за неё заступится? — спросил Акинфий Никитич.

Выгорецкая обитель была братской, Лексинская — сестринской.

— Нет, — мрачно признал Семёнов. — Лепестинья противу канона режет.

— Вот так, — заметил Акинфий Никитич.

— И всё одно не по чести тебе бабу бороть, — не сдался Семёнов.

Акинфий Никитич помолчал, думая о бродячей игуменье.

— Не в бабе дело, — наконец сказал он. — И не в проповедях её, хотя они мне давно костью в горле торчат… Лепестинья — в заговоре с Васькой, моим племянником. И тот заговор может заводу бедствием вывернуться.

— А что такое? — насторожился Егоров. — Что?

— Про демона в огне вы небось слышали?

Егоров и Семёнов кивнули.

— Это шайтан, — Акинфий Никитич внимательно глядел на приказчиков. — Васька не заплатил башкирцам за отселение, и башкирцы на него шайтана науськали. А Васька с Лепестиньей снюхался, и та подучила его, как шайтана на привязь поймать. Теперь Васька его с привязи в Невьянск спускает и на мой завод. Погибель Михайлы Катырина — Васькино злодейство. Он деньги у меня выжимает, чтобы строить завод под Благодатью. Так-то, железны души.

Приказчики были поражены объяснением Акинфия Никитича.

— И Лепестинья мне нужна не для мести, — завершил Акинфий Никитич. — Я завод оберегаю. И спорить тут не о чем. Идите по домам, управители.

Егоров и Семёнов поднялись, поклонились и молча пошли к двери.

Акинфий Никитич слышал их шаги на чугунной лестнице, глухой голос Онфима и лязг крюка на двери внизу. До советной палаты доплыл перезвон курантов. Львы, русалки и сирины смотрели на Демидова со сводов.

Прихватив обе тетради Мишки Цепня, Акинфий Никитич перебрался к высокой голландской печке в углу палаты и присел прямо на пол возле открытого устья. В горниле ещё пылал огонь. Тетради следовало сжечь — избавиться от всех следов существования Мишки, но сначала Акинфий Никитич хотел полистать записи: вдруг встретится что-то ценное?

Такие тетради называли «заклятными». Многие мастера — рудознатцы, плавильщики, зодчие, механики — записывали и зарисовывали для себя разные секреты и хитрости своего ремесла. Случались в тетрадях и заклятия — ну, если мастер верил, что тайна его дела в каком-то волшебстве.

Акинфий Никитич усмехнулся, поневоле вспомнив давнюю историю… Тридцать лет назад, когда Невьянский завод только оперялся, у батюшки на Урале вдруг объявился соперник — заводчик Федька по прозвищу Молодой. Он затеял железное производство под Кунгуром, и затеял крепко.

Федька этот был человеком тёмным. Он варил соль под Уфой и грабил купцов под Самарой, рожа у него была клеймёная. Однако он ухитрился задружиться с самим Петром Лексеичем и в Москве напоказ плавил для него медную руду. Приятельство царя с пронырой встревожило батюшку. Федька умел то, чего не умел Никита Демидыч: забавляться с девками и лихо кутить. Этого хватило бы, чтобы стать любимцем. И батюшка надиктовал Акиньше донос на Федьку. В Кунгуре Федьку взяли под арест, обыскали его заводские припасы и обнаружили «заклятную тетрадь». В горном промысле кунгурские дьяки не смыслили, поэтому из Невьянска на дознание вызвали Акинфия.

Он сразу сообразил, что Федькина «заклятная тетрадь» — про машины, водобойные колёса, печи и свойства земных минералов, но дьякам сказал, что про колдовство и привороты. Федьку раздели, привязали к скамье и сожгли тетрадь у него на голой спине. Несчастный Федька орал неистово. Федьку Акинфию было не жалко, а вот тетрадку — очень жалко…

Акинфий Никитич листал тетрадь Мишки Цепня. Мишка, подлец, писал по-немецки… Да и рисунки Акинфий Никитич тоже не очень-то понимал. Какие-то птицы, двухголовые уроды, неведомые знаки, чудища, а среди них — гармахерские горны, колбы и реторты, молотки… Рука Акинфия Никитича дрогнула. Вот на рисунке высокое пламя — а в нём извивающийся змей с головой козла… И снова пламя с козлорогим чёртом… И опять огонь с рогатым драконом… Баба в пылающей печи… У Акинфия Никитича тяжело заколотилось сердце. Да провалиться же на месте!.. Мишка Цепень рисовал того демона, который теперь вольно гуляет по Невьянску! Мишка его знал!

Глава двенадцатая

Ялупанов остров

— Сии записи есть алхимистика, — сообщил Бахорев.

Казённый машинный мастер Никита Бахорев командовал «выгонкой». Он квартировал в конторском доме господского подворья; в том же доме жили и другие офицеры, приехавшие на «выгонку», и сам Татищев. Акинфий Никитич без всякого смущения разбудил Бахорева посреди ночи. Запалив свечу, тот сел к столу. Сделав умное лицо, долго и тщательно листал тетради Мишки Цепня. Акинфий Никитич ждал. Он понимал, что Никитка жаждет показать свою образованность и важность. Самолюбивый малый.

— По-немецки речь ведётся, — сообщил Бахорев.

— А то я не вижу! — буркнул Акинфий Никитич.

Он пришёл к Никитке, потому что тот знал немецкий: два года учился в Швеции. По-немецки Бахорев разговаривал и со своей невестой Луизкой, дочерью саксонского мастера Молле, который нанялся к Акинфию Никитичу и работал сначала на Ревдинском заводе, а теперь на Выйском.

Бахорев положил на «заклятные тетради» растопыренную ладонь, точно хотел, чтобы записи помолчали, пока он сам говорит.

— Василий Никитич подразделяет науки на пять чинов, — с достоинством изрёк он. — Есть нужные науки вроде экономии, медицины или богословия. Есть полезные — вроде математики, риторики или географии. Есть науки увеселительные вроде поэтики, музыки или верховой езды. Алхимистику с астрологией Василий Никитич относит к наукам любопытственным.

— К чему ты это? — раздражённо спросил Акинфий Никитич.

— К тому, что алхимистика в руках невежества склоняется к пятому чину, к науке вредной, суть колдовству.

— Там колдовство? — Акинфий Никитич кивнул на тетради.

Бахорев пожал плечами.

— Российская алхимистика берёт корень от Артемия Дия, британца, который служил лекарем у царя Михаила Фёдорыча. Труды его унаследовал Венделинус Сибелист, голштинец вроде. Из алхимистики Дия он извлёк чародейство, и царь послал его в Европу выведывать секреты чужих держав посредством различных тинктур и древних мирабилий, а также влиять на умы иноземных монархов. От Венделинуса наша алхимистика утеряла честь подлинной науки, допытывающейся тайн происхождения веществ.

— И что? — Акинфий Никитич уже сопел от гнева.

— Господин Брюс возродил российскую алхимистику в её великом деле, но люди-то остались в соблазне Венделинуса и в постыдных суевериях. Сей мессир алхимист, что здесь писал, — Бахорев похлопал по тетрадям Цепня, — не владел познаниями в изрядности и наполнял строгую науку собственным вольным сочинительством, а что оное значит — кто же, кроме него, поймёт?

— Но хоть что-то истолковать ты можешь, Никитка?

— Могу, — согласился Бахорев. — Я ведь и сам в Навигацкой школе у Брюса обучался, всё помню. Изволишь, так попробую вникнуть.

— Изволяю! — прорычал Акинфий Никитич. — Шпарь давай, пёсий сын!

Бахорев был удовлетворён тем, как истомил Акинфия Демидова.

— Задача алхимиста — создать магистерий, соединив два первопринципа: меркурий и сульфур. Парацельс добавил третий первопринцип — соль. Ваш алхимист, Акинфий Никитич, был парацельсианцем. Вижу экстракты не только из Агриппы, «Изумрудной скрижали» и Гратеевой «Мудрости Соломона», но также из «Химической псалтыри» и «Химии» Либавия…

Акинфий Никитич кипел, однако терпел велеречивость Бахорева.

— Алхимист преобразует металлы, ибо вся явная седмица металлов есть единый общий металл, первоматерия, но на разных стадиях, которые зависят от звёзд и планет. Вот посмотрите, — Бахорев взял одну тетрадь, развернул и показал рисунок ладони с непонятными знаками на пальцах. — На перстах — сигилы ртути, свинца, олова, железа и меди, а на самой руке — сигилы серебра и золота. Ртуть — первый металл, а золото — последний. Алхимист подвергает металлы различным воздействиям Великого магистерия, чтобы металл дозрел до конечной стадии — до золота. У искусного алхимиста на оное творение уходят дни или же часы, когда как естественная натура под влиянием звёзд и планет расходует долгие века и тысячелетия…

— Он золото добывал? — спросил Акинфий Никитич, не называя Цепня.

Странно. Зачем Цепню, сидящему в подвале с серебром, ещё и золото?

Бахорев придирчиво перелистывал тетради.

— Непохоже, — сказал он. — Тут что-то другое… На беглый взгляд — всё как в учении принято… Вот Уроборос — змей, глотающий свой хвост. Вот инструменты алхимистов… Алембик с жабой внутри, а на нём чёрный ворон: ворон — это осадок при дистилляции, а жаба — произведённый плод… Атанор — печка алхимическая… Септаграммы, таблица Жофрея, круги Зодиака… Но про золото указаний нет. Оное означается Адамом, а в записях только Ева — серебро. Изготовление золота — лев на алтаре, а льва мессир не изображал…

У Акинфия Никитича всё это вызвало досадливое уважение к Бахореву: надо же, сколько тот всякой тарабарщины вызубрил.

— Вот твари какие-то нацарапаны, — заметил Акинфий Никитич, тоже рассматривая рисунки. — Курица, рак, волчара колченогий с хвостом…

— Орёл — это аммиак, лисица — медь, волк — олово… Другие существа — суть явления, качества и понятия. Рак и скорпион — сульфур и меркурий. Заяц — постоянство, голубь — летучесть… Солнце — красная сера, душа. Яйцо — закрытый сосуд. Кубический камень — медленный огонь, а пламенеющая звезда — самый сильный огонь…

— А что за змеюка рогатая в огне? — наконец спросил Демидов о главном.

Бахорев молча, сосредоточенно читал записи.

— Не очень-то я разбираю, Акинфий Никитич… Пишет он вот что. В преобразовании веществ наличествуют четыре стадии. Чёрная — нигредо, белая — альбедо, жёлтая — цитринитас и красная — рубедо. Рубедо творится через огонь. Горение его поддерживает особый эфир — флогистон. И металлы состоят из земли и флогистона. Воспламенённые в атаноре, в горне по-нашему, они распадаются на свои части, и флогистон улетучивается…

Про такое Акинфий Никитич уже кое-что понимал.

— Мессир ваш опирается на мнение Парацельса, что во внутренности всяких стихий живут некие их квинтэссенции по названию стихиалии: в воздушности — сильфы, в жидкой воде — нимфы, в земле — пигмеи, а в огне — саламандры. И те стихиалии подвержены алхимическим трансмутациям.

Бахорев замолчал. На засаленных страницах «заклятных тетрадей» трепетали тёплые отсветы, а в углах каморки паутиной висела тьма.

— На стадии рубедо можно выделить стихиалию огня из флогистона — саламандру. Похоже, Акинфий Никитич, ваш алхимист размышлял над саламандрой. Каким методом дистиллировать её из огня и как управлять ею потом через различные воплощения. Саламандра, подобно пламени, обладает удивительнейшими способностями. Видите, её облики изображены? Тут — дракон, тут — жена, тут — змея, ибо Ева в раю подпала под змеиные чары…

Акинфий Никитич стиснул кулаки. Вот оно что!.. Алхимист Мишка выделил из Евы-серебра саламандру — огненную бабу, рогатого змея!.. А зачем?.. Ясно зачем — чтобы саламандра помогла ему бежать из каземата! Она и помогла! Мишка утёк, а саламандра осталась в огнях Невьянска!

— А как он саламандру из флоса… гиса… из этой пакости выпарил?

— Стадия рубедо — красная, — сказал Бахорев. — Надо что-то красное в дистилляцию добавить. Пурпур, или рубин, или красную тинктуру — сам Великий магистерий. Можно и гумор, жидкость из человечьего тела, — кровь. Кровь даёт власть, поелику является жертвой.

Акинфию Никитичу захотелось что-нибудь сломать… Понятно, почему саламандра служила Мишке Цепню! Кровью Мишка её напоил и купил!

— А можно ли истребить её вконец, ежели она по миру как бродячая собака шастает? — глухо спросил Акинфий Никитич.

Бахорев недоуменно посмотрел на Демидова:

— Стихиалии неистребимы, но вне своей стихии не обретаются. Это как рыба, коя только в воде сущна. Испытатель в силе подвергнуть стихиалию трансмутации, однако лишь в её стихии. Нет огня — нет и саламандры.

— А ежели саламандра есть, а пламень угас?

— Не может такого быть! — решительно отверг Бахорев. — Это же наука, Акинфий Никитич! Пламя должно быть. Вернее, должен быть флогистон, а он человеческому оку невидим.

Акинфий Никитич выпрямился, поражённый простой мыслью. После бегства Цепня порядок в каземате наводил Онфим… а Онфим слеп! Ему и обычное-то пламя никак не узреть!.. Онфим мог не заметить какую-нибудь алхимическую хитрость в плавильном горне! Надо посмотреть самому! Ведь он, Акинфий Демидов, так и не побывал в каземате после приезда…

Тянуть нечего! Акинфий Никитич резко встал и бесцеремонно забрал «заклятные тетради» из-под рук Бахорева.

— Что ж, Никита Петрович, благодарствую за разъяснения! — Акинфий Никитич свернул тетради в трубку и хлопнул ею по ладони. — Я ухожу. Ты мне весьма пособил — я такое не забываю. Но про тетрадки эти — молчок!

Бахорев растерянно поднялся на ноги и поклонился.

* * * * *

Лыжи тонули в глубоком снегу на нехоженом пути, но Гаврила Семёныч упрямо двигался вперёд. Ничего, одолеет, бывали переходы и подлиннее. Ночного леса он не боялся. Он всю молодость провёл в странствиях по диким лесам и сейчас не пропадёт. И не заблудится. Он же сам проложил эту тропку, хотя и не обновлял её уже года три. Вершины деревьев загораживали небо, и отсветы луны сыпались вниз по искривлённым расщелинам между снежных громад. Хвойные лапы висели над тропой словно сугробы. Гаврила Семёныч нырял из белого лунного ослепления в глухую тьму, беззвучно скользя сквозь бесконечные чёрно-серебряные недра зимнего ельника.

Здесь, в Сибири, он оказался двадцать лет назад. Ему тогда было сорок. На раскольничьем Олонце он прославился своей речистостью, и владыки могучей Выгорецкой обители направили его в Тобольск. Киновиарх Гаврила Семёнов должен был собирать для монастыря деньги с богатых сибирских купцов и строить скиты — привалы на тайной дороге в Беловодье.

Обители Олонца, Выгорецкая и Лексинская, верили, что блаженное Беловодье, праведная страна, укрывается где-то среди Алейских гор — на не исхоженном ещё Алтае. С Олонца на Алтай через тысячи вёрст тёк тонкий ручеёк переселенцев. Людям нужен был отдых в пути. Гаврила Семёнов основал на Кошутских болотах близ реки Тавды большой и крепкий скит. В этот скит и явился его младший брат Иван, выгорецкий послушник.

Времена тогда были буйные. Из Тобольска нагрянули губернаторские драгуны и осадили Кошутский скит. Гаврила сказал братии: делать нечего, надо возноситься. Сам он не мог вознестись, выговские старцы его на такое не благословляли. Он утащил Ивана в лес, и оттуда они в трепете смотрели, как запылал скитский храм, забитый людьми. Полторы сотни душ в дыму взлетели на небеса. Кошутский скит сгорел, но его пламя не угасло в сердце Ивана. Иван тоже захотел в огонь и на небо — сразу в райские чертоги…

Гаврила Семёныч вышел на поляну к матёрой сосне. Сейчас он ничего не видел, но знал, что в стволе сосны выдолблена ниша-кивот и в ней стоит иконка с Ильёй-пророком. Илья означает север. От сосны надо идти на север.

…После гибели Кошутского скита Гаврила выстроил новый скит — уже на Иртыше, в тайге за крепостью Тара. Скит назвали Елунским. Но брата Ивана, жаждущего окунуться в огонь, Гаврила отослал подальше — на Алтай.

Алтайские раскольники не отыскали Беловодья, зато отыскали древние курганы с погребальным золотом неведомых народов. Бугровщикам, дерзким грабителям языческих скудельниц, на Колывани попадались и оплывшие копи — ямы, в которых былые хозяева Алейских гор добывали серебряную руду. Об этом Иван написал грамотку брату Гавриле в Елунский скит.

Выгорецкая обитель требовала денег с Гаврилы, требовала убежищ для братьев. И Гаврила придумал, как всё устроить. До Тобольска и Тары тоже докатились слухи о заводчиках Демидовых на Каменном поясе. Гаврила пошёл в Невьянск. Никита Демидов ему отказал, а вот Акинфий сразу понял все выгоды. Серебро — это хорошо, но люди, идущие с Олонца в надежде на приют, — это ещё лучше. Гаврила может остановить этих людей в Невьянске. Ему, Акинфию, нужны работники для новых заводов — Шуралы, Быньгов и Верхнего Тагила. Акинфий и Гаврила обрели друг друга в 1720 году…

Зимний лес был как пещера со стенами и сводами, обросшими толстым ледяным мехом. Вываливаясь из мрака, он глыбился и многоярусно лепился над Гаврилой Семёнычем. В редких пустотах меж отягощённых ветвей время от времени вдруг призрачно сеялся снег. Казалось, что в этой плотной и тесной чаще даже чертей нету — всё выморозило крещенской стужей.

Старая и могучая лиственница точно откололась от спутанной хвойной густоты. В глубине выдолбленного кивота стоял образок апостола Петра. Пётр — это запад, Рим. Илья — север, грозы и молнии; Никола — восток, Русь; Богородица — юг, полудень, тепло; Пётр — запад, ромеи. Так стороны света обозначали в Поморье, на Олонце. Святые на иконах незаметно загибали персты, их число указывало на четверти угла, которые нужно отсчитать, чтобы взять верное направление. Гаврила Семёныч помнил, что в листвене апостол Пётр держит книгу, поджав три перста на деснице. Гаврила Семёныч бережно вытащил из-за пазухи маточку — поморский компас. Так, дальше путь — вон туда, влево, в еловый прогал, высвеченный лунным огнём…

Алтайские бугровщики не сохранили тайны серебряных копей; о копях прознал воевода Чаусского острога — этот острог был столицей замогильного промысла. Воевода сообщил в Екатеринбурх Татищеву. Татищев отправил на обследование копей мастера Федьку Инютина, плавильщика с Каменского завода. Ему на перехват Акинфий Демидов послал Гаврилу Семёнова.

Гаврила встретил Инютина в Таре, в кабаке. За четыреста рублей взятки Инютин согласился на подлог. Он увёз Татищеву мешки с пустыми камнями, накопанными на задворках кабака. А Гаврила пошёл в Елунский скит к брату Ивану. Брат рассказал ему, где находятся копи Колывани. Но случилась беда.

Это был 1722 год. Казаки в Таре подняли бунт против «неназванного царя» — против закона о престолонаследии. В Тару из Тобольска двинулись пехотные полки. Казаки обороняли свои подворья, но их всё равно перебили. Разрушив половину Тары, солдаты двинулись по окрестным раскольничьим скитам. Елунская обитель отстреливалась из ружей, пока был порох, а потом Иван закричал: «Гарь!» Гаврилу потрясло праведное ликование брата. У Ивана получилась «гарь» в точности по соловецкому правилу: осада, прения с врагами о вере, последняя неравная битва и пламя самосожжения. Прямой, как стрела, путь в райский вертоград. В Елунском скиту неукротимый Иван превратил в чёрный дым шесть сотен человек. А Гаврила сумел спасти из пожара одну-единственную девчонку-инокиню, и всё.

Акинфий же Демидов тоже не сберёг руки чистыми — колыванские копи всех запачкали в крови. Татищев догадался, что Федька Инютин его обманул: с каких это трудов плавильный мастер начал строить новые хоромы и гулять по кабакам?.. Инютина арестовали. Но Инютин сбежал из тюрьмы и явился к Акинфию: выручай, мол. Вот тогда Акинфий и принял на службу отставного солдата Артамона. Инютин исчез, и никто его никогда больше не видел.

Григорий Семёныч помнил тот свой разговор с Акинфием Никитичем…

— Знать, без греха ничего не создашь, Семёныч, — сказал Демидов. — Или принимай на себя, или не по плечу тебе судьбу взнуздать. Я заводами своими грехи отмаливать буду, а у тебя единоверцы есть. Что решишь, друже?

— Не желаю в скудостях влачиться и других обрекать, — ответил Гаврила.

…Лес поредел, и Гаврила Семёныч вышел на низкий берег болота — сейчас оно выглядело как заснеженная вырубка: открытые белые плоскости промёрзших бучил и бугры с чахлыми, заиндевелыми осинками. Сверху наконец-то распахнулось небо. Луна вычертила на нём кудрявые серебряные узоры — края невидимых в темноте облаков. Шевелился безжизненный свет, и всё пространство словно чуть мерцало в тихом, обморочном дыхании.

Дальше маточка уже не требовалась, и Гаврила Семёныч спрятал её. Чистое болото потому и называлось так, что на нём не было коварных чарус — трясин, летом затянутых шёлковой травкой: только шагни — и ухнешь с головой. Но в прорвах со дна били родники, и даже в самые холода лёд оставался тонким, как яичная скорлупа. Гаврила Семёныч двинулся вперёд по большой дуге — от островка к островку. Он знал заповедный путь.

…А рудное дело на Алтае у Акинфия Никитича неспешно разрасталось. Татищев, памятуя неудачу с Инютиным, не дозволил бы Демидову заползти на Колывань, но генерал де Геннин Акинфию потакал, а Семёнова уважал. В 1727 году в тени заповедных хребтов Акинфий построил на древних копях маленький медный Колыванский завод. Потом генерал уступил Акинфию знающего офицера, и Акинфий воздвиг уже большой Воскресенский завод. Чёрную гармахерскую медь — недоделанную, грязную — с Алтая в барках и телегах везли на Урал; в Невьянске и на Выйском заводе её переплавляли в красную, товарную. И при такой переплавке она отдавала серебро.

Мстительный Татищев поломал налаженный промысел. Год назад он приказал Акинфию доставлять чёрную медь Алтая на казённый Полевской завод, а не к себе; вскоре он посадил на Воскресенский завод казённое горное начальство. По сути, Татищев перевёл колыванские заводы под себя. Но Гаврила Семёныч не сомневался, что Акинфий отберёт Колывань обратно. Не такой он человек, чтобы покориться деревянному капитану. Однако не Акинфий заботил Гаврилу Семёныча, не Татищев, не Колывань и не серебро. Гаврилу Семёныча заботила та девка-инокиня, которую он спас из Елунской «гари». Девка звалась Лепестиньей.

…Впереди Гаврила Семёныч увидел крохотную багровую звёздочку. Это горела свечка в окошке. Там, за гривой с ольховой рощицей, находилось тайное убежище, куда и шёл Гаврила Семёныч. Там был Ялупанов остров.

* * * * *

Куранты на башне отбивали три часа ночи — играли первый перезвон, когда Акинфий Никитич, разбудив Онфима, взял ключ от двери в каземат. Онфима он с собой не позвал: незачем. Подземный ход заполняла промозглая тишина; подкованные башмаки цокали по кирпичам вымостки. Акинфий Никитич поставил лампаду на пол, ключом с усилием разомкнул амбарный замок в клюве длинного крюка, вынул крюк из скобы на окованной двери, бросил его — железяка лязгнула — и потянул дверь на себя. Заскрежетали ржавые петли. Донёсся шум потока, пропущенного сквозь подвал.

Он сразу увидел свет в каземате — увидел, что в горне горит огонь. Не очень большой и не очень яркий, но его хватало на всё подземелье. Мысли Акинфия Никитича будто промыло ведром холодной воды. Вот она, тайна — она пылает в горне сквозь решётку колосника! Акинфий Никитич сошёл по ступеням и протянул руку к пламени. Руку не жгло и даже не грело, разве что гладило струящимся воздухом. Пламя плясало просто на каменной лещади, на дне печи, без угля и дров. Вот потому-то Онфим его и не обнаружил…

Акинфий Никитич ничего не успел подумать, не успел попробовать хоть как-то объяснить себе огонь в горне и его связь с демоном или саламандрой. Огонь вдруг приник, точно кошка, а слева широко заполыхало, и Акинфий Никитич в оторопи попятился к шумному водотоку возле боковой стены.

В дальней стороне подвала громоздился гигантский Никита Демидыч. Он не вмещался под свод и как-то ссутулился, скорчился, согнулся — так на явленной иконе был изображён Никита Столпник внутри тесной башни-столпа. Батюшка словно воплотился в образе с явленной иконы. В руках он держал лестовку — раскольничьи кожаные чётки и по-старушечьи быстро перебирал тёмные язычки. Он искоса глянул на Акинфия Никитича, заломив бровь, — так же, как глядел на сына с парсуны в кабинете.

— Батюшка?.. — без голоса выдохнул Акинфий Никитич.

— Ох и любил я тебя, Акиня! — скрипуче и обиженно сказал Никита Демидыч, блеснув глазом. — А ты сердце моё раздавил, как лягушку ногой!

У Акинфия Никитича душа будто ворочалась, распирая рёбра.

— Да я не обижаюсь, не обижаюсь, не обижаюсь, — забормотал Никита Демидыч, проворно двигая пальцами. — Это же всегда так бывает: сыновья отцов жрут… Ничего, родной, батюшке не жалко! Я смирился, как и должно мне делать! Минуло моё время! Потому тебе — заводы, а мне — башню!..

Акинфий Никитич всё не мог освоиться с тем, что происходило.

— Другое мне скорбно… — пожаловался Никита Демидыч. — Ты же меня со всех сторон убиенными обложил… Трое вокруг, пятнадцать в камнях!

У Акинфия Никитича едва не подогнулись ноги.

Батюшку похоронили в Туле на церковном кладбище в Оружейной слободе. Оба храмика при погосте были деревянными. Акинфий Никитич дал денег, чтобы их снесли и воздвигли каменную церковь. Её стали называть Николо-Зарецкой. И всё было как приличествует, но осенью 1730 года колокольня этой церкви вдруг обрушилась и убила пятнадцать человек.

Акинфий Никитич понял: небеса разгневались на него. Совсем недавно он отсудил у брата батюшкин Тульский завод — и пошло-поехало… В феврале 1730 года повесили племянника Ивана, отцеубийцу; летом обнаружилось, что башня в Невьянске дала уклон; теперь вот в Туле упала колокольня… Вся жизнь Акинфия Никитича будто пошатнулась в каких-то своих основах.

Николо-Зарецкую церковь Акинфий Никитич восстановил. Новую колокольню велел построить в стороне, через переулок, — и внезапно узнал в её облике черты Невьянской башни, словно кто-то предупреждал его: тебе нигде не скрыться… А в Зарецкой церкви, в той части, что недавно рухнула, соорудили усыпальницу для Демидовых. Как раз к завершению работ брат Никита убил свою дочь Татьяну. И в усыпальнице рядом с прахом батюшки Акинфий Никитич упокоил и невинную Танюшку с проломленной головой, и застреленного брата Григория, и повешенного племянника Ивана…

— Я виноват? — хрипло спросил Акинфий Никитич у батюшки.

— Виноват, виноват, виноват… — забормотал тот. — Виноват, что Васьки рядом с ними нету, внучонка моего!

— Васьки? — поразился Акинфий Никитич.

— Окстись, Акиня!.. — Батюшка лукаво улыбнулся ему. — Не к тем людям ты добрый!.. Глянь-ка в душу свою поглубже — тебе же Васька люб! Ты же строптивость свою потешишь, да и дашь ему всё, что он просит! Коли не умысел на Бирона с Шомбером, так ты и на Благодать Ваське денег дал бы!

Батюшка говорил верно. Акинфию Никитичу нравился племянник: он хороший, дельный и не злой. Акинфий Никитич не хотел отказывать Ваське — наоборот, искал повод, чтобы пособить. Да, завод под Благодатью таким поводом не был, однако же на Благодати свет клином не сошёлся.

— А Васька ведь обокрал тебя, дурака! — Никита Демидыч гневно затряс лестовкой. — Обманул коварно! Это он твою гору Татищеву подарил!

— Он просто сплоховал! — не поверил Акинфий Никитич. — Не свезло!..

— Ох, сказочки, сказочки, сказочки… — снова забормотал батюшка.

История с Благодатью и вправду была путаной, тёмной.

На речке Кушве под будущей Благодатью казна выделила Ваське место для рудника. Межевать землю туда приехали Васькин приказчик и казённый дозорщик. К ним и заявился вогул Яшка Ватин. Он хотел продать магнитные камни, украденные у Стёпки Чумпина. Ватин не скрыл, что Чумпин бережёт гору для Акинфия Демидова. Приказчик и дозорщик купили у вогула камни и привезли Ваське на Шайтанский завод. Так открылась тайна горы. Однако Васька, уважая дядюшку, не подал Татищеву прошение на Благодать.

Потом Васька рассказывал, что к нему на Шайтанку случайно заехал офицер Хрущёв, помощник Татищева. При виде магнитов Хрущёв обомлел — и велел срочно доставить камни к начальству. После Хрущёва прятать гору уже не имело смысла. Васька и дозорщик прыгнули в сёдла и наперегонки полетели из Шайтанки в Екатеринбурх. И Васька опоздал всего на полчаса. Дозорщик примчался первым, и гора Акинфия стала казённой.

— Внучок-то мой и казне послужил, и перед тобой не виноват, — сказал Акинфию Никитичу призрачный батюшка. — Казна под Благодатью место для завода ему дала, а ты бы не дал! И ты ему денег на завод одолжить готов, а казна того не может! Как удобно-то, Акиня! И вся причина — что лошадка в пути взбрыкнула! Ой как чистенько Васька свои делишки обстряпал! Со всех свою выгоду поимел! А ты богатющую гору потерял! Простодыра ты!

Акинфий Никитич впервые задумался о Благодати так, как мог бы думать Васька, — и его ошеломила правота батюшки. Васька получал ровно столько, сколько ему нужно было по его силам, а он, Акинфий Демидов, утратил всё! Хитрый Васька обвёл его вокруг пальца!

— Вот выползок братца моего!.. — страстно выдохнул Акинфий Никитич.

— Ласковый теля двух маток сосёт! — ухмыльнулся Никита Демидыч. — Ты приведи Ваську-то ко мне сюда. Я его обниму да поцелую!

Огромный, скорченный батюшка полыхнул багровым отсветом во все стороны, и Акинфий Никитич очнулся: а с кем он говорит в этом подвале?

— А кто ты? — спросил он.

— Кто я, кто я, кто я? — Пальцы батюшки опять проворно замелькали на лестовке. — Всё гадаешь, да, Акиня? Демон ли я от Лепестиньи, змей ли от алхимиста твоего, шайтан ли от Васьки?

— Ну не ангел же ты Благой вести…

Батюшка захихикал, как никогда при жизни не делал, и вдруг раскинул ручищи на половину каземата, озарившегося незримым пламенем.

— Это всё моё было! — прогремел он. — Я Никита Демидов!

Акинфий Никитич молчал. Он уже поверил, что перед ним дух отца, и всё равно молчал. Сердце его не затрепетало от радости встречи, не заболело в печали по батюшке. От Никиты Демидыча веяло мстительной жутью.

— Теперь я такой, Акиня! Теперь я призрак! — Никита Демидыч взглядом ощупывал лицо Акинфия Никитича. — Я ждал, когда же ты вернёшься в Невьянск, пленника твоего прогнал и в башне своей поселился!

— Зачем? — угрюмо спросил Акинфий Никитич. — На что я тебе нужен? Почему ты зверствуешь по огням в чужих обличьях и людишек губишь?

— А как иначе мне тебя дозваться? — ощерился Никита Демидыч. — Ты сюда не желал приходить! А я спасти хочу тебя, как долг отцовский велит! Тебя злые враги окружили, и я из преисподней на выручку поспешил!

— С врагами я и сам справлюсь.

— А Васька?! — крикнул призрак. — А Васька, Васька, Васька?!

— Васька не враг!

— Ты мне тоже не враг был, Акиня! — Огромный призрак заколыхался под аркой свода. — Только ты у меня всё отнял! И я уступил, потому как ты — мой сын возлюбленный!.. А Васька тебе не сын! Он брату твоему сын! Покуда он только одну Благодать у тебя утащил, да ведь он не остановится! Он умный! Он ловкий! Он всё у тебя заберёт — мне из бездны моей много видно! Ты и не почуешь, как он твой кулак по пальцу разожмёт! Он хочет быть как ты, а ты — первый! Значит, он тебя обойдёт! Всё, что я тебе от себя пожертвовал, он своим сделает! Выкинет тебя, как ты меня выкинул! Он — главный твой враг!

Гигантский призрак странно мерцал в своей арке, словно пламя билось в горниле печи. Акинфий Никитич смотрел на батюшку надутыми от ярости глазами. Батюшка ни в чём не лгал. Башня и вправду была его покаянным столпом. Цепень и вправду высвободился перед возвращением Акинфия. Сам он, Акинфий, и вправду в каземат не совался. И про Ваську всё совпадало.

— Приведи ко мне внучонка… Приведи, приведи, приведи, приведи!..

Никита Демидыч, великан, осел и скорчился под сводом подвала, будто хотел стать поменьше ростом и заглянуть прямо в глаза своему наследнику.

— Приведу, — сквозь зубы пообещал Акинфий Никитич.

— Слово? — жадно спросил призрак.

— Слово.

Призрак вспыхнул и бесследно исчез, но в горне с гулом взвился огонь.

* * * * *

Эта избушка словно затонула и лежала в полночи на дне зимы, как маленький кораблик, а внутри был заповедный летний день: медвяно пахло густыми травами, проточной водой лесных речек и мягким дымом костра. И Лепестинья тоже пахла сенокосами, ветрами, привольем, нежной щедростью любви. Не то чтобы она не ведала стыда, нет, однако в ней всегда неугасимо светилось божье плодородие, доброе изобилие урожая. Она была создана, чтобы дарить, и она знала себя, и грех было спорить с предопределением.

Приподнявшись на локте, Гаврила убрал волосы с её лица. Лепестинья понимающе улыбнулась. Гаврила провёл дрожащими пальцами по её скуле, потрогал опухшие губы. Вот это воспоминание он заберёт с собой в ад.

— Да не будет он карать, — негромко сказала Лепестинья. — Ну за что?

Лепестинья всегда говорила так, будто Господь был её соседом по двору, сердитым, но отходчивым и все его привычки ей давным-давно известны.

— Коли и покарает, мне не жалко, — ответил Гаврила. — Я в раю уже был.

Лепестинья засмеялась и осуждающе дёрнула его за бороду. Приятно, конечно, слышать такие слова, но любовь — это людям положено, и ничего особенного в том нет, а рай — это вышнее блаженство, и нельзя уравнивать.

Они растянулись на топчане, застеленном сеном. Одежда валялась на утоптанном земляном полу. С низкого потолка свисали пучки сухих трав. Глинобитная печка была заколочена в дощатый кожух; в углях допаривались горшки с какими-то лечебными отварами; долблёная труба уже треснула и дымила. Маленькое оконце затягивал промасленный холст. На Ялупановом острове было несколько таких избушек для важных гостей, а ещё — землянки-казармы для беглых раскольников, амбары и часовня. Старец Ефрем, нынешний хозяин острова, Лепестинье дал самое лучшее жилище.

— Тот мастер, которого ты на курене углежогов подобрала, здесь, на острове, обретается? — спросил Гаврила Семёныч.

— Здесь, — ответила Лепестинья. — Куда ему идти? Он еле на ногах стоит.

— За ним Акинтий в охоту пустился.

— Мне до того дела нет. Я людей лечу, Гаврила, а не убиваю.

— Он тебе что-то открыл о себе?

— Ничего не открыл. Он из бреда лишь вчера вынырнул. Я даже имени его не слышала. Мне оно незачем. Окрепнет — и пусть идёт своим путём.

Лепестинья была травницей. Гаврила Семёныч не понимал, откуда в ней это взялось. Когда он её спас, в лечебных травах она не смыслила. Порой Гавриле Семёнычу казалось, что тайное знание проснулось в ней само собой, как её бабья, животворящая суть. Как её дар ведать божьи замыслы. При ней вообще распадались все привычные правила жизни… Или же наоборот — из небытия восставали новые правила, истинные?..

Впервые Гаврила Семёнов увидел её пятнадцать лет назад — в Елунском скиту под Тарой. И тогда уже его смутила странная притягательность этой девки-послушницы. На неё хотелось смотреть: как она подхватывает вёдра на коромысло, как кланяется перед образами, как поворачивает голову на оклик. Вроде она не отличалась от других насельниц обители, но приглядишься — и всё мерещится потом её русая коса под платочком или движение руки.

Когда к скиту подступили солдаты и брат Иван, упоённый грядущим, провозгласил вознесение, Гаврила должен был покинуть скит. Выгорецкие старцы остерегли его от «огненной купели». Но Гаврила замешкался. Уже полыхал храм, обложенный хворостом, пылали подворья — там заперлись те, кому не хватило место в храме, солдаты крушили ограду, а Гаврила вдруг вспомнил о послушнице с русыми косами. Он ведь заметил, в каком амбаре укрылась та девка… На крыше амбара плясало пламя. Гаврила жердью раскидал горящую солому перед воротами и топором прорубил дверь. Люди в амбаре, задохнувшись, лежали грудами на полу — все в белых саванах, как убитые лебеди. Гаврила увидел русые косы. Он вынес послушницу на руках, утащил её из скита через дальнюю калитку. Спас её. Только её.

Через день, когда солдаты ушли, а дожди погасили последние головни, Гаврила и Лепестинья вернулись на пепелище, собрали обугленные кости и похоронили их под крестом. Вот тогда Гаврила Семёныч и подумал, что он не просто совершил грех — вытащил девку из «гари». Он попал под власть этой девки, когда исчезают неколебимые законы древлего благочестия.

Лепестинья зашевелилась, поднялась с топчана и присела возле печки, проверяя свои горшки. Гаврила Семёныч смотрел на неё с тоской — под исподней рубашкой она вся словно переливалась округлостями: покатые плечи, зрелые груди, крутые бёдра… В её мягкой телесности таилось столько радости жизни, столько свободы, бесстыдной ласки и душевного покоя, что Гаврила Семёныч не хотел верить, что это соблазн, искушение, погибель души. Не иметь такого счастья — вот истинная погибель души, когда человек иссыхает и корчится… Но такие мысли — ересь, которую сеет Лепестинья.

— Ты с Васькой Демидовым блудила? — спросил Гаврила Семёныч.

— Блуд — ежели для себя, — спокойно ответила Лепестинья. — А друг для друга — это любовь. И Вася добрый. Он меня на прошлую зиму приютил.

…С чёрного Елунского пепелища Гаврила Семёныч привёл Лепестинью в Невьянск, но Лепестинью оттолкнул строгий порядок заводской жизни. И тогда Гаврила Семёныч придумал для неё убежище. В тридцати верстах от Невьянска среди лесов плескалось под ветром безлюдное озеро Таватуй. На берегу Таватуя Гаврила Семёныч построил небольшое подворье — основал скит. Он надеялся, что подворье вырастет в обширную раскольничью «стаю», как у матушки Павольги в Невьянске, а скит превратится в обитель, где Лепестинья будет хозяйкой. Не получилось. Через год Лепестинья бросила своё подворье и ушла на Весёлые горы. Впрочем, подворье не опустело: там поселились другие беглецы, и в конце концов на тихом Таватуе образовалось немалое селение — тайная раскольничья слобода Гаврилы Семёнова.

А Лепестинья ходила по лесам от завода к заводу, от деревни к деревне. Зимой она искала ночлег в чужих домах, в пустых банях и на заимках, а летом спала под ветвями деревьев. Её стали называть странницей, бродячей игуменьей. Она лечила людей, но главное — спасала девок и баб.

Девкам и бабам всегда жилось тяжко. Отцы и мужья мордовали и били их, порой и до смерти. Кроме петли или омута, деваться им было некуда. Но появилась Лепестинья, избавительница: она забирала несчастных и прятала от погонь, если надо — исцеляла травами, если надо — принимала роды, а затем направляла новообретённых сестёр в поток раскольников, утекающий в Сибирь. В сибирских острогах баб не хватало, там всех принимали.

И ещё Лепестинья вела проповедь. Вот за это от неё и отвернулась Лекса — бабья столица на Олонце. Старицы Лексинской обители предали заводскую исповедницу анафеме. Но Лепестинья упрямо гнула своё. Господь, говорила она, одарил своих чад любовью, одарил для радости, чтобы жизнь славить, а дьявол натыкал преград. Веришь в бога — ломай преграды. Люби вольно. Нет тебе запретов. Люби смело, люби плотски, хоть никонианца, хоть чужого мужа, хоть монаха. Любовь все разделы отменяет. Иначе и жить незачем.

Услышав такое, заводские девки уходили за Лепестиньей в леса: сколько хватало духу, бродяжили, затем исчезали в Сибири. А Лепестинья в гордыне говорила: жена — божья чаша любви. Нет в бабьей природе ничего срамного и позорного, это райский цвет, им упиваться должно. Лепестинья и сама была как полудень господень на вершине лета: и свежая, и яркая, и жаркая. В скитаниях своих она будто и не старилась, а лишь напитывалась красотой. За глаза её хулили на чём свет стоит, но лицом к лицу никто отвергнуть не мог.

Начальство считало её блудницей и колдуньей, но куда страшнее блуда и колдовства были её слова о заводах. Заводы — дьявольский промысел, говорила Лепестинья. В них огонь из пекла. Людям должно землю лелеять: бороздами её разглаживать, хлеб растить, плоды своих трудов пожинать и питаться безмятежно. А заводы землю роют, пережигают в адском пламени и делают пушки с ружьями для убийства. Нет на заводах Христа. Мастеровые — рабы молотов и доменных печей. Для них заводы превыше всего. Заводы бога попирают, значит, нет там места любви, это мёртвая пустыня со злыми машинами. Надо бежать с заводов и у земли прощенья просить. Лепестинья звала в крестьянство — и оказалась врагом заводчикам и начальству.

…Она всё возилась с горшками в печке, а Гаврила Семёныч тихонько рассматривал её с болью и отчаянием. Он понимал, что эта дивная баба — непримиримый противник его веры. Своей властью при Демидове Гаврила Семёныч легко уничтожил бы её, но как можно вырвать себе сердце?

— Акинтий думает, что ты подучила Василья Демидова захомутать в лесу шайтана и натравить его на Невьянск. Ты же прокляла заводы.

Лепестинья распрямилась и оглянулась.

— Чушь он думает. Я не ворожея, ты сам знаешь. И людей я не гублю.

Гаврила Семёныч, кряхтя, сел на топчане. Он был в исподнем белье — лысый, но с косицей, с длинной бородой. Где его сила, где молодость?.. От всех былых избытков осталась только мучительная тяга к еретичке.

— Беги с Ялупанова острова, — сказал он. — Днём сюды Артамон нагрянет с опричниками. За тобой посланы и за мастером, которого ты спасла.

— В немощи не брошу человека.

— Без него Акинтий авось отстанет от тебя. А с Васильем сам порешит.

Лепестинья опустилась на топчан рядом с Гаврилой Семёнычем — его будто мягко обогрело костром.

— Остерёг — благодарствую, — сказала она. — Но дале моя забота.

…На улице у двери избушки Гаврила Семёныч, натужно запыхтев, принялся напяливать лыжи. Лепестинья встала в снег на колени и помогла ему всунуть ноги в ремни. Каким старым стал её когда-то могучий Буеслов…

— Берегись Акинтия, милая, — сказал Гаврила Семёныч. — На Таватуе тебя всегда ждут и спрячут. Там опасности нет. Ступай туда.

Его не угнетала собственная старость. Через семь вёрст он будет дома — разве далёкий путь? А баба, которую он любил, упрямо пойдёт через зимние леса, через волчьи урёмы, вверх и вниз по буреломным косогорам. Она по-раскольничьи непреклонна. Зачем она так с собой? Зачем она так с ним?..

За ледяной печалью болота над чёрными и острыми верхушками леса небо уже пронзительно синело — приближался рассвет.

Глава тринадцатая

Гнев и демон

Артамон и десяток «подручников» скакали верхами, закинув ружья за спины; двое «подручников» правили двумя санями, на которых намеревались везти пленников — Лепестинью и Цепня. Савватий и Родион Набатов ехали в третьих санях. Дорога на Ялупанов остров отпадала от Сулёмского тракта. Она вела по лесам, по некрутым ещё склонам Весёлых гор и долгим-долгим ходом огибала Чистое болото. Пользовались ею редко, колеи замело снегом, но другого торного пути для всадников и саней не имелось.

«Подручники» — молодые и крепкие парни — разгорячились на морозе, перекрикивались и гоготали. Савватий полулежал под тулупом и смотрел, как заснеженные верхушки ёлок плывут по лазурному крещенскому небу. Сани мягко покачивало. Набатов, потряхивая вожжами, щурился от блеска сугробов. Савватий знал, что на Ялупанов остров Родион едет за отцом.

— Что ты всё бегаешь за батюшкой, Родивон Фёдорыч, как дитя малое? — негромко спросил Савватий.

— Боюсь, схватят его солдаты, — просто ответил Набатов.

— Разве Демидов не откупит? Он же всех пленных откупает.

— Акинфий-то Никитич, может, и откупил бы, да Татищев не отдаст.

— Отчего же?

Набатов помолчал, подыскивая объяснение:

— Ну, как сказать… Батюшку в сиромахи постригли. Он теперь в чине, а нашему обряду чины от власти в запрете. Татищеву удобно будет предъявить батюшку Тобольской консистории или самому Синоду — вот, мол, какое беззаконие на Иргине творится. И Татищеву дозволят новую «выгонку» там устроить. Он рад будет похватать работных, что в старой вере, и обескровить Иргину, чтобы Петю Осокина подкосить. Татищев шибко того жаждет.

— Чем твой Осокин ему не угодил? — удивился Савватий.

— Так ведь всех Благодать с ума свела, Савва. У Пети-то денег на новый завод нету, как и у Васьки Демидова, и он решил вступить в кумпанство с самим Бироном. Никто не ведает, откуда Бирон про Благодать пронюхал — мало ли разных заявок в горном правлении пылится… А Татищев не желает подпускать Бирона к сокровищу. Значит, надо Осокина придержать. Разорить Иргину «выгонкой» — сподручная затея.

— Совсем они там осатанели, — хмыкнул Савватий.

Набатов пожал плечами:

— Петя — добрый человек, но заводы порабощают душу. Им неважно, хорош ты или плох, крепостной или вольный. Ты должен служить заводам безоглядно, должен сам свою жизнь под их волю направлять. Вот и Петя пал.

Конечно, Родион был прав. Савватий знал это по себе.

— И что, по-твоему, спасения от заводов нету? — хмуро спросил он.

— Как нету? — Набатов несогласно нахмурился. — Христос нам спасение всем указал! Коли чуешь узы на душе — уходи с завода. Беги.

В тишине зимнего леса топот лошадей по заснеженным колеям звучал мягко и дружелюбно. Поперёк дороги протянулись длинные синие тени. Слева меж деревьев замелькали просветы — тем лежало Чистое болото с обледенелыми зарослями ивняка и ольшаников на островах и гривах.

Савватий подумал о своей жизни. Десять лет назад Невьяна ждала, что он уйдёт с завода, а он не ушёл. Обрёл ли он счастье от этого выбора?

— И мастерство своё бросить надо? — Савватий посмотрел на Родиона.

— А как иначе? В истине жертвой держатся. Душа-то важнее.

— Не себя жалко, а дело, — возразил Савватий.

Набатов покачал головой:

— Ты не про дело говоришь, а про гордыню.

— Как это? — не понял Савватий. — Выше дела я себя никогда не ставил!

Набатов, размышляя, снял рукавицу и принялся отдирать иней с усов.

— Какое у нас, у мастеров, дело? — Он покосился на Савватия. — Божье мироустройство изучать и свои машины в него втискивать. Но божье-то мироустройство и без тебя останется. Кто-то другой его изучит и машину втиснет. Дело не пропадёт. Машина ведь свыше задана. Ты не придумал её из ниоткуда, а только угадал, какой она быть должна по божьей воле. Выходит, иной мастер тоже угадать сможет. А ты свободу сохранишь, сиречь душу.

Савватий даже обиделся, что Набатов не благоговеет перед мастерством.

— Сам-то ты, Родивон, много раз свою стезю бросал?

— Вот в первый раз намылился, — засмеялся Набатов. — Боюсь, как заяц. Но вижу, что потребно уже. Закостенел я, врос, по рукам повязан. Тому пообещал, этому пообещал… Уйду я с Иргины под Благодать. Очищу свою душу от корешков. Буду Пете Осокину строить новый завод на речке Салде. Добрые там места, верное железо — я уже всю гору исползал: ох, богатая она.

Лес поредел, дорога подошла к болоту. Накатанная колея завиляла, перебираясь с одной возвышенности на другую. Впереди показался Ялупанов остров — низкий, плоский, с несколькими елями, со снежными горбами крыш полуземлянок и казарм. Над крышами трепетали белые дымы остывающих печек. Одиноко торчала маленькая главка часовни, похожая на кедровую шишку, вылущенную белками. Скалился кривозубый частокол. Убежище на Ялупановом острове чем-то напомнило Савватию вогульское мольбище.

— А не ты ли, Родивон, разорил на Благодати мольбище у тамошнего вогула Стёпки Чумпина? — полюбопытствовал Савватий.

Набатов озадаченно сдвинул шапку и поскрёб макушку.

— Ну да, наткнулся я там на жертвенник… Дак мне никто не говорил, что это Чумпина владенье. Оно совсем дикое было, пихточками заросло.

Артамон и верховые «подручники», оставив обоз, поскакали вперёд.

— Стёпка всё допытывался, кто идола его утащил, — сказал Савватий.

— Я! — виновато сознался Набатов. — Стоял там болванчик серебряный. Я думал, ничейный он, забытый давно… Я его в мешок засунул и в Невьянске Егорову на серебро продал. Двадцать рублей выручил.

— А Стёпка горюет.

— Вот ведь дурак я! — искренне огорчился Набатов. — Не хотел я Чумпина утеснять!.. Болванчика-то небось Егоров давно переплавил, не вернуть его теперь… — Набатов заворочался от неловкости. — Я вогуличу деньги отдам! — с облегчением решил он. — Я не вор, малых сих обкрадывать не стану!..

Конные «подручники» с Артамоном скрылись за частоколами острова. А потом до санного обоза донеслись их крики и бабахнул выстрел. Набатов тревожно выпрямился и с силой щёлкнул вожжами. Лошадь припустила, сани закачались. Савватий заворочался, высвобождаясь из тяжёлого тулупа.

Убежище на Ялупановом острове оказалось пустым. Приземистые избы, потраченные поленницы, истоптанный снег, приоткрытая дверь часовни… Обитатели покинули своё жильё совсем недавно — ещё тлели угли в печах.

— Стойте! Стойте, черти!.. — орали подручники за дальней оградой.

Набатов, спрыгнув с саней, кинулся на шум. Савватий — за ним.

…Беглецов было десятка два. Растянувшись в цепочку, они уходили с острова по ледяному болоту на лыжах. Двигались они по длинной дуге — по мелким островкам: островки были почти незаметны, лишь топырилась из сугробов щетина сухой травы. Вереница лыжников уже приближалась к зарослям ольхи, что темнела на бугре посреди неровной снежной пустоши.

Конные «подручники» толпились на краю острова, не решаясь сойти на обманчивый болотный лёд. Артамон сжимал в руках ружьё — это он пальнул в воздух, привлекая внимание беглецов.

— А ну вертайтесь взад! — кричал он. — Вертайтесь, Акинфий повелел!..

Раскольники всё равно уходили.

— За ними! — рявкнул Артамон «подручникам».

Он разозлился не на шутку: мастер, которого ловил Акинфий Никитич, уже во второй раз ускользал от погони.

От Ялупанова острова до ольховой гривы было совсем недалеко — если напрямик. Артамон не желал медлить, к тому же лыжня — не торная дорога: что по лыжне, что по целине — лошадям одинаково. И всадники двинулись по льду с нетронутым снегом. Лошади высоко задирали ноги и мотали гривами.

Первым провалился Кольча — «подручник», знакомый Савватию по недавней поездке на курень. Лошадь ухнула по грудь, забилась, заржала, а снег вокруг неё стремительно просел, потемнел, треснул кусками, и плеснула чёрная вода. Кольча сиганул с лошади в сторону. А затем провалилась и кобыла Артамона. Сам Артамон едва не кувыркнулся, но удержался за луку седла. Выдернув ноги из стремян, он тоже отпрыгнул на лёд.

Раскольники мелькали в ольхе — молча, будто лешие.

— Стреляй по ним! — в бессильной ярости скомандовал Артамон.

— Нет! Не стреляй! — всё поняв, заметался на берегу острова Набатов.

«Подручникам» безопаснее было стрелять по беглецам, чем гнаться за ними на лошадях по льду, и «подручники» охотно скинули с плеч ружья.

Вразнобой загремели выстрелы. В разрозненной цепочке раскольников, пробирающихся через заросли ольхи, один человек упал, а потом упал и другой. Цепочка разорвалась, смешалась. Но раскольники с бессловесной и суетливой покорностью сразу подняли упавших и потащили дальше. Они высыпались из ольшаника и покатили на лыжах опять через лёд к берегу болота, к матёрому лесу. А «подручники» уже и не порывались преследовать их или снова стрелять. Ругаясь, они вытаскивали провалившихся лошадей.

Савватий смотрел, как беглецы друг за другом исчезают среди сосен.

— Дай боже, не батюшку подранили!.. — пробормотал Набатов и осенил уходящих двуперстным знамением.

* * * * *

— Эх, первую песню зардевшись спеть! — отчаянно признался Кирша.

Он вправду смущался перед большим начальником и, преодолевая себя, напоказ преувеличивал свою робость.

— Давай, Данилов, — деловито поторопил его Татищев.

Василий Никитич был наслышан о песенном богатстве подмастерья с невьянской Благовещенской фабрики и пожелал убедиться в том лично, тем более что фабрики не работали от Рождества до Крещения. Киршу вызвали в контору, где проживал Татищев. Для храбрости Кирша даже опохмелился, хотя и пообещал супружнице до конца праздников не брать в рот хмельного.

Татищев поставил ему лавку посреди своей горенки, а сам сел к столу. Он заранее приготовил бумагу, чернильницу и перо — будто для допроса.

— Я нашу российскую гишторию много уважаю, — пояснил он Кирше, — а оная обретается не токмо в монастырских летописях, державных указах и стародавних промемориях, но и в слове народном. Испытаю тебя, Данилов.

— Народ не по-казённому помнит, — отпёрся Кирша. — Ежели что — я не виноват. С одного городу разные вести. Не всё ловить, что по реке плывёт.

Татищев пренебрежительно поморщился:

— Сам разберусь, где лживость. А присловья разные — это хорошо. В них мудрость. Я их в особый журнал заношу. Однако же начнём с былин.

— Какую изволишь? Знаю все — и про Илью с Добрыней и Алёшей, и про Соловья, и про Ваську Буслаева с Чурилой, и про Садко, и про Кожемяку, и про Калина-царя, и про гостей разных у князя Владимира…

— Стой-стой! — оторопел Татищев. — Навалил сразу!.. Давай про Илью.

Кирша поудобнее расположил гусли на коленях. Струны зарокотали. Кирша запел, прикрыв глаза. Былина была как брага: потихоньку овладевала и мыслями его, и телом, будто уносила по течению с мягкими водоворотами.

— Погоди! — грубо оборвал Татищев.

Кирша споткнулся. Недосказанные слова впустую звякнули в окошко.

— Ты можешь только дело излагать? — спросил Татищев. — Ну, без всяких онёров? — Татищев передразнил обращение Ильи Муромца к своему коню: — «Ах ты волчья сыть да травяной мешок, не бывал ты в пещерах каменных, не бывал ты, конь, в тёмных чащах…» Мне потребно представленье иметь, что там приключилось, а не кружева эти бесполезные распутывать!

— Дак в них-то вся и суть! — обиделся Кирша. — Это ж песня! Её надо с перепевами петь, зачины повторять! Что за колыбелька, ежели не качается?

— Понятно, — помрачнел Татищев. — У меня, Данилов, на такую поэтику нету времени. А былины все твои я ещё в детстве слышал. Ничего нового.

— Ну дак сам себе и пой тогда.

— Не злись! — велел Татищев. — Я ведь тебя не для забавы дёрнул. Я не дитя и не кабацкая теребень. Мне народное зрение на гишторию любопытно. Какие песни знаешь про царя Грозного или ещё поближе к нашим годам?

— Много насыплю, за пазухой не унесёшь.

— Бумага унесёт. Говори.

Кирша задумался, колупая струну.

— Знаю песню, как Малюта Скуратов осерчал, что князь Скопин спас Москву от ворога, и в отместку отравил его на победном пиру.

— Известное дело, — сказал Татищев. — Давай другое.

— Как царица Марфа Матвеевна разоблачила Гришку Отрепьева, что самозванец, и Гришка с горя на копья сбросился, а евонная Маринка обернулась сорокой и в окно улетела.

— Басня!

— Как царь Алексей Михалыч с войском три года стоял под Ригой, пока сердце не заскучало.

— И о чём тут петь?

— Про Стеньку Разина могу…

— Не добро державным позором трясти!

— Как селенгинские казаки ходили в поход на мунгальские земли и попали в засаду. Как Комарский острог на Амуре оборонялся от богдойского князьца с силой поганой…

— То всё мелочи для государственной гиштории.

— Как царь Пётр Шлюшенбурх осаждал…

— Тому и ныне свидетелей — три полка!

— Да тебе не угодить! — опять обиделся Кирша.

Татищев нахмурился в раздражении.

— Мне в Кунгуре поведали о местном яром чудище — подземном звере Мамонте. В облике оной твари мужики истолковали происхождение пещер. Знаешь ли ты подобные заводские сказания? О чём тут люди говорят?

Кирша хмуро посмотрел на серебряные цветы заиндевелого окошка.

— Про Ермака говорят.

— А про заводы?

— Ермак и есть заводы, — сказал Кирша.

— Ну, спой, — с сомнением согласился Василий Никитич.

Кирша удовлетворённо засопел и подвинул гусли на коленях:

— Как на Волге понизовой, на славной пристани,

Думу думали удалы добры молодцы,

Все разбойнички лихие да отчаянные.

Толковал им атаман Ермак Тимофеевич…

Песня была длинная: про гнев Ивана Грозного и зов Строгановых, про трудный поход по таёжным рекам в Сибирское царство салтана Кучума и про свирепые баталии с татарами, про то, как Ермак царю Сибирь подарил, и про то, как отклонил царские милости ради защиты Сибири — а потом и погиб в неравном бою. Это песню Татищев дослушал до конца, придирчиво хмурясь.

— Всё ты переврал, — наконец сказал он Кирше. — Что это за солдаты у Ермака? Какие зимние квартиры? Какие баталии? Тогда слов таких не было! И лодки у Ермака были стругами, а не коломенками! И вообще: где заводы?

— Ермак по Тагилу проплыл, это наша заводская река, — пояснил Кирша. — А караваны с железом заводы по Чусовой спускают — Ермаковым путём.

— И что с того? — разозлился Татищев. — Полая ты башка, Данилов!

Кирша тоже разозлился.

— Ты на заводы со шпагой своей пёс знает откуда прискакал! — сдерзил он. — А люди наши на Ермака равняются, а не на твою шляпу пирогом! Ермак нам всем указал, что дело важнее всего — богачества важнее, славы, милости царской, самой жизни! Ермаково дело — Сибирь, а наше — заводы!

Татищев недоверчиво фыркнул.

— Я тебе про Симеона Верхотурского ещё спою! — сердито пообещал Кирша. — Может, под шляпой-то и мыслишки закопошатся?

Праведник Симеон жил сотню лет назад. Был он портным: бродил по слободам и шил шубы. Никакой особой чести не имел. Помер — похоронили. А лет сорок назад его гроб всплыл из могилы, и люди увидели нетленные мощи. По деревням зашептались о новом праведнике, но только на горных заводах наконец-то поняли, какую истину провозглашал Симеон. И Симеон Верхотурский стал заводским заступником, святым доменных печей.

— Во деревне, во селе, да во Меркушине

Удил рыбу Симеон да с камня-камени, — начал Кирша.

Насупив брови, Василий Никитич слушал долгое повествование о том, как богатый купец Михрютин из Краснопольской слободы нанял Симеона сшить ему пышную санную шубу. Симеон работал целую зиму: сметал шубный стан колоколом, подбирая песцов шкурка к шкурке, покрыл стан узорчатой парчой, привесил длинные рукава с прорезями, разложил по плечам широкий соболиный ворот — ожерелье. Купец был счастлив. А Симеон вдруг ушёл из слободы обратно к себе в Меркушино и денег не взял. Купец хотел заплатить как должно и кинулся в погоню. Догнал. Но Симеон сказал: он не пришил малый шнурочек внизу — получается, дело не доделал, и потому брать деньги — грех.

Кирша допел и даже закрыл глаза от умиления.

— Глупость это! — решительно заявил Татищев.

— Не глупость, — вздохнув, тихо возразил Кирша. — Симеон явил нам правду заводскую: работа не равна деньгам и подлинная награда за труды есть душа твоя. О том же и Ермак сказал, токо по-другому.

Татищев задумался, недовольно морщась.

— А ты не дурак, Данилов, — наконец заметил он. — Хоть и скоморох.

— Не скоморох я! — ответил Кирша. — Я тоже мастер, только не доменный и не молотовый, а песенный. За то мне и уваженье на заводе.

* * * * *

Прихватив Невьяну, Акинфий Никитич ездил на Староборский рудник с проверкой: что-то руды тамошние обеднели. Четыре версты — туда, четыре — обратно. Возвращался Акинфий Никитич уже к вечеру. Кошёвка скользнула на Господский двор через ворота у башни. Небо к западу отяжелело густой лазурью; на снежных кровлях палат лежали синие тени от длинных труб с дымниками, от высоких гребней и домиков-«слухов» — окошек на чердаках.

У Красного крыльца стояли кошёвки и сани — обоз «подручников». Он тоже только что закатился на Господский двор сквозь проезд у плотины. Сам Артамон о чём-то разговаривал со Степаном Егоровым. Рядом околачивался Васька Демидов — пересмеивался с Набатовым. Невьяна заметила Савватия: тот молча расправлял попону, укрывая разгорячённую лошадь.

Акинфий Никитич вывернул свои лёгкие санки к крыльцу.

Артамон, сняв шапку, пошагал к хозяину, Васька поспешил за ним.

— Как рудник, дядя Акинфий? — весело спросил Васька и протянул руку Невьяне. — Не замёрзла, Невьянка?

Акинфий Никитич не удостоил Ваську ответом. При виде Васьки его поперёк сердца полоснула горькая злоба. Похоже, племянничек не чувствует никакой вины: обманул дядюшку с Благодатью и вертится вокруг как ни в чём не бывало, улыбка шире морды. Думает, всех облапошил, щ-щенок.

— Отойдите отсюда, — велел Акинфий Никитич Ваське и Невьяне.

Васька послушно отбежал, Невьяна покорно отступила за Васькой.

— Ялупанов остров пустой, — негромко сообщил Артамон. — Никого не взяли. Но Лепестинья и мастер твой там были. Куда подевались — не ведаю.

— Так разведай! — сквозь зубы процедил Акинфий Никитич.

Он стащил рукавицы и швырнул их в кошёвку.

Неудача Артамона, конечно, вызывала досаду, однако после встречи с призраком отца в подвале башни для Акинфия Никитича Лепестинья и Цепень отодвинулись на второе место. Никуда они не денутся. Добегаются. Попадутся. А вот самодовольство племянника бесило. Потеряв Благодать, Акинфий Никитич смирился бы с поражением в борьбе — случается и такое, но коварный обман был оскорблением, и душа Акинфия Никитича вскипала.

— Чего дядюшка-то злится? — заговорщицки спросил Васька у Невьяны.

— Не знаю, — Невьяна пожала плечами. — В дороге мирный был, молчал.

— Опять вожжа под хвост попала, — вздохнул Васька.

Невьяна осторожно посмотрела на Савватия, словно тот мог что-то объяснить или как-то поддержать. Савватий ответил усталым взглядом.

— Напрасно ты сейчас Акинфию на глаза лезешь, Вася, — сказала Невьяна. — Лучше переждал бы непогоду в сторонке.

В это время Родион Набатов взял приказчика Егорова за рукав.

— Степан Егорыч, — обратился он, — у меня тут забота обозначилась… Помнишь, летом я тебе болванчика продал? Вогульское серебро.

— Помню, — сказал Егоров. — Да.

— Он цел ещё у тебя?

— Молится мне на него, что ли, Родион? — возмутился Егоров. — Я его в дело давно сдал. В дело. Нет его больше.

Набатов виновато хлопнул руками по бокам: ну, извини, что дёрнул!

Покрикивая на лошадей, «подручники» уводили обоз, чтобы освободить Господский двор. За крышами зданий небо тихонько разгоралось пунцовым светом. По башне сверху вниз сползал прощальный багрянец.

Егоров повернулся к Савватию.

— Лычагин, а тебе дверь в башенной палатке починить надо, — сказал он. — Ты мастер по курантам, а там дверь на галдарею разбита. Снег на куранты несёт. Снег. Заледенеет машина — сломается.

— Вечером починю, — пообещал Савватий. — Где стёкла были, там дыры холстиной закрою. А ты новые стёкла заготовь.

— Холстину дам, — кивнул Егоров. — Вечером жду тебя.

С крыльца конторского дома на двор друг за другом спустились Кирша Данилов и Татищев. Заметив Демидова, Татищев сразу направился к нему. Кирша не отставал, надеясь позубоскалить.

— Эх, с братом — на медведя, с кумом — на кисель! — крикнул он.

— Тьфу, балабол! — сплюнул Егоров.

Татищев быстро и внимательно оглядел всех у крыльца — Акинфия Никитича, Ваську, Невьяну, Артамона, Савватия, Набатова, Егорова.

— Что, Никитин, помирился с Васильем? — спросил он, желая подразнить Акинфия Никитича. — Поможешь ему деньгами или всё карман жмёшь?

Васька посмотрел на дядюшку как собака, выпрашивающая подачку.

— Думаю, — угрюмо проскрежетал Акинфий Никитич.

Васька засиял надеждой.

— Василий тебе верный друг и сподвижник, — ухмыльнулся Татищев. — И в заводах искусен. Добрая смена тебе подросла, Никитин.

Акинфий Никитич, задыхаясь от ярости, выпучил глаза.

— Я до пробирного горна иду, — как бы невзначай поделился Татищев. — Ты не забыл, что я тебе на завод надзирателя назначил — Пинягина? Он донёс, что ты выход чугуна из староборской руды занижаешь. Проверить надобно, не так ли?.. И буду ждать от тебя добрых вестей про Василья. За него я стеной стою. Будут у меня сразу два Демидовых, и оба молодцы!

Хрустя по снегу, довольный Татищев бодро пошагал к башне.

Все, кто остался у Красного крыльца, молчали и отводили взгляды от Акинфия Никитича. Они понимали, что горный командир поглумился над хозяином. Разве что простодушный Васька ничего не уловил.

— Расходитесь, ротозеи! — то ли прохрипел, то ли просипел Демидов.

Набатов огорчённо покачал головой, Егоров надвинул шапку на брови, Артамон недобро ухмыльнулся: дескать, отыграемся ещё. Кирша по-бабьи подхватил Савватия под локоть и засеменил прочь, утаскивая соседа.

— Соломе с огнём не улежать! — прошептал он.

Невьяна первой поднималась по чугунным ступенькам крыльца, первой вошла в полутёмные сени. Акинфий Никитич грузно ступал позади. Но дверь за ним вдруг снова скрипнула железными петлями. В сени сунулся Васька, большой, кудлатый и нескладный. Он робко мял в руках свой драный треух.

— Ты куда, пёс?! — ощерился на него Акинфий Никитич.

Васька топтался у порога, изнывая от неловкости.

— Дак сказал же капитан, что ты мириться будешь… — промямлил он.

Васька вправду верил, что слова Татищева что-то значат для Демидова.

Невьяна замерла. Акинфий Никитич блеснул на неё белыми глазами:

— Уйди!

Невьяна молча пошла наверх по лестнице, но тотчас же остановилась за поворотом. Она боялась и за Ваську, и за Акинфия.

— Мириться?.. — сдавленно переспросил Акинфий Никитич и вдруг бросился на Ваську, прижал его спиной к стене и схватил за горло.

Васька мог бы оттолкнуть дядюшку, но обомлел и растерялся.

— Признавайся, иуда, что по ухищрению своему отдал мою Благодать в казну! — прохрипел Акинфий Никитич так, будто это его душили.

Он всё утро думал о потере Благодати, о разговоре с призраком отца, и вот теперь ярость прорвалась наружу.

— Христом богом!.. — без голоса ответил Васька, ворочая головой. — Не шельмовал я!.. В мае месяце было… Пусти, дядюшка…

Акинфий Никитич немного ослабил хватку, чтобы Васька говорил яснее.

— Как Хрущёв у меня в Шайтанке чумпинские магниты увидел, так я и помчался в Екатеринбурх… В нашем роду надеялся гору оставить… А на речке Решётке в урочище на меня шайтан напал!.. Истину говорю, дядя Акинфий!.. Из леса шайтан пёр с башкой козлиной!.. Конь у меня испугался, понёс, еле я его усмирил! Пока то урочище по просеке огибал, я время упустил, и соперник мой первым к Татищеву прискакал! Не виновен я!..

Акинфий Никитич вперился в Ваську, словно расплавлял его взглядом. Врал Васька или не врал?.. Да какая разница!.. С мрачным ожесточением Акинфий Никитич признавал для себя: на месте племянника он непременно опоздал бы, чтобы уступить гору начальству и тем самым урвать посильную долю от непосильной удачи. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

В злосчастном племяннике Акинфий Никитич узнал себя молодого. Он ведь тоже был добрым, как Васька, и тоже почитал отца, как Васька почитал дядюшку. Но отец перегородил ему дорогу. И он начал обманывать, а потом ломать отца. И обманул, и сломал. А дальше заводская судьба уродовала его беспощадно, и в итоге получилось то, что получилось, — грозный Акинфий Демидов. И этот Акинфий Демидов не желал укоров совести, не желал иметь перед глазами воспоминание о себе. Пускай тогда Васька встретится с демоном Невьянской башни: или сгинет, или превратится в него, в Акинфия.

Тяжело дыша, Акинфий Никитич отодвинулся от племянника.

— Пойдёшь, куда я скажу! — тяжело выдохнул Акинфий Никитич.

Васька послушно и торопливо закивал.

И Невьяна с лестницы увидела, что Акинфий Никитич открывает перед Васькой дверь в подвал — к проходу в подземелье башни.

* * * * *

Дверь, окованная железными полосами, захлопнулась, и за ней лязгнул крюк, наброшенный в проушину, однако скрежета ключа в амбарном замке Васька не услышал. Значит, дядя Акинфий не намеревается держать его здесь слишком долго… Но зачем вообще ему торчать в этом каменном мешке?..

Ещё в подземном ходе Васька понял, что рассерженный дядюшка ведёт его в подвал башни. Раньше Васька тут не бывал, хотя, как и все, знал разные страшные байки о каземате: и вора какого-то в стене замуровали заживо, и деньги фальшивые чеканили, и людей гноили до погибели… Васька повертел головой, озираясь. А ведь жутко!.. Васька успокаивал себя: он — законный Демидов, нельзя убить его за просто так или посадить на цепь в темницу, даже всемогущему дядюшке такое не дозволено… И всё равно Ваське было боязно. Никогда он не верил в злодеяния Акинфия Никитича, а сейчас подумал о них легко — как о деле обычном. Неужто дядюшка — зверь?.. Нет!

Узкая глухая ниша, ступеньки и запертая дверь… Напруженные своды, в дальнем — лаз, закрытый чугунной плитой, и до него не добраться… Горн, в котором горит слабый огонь… Шевелится полумрак. Громоздкий водовод от стены к стене, и справа из кирпичной арки с шумом падает поток… Что делали в этом каземате? Для чего он нужен? И почему он, Васька, здесь?..

Васька подошёл к водоводу, зачерпнул ладонью и плеснул в лицо. И сразу в каземате потемнело: это огонь в дровяной каморе горна вдруг сжался, спрятавшись под колосниковую решётку. Васька оглянулся — живот его обожгло ледяным холодом: у противоположной стены каземата сидел какой-то человек. Только что его не было — и появился ниоткуда… В камзоле и ботфортах, с дворянской шпагой на поясе, с кружевным платком на груди… А рожа — морщинистая, помятая, спитая… И перевязь на лбу… Васька знал, что под ней — чёрная дыра от пули. Это был дядя Григорий. Брат отца и дяди Акинфия. Такой, каким его похоронили в Туле семь с лишним лет назад.

— Вот и ты к дядьке в лапы угодил, недоносок? — ухмыльнулся мертвец.

Дядю Гришу, пьяницу и буяна, никто в роду Демидовых за человека не считал, только бабушка Дуся и младшая дочка Анютка его скорбно любили, да ещё Васька жалел. И дядя Гриша раньше никогда на Ваську не ругался.

— Чтоб ты сдох здесь, как я сдох! — с ненавистью сказал мертвец.

Васька онемел от ужаса. Кто перед ним? Оживший покойник, призрак, демон?.. Что делать-то?!.. Но вместе с ужасом Васька ощутил и обиду.

— Не я тебя убил, дядя Гриша… — ответил он. — Зачем бранишь меня?

Дядю Гришу застрелил Ванька, единственный сын. Весенней ночью дядя Гриша с приказчиком ехал в тарантасе домой с попойки; на Гончарной улице Ванька подкараулил его, затаившись в цветущих кустах, и пальнул из фузеи. Пуля пробила голову навылет. Ванька сбежал, никто его не видел.

— Акишка с Никишкой хотели мой завод заграбастать! — мёртвый дядя Гриша говорил об Акинфии Никитиче и о Васькином отце. — С двух сторон мне в уши пели, что Ванька мой — негодяй, дурак, пьянь беспробудная, по ветру наследство пустит… А ты с Прошкой, поганцем, спаивал Ваньку!

Васька учуял злобу мертвеца… или демона? Злоба пугала до обморока.

— Я не спаивал… — еле выговорил Васька. — Не было умысла!..

Они втроём — Васька, Ванька и Прошка, двоюродные братья, — и вправду кутили во всю ширь души. Тула качалась, когда они гуляли. Но ведь то была просто удаль молодецкая! Все парни горазды лихость показать!.. Впрочем, Ваньке не следовало пить, и они это знали. Ванька дурной делался: в драку лез, последними словами всех костерил, поджечь что-нибудь пытался…

Мертвец у стены заворочался и начал с трудом подниматься на ноги.

— Я-то Ваньку от выпивки отвадить уповал… — глухо сказал он. — Мне братья мои подлые посоветовали: припугни, мол, его, что отпишешь свой Тульский завод в наследство Анютке… Я и припугнул… А Ванька по досаде мне пулю в башку залепил, чтоб не успел я ничего сделать!

Сквозь страх перед призраком Ваську опять поразила боль давней беды, что как буря смела дядю Гришу с Ванькой, и тяжесть собственной вины.

— Не хотели мы такого!.. — прошептал он. — Не ведали, куда всё идёт…

Мертвец горько усмехнулся, выпрямляясь у кирпичной стены.

— Или врёшь, или дурак ты! Всё Акишка-то с Никишкой ведали! На Каинов грех по своей воле сподвиглись! Такие они, да! Сгубили и меня, родного брата, и Ваньку моего! А вы с Прошкой пособили отцам!

— Нет! — страстно выдохнул Васька.

— Пособили… — повторил мертвец. — Пособили сыны душегубам…

Он неровно замерцал, точно состоял из сполохов огня, и растаял: огонь впитался в стену, как вода в песок, а горн осветился изнутри. Ошеломлённый Васька бросился к стене и принялся ощупывать горячие кирпичи.

— Не виноваты батюшка и дядя Акинфий!.. — твердил он вслед призраку.

А за спиной у Васьки раздалось:

— Да как же не виноваты?

Васька оглянулся, и у него едва не подогнулись ноги.

На краю водовода сидел Ванька — двоюродный брат, которого казнили в Туле пять лет назад. Он был в белой рубахе, в которой взошёл на эшафот, босой и с переломленной шеей. Синюшная рожа его уродливо раздулась, губы почернели, глаза были вытаращены — таким он и висел в петле.

— Дядя Акинфий сам сказал мне, что батька завещает Аньке завод, как дед обделил моего батьку, да и твоего тоже, — просипел удавленник Ванька. — Не мудрёное дело-то, Васята. Одному — всё, остальным — кукиш поцеловать. А я-то поверил. Фузею дедовскую почистил батьку пришибить.

Мёртвый Ванька спрыгнул с водовода.

— Не подходи!.. — Ваську колотила крупная дрожь.

Он шарил ладонью по груди, нащупывая нательный крестик.

— Ох, Васята, слушай, как в петле-то худо помирать! — засмеялся Ванька. — Больно, и крутит всего, и дышать охота!.. Висишь-висишь, тело-то будто гиря семипудовая, голова отрывается, а всё никак не помрёшь! Думаешь там всякое, тужишься ещё чуток пожить… Тьфу! — мертвец весело сплюнул.

Васька сполз по стене и сжался, стискивая крестик в кулаке. Он пытался прочесть молитву, но язык закоснел, и Васька только всхлипывал в отчаянии.

— Да я тебе ничего не сделаю, братец, — добродушно заверил мертвец, присаживаясь на корточки напротив Васьки. — Я пришёл рассказать тебе про дядьёв своих. Они ж не только батьку Григория подзуживали, но и меня тоже. Хотели дедовский завод себе заграбастать. А как я батьку-то ухлопал, так они вдвоём меня начальству и выдали на расправу. Вот ведь черти, а?

Ванька заливисто захохотал, довольный коварством родственников.

— Не могли они этого устроить… — прошелестел Васька.

— Шибко ты добрый, дурачок, — ответил удавленник.

Он протянул к Ваське руку. Васька зажмурился, как ребёнок, и ощутил, что его невесомо и нежно гладят по голове, по вздыбленным вихрам. Васька терпел, его трясло, и наконец он не выдержал — распахнул глаза.

Перед ним в белом саване стояла Танюшка — младшая сестра, которую похоронили больше года назад. Васька любил её всей душой. Она умерла, когда он был уже здесь, на своём Шайтанском заводе. По слухам, Танюшка погибла от руки отца: из любопытства залезла в подвал его тульского дома, и Никита Никитич в гневе ударил её по голове связкой тяжёлых ключей. Васька в это не верил — батюшка любил озорную Танюшку. Её все любили.

Рассудок у Васьки уже пошатнулся: живые и мёртвые перемешались, Васька не отличал людей от призраков.

— Не бойся, Васенька, — ласково сказала Танюшка. — Мы же твой род…

— Что они говорили про батюшку и дядю Акинфия? — почти заплакал Васька. — Не может быть такого!..

— Правду они тебе говорили, — печально улыбнулась Танюшка. — Мы, мёртвые, только правду говорим. Иначе зачем нам к вам-то возвращаться?

— Не душегубы дядя Акинфий с батюшкой! — замотал головой Васька.

— Так надо для заводов, — мягко возразила Танюшка. — Что уж поделать, Васенька? Меня вот батюшка тоже за это казнил…

— Нет!..

— Да, Васенька. Мы с Прошкой пожениться уговаривались, я к нему через подземелье бегала… Батюшка узнал, испугался, что я дяде Акинфию его тайны выдам, и ударил меня… Неладно у него со мной получилось.

Прошка, старший сын Акинфия Никитича, жил в новом доме у бабушки Дуси, а Танюшка, понятно, жила в доме отца. Дома соединялись подземным ходом. По нему Танюшка и пробиралась на свидания с Прошкой. Там Никита Никитич и поймал её, там и бил до полусмерти. Вытащил уже умирающую.

— Нет! Нет! — исступлённо повторял Васька.

— Прими, — попросила Танюшка. — По-другому до величия не дойти… Я тебе добра желаю, Васенька. Дай я тебя поцелую, утешу, успокою…

Сидя под стеной каземата, Васька не сопротивлялся. Он почувствовал, как руки сестры обвивают его — легко, будто тёплый воздух над костром. И перед собой Васька увидел светящееся лицо Танюшки, её глаза, в которых игриво играло пламя. Мёртвая Танюшка улыбалась жадно и победительно.

…Акинфий Никитич дёрнул дверь на себя и скатился по ступенькам в подвал. Окутанный зыбким заревом, Васька скорчился на полу, а по нему бегали, вспыхивая, лепестки призрачного огня. Акинфий Никитич вцепился Ваське в загривок, рывком поставил на ноги и толкнул к лестнице. Огонь с Васьки мгновенно исчез, будто палая листва, которую сдул ветер, и тотчас ярко вспыхнуло в чреве плавильного горна. Акинфий Никитич свирепо поволок племянника к выходу; ничего не соображая, Васька шатался, ноги его путались и заплетались. Он словно разучился владеть собой.

— Двигайся, болван! — прорычал Акинфий Никитич.

Огонь в горне заскакал сквозь решётку от лещади до тёмного свода, как взбесившаяся собака, что дико прыгает и кувыркается на привязи.

— Оставь его! — завыло из горна. — Оставь до курантов!..

Акинфий Никитич выпихал Ваську вверх по лестнице до подземного хода, выскочил сам и захлопнул дверь в каземат.

Глава четырнадцатая

Башня и домна

Онфим выгнал прислугу, и Ваську положили в людской на скамью — не тащить же его на верхний ярус по лестнице. Васька плакал, поскуливая, и крупно дрожал — совсем как ребёнок после испуга. Невьяна вытерла ему слёзы и пристроила на лоб мокрое полотенце. В растрёпанных Васькиных волосах проблёскивала седина. Ещё днём никакой седины у него не было.

Стоя поодаль, Акинфий Никитич с мрачным недовольством наблюдал за хлопотами Невьяны. Ему не нравились её тревога и забота. Васька — не дитя. И его никто не обижал. Просто ему сказали правду, а он сломался.

— Прости, Танюшенька… — всхлипывал Васька.

Невьяна догадалась: он видит перед собой что-то своё и разговаривает не с теми, кто рядом. Он никак не может вынырнуть из того ужаса, в который окунулся, блуждает там, во тьме памяти, и не находит спасительного выхода. Невьяне было пронзительно жалко Ваську. Она ведь чуяла, что его попытки сойтись с дядюшкой не кончатся добром, — они добром и не кончились. И она, Невьяна, тоже была виновата в этом: не удержала глупого парня.

— Он хороший, он не со зла, Танюшенька… — всхлипывал Васька.

Невьяна оглянулась на Акинфия Никитича.

— Кого ты в подвале башни прячешь, Акиня? — прямо спросила она.

Акинфий Никитич, не отвечая, рассматривал Невьяну. Красивая она. Такими, наверное, были княгини в старину: стойкими в истине и любви. Нужно ли скрывать от неё тайну подвала? Не нужно. Не примет — так уйдёт.

— Там демон, — сказал Акинфий Никитич.

Онфим тоже слышал хозяина, но его изуродованное лицо не дрогнуло.

— Этот демон по Невьянску и шастал. Из огня в огонь прыгал. Чужие обличья принимал, и Лепестиньи тоже. Людей пожирал — сжигал заживо.

Невьяна была поражена. Акинфий говорил о демоне спокойно, словно демон был машиной. Сложной, опасной, непонятной — но машиной, а не пугающей тварью из преисподней, не адским зверем, не посланцем дьявола.

— Откуда он взялся? — Невьяна глядела Акинфию Никитичу в глаза.

Она думала, что Акинфий скажет: «За грехи меня карают».

— Не ведаю, — пожал широкими плечами Акинфий Никитич. — Был у меня мастер из немцев, алхимист. Похоже, он мне и наколдовал. Мстил.

— И что же делать? Попа надо позвать…

Акинфий Никитич раздражённо скривился. Разве он тёмный мужик, у которого черти на потолке поселились, и ему избёнку святой водой окропить требуется? Он — заводчик! Самый могучий в державе! Неужто Невьяна ещё не поняла? Он сам с любыми своими бедами справляется!

— Я сам любому демону шею сверну! — сказал Акинфий Никитич.

Васька вдруг зашевелился, попытался приподняться.

— Не было ведь того, дядя Акинфий? — жалобно спросил он. — Соврал мне Ванька, пьяница? И дядя Гриша соврал? Так ведь?..

Невьяна бережно уложила Ваську обратно и погладила по голове.

— А Вася? — тихо напомнила она Акинфию. — Разве ты справился?..

Лицо Акинфия Никитича тяжко набрякло гневом.

— Онфиме, постереги сени, чтоб никто сюда не лез, — распорядился он.

Вот этого разговора Онфиму не следовало слышать. Онфим вышел из людской и закрыл за собой дверь.

— Ты меня винишь? — глухо спросил у Невьяны Акинфий Никитич.

Невьяна непримиримо промолчала.

— Таким, как я, быть — это будто в окружении волков! — Акинфий Никитич дёрнул ворот камзола. — Со всех сторон рвут! И ладно бы враги — нет, свои же! Значит, и сам ты должен рвать, не то не сделать тебе никакое своё дело! Сладко ли мне от этого, Невьяна? Дракон ли я кровоалчущий?

Невьяна знала, что Акинфий всегда спасал, кого мог спасти, и не творил зла понапрасну… Но вот же Васька обезумевший!.. Правильно ли было с ним так поступить?.. Акинфий Никитич угадал мысли Невьяны.

— Васька в заводчики лез! — рявкнул Акинфий Никитич. — В ровню мне!.. Так пусть узнает цену! А то бегает — соплями качает! Ну-ка, чашу испей!

— К демону его, да? — тихо спросила Невьяна.

— А я и сам с демоном потолковал! На себе сначала испробовал! Видишь — я живой! — Акинфий Никитич обеими ладонями хлопнул себя по груди. — Из ума не вышибло! А Васька слаб оказался! Согнулся! Не сдюжил правды!

Невьяна бережливо расправила на Ваське складки кафтана.

— И всё равно ты его сгубил, Акиня, — упрямо ответила она.

Акинфий Никитич могуче вдохнул, распрямляясь, и выдохнул. Хорошо, пускай он — убивец, но кто тогда Невьяна?

— Ты не жена мне и наследникам моим не мать, — безжалостно сказал он. — Ты мой хлеб ешь, моей милостью в моём доме живёшь и меня же смеешь злодейством попрекать? Опомнись, дева!

Невьяна ничего не возразила, не заплакала, но лицо её окаменело.

Акинфий Никитич развернулся и вышел из людской, грохнув дверью.

Васька зашевелился на скамье.

— Дядя Акинфий хороший, Невьянушка, — всхлипнул он. — Не верь им…

Невьяна здраво осознавала правоту Акинфия и всё-таки надеялась, что эти горькие слова никогда не прозвучат. Надеялась, что Акинфий пожертвует правотой ради своей любимой. И он способен был жертвовать — но только ради своих заводов. Невьяна ощутила себя узницей. Ей показалось, что она сама заперта в темнице, в страшном подвале демидовской башни, где вместе с ней, с пленницей, заперт ещё и неукротимый демон.

…Хотя древлеправославным запретили священство, раскольничья вера была не в пример крепче никонианской. Акинфий Никитич изведал это на своём опыте. Значит, вернуть Ваську в разум пусть попросят раскольники — их молитва взлетает выше. Акинфий Никитич решил отвезти племянника в «стаю» матушки Павольги: там, небось, научились говорить с небесами.

На господской конюшне он сам запряг лошадь и снарядил кошёвку. Вернувшись в дом, напялил на Ваську тулуп и треух, стащил племянника с крыльца и загрузил в санки. Над Невьянском врассыпную сверкали звёзды, и «молнебойная держава» на шатре башни затерялась в Большой Медведице.

Кряжистая Кошелевка, Московский конец, длинная Шуралинская улица с кострами солдатских караулов, бедняцкая Елабуга, Собачий лог, за ним — заплоты Кокуя. Акинфий Никитич свернул в проулок, ведущий к «стае».

Его, хозяина Невьянска, конечно, не мурыжили у ворот. Один дозорщик сразу оттащил прясло, другой побежал за матушкой Павольгой.

Матушка вышла в чёрном подряснике и чёрном апостольнике, с простой скуфейкой на голове. Акинфию Никитичу нравилось, что на встречах с ним Павольга всегда держалась с уважением, но без подобострастия. Это знак, что человек делает своё дело: умеет принимать помощь — умеет и платить.

— Племянник мой на нечисть напоролся, — пояснил Акинфий Никитич. — Умом подвинулся. Отмолите парня. Только вы надёжа.

— Вези к часовне, — приказала Павольга послушнику. — А тебе, Акинфий Никитич, надо подождать. Или утром возвращайся.

Акинфию Никитичу не хотелось ехать домой к Невьяне.

— У вас подожду, — сказал он.

Его разместили в избе для «сирот», в отдельном чуланчике. Послушник принёс кувшин с клюквенной водой и светильник, молча поклонился и затворил за собой дверь. Акинфий Никитич скинул шубу на топчан, лёг и вытянулся. Где-то стрекотал сверчок. Из-за стенки доносились тихие голоса. Изба была полна беглого народа: многие раскольники, сорванные с мест «выгонкой», пробирались в Невьянск и обретали приют в «стае» Павольги. И в полумраке чулана Акинфия Никитича вдруг охватил непривычный покой. Здесь, в «стае», нет ожесточения духа, нет борьбы, что выстраивала всю жизнь на горных заводах. Здесь все ответы уже получены. Здесь мир.

Акинфий Никитич лежал и думал о своих бедах. Да, он отвёл Ваську к демону, но ведь Васька сам настырно лез в заводские дела. Он, Акинфий Никитич, отпихивал его — а Васька не унимался. И с демоном Ваське было не разминуться. Всё к этому катилось. Он, Акинфий Демидов, ещё пощадил племянника: выволок из подвала, не дал демону дожрать жертву и сжечь.

А Невьяна… Она же не дура: знает и правила, и нравы. Знает, в какой вертеп превратилось семейство Демидовых в Туле. Знает, как созидаются заводы, — сама носила взятки Бирону и переправляла тайные письма. Уж ей-то ведома истина: заводы стоят на мертвецах. Ведомо, что натура и держава, народ и судьба человеческая — это косная твердь, которую не побудить к творению никаким добром. Такую жестокую правду и должен был усвоить Васька, но не усвоил. А Невьяна должна была всё принять, но не приняла. И сейчас Акинфия Никитича душила тоска неизбывного одиночества.

Он не заметил, как заснул. А проснулся от резкого стука — за стенкой кто-то что-то уронил. Трудно было сообразить, сколько времени пролетело, но светильник уже погас. Акинфий Никитич поднялся, впотьмах набросил на плечи свою шубу и нашарил скобу на двери чулана.

От ночного уличного холода перехватило дыхание. Обширное подворье было пустым. Под луной искрился истоптанный снег. Избы «сирот» темнели словно стога, а в слюдяных оконницах многосоставного общежительства кое-где тлели огоньки лучин. Акинфий Никитич направился к Свято-Троицкой часовне: большая, как дом, она стояла на отшибе. Хрустя снегом в тишине, Акинфий Никитич проходил мимо крылечек, лесенок, взвозов и простенков; соединённая «стая» казалась плотно сросшимся бревенчатым городком.

За углом открылась часовня. Почему-то со всех сторон она, будто для тепла, была высоко обложена вязанками хвороста. От часовни навстречу Акинфию Никитичу по дорожке меж сугробов пробиралась сама Павольга.

— Как Василий? — останавливаясь, спросил Акинфий Никитич.

Павольга тоже остановилась. Она смотрела на Акинфия Никитича так, будто раньше никогда его не видела, но не осуждая, а как бы изучая.

— Не одолели мы злого духа, — сказала она. — Святой водой и кропили, и поили, крест прикладывали, молитвы уже по третьему кругу читают, а душу из плена не вырвали. Твой Василий — как отрок малоумный. Не вступается Господь. Не вернуть нам тебе племянника, Акинфий. Слабы мы пред Сатаной.

Акинфий Никитич наклонился, зачерпнул снега ладонью и вытер лицо.

— И что делать, матушка?

— Ничего, — ответила Павольга. — Уповать, авось Господь смилостивится.

И Акинфий Никитич вдруг ощутил угрюмое облегчение. С Васькой он сломал преграду. Перешагнул черту — как давным-давно было с батюшкой. С таким большим грехом на душе все другие грехи станут малыми. По силам.

— Пускай Васька пока у вас лежит, — сказал Акинфий Никитич Павольге. — Утром, как рассветёт, я сани с возницей пришлю. В Шайтанку его отвезут.

Павольга молча кивнула.

Акинфий Никитич уже повернулся, чтобы уйти, но помедлил.

— Скажи, мать, бог не помог вам, потому что я не попросил, да?

Матушка Павольга двоеперстно перекрестилась.

— И без тебя нашлись добрые люди. Саму Лепестинью к нам привело. Она — лучшая молитвенница на заводах. Она и сейчас по Василию плачет.

* * * * *

В кладовой Егоров выдал Савватию гвозди и свёрнутый отрез холстины.

— Остатки верни, — потребовал он. — Верни.

— Ну и скопидом ты, Степан, — ответил Савватий.

На улице стемнело. Свежая, ещё чуть зеленоватая луна высветила башню от острого шатра до подножия. Башня клонилась, точно корабль под ветром. В высоте на бланциферной доске блестели стрелки курантов.

Татищев с помощниками уже закончил свои опыты в пробирном горне; Савватий забрал ключи от башни и для себя нагрёб на блюдо углей из горна, хотя башня и так прогрелась до восьмерика. В часовой палате он поставил блюдо на пол, но подальше от тонких проволочек музыкального механизма.

В свете лучины часовая палата выглядела волшебным гранёным ларцом из прихотливо завитой серебряной филиграни. По узорам изморози на окнах разбегались алые и лазоревые искры. Всё вокруг мерцало и переливалось, лишь дыры от выбитых стёкол в двери зияли глубокой и морозной тьмой.

Савватий придвинул лавочку, влез на неё и примерил холстину, отмечая мелом очертания куска; спустившись, расстелил холстину на полу и ножом отрезал лишние края; затем снова влез на лавочку, держа во рту пучок тонких гвоздиков, и принялся осторожно приколачивать холстину к дверной раме.

Внизу заскрипели ступени деревянной лестницы, и в часовую палату поднялась Невьяна. Она была в тёплом платочке и короткой шубейке. Она молча озиралась, как будто что-то искала. Савватий спрыгнул на пол и выплюнул в ладонь неизрасходованные гвозди. Душа его тоже словно бы стремительно заросла изморозью. Он не знал, что делать.

Невьяна провела пальцами по струнам музыкальных проволочек.

— Я спросить хочу, — сказала она.

Савватий ждал. Он чувствовал, как башня бесконечно падает в ночи.

— Я давеча видела тебя в доме в сенях у двери из подклета… — Невьяна не смотрела на Савватия. — Ты тайком от Акинфия залезал под башню?

— Да, — кивнул Савватий.

Невьяна помедлила, точно перед решающим шагом.

— Там демон сидит?

— Там логово его.

Вот теперь Невьяна глянула Савватию в глаза. И Савватий понял: она пришла не столько затем, чтобы узнать правду, сколько затем, чтобы с ней поговорили честно — по-человечески.

— Откуда он взялся, демон? — спросила Невьяна.

Савватий подтащил ей лавочку, и она присела.

— Демон — с горы Благодать, — сказал Савватий. — Жил там в серебряном идолке на мольбище у вогула Чумпина. Родя Набатов по простоте душевной унёс болванчика и продал Егорову. А мастер, что работал с серебром, демона высвободил. Так вот дело было. И демон нынче ищет себе поживу.

— А почему он в башне угнездился?

— В подвале стоит горн, в котором идола расплавили. И в нём какое-то дьявольское пламя горит — не гаснет. Демон же из огня в огонь ходит.

— И ты сам всё это разведал? — недоверчиво удивилась Невьяна.

— Ну не Демидов же мне рассказал, — усмехнулся Савватий.

— А зачем оно тебе?

Вид у Савватия был спокойный, даже усталый.

— Демон людей губит. Его истребить надо.

— Акинфий истребит.

Савватий не хотел встречаться с Невьяной взглядом и потому опустился рядом на скамейку. Невьяне больно будет услышать сомнения в Акинфии.

— У Демидова куда ни ткнись — везде тайны. Чтобы демона уничтожить, ему грехи свои придётся на свет вывернуть. Согласится ли он на такое? И сколько ждать, пока он решит? Сколько ещё народу сгорит, Невьянушка? А я тянуть не буду. Мне надо беглого мастера поймать — Мишку Цепня: это он демона выпустил. Как выспрошу его про дело, так сразу демона и убью.

Невьяна плечом ощущала плечо Савватия. Лучина догорела, но отсветы от углей в жаровне всё ещё играли на ледяных оконных кружевах. Невьяна думала: зачем она пришла сюда? Узнать про злую силу, которая сокрушила душу Васьки Демидова? Или же почувствовать, что её любят? Акинфию она была нужна только удобная. А Савватий сберёг свою любовь к ней и в тоске собственной вины, и в долгом молчании безнадёжности. Она, Невьяна, хоть какая, навсегда была его несбывшимся счастьем.

— Акинфий скормил демону Васю, племянника, — сказала Невьяна сквозь пережатое горло. — Вася умом тронулся…

Савватий не был знаком с племянником Акинфия Никитича, и эта беда его не обожгла. Но он увидел, как мучается Невьяна.

Ей надо было просто заплакать. Просто отпустить своё горе. А Невьяна не желала казаться слабой. Савватий понял: она не изменилась за прошедшие годы. Да, он был виноват перед ней за давний жестокий выбор — но дальше, за пределами той неизбывной вины, её, Невьяну, вела по жизни одна только гордость. Преданная тем, кого любила, Невьяна приняла судьбу наложницы, зато наложницей стала у самого богатого и своенравного заводчика. И нынче это своенравие хлестнуло ей по душе. Василия Демидова, конечно, жалко, но Акинфий, похоже, оскорбил Невьяну больнее, чем её поранило несчастье с племянником. А Савватий давно уже знал, что ему всё равно, добрая Невьяна или злая, права она или не права. Она — свет его жизни, то, что Господь ему назначил в бесконечной милости своей.

Савватий повернулся к Невьяне, наклонился — её глаза были как тёмные иордани — и принялся целовать в мягкие губы, сдвигая с её головы платочек. И она ответила — ответила без сомнений, словно ждала, когда он вернётся.

И часовая палатка Невьянской башни плыла по ночному небу декабря над сонно затихшим городом, точно ледяная карета катилась по небесной Гусиной дороге. Колесо наскочило на яркую звезду, будто на булыжник в колее, карету тряхнуло, и Савватий с Невьяной упали со скамьи на пол. В морозном фонаре палаты заиндевелые окна рассыпали лунный свет на осколки — на зеркальные отражения жизни: как сердцебиение цокали шестерни курантов, в каменной шахте мерно и чётко ходил маятник, тугими изгибами взлетали оконные арки и колокола в вышине еле слышно дрожали тревожным предчувствием скорого перезвона. А на шпиле башни «молнебойная держава» чуть мерцала без грозы, и без ветра в головокружении вращалась «двуперстная ветреница».

…Но взрыв разнёсся по пространству, отсверкал, иссяк, и дальше надо было делать вид, что всё продолжается как прежде.

Они лежали на грязном и заиндевелом полу. Угли в жаровне угасли. Растрёпанная Невьяна медленно и гибко села и огляделась по сторонам, ничего не узнавая.

— Где мой платок, Савушка? — шёпотом спросила она.

Савватий нашарил платок на полу.

Она уже откуда-то вытащила гребень и прибирала волосы.

— Мне надо вернуться в дом до боя курантов. Онфим запирает двери на последний перезвон. Если не успею, придётся стучать, чтобы он мне отворил. А он потом донесёт Акинфию, что я уходила. Беда случится.

Савватий не представлял, сколько сейчас времени.

— На часы посмотрю, — сказал он.

Он с трудом встал, поддёрнул штаны, приоткрыл затянутую холстиной дверку и просунулся наружу — в сугроб на галдарее. Невьяна выпутала ленту из тяжёлых волос и перевязывала косу. Внезапно дверка распахнулась, и в облаке морозного пара Савватий ввалился обратно в палатку.

— Сейчас куранты полночь бить будут! — выдохнул он.

— Нельзя!.. — помертвела Невьяна.

— Я стрелки назад переведу! — пообещал Савватий.

Он подхватил скамейку и снова метнулся на галдарею.

Вокруг башни внизу широко расстилался спящий Невьянск. Под яркой луной белели чистотой заснеженные крыши, печные дымы, кривые линии улиц. Уклон башни на высоте ощущался особенно остро.

Проваливаясь по колено в сугроб на узкой галдарее, Савватий пролез за угол восьмерика к большой бланциферной доске, укреплённой в арке. Обе латунные стрелки почти сошлись вместе, указывая на Становую звезду. За низкими перилами галдареи разверзалась пугающая пустота. Савватий с силой воткнул скамейку в сугроб, прижал руками, укрепляя, и вскарабкался, чтобы подняться над осью в середине бланциферной доски. Взявшись за край кованой минутной стрелки, он начал с натугой, но бережно отжимать стрелку назад. Он знал, как устроен механизм курантов: ось упрямо провернёт вспять передаточную шестерню и рычаг с лязгом перескочит через несколько зубцов. Стрелка неохотно двигалась толчками — раз, два, три, четыре… На четверть оборота, на четверть часа будет достаточно!

Савватий распрямился, отпустившись от стрелки и бланциферной доски. Дело сделано: он попятил время, чтобы выручить любимую… Но под ногами Савватия скамейка чуть осела в снегу, и Савватия качнуло спиной в сторону бездны. Он замер на мгновение, раскинув руки — и весь мир застыл со всеми своими грандиозными звёздными кругами, небесными сферами, светилами и ангелами в полёте. Пропасть за спиной властно втягивала Савватия в себя, в свою прозрачную и тёмную глубину: зов пропасти был как воля могучего самородного магнита. Савватий медленно падал в каком-то изумлении — опрокидывался в бесконечность неизбежного небытия.

…Невьяна схватила его за руку и рванула на себя.

Савватий отшатнулся и свалился плечом на твёрдую бланциферную доску. Его будто выбросило волной на безопасный берег моря.

Откуда взялась здесь Невьяна?! Почему она вышла на галдарею?!

Невьяна погладила его по лицу, словно снимала морок.

— Мне надо спешить, мой хороший, — прошептала она.

Ничего больше не объясняя, она осторожно повернулась и, держась за стену, скрылась за углом часовой палатки.

* * * * *

В узелке у Гриши Махотина был горшок с творогом и ломоть от каравая — то, что матушка собрала ему для обеда. На работу сегодня Гриша заступал в полночь. С узелком в руках он направился по плотине к рудоподъёмному мосту. Начиная дело, Гриша хотел для порядка заглянуть в домну сверху, да и вообще проверить, как там справляются рудовозы и подмастерье.

На плотине у въезда на мост и на самом мосту торчали четыре тачки — ящики на колёсах, в которых перевозили шихту, дроблёный уголь и разные добавки. Ящики эти называлось колошами, а жерло печи — колошником. Рудовозы мёрзли в армяках и ворчали на подмастерья: это он их остановил.

— Скоро чугун сливать будут, обождать немного надобно, — пояснил Грише подмастерье Пашка — помощник доменного мастера.

— Правильно, — согласился Гриша. — Молодец, Паньша.

Свежая загрузка вытягивала на себя жар, а при выпуске чугуна жар требовался для поддержания расплава, иначе железный «сок» загустеет в горне и весь не вытечет. Значит, Паньша соображал, как работает печь.

К Грише подошёл и надзиратель Пинягин в казённом мундире.

— Пощёлкал я ваши колоши, Махотин! — злорадно сообщил он.

Надзирателя к домне приставил Татищев. Он давно подозревал, что Демидов занижает количество произведённого чугуна, чтобы не платить лишние подати — их брали с каждого пуда. А узнать, сколько чугуна дала домна, было трудно: не тащить же чугун через весь завод, чтобы взвесить на контаре. И Татищев решил просто посчитать колоши. Одна колоша шихты — это два пуда чугуна. Пинягин караулил у колошника и всё записывал.

— Цельную треть чугуна Демидов утаивает! — Пинягин победно потряс перед носом у Гриши исписанной тетрадкой. — Цельную треть, прохвост!

— Ничего не ведаю, — ответил Гриша. — То хозяина дело, а моё — домна.

Он обогнул Пинягина, прошёл по мосту и ступил на колошниковую площадку, вымощенную чугунными плитами. Железный шатровый теремок над колошником был освещён изнутри — из жерла печи. Оттуда, из жерла, дышало нестерпимым зноем. Гриша снял шапку и наклонился над колодцем.

Кирпичная труба, облицованная изнутри огнеупорным камнем, внизу расширялась в распар — в главную ёмкость. И там, в распаре, шевелилась геенна огненная: сияющая каша из раскалённой и тающей руды, из жидкого чугуна, жидкого шлака — железного «сока», и тлеющего угля. В этой вязкой и комковатой каше медленно всплывали пузыри, поверху проскальзывали струйки лёгкого пламени, искрящимися звёздами внезапно вспыхивали куски сгорающего «мусора» — добавок в расплав. Жар и свет были такой силы, что внутренность домны казалась ангельски розовой. Гриша увидел, что расплав опустился уже на треть высоты печи — пора было пробивать лётку.

По мосту Гриша перебрался от колошника обратно на плотину, побежал к лестнице и по-мальчишечьи резво ссыпался к доменной фабрике. Вдали на башне куранты гулко били полночь — последний перезвон.

Гриша заскочил в казёнку, чтобы надеть кожаный запон — фартук с рукавами, защиту от искр и жгучей «трески». В казёнке Гришу встретил Чумпин. Он уже обжился на фабрике, мастеровые принимали его за своего.

— Голодный? — спросил Гриша. — Творожок хочешь? Матушка дала.

— Нет, — отказался Стёпка. — Все дают Степану еду. Много еды в животе, хватит. Хочу огонь смотреть. Надо работать.

На фабрику явилась новая смена мастеровых, все суетились, и Гриша тоже принял печь от доменщика Васильева. Чумпин топтался рядом.

— Песок на литейку я насыпал, опоки прочертил, — доложил Васильев.

— Видит он, глаза большие в голове, — за Гришу ответил Чумпин. — Иди куда. Мешать нам будешь. Мы сами.

Гришу охватило радостное воодушевление от предстоящего дела. К печи уже грузно шагал горновой в громоздких кожаных доспехах и с ломом в руках, за ним помощник катил тачку с мокрой глиной. Работные выходили на края литейного двора с топорами и клещами на крепких рукоятях; они готовились рубить и растаскивать полосы выпущенного чугуна. Гриша полез в боковую арку печи: он хотел заглянуть в утробу домны через фурму.

Фурмой называлась длинная чугунная воронка, вмурованная в глухую стену арки. Сквозь неё воздух вдували во внутренний объём домны. Из клюва клинчатых мехов в арку торчала долблёная труба — сопло, труба почти утыкалась в горловину фурмы. Взвывая в лад с выдохом огромных мехов, воздух мощным потоком летел из сопла в фурму и дальше в чрево печи.

Гриша выждал момент и сунул голову между соплом и фурмой. Жар пыхнул в лицо. Гриша успел увидеть пылающее варево, прошитое тёмными разводьями, — плавящуюся шихту и горящий уголь. По черноте вниз как жуки ползли огненные капли, их называли «пуговицами», — жидкий чугун. Месиво уже осело до нужного уровня: чугун стёк в горн — в каменный стакан с донышком-лещадью, а сверху скопился железный «сок» — отходы.

Рядом с Гришей тёрся Чумпин.

— Степану дай смотреть! — жадно потребовал он.

Вслед за Гришей он сунулся лицом к фурме и тотчас отпрянул от ужаса.

— Шуртан! — простонал он. — Опять Шуртан пришёл!.. Там он!..

Гриша оторопело подумал, что в распаре домны, в огне, ему тоже только что померещилась козлиная башка, но он не поверил собственным глазам. А теперь сердце сжалось от недоброго предчувствия.

— Не каркай, Стёпка! — оборвал Гриша вогулича.

Он выбрался из арки и решительно взялся за верёвку фабричного колокола. Дзынь! Дзынь! Дзынь! — звон оповещал о выпуске чугуна.

Горновой молча шагнул под свод печи и, горбясь, примерился ломом к лётке — закупоренному отверстию под темпельным камнем. Отверстие вело в горн, заполненный жидким чугуном. Тяжкий удар обрушился на спёкшуюся глину. Глина треснула, отвалились обломки, но лётка ещё не открылась.

Внезапно Чумпин выскочил к литейному двору и закричал:

— Шуртан в чувале!.. Шуртан!.. Бежать надо!..

Работные испуганно оборачивались на вогула.

А горновой его не видел и не слышал. Он снова ударил ломом в лётку.

Лётка сломалась. В глубине трещин блеснуло, и потом вывернулся первый большой кусок. И в тот же миг сквозь пробоину стремительно, будто выстрел, вырвался тонкий и ослепительный поток света.

— Бежать!.. — снова отчаянно взвизгнул Чумпин.

Посреди литейного двора световой поток словно споткнулся, распался кудрявыми стружками и тотчас, вращаясь, начал соединяться в лохматый, сияющий смерч. Наливаясь яркостью и силой, он грозно вздымался посреди фабрики, озаряя самые дальние закоулки и шатёр кровли над стропилами. Смерч крутился на месте, изгибаясь, и косые тени полетели как в хороводе.

Работные кинулись в разные стороны — в распахнутые ворота фабрики, в боковые двери, в укромные закутки. Всем было памятно, как недавно погиб старый доменщик Катырин. А ревущий вихрь, расшвыривая клочья пламени, пока ещё плясал сам по себе, точно упивался обретённой свободой и мощью.

Гриша застыл, поражённый страшным и прекрасным зрелищем — живым столпом из огня. Горячий ветер растрепал его волосы. Но Чумпин бросился на Гришу, обхватил его и потащил куда-то за двигающийся механизм мехов.

— Вода! — тоненько крикнул он.

Огонь боится воды!

Вогулич втолкнул Гришу в колёсную камору у стены фабрики: здесь под широкой струёй, падающей с жёлоба, неспешно вертелось на толстой оси огромное и склизкое водобойное колесо. Вода с его лопастей с плеском падала в неглубокий канал, выложенный кирпичом. Стены каморы сплошь бугристо обледенели от брызг, со стропил свисали ряды неровных сосулек.

А смерч будто камлал в опустевшей фабрике: то клубился, распухая, то свивался жгутом, то раздувался полотнищами-парусами; он взмывал ярким облаком, которое выворачивалось внутри себя пустотелыми огненными фигурами, превращался в парящий над литейным двором покров, колыхался волнами и разваливался на чехарду сполохов. Однако жуткая змеиная пляска демона без всякой причины оборвалась: огонь рухнул в песок литейного двора, подпрыгнул обратно, сцепившись в слепящее, гривастое колесо, и понёсся по опустевшей фабрике, разыскивая хоть кого-нибудь себе в жертву.

Чумпин следил за демоном сквозь щель в дощатой стене каморы.

— Вода! — снова крикнул он.

Теперь Гриша уже понял его.

В щелях стены запылало. Гриша и вогулич дружно метнулись в канал, в ледяную воду. И в тот же миг дверь каморы отшибло. Пламя впёрлось в камору чудовищным пузырём, замерло перед колесом — и рванулось обратно.

Демон никого не нашёл, чтобы сожрать. Но люди были не только внутри фабрики. И демон ручьём скользнул в арку домны и в дыру пробитой лётки. Он вернулся в печь. На разорённой фабрике всё потемнело, только по краю литейного двора, остывая, багрово угасала вытекшая из лётки лужа чугуна. В полумраке сбоку от домны с тупым скрипучим упрямством качались рычаги и двигалась рама мехов с обрывками сгоревшей кожаной перепонки — словно беззубая челюсть бесполезно жевала воздух.

А наверху, на колошниковой площадке домны и на рудоподъёмном мосту, надзиратель Пинягин, подмастерье Паньша и возчики с тачками, ничего не подозревая, ждали сигнала колоколом из фабрики, чтобы начать завалку шихты в колошник. Горящее варево в колодце распара просело вниз, то есть чугун сливали, и вторая труба над сводом лётки густо выдохнула сполохами и паром, но колокол всё не бил. И людей уже щипало морозом.

— Заснули они там, что ли? — проворчал Паньша.

Свет ударил из колошника в железный шатёр сильнее, чем взрыв. Из жерла домны повалили бурлящие огненные клубы, а затем, урча, взметнулся высокий столб пламени. Паньша припал на корточки, а возчики на мосту, заорав, ошалело шарахнулись вспять. Сломав ограду, угловатые тачки с шихтой опрокидывались в тёмное ущелье между плотиной и стеной фабрики.

Ближе всех к колодцу колошника стоял казённый надзиратель Пинягин. Его окутало сияющим, искристым дымом. Он пронзительно заверещал от ужаса и заплясал, размахивая руками, точно отгонял от себя мошкару. А из жерла домны медленно поднялось чудовище с козлиной головой. Оно было слеплено из языков пламени. Уткнувшись рогами в железный шатёр, оно, гневно и неровно вскипая светом, принялось изгибаться и наклоняться, пока не нависло над Пинягиным. Пасть у чудовища раскрылась и наделась на человека — так змея надевается пастью на лягушку. Пинягин превратился в трепыхающуюся тень. А козлоголовый демон выпрямился, сглатывая жертву, и всем своим объёмом провалился обратно в колодец как в прорубь.

Зарево под железным шатром померкло. Демон насытился.

* * * * *

Под утро поднялся ветер, завьюжило, и по улицам понеслись тучи снега, словно Господу надоело и он решил похоронить Невьянск под сугробами.

Акинфий Никитич уже знал от Егорова, что стряслось на доменной фабрике. Он спускался по лестнице с плотины, а Егоров шёл за ним вслед. Акинфий Никитич думал, что никогда в жизни дела не складывались у него так плохо. День назад и Васька был в своём уме, и домна работала, а теперь — всё. И что сломается завтра?.. Никакими усилиями у него не получалось остановить развал жизни. Он подпирал жизнь с одной стороны — и рушилась другая. Акинфий Никитич нутром ощущал, как душа его дрожит от ярости и напряжения. Но срываться нельзя. Только этого дьявол и ждёт.

Возле угла фабрики толпились работные. При виде хозяина они сняли шапки и поклонились. Акинфию Никитичу хотелось их всех убить.

— Прости, — сказал кто-то из работных. — Не совладали со страхом.

— Не было огурства, — добавил стоящий позади Егоров. — Не было.

Огурством назывался побег с работы на барина.

— Ну, ступайте по домам, коли так, — сквозь зубы процедил Акинфий Никитич. — Крещенье пора праздновать, православные.

А что ещё делать с ними? На кой ляд они нужны, если домна умерла?

Работные молча гурьбой двинулись к лестнице на плотину. Акинфий Никитич отвернулся. Он смотрел в перспективу главной заводской улицы. В два ряда тянулись длинные здания фабрик: трубы их торчали как голые, на крышах лежали толстые белые перины, к стенам и запертым воротам нанесло снега. Под ветром клубилась мучная мгла. Тускло светило солнце сквозь дымку. Завод спал. Его молоты и наковальни, горны и машины, водоводы и колёса потихоньку зарастали изморозью. Пурга свистела бесприютно.

Егоров придержал перед Акинфием Никитичем и без того распахнутую створку широкого прохода на доменную фабрику. Акинфий Никитич вошёл в полумрак — сроду здесь не бывало так темно. Воздух искрился залётными снежинками. В глубине помещения вздымалась кирпичная скала доменной печи со страдальчески раззявленной внизу пастью-пещерой.

Акинфий Никитич не заметил, откуда рядом с ним вдруг взялся Гриша Махотин. Лицо у него было в разводьях сажи — Гриша недавно плакал.

— Не мог я нагнать жар, — пожаловался он. — Мехи прожгло…

За плечом у Гриши как призрак виднелся Чумпин.

— Шуртан много бегал, — с уважением сообщил вогулич.

Без мехов нельзя было поддерживать горение угля, чтобы оставшаяся в распаре домны шихта расплавилась, а чугун и железный «сок» сползли бы в горн и через лётку вытекли наружу. После этого домна опустела бы и угасла. А сейчас полурасплавленная шихта застыла в ней «козлом» — огромным комом из недоваренного чугуна пополам с рудой. И растопить «козла» нельзя было никак. Печь поперхнулась им и погибла. Вернее, демон её убил.

— Зато Царь-домна почти готова, — виновато заговорил Гриша Махотин. — Там хлопот всего на чуть-чуть, Акинфий Никитич… Я быстро управлюсь, задую — и к Сретенью снова рабочую печь получишь…

У Акинфия Никитича дёрнулась щека. Не в рабочей печи дело. Дело в том, что ему, Демидову, демон диктует свою волю. Батюшка или Татищев, Бирон или Васька — они просто мешали, а демон рвался повелевать.

Егоров покачал головой, не соглашаясь с Гришей.

В светлом проёме ворот обрисовалась тёмная фигура. Лёгок на помине — на фабрику пришёл сам Татищев. Небось, хотел полюбоваться, какая беда приключилась с Демидовым. С высоты своего роста Акинфий Никитич смерил капитана ненавидящим взглядом, словно предупреждал: берегись!

Татищев снял треуголку и обхлопал её об колено от снега.

— «Козла» посадили? — ухмыльнулся он. — Ломать придётся домну от заплечиков до темпеля. Может, и заново строить, ежели изнутри проедена.

— А то я не знаю, — проскрежетал Акинфий Никитич.

— Земной управы на тебя нет, — сказал Татищев, — вот тебе кара небесная.

Акинфий Никитич катал на скулах желваки.

— За что это? — хрипло спросил он.

— Твои люди Пинягина в колошник спихнули. Оно смертоубийство.

Акинфий Никитич не возразил: всё равно Татищев не поверит.

— Пинягин тебе не солдат — казённая душа, жги его охапками, — Татищев говорил спокойно, будто уже привык и больше не изумлялся злодействам Демидова. — Пинягин — государев человек, обученный заводской науке. Он для надзора за тобою был назначен. А ты его — в печь. Хвалю, Никитин.

Гриша, и без того растерзанный, охнул, ужаснувшись обвинению.

— Поклёп, — веско, но осторожно заметил Егоров. — Поклёп.

Татищев не обратил внимания на слова приказчика.

— Ежели ты меры не ведаешь, Никитин, так и я про неё забуду.

— А то ты её помнил…

— Расплатишься мне за надзирателя. Всё у тебя отниму, что пообещал отнять, и сверх того прихвачу. Терпенье моё лопнуло. Ты моего человека извёл — я твоих людей изведу. Распространю «выгонку» на невьянскую «стаю». Там ведь твои раскольщики прячутся, да? Я щадил тебя, Никитин, и не трогал «стаю», а ныне моему снисхождению конец.

Акинфий Никитич вспомнил в «стае» часовню, обложенную хворостом.

— Вломишься к Павольге — будет «гарь»! — угрюмо предупредил он.

Гриша и Егоров одинаково перекрестились.

— Невьянск твой, — презрительно бросил Татищев, — и вина твоя.

Капитан ударил очень точно и больно. У Акинфия Никитича даже пальцы скрючило — так его потянуло задушить остервеневшего Татищева.

— Раскольщики — люди вольные, — утробно произнёс Акинфий Никитич; он ещё надеялся образумить командира. — Я просил тебя записать их в мои крепостные — ты не дозволил. За что тогда им огненная мука?

Татищев сморщился, не опускаясь до объяснений. Он был боярином древнего рода и не мог смириться, что холопы меняют хозяев. Истинный хозяин — только тот, от кого мужик сбежал, а не тот, у кого мужику хорошо.

— Окстись, господин капитан! — не выдержал Егоров. — Ежели «стаю» в Невьянске разоришь, так не будет у нас убежища для раскольщиков! Беглые с Руси не к нам, а в Сибирь потекут! Откуда работников брать?

Татищева словно скорчило изнутри. Демидов, бывший молотобоец, развёл у себя вольницу для смердов — перечат начальству!..

— Не твоего ума дело! — рявкнул Василий Никитич. — Пшёл отсюда!

Егоров вопрошающе посмотрел на Акинфия Никитича.

— Уйдите, — тихо сказал Акинфий Никитич Егорову и Грише.

Егоров и Гриша всё поняли: из горного командира попёр его родовой норов. Тихо поклонившись, они направились к воротам фабрики. Акинфий Никитич проводил их взглядом. А возле Татищева из тьмы вдруг странным образом появился Чумпин и дружески взял Татищева за рукав камзола.

— Деньги дай, — неожиданно попросил он.

Татищев, сбитый с толку, выдернул рукав из пальцев вогула. Он знал Чумпина — минувшим летом тот водил его к железным скалам на Благодати и получил за это два рубля с мелочью. Но что вогул делает у Демидова?

— Какого пса ты здесь околачиваешься, Стёпка?

— За Шуртана деньги надо. Акин-па мне дал, ты мне совсем мало дал.

Чумпин ещё не получил полное вознаграждение, которое полагалось ему от горной власти за выдачу Благодати.

Сузив глаза, Татищев уставился на Демидова.

— И ты вогулу платил, Никитин?

— Он много, ты мало, — охотно подтвердил Чумпин.

Татищев отодвинул его рукой в сторону и понимающе осклабился:

— Так вот в чём причина твоей вражды, Никитин! Ты раньше меня про Благодать узнал и для себя её приберегал? А племянник тебе карты спутал?..

Акинфий Никитич кипел на пределе, но всё-таки молчал.

— Вот почему ты сам на Благодать не лезешь и Василья своего прочь гонишь! — Татищев сорвал треуголку и махнул ею, словно отдавал пушке команду стрелять. — Обиделся, что мы тебя, горного царя, сумели обойти? Ох, гордыня бесовская, демидовская!..

Татищев нахлобучил шляпу. Он торжествовал.

Его торжество как ножом полоснуло по сердцу Акинфия Никитича. Не надо было ничего говорить, но искушение вернуть Татищеву удар было так необоримо, что Акинфий Никитич, выпучив глаза, всё равно выдрал из души:

— Дурак ты, капитан! Не знаешь ты, что Благодать никому не достанется — ни мне, ни тебе! Без нас охотники сыскались! Неча и деньгами сорить!

Татищев поджался, как в драке, глядя на рослого Демидова снизу вверх. Не трудно было сообразить, кто те охотники, о которых проорал Демидов.

— Ты, капитан, за державу жилы рвёшь, а она твои труды ворам подарит! И я на их карман работать не хочу, а ты служи, как собачка учёная!

Для Татищева эта правда была обжигающим оскорблением. Однако долг платежом красен: капитан отнимал у Акинфия Никитича работников — и в отместку Акинфий Никитич отнимал у капитана веру в дело.

Чумпин понял, что ему лучше исчезнуть, и растворился во мраке. Татищев отступил на шаг, оглядывая Демидова с головы до ног.

— Ох и жесток ты, Никитин, — негромко сказал он.

— Не я в казне лапы грею! — отрезал Акинфий Никитич.

В душе Акинфия Демидова плескалась злоба, словно жидкий чугун, а плечи и руки налились тяжестью. Татищев спесив, но у него нет земли под ногами. А у заводчика Демидова есть эта земля. И его не свалить ни Татищеву, ни Бирону, ни демону горы Благодать. Он сам их всех свалит. Аминь.

Глава пятнадцатая

«Огненная купель»

Никакого страха Акинфий Никитич не испытывал, только злость. Что сделает ему демон? Убьёт? Да с какого рожна? Хотел бы убить — убил бы в первую встречу. А грешной душе Демидова и без демона гореть в аду… Нет, демон не за душой явился. Ему что-то нужно от Акинфия Никитича! Нужно как всем: как Бирону с Татищевым, как раскольникам, как подлой родове… Ничем этот демон не отличается от смертных людей с их корыстью!

Плечи шаркали по стенам подземного хода. Проскрежетал ключ в замке. Лязгнул крюк. Заскрипела дверь. Всё как в прошлый раз: призрачный огонь в горне, тень на вогнутом своде и плеск подземной речки в кирпичном жёлобе.

— Вылезай, тварь! — потребовал Акинфий Никитич.

Ему плевать было, кем сейчас обернётся демон: батюшкой, Васькой или рогатой саламандрой. Но демон сумел удивить. Огонь в горниле взвился, на весь подвал широко и властно полыхнуло багрянцем, и возле стены Акинфий Никитич увидел самого себя. Себя — при полном параде: в треуголке с перьями, в кудрявом парике, в расшитом парчовом камзоле с пышным жабо, кружевными манжетами и пуговицами в три ряда, с дворянской шпагой, эфес которой усыпан драгоценными камнями, в кургузых панталонах, в чулках и в туфлях на красных каблуках. Не заводчик, а придворный хлыщ и стервец.

— Почто звал? — надменно осведомился демон.

Акинфий Никитич засопел от ярости. Демон украл его облик.

— Ты зачем домну угробил, гадюка дьявольская?

Демон не просто засадил в домну «козла». Демон остановил весь завод, потому как без домны завод мёртвый. Но вместе с Невьянском демон выбил и Шуралу с Быньгами, которые работали на невьянском чугуне. Одним ударом — сразу тройной ущерб! А ко всему в придачу демон ещё и казённого надзирателя сжёг — поссорил с Татищевым насмерть! Вот ведь враг!

— Я отомстил! — свысока пояснил демон. — Ты Ваську у меня отнял.

— На кой ляд тебе этот юнец? Других душ не хватает?

Призрачный Акинфий заложил руки за спину и гордо выпятил грудь.

— Другие души — добыча на охоте. Это скучно, братец. Это легко. А я хочу почитания. Когда почитают — дают жертву. Что-то своё дают, не чужое. Ты дал мне Ваську — и вдруг отнял. Пожадничал. Так нельзя. Я тебя наказал.

Тяжело дыша, Акинфий Никитич смотрел на призрачного двойника. Неужели он такой? Разве он требовал от кого-то жертвы для себя? Да ему не нужно никаких жертв! У него есть деньги и свобода, есть заводы и любимая женщина, так чего ещё ему желать? Демон снова обманывал его обликом.

— Ты — не я! — сказал Акинфий Никитич. — И не батюшка мой! Кто ты?

Призрачный двойник задумчиво прошёлся вдоль стены каземата.

— Я — Шуртан, — наконец произнёс он.

— Шуртаном вогулы гору Благодать называют!

— Это моя гора была, — согласился демон. — Я на ней в серебряном идоле жил. Твои люди унесли идола, а Цепень, дурак, выпустил меня!

— Ты — саламандра? — изумился Акинфий Никитич.

— Я — Шуртан! — сердито ответил демон. — Оглох, что ли? Я — дух огня! Вон мой родовой пламень! — Демон кивнул на плавильный горн.

Пламень в горне взлетел и упал, словно показал себя.

— Так убирайся назад на Благодать! — прорычал Акинфий Никитич.

Демон презрительно дёрнул плечом — так делал его живой двойник.

— Я там, где мой родовой пламень. Далеко от него мне не уйти. Да и зачем? Мне хорошо у тебя. Людей много, добычи в избытке.

— Я тебя изведу, нежить! — пообещал Акинфий Никитич.

Призрачный Демидов расхохотался:

— Как? Подвал замуруешь? Так я через огонь хожу, мне стены нипочём.

— Попа найду, который бесов изгоняет.

— Твои молитвенники и Ваську-то в ум вернуть не могут: обшептали его со всех сторон, а шиш. Не справиться попам со мной.

— Родовой пламень твой погашу!

— Попробуй, попробуй, — осклабился демон. — У моего пламени, погляди, нет ни дров, ни головней. Он просто так на лещади горит. Вылей ведро воды — стечёт, и всё. Но даже если каким чудом и погасишь, я лишь в кирпичи уйду. Вместо болванчика из серебра вся твоя башня моим идолом станет! И будет оным, пока снова мой родовой пламень не зажгут!

Ухмыляясь, демон снял с головы треуголку и победно хлопнул ею об колено — подражал Татищеву:

— Я не уйду. Отныне ты со мной жить будешь и жертвы мне давать!

Акинфий Никитич смотрел на себя самого — призрачного и вдруг понял, что никакой беды с ним не приключилось. Демон жаждал жертв — ну и что? Все чего-то жаждали получить от Акинфия Демидова. Бирон — денег жаждал, Татищев — покорности, Васька — помощи. Через это ими всеми и сподручно было управлять. Все они были как машины. И демон ничем не страшнее.

— Я задарма не кормлю, — сказал Акинфий Никитич.

— Я — дух огня, — приосанился призрак. — Говори, чего просишь.

— А что ты можешь?

— Что может огонь? Жечь может. Кого тебе сжечь надо?

Акинфий Никитич даже стиснул кулаки. Свирепый, но глупый демон не сообразил, что сам лезет в ловушку. Акинфия Никитича охватило волнение — предчувствие небывалой удачи.

— Сумеешь в домне расплавить «козла», которого ты же и посадил?

Акинфий Никитич ждал ответа с замиранием сердца.

Призрак надел треуголку. Вид у него был снисходительный.

— Сумею, — сказал он. — Но сначала — жертву.

Про награду Шуртану Акинфий Никитич сейчас не думал. Важно было узнать, на что ещё способен его враг. А может, и не враг.

— Значит, ты и руду расплавишь? Уголь и воздух тебе не нужны?

— Не нужны, — горделиво подтвердил демон.

Акинфий Никитич отвернулся, чтобы Шуртан не увидел в его глазах торжества, и подошёл к горну. Пламень чутко качнулся на лещади. Пускай Шуртан властвует над огнём — он, Акинфий Демидов, всё равно умнее и сильнее подземной нежити. И он подчинит себе дьявольское отродье.

— А давай-ка, тварь, заключим уговор, — предложил Акинфий Никитич.

— Какой? — купился Шуртан.

— Ты будешь у меня в домне чугун плавить, а я буду тебе жертвы давать.

Главные слова прозвучали. Акинфий Никитич не смотрел на Шуртана, но по каземату бегали багровые отсветы, словно демон метался, размышляя.

— Ты обманешь! — наконец ответил Шуртан. — Мишка Цепень тоже мне жертву обещал в обмен на побег, а ничего не дал!

— Цепень и не владел ничем. Он нищеброд. А я здесь всем владею.

За спиной Акинфия Никитича беззвучно полыхало.

— Ты же бог, — добавил Акинфий Никитич. — Ты должен в идоле жить и принимать почитание. Домна твоим идолом будет. А я тебе души подносить буду. Уговоримся, сколько ты хочешь. У меня есть. И мне чугун нужен.

Акинфий Никитич повернулся к Шуртану.

Шуртан — призрачный Демидов — задумчиво скрестил руки на груди.

— Ты — владыка огня, я — владыка железа, — убеждал Акинфий Никитич. — Нам с тобой корыстно в союзе быть. И нашей воле предела нет. Не робей!

Демон вперился в Акинфия Никитича — глаза в глаза. Акинфий Никитич почувствовал, что его насквозь как бы продуло сразу и холодом, и жаром. Он и сам боялся, трепетал, но это он искушал дьявола, а не наоборот.

— Я согласен! — заявил демон. — Я хочу!

У Акинфия Никитича словно оковы с души упали. Он ещё не уразумел до конца, какую удачу взял в плен, но стены каземата будто истаяли, и во все стороны будто распростёрлось неведомое подземное царство. Его царство. Здесь таились, мерцая, металлы и минералы, здесь во мраке настилались друг на друга каменные пласты, здесь от начала мира копилась спящая мощь природы, необоримая ярость созидания. Это было и страшно, и прекрасно.

— Переходи отсюда в домну, — хрипло сказал Шуртану Акинфий Никитич. — Переходи прямо сейчас. Чего тянуть?

Но демон сообразил, что нельзя соглашаться сразу на всё.

— Нет! — отказался он. — Сначала жертву! Мишку Цепня хочу!

— Я не знаю, где он, — возразил Акинфий Никитич. — Сам его ищу.

— Он в «стае» на Кокуе! — сразу выдал демон. — Я его через печь видел!

— На Кокуе?.. — повторил Акинфий Никитич и задумался.

В «стае» матушки Павольги укрывалась Лепестинья… Наверно, она не одна пришла в невьянскую «стаю» с Ялупанова острова, а привела за собой всех своих сподвижников, и Цепня тоже притащила… Ну, сами виноваты.

— Добуду Цепня, — пообещал Акинфий Никитич.

Но призрак замялся. Его что-то смущало.

— Я жертву принимаю с полночи до трёх часов, — сказал он.

— Экая канцелярия у тебя! — хмыкнул Акинфий Никитич.

— Мне воля дана от последнего перезвона курантов до первого. Только в это время могу из башни уходить и жечь, кого найду. И родовой пламень в твою домну тоже только в это время перенести можно.

Акинфий Никитич вспомнил: когда он вчера выволакивал обезумевшего Ваську из подвала, демон бесновался в горне и вопил: «Оставь до курантов!» Вот, получается, в чём дело было… Шуртан не всесилен и не вездесущ. И он тоже прикован — прикован к подземелью башни и бою курантов.

Акинфий Никитич протянул руки прямо в горн — к волшебному огню. И огонь принялся лизать его ладони языками, словно тёплый ветерок.

— А в доменной печи ты тоже лишь три часа плавить сможешь?

— Новый идол — новый закон, — ответил демон. — Домна станет новым идолом. Кто мой родовой пламень переносит в идола или возжигает заново, тот и закон даёт. По твоему слову буду пылать. Но в обмен жертву хочу.

Акинфия Никитича вдруг пробрал озноб. Он понял: неправда, что человек заключает сделку с дьяволом и платит душой. Нет, не так. Дьявол получит своё и без сделки. А вот демоны всегда ищут себе хозяев. И он, Акинфий Демидов, для демона куда лучший хозяин, чем беглый Цепень.

— И давно ты учуял про меня? — спросил Акинфий Никитич.

— Да сразу! — широко улыбнулся призрачный двойник. — Едва ты Стёпке Чумпину заплатил за тайну, так мне всё и просияло.

Акинфий Никитич вынул руки из горна и зачем-то вытер их о камзол.

— Цепня-то я всё равно убью, но не обессудь, если в твой срок не угадаю, — спокойно предупредил он. — Да тебе-то какое дело до Цепня?.. Ты давай готовься. Нынче в полночь я тебе жертву дам. Большую. А завтра в полночь приходи на завод «козла» растопить. Угодишь мне — тогда перенесём твой пламень в домну. Поначалу — в старую. Но у меня и новая домна ждёт огня.

* * * * *

Екатеринбургское горное ведомство, которым командовал Татищев, было ничуть не беднее Акинфия Демидова, но Татищев с какой-то въедливой настырностью предпочитал пользоваться хозяйством и припасами Акинфия Никитича. К вечеру на Господском дворе столпился казённый обоз: лошади — демидовские, сани — демидовские, возчики — тоже демидовские. Татищев уезжал из Невьянска на Благодать и забирал с собой всё, что урвал.

Офицеры озабоченно ходили возле саней, проверяя груз по реестрам; возчики поправляли конские сбруи; из раскрытых окон подвала вытаскивали на верёвках последние мешки; злой от разорения Степан Егоров записывал убытки в журнал и ругался на нерасторопную дворню.

Работные, которых уводил Татищев, топтались в стороне вперемешку с солдатами, невесело пересмеивались, прощались с бабами и ребятишками — казённое начальство никого не отпустит по домам, пока не построит два новых завода, Кушвинский и Туринский, а это, даст бог, случится только осенью, на Покров день. Где-то выпивали на посошок, бренчала балалайка и доносилось забубенное пение Кирши Данилова:

— А не мил мне Семён, не купил мне серёг,

А мил мне Иван, купил сарафан!

Шанцы да шпенцы, бекбеке, бекушенцы!

Хелмы да велмы, куварзы, визан!

Уже смеркалось, мела позёмка, и крутые крыши демидовских теремов дымились снеговыми тучами, а в маленьких стеклянных окошках зажигался тёплый свет. Наклонная башня терялась где-то в хмурой круговерти.

Савватий подошёл попрощаться с Леонтием Злобиным, плотинным мастером. Савватий помнил, как старик передал ему тетрадку со своеручным чертежом реки Нейвы и сказал, что не вернётся с Благодати. Хотелось чем-то поддержать мастера, ободрить. Злобина провожали сыновья с жёнами, дочери с мужьями и куча внуков. Леонтий Степаныч, окая, ворчал на детей:

— Мелочь-то свою почто приволокли? Просквозит их — соплями изойдут!

— Сам запахивайся покрепче, тятя, — отвечали дочери. — Расхристанным не бегай, не молодой уже, и топор не бери — без тебя лесорубы есть.

Злобин увидел Савватия.

— Не забудешь наставления мои? — спросил он.

— Не забуду, Степаныч, — успокоил его Савватий. — Бог в помощь тебе.

Возле Савватия откуда-то появился Чумпин, одетый плотно, как для зимней охоты в тайге, с луком через плечо и мешком на спине.

— Домой иду, — важно сообщил он. — Василь-па большие деньги отдаст. Я ему Кушву покажу, Туру покажу, он много воды потом сделает.

Савватий догадался, что вогулич говорит о заводских прудах.

— Шуртана увидишь — скажи, скоро под горой сильный огонь будет. Чувал, как здесь. Два чувала. Железо будет. Скажи Шуртану, пусть обратно приходит, — Чумпин хитро сощурился и засмеялся: — Я его опять продам!

— Ты очень ловкий человек, — сказал Савватий, поневоле перенимая манеру Чумпина. — Будешь очень богатый вогулич!

— Да! — гордо согласился Чумпин. — Две жены куплю.

Татищев наблюдал за сборами, стоя в своей санной кибитке. В большой епанче он выглядел нелепо, но зато наконец-то был выше всех, в том числе и Демидова. Акинфий Никитич понимал бессильную досаду командира.

— Дурацкая затея — вечером уезжать, — негромко сказал он.

— Не твоего ума дело, Никитин, — ответил Татищев.

Акинфий Никитич не возразил. Ежели этот ревнивец хочет гнать обоз в темноте по заметённой дороге, то пускай гонит: всё равно в Тагильский завод быстрее не прибудет и далёкая гора Благодать ближе не станет. Акинфий Никитич ощущал себя очень крепко и прочно. Чего греха таить, он злорадствовал, видя, как Татищев беснуется впустую. Да, горный командир нанёс урон Демидову — однако узнал, что победы ему не добиться никогда.

— Сотню работных с лошадьми я у тебя в Тагиле возьму, — надменно уведомил Татищев. — Хлеба пятьсот пудов, гвозди и скобы. Недостачу от назначенного присылай на Кушву. Кирпича десять тысяч штук после Пасхи жду. Начнёшь проволочки — арестую твоё железо на Сулёмской пристани.

Акинфий Никитич едва заметно улыбнулся:

— Удовольствую как пожелаешь.

Татищев заворочался в своей епанче, словно пытался вырваться.

К кибитке подошёл Бахорев.

— Поручик Арефьев с командой вернулся. Речку Смородину обыскивали. Дозволю им отдохнуть, Василий Никитич, хоть пару часов.

— Смотри, бока не отлежали бы! — сварливо отозвался Татищев. — Нынче же требую облавы на «стаю»! Расплодил Никитин тараканов двоеперстных!

— Исполню, господин капитан, — пообещал Бахорев. — Ночью «выгонку» устроим. Реестр изловленным пришлю вам на Кушву.

— Ясно, — буркнул Татищев. — Иди, не мешайся.

Бахорев уловил, что командир не в духе, поклонился и пошёл прочь.

— Ну хоть кто-то здесь служит тебе исправно, — заметил Татищеву Акинфий Никитич. — Не понапрасну силы казённые тратишь.

Татищев покосился на него.

— Наш спор с тобой не окончен, Никитин. Мне ведь неважно, кому достанется преславная Благодать: казне, Бирону или чёрту лысому. Моя присяга — горные заводы в пустыне строить, и в том моя честь. И я втопчу тебя в подчинение, приневолю государству помогать, вот слово моё.

— Ну, дерзай, — сказал Акинфий Никитич. — Как поёт Кирша, хелмы да велмы, куварзы, визан.

Он не стал дожидаться отправления обоза и направился домой.

…Невьяна весь вечер сидела в кабинете Акинфия Никитича с пяльцами. Она не любила рукоделие, но ведь надо же было чем-то себя занять. Когда стемнело, она зажгла свечи. С портрета на неё глядел Никита Демидов; на книжных полках поблёскивали причудливые камни Акинфия.

За то, что случилось вчера на башне в часовой палатке, никакой вины Невьяна не испытывала. Ей требовалась опора, и Савватий дал эту опору. В Савватии была нежность к ней, к Невьяне, была забота о ней и печаль, а в Акинфии — одна лишь не ведающая сомнений уверенность в себе. И теперь Невьяне казалось, что она как будто выздоровела, исцелилась.

Из-за двери в советную палату до Невьяны донёсся голос Акинфия.

— Нашёл я выход, Семёныч, — говорил Акинфий. — Одним махом положу конец всем нашим бедам. Тебя позвал, потому что Артамона нет…

Рано утром Артамон увёз Ваську на родной Шайтанский завод.

— Ступай к Павольге, Семёныч, — продолжал Акинфий. — У неё в «стае» часовня для «гари» снаряжена. Скажи, что сегодня солдаты на «выгонку» пойдут, и пускай Павольга в полночь вознесение благословляет.

— Ты про «гарь»? — глухо переспросил Гаврила Семёнов.

— Про неё, — подтвердил Акинфий. — Не я оное задумал, Семёныч, без меня всё решили. Но там, в «стае», Лепестинья и Цепень прячутся. И ты проследи, чтобы они в «огненную купель» окунулись. Понимаю, что тяжко, однако тебе не за первый раз, душа сдюжит. Иначе Цепень к солдатам попадёт, и бог весть, дотянусь ли я до него. Не должен Татищев Цепня взять.

Невьяна не услышала ответа от Семёнова, словно тот умер, но это её и не касалось. Она вспомнила: про мастера Мишку Цепня ей сказал Савватий. Он искал Цепня, чтобы узнать тайну демона и уничтожить нежить.

Невьяна укололась иголкой и принялась дуть на палец.

Известие о «гари» поразило её. Раскольничья «гарь» — что-то огромное, жуткое, невыносимое… Как люди могут осмелиться на такое?.. Но Акинфий легко принял этот ужас в себя, словно его душа была больше. Она и была больше. В ней помещалась целая держава из заводов, и велика ли «гарь» в сравнении с такой мощью? Невьяна встала, взволнованная, и посмотрела на портрет Никиты Демидова. Или делаешь дело, как жестокий Акинфий, или трепещешь в закутке. По-другому нельзя. И она, Невьяна, хотела сделать дело: хотела помочь тому, кто её любил по-настоящему.

* * * * *

— Татищев-аспид озлобился, что его приспешник в домну сверзился, и твоей «стае», матушка, «выгонку» объявил, — рассказывал Гаврила Семёнов. — Вины Акинтия нету. Се Татищев попрал, в чём поручался, иуда.

Гаврила сидел в небольшой келье Павольги, затерянной в бревенчатом лабиринте обширной «стаи», — Гаврила сам и не нашёл бы пути сюда через многие палаты, светлицы, кладовые, переходы, подъёмы и спуски. На столе в подсвечнике горела толстая шестичасовая свеча, истаявшая уже на две трети. Матушка Павольга в апостольнике и куколе стояла возле слюдяного окошка и привычно перебирала в руках вервицу с деревянными зёрнами.

— Кому из твоей паствы застенки грозят либо высылка, пускай бегут в мои скиты на Таватуй, старцы всех примут, — пообещал Гаврила, и Павольга без слов чуть поклонилась. — Могут ещё и к Ваньше Осеневу бежать на Шайтанский завод, на старый, который от Акинтия, а не на новый, который от Василья. А в Тагил не надобно, там Татищев. Шарташские насельники тоже с горными властями стакнулись. И к Набатову на Иргину подаваться не след, Иргина теперича на очереди к разорению у антихристов.

— А кто не побежит? — спросила Павольга.

— Тех в узилище. Ежели бумаги предъявишь на них, потом выпустят, а без бумаг в Заречный Тын отправят. Порядок у них обычный, матушка. Ты мне лучше про «корабль» ваш открой.

«Кораблями» у раскольников назывались часовни и церкви для «гари».

— «Корабль» готов, — просто сообщила Павольга. — Два десятка душ взойдут. Неволей никого не обрекала, все сами решились. — Павольга помолчала. — Жалко их, — призналась она. — Хорошие мужики, работящие. И бабам только родить и родить, народ множить…

— Вера важнее, — возразил Гаврила. — Акинтий велел в полночь зажигать.

Павольга положила чётки на стол и сняла ключ с гвоздя на стене.

— Мне возносящихся соборовать пора. Пойдёшь со мной, Гаврила?

— Некогда, матушка, — Семёнов поднялся. — Хочу Лепестинью увидеть.

— Тогда обожди, — сказала Павольга. — Лепестинья в каплице молится. Я пришлю за тобой, побудь в светёлке для гостей.

Семёнов поклонился.

…В это время Невьяна, кутаясь в простой, заплатанный платок, быстро пересекла улицу и свернула на подворье Савватия Лычагина.

Савватий сидел с Алёнкой, старшей дочерью Кирши. При сдвоенной лучине он показывал девчушке буквы в рукописной Псалтыри — учил читать.

— Буква домиком — «дэ», «дэ», — внятно произносил он. — Имечко у неё славное — «добро». Какой род у вас всех по тятеньке?

— Даниловы! — сообразила Алёнка.

— Вот, молодец! — похвалил Савватий. — Вы все и будете писаться с такой буквы: «дэ» — Даниловы. Ты — Алёна Кириллова Данилова. Добро.

Невьяна вошла в горницу и остановилась в тени. Её словно заворожила тихая и немудрёная картина: Савватий учит соседскую девочку. Ничего особенного. Не демон в подвале, не самосожжение людей, не чугун из плавильной печи и не войско на плац-парадной площади… Но сколько в этом деле было простой нежности человека к человеку. Сколько мира…

— Савушка, — негромко позвала Невьяна.

Савватий был изумлён.

— Беги к себе, Алёнка, — он погладил девочку по голове.

Алёнушка, смущаясь, прошмыгнула мимо Невьяны.

Невьяна осматривалась. Здесь она была в первый раз. Да, Савватий жил небогато, хоть и приказчик. Какая тесная горница, какой низкий потолок… Невьяна почувствовала себя барыней. Она отвыкла от такого: лавка вместо кровати, печь, горшки и чугунок на загнетке, кадушка, светец, маленькие окошки… И сам Савватий в глазах Невьяны точно как-то уменьшился.

— Ночью солдаты устроят облаву на «стаю», — сказала Невьяна. — А там твой мастер — Цепень. Семёнов ушёл к Павольге готовить «гарь». Акинфий велел ему убить Цепня.

Савватий всё понял сразу.

Он тотчас встал и сдёрнул с печи лохматый полушубок.

— Благодарю, милая, что поверила мне…

Он положил руку ей на плечо, помедлил, а потом прошёл в сени.

Ночью разгулялась метель. Свистело и подвывало; снежные волны хлестали по стенам домов, по заплотам; улицы засыпало, почти заровняв проезжие середины с сугробами по краям. Небо и луна исчезли. Савватий определял свою дорогу по знакомым углам и привычным поворотам. Одной рукой он держал ворот у горла, чтобы не надуло, другой прижимал к голове шевелящийся треух — могло и сорвать.

Проулок, ведущий к «стае», завалило, как лесную тропинку. Взмокнув, Савватий еле пробился к воротам раскольничьего общежительства, стащил рукавицу и принялся молотить кулаком в доски. Открылось окошко.

— Дозволь войти, человека ищу! — сквозь ветер крикнул Савватий.

Окошко захлопнулось. В невьянской «стае» чужих не привечали, особенно никониан. Савватий снова замолотил кулаком. И сбоку в широком прясле ворот вдруг отворилась калитка. Савватий нырнул в проём. Его встретили два сторожа в тулупах, за кушаками у них торчали дубинки.

— Рожу покажи, — потребовал один из сторожей.

Савватий сдвинул треух на затылок.

— Говорю же — он! — сказал сторож напарнику и повернулся к Савватию: — Кого тебе надо здесь?

— Мастера своего ищу! С Ялупанова острова он бежал!

— Туды! — указал рукой сторож. — Там избы «сирот», где ялупановские поселены. Ступай, мил человек, токо не болтай, что мы тебя пустили.

Савватий подумал, что его приняли за кого-то другого, но выдавать себя не стал — лишь бы проникнуть на подворье. Он двинулся к «сиротским» избам. По левую руку в снеговой круговерти смутно виднелись тёмные объёмы и нагромождения длинной «стаи»: висячие крылечки с лестницами, стены кряжистых срубов, взвозы, выступы повалов и свесы кровель.

Возле одного из крылечек путь Савватию уступили двое — тощий старик в долгополом кафтане и послушница в чёрном с головы до пят. Послушница почему-то поклонилась Савватию, и Савватий ответил поклоном. Не узнав никого за снегом, он пошёл дальше, загораживаясь плечом от ветра.

Старик в долгополом кафтане был Гаврилой Семёновым. Матушка Павольга прислала за ним девку-прислужницу, чтобы отвела к Лепестинье.

— А чего чужак здесь у вас шастает? — спросил Гаврила, склоняясь к девке. — Чего ты ему кланяешься, дочка?

— Он не чужак! — ответила девка. — Он из тюрьмы нас ослобонил!..

— Из какой тюрьмы? — не понял Гаврила.

— Солдаты нас поймали и держали в остроге. А он караульных в костёр бросил и ослобонил нас. Я тоже в ту ночь утекла!

Гаврила Семёныч выпрямился, поражённый. Конечно, он не забыл недавний побег пленных раскольников из амбаров острожной стены, когда два солдата сгорели в костре. Вину за побег взяла на себя Невьяна… А там, оказывается, ещё и Лычагин был?.. Но додумать до конца Гаврила Семёныч не успел. Послушница подвела его к низенькой двери в подклет.

Гаврила Семёныч знал, что «стая» хорошо подготовлена к «выгонке». На волю ускользали сразу два подземных хода: один — в Собачий лог, другой — в лесок на берегу пруда. Ежели солдаты обнаружат эти хитрые лазы, в «стае» имелись несколько тайных убежищ — каплицы, где можно переждать облаву: что-то среднее между молельнями и обширными погребами. В такой каплице, как сказала Павольга, и укрывалась сейчас Лепестинья.

Подклет был заставлен дровяными ларями. Один ларь сдвинули, и на его месте зиял колодец — сход в каплицу. Из колодца поднимался дрожащий свет от многих свечей: отблески играли на толстой ледяной изморози, что наросла на потолке подклета, и озаряли всё мрачным багрянцем.

— Туда слезай, батюшка, — пояснила послушница и вышла на улицу, подтянув за собой дверь.

Гаврила Семёныч, кряхтя, полез вниз по приставной лесенке.

Всюду сияли свечи: казалось, каплица затоплена маслом. Лепестинья сидела на скамейке под образами, привалившись спиной к стене. На коленях у неё лежала какая-то белая одёжа. Вид у Лепестиньи был измученный, обессиленный, опустошённый. Гаврила Семёныч сразу почуял что-то недоброе. Лепестинья никогда и никому не показывала своей слабости. Гаврила Семёныч перекрестился и осторожно присел рядом.

— Здравствуй, милая моя, — прошептал он.

— Верила, что увижу… — слабо улыбнулась Лепестинья.

Гаврила Семёныч взял её руку и поцеловал.

— Скоро «выгонка» затеется, матушка. Бежать надобно. Я за тобой явился. Спрячу тебя в тайных пустынях своих, никто не отыщет…

Лепестинья мягко покачала головой:

— Я не пойду.

— Я лжи не творю, — заверил Гаврила Семёныч. — Надёжно спрячу!

Лепестинья с трудом подняла руку и погладила его по лицу.

— Когда мы с Ялупанова острова уходили, стреляли по нам из ружей. В меня пуля попала, Гаврилушка. В нутре и осталась. Умираю я теперь.

У Гаврилы Семёныча затряслась борода.

— Иссякла моя жизнь, заветный мой. Не осуди, я твою любовь заберу.

В голосе Лепестиньи не было ни горечи, ни обиды, ни осуждения, лишь благодарность, нежность и тихая печаль.

— Как же так?.. — тонко проквохтал Гаврила Семёныч.

Лепестинья глядела на иконы, огоньки свеч отражались в её глазах.

— Устала я, Гаврюша… Устала бродить по лесам, как дикий зверь… Я в райский сад попрошусь — Богородица добрая, смилостивится надо мной… Я сгореть хочу, Гаврюша. Попрощаемся, и проводи меня на «гарь».

…А на краю подворья в дальней «сиротской» избе Савватий Лычагин наконец увидел беглого мастера Мишку Цепня.

* * * * *

Белая одёжа, которая лежала рядом с ней на скамье, оказалась саваном. По обычаю он был смётан непрочно — нитками без узлов, и мог распасться прямо в руках. Гаврила Семёныч пособил снять сарафан и нижнюю рубашку. На боку Лепестиньи, справа под рёбрами, чернела запёкшейся кровью дыра от пули; вокруг неё всё мертвенно посинело. Но тело у Лепестиньи всё равно было гибким, сильным и прекрасным. Гаврила Семёныч не мог отвести глаз от обречённой наготы любимой женщины.

Обессилев, Лепестинья в саване снова присела на скамью. Свечи горели по стенам низкой каплицы, совсем рядом мерцали нимбы на образах, золотом отливали густые волосы Лепестиньи, перехваченные одной лишь тесёмкой, и скорый исход уже пылал вокруг, словно незримый огонь. Гаврила Семёныч понял, кто есть его Лепестинья: она — жена, облачённая в солнце.

— Не жалей меня, мой хороший, — негромко сказала она. — Я счастливую жизнь прожила. Меня правда вела. Вы её забыли, потеряли где-то… А она — под босыми ногами, Гаврюша. Надо землю заботой и лаской лелеять, а не рвать и не жечь. Хлеб надо растить, стадо пасти, рыбу ловить, на всякую любовь без стыда любовью отвечать, и тогда мир в сердце будет. Домик, пашня и милый друг — вот он рай земной, Гаврюша. Вот где душа цветёт.

Гаврила Семёныч ничего не говорил.

— Скажу тебе, Гаврюша, напоследок, что явилось мне на дорогах моих… Старая церковь сама в грех впала, вот Никон её и разрушил. Новую нам установил — да не лучше… А вы, слепцы, всё пустой и поруганный алтарь почитаете, где уж нет ничего. Забыли, что Христос и вера остались.

Лепестинья и сейчас, перед смертью, была упрямой еретичкой, но Гаврила Семёныч молчал.

— Нету больше таинств церковных, Гаврюша, а благодать никуда не делась, только очистилась. Благодать — это любовь, а таинства — ласки меж людьми. Два перста, — Лепестинья воздела двоеперстие, — суть Адам и Ева, на земле же крестьянской — мужик и баба. И праздники народные должны быть про жизнь: Рождество, Крещенье, Благовещенье. Вот она, подлинная вера, — когда человеце друг к дружке льнут. Ты, Гаврюша, давно уже не людей спасаешь, а заводы. А заводы безблагодатны, их благодать — гора железная. Запомни эти слова, мой милый. Никогда не поздно к истине вернуться.

Лепестинья откинулась на стенку и закрыла глаза.

— Болит всё в чреве… — наконец призналась она. — Пора мне.

Гаврила Семёныч протянул ей белый погребальный платок.

Лепестинья непокорно покачала головой:

— Не надо. Бабьей красы не дозволю себя лишить.

Гаврила Семёныч поддерживал её, пока она поднималась наверх в подклет. Потом бестрепетно шагнула из двери в холод, вьюгу и темноту и там, на улице, мягко оттолкнула руку Гаврилы Семёныча: дальше — сама.

Пурга вздымала в ночи снеговые тучи, закручивалась вихрями. Саван трепало, облепляя тело Лепестиньи; волной гуляли её едва скреплённые волосы. За углом «стаи» на пустыре перед часовней собрался народ. Люди ошеломлённо раздвинулись перед Лепестиньей. Босая, она плыла сквозь толпу — красивая, как невеста в белом платье, и гордая, как царица. Она спокойно улыбалась сама себе, словно всё было правильно. В ней светились ясная сила и тихая радость. Она не звала за собой, но за ней хотелось идти — на казнь будто на престольный праздник. И вдруг в тёмной толпе сделались видны другие люди в белых саванах. Они начали выступать вперёд и тихо потянулись вслед за Лепестиньей.

Среди народа стояла и матушка Павольга. Она встретилась взглядом с Лепестиньей и молча склонилась, точно признавала победу.

К порогу часовни вела невысокая лесенка, и лишь здесь Лепестинья согласилась снова опереться на руку Гаврилы Семёныча. В часовне пока что был только один старик, тоже облачённый в саван; он поправлял и зажигал свечи. Гаврила Семёныч узнал его: Фёдор Иваныч Набатов, отец Родиона, а ныне — сиромах Филарет. Набатов указал на скамеечку под образами:

— Сюда, родная наша…

Лепестинья опустилась на скамеечку. А у Гаврилы Семёныча ослабли ноги. Он упал на колени перед Лепестиньей и, как телёнок, ткнулся головой ей в живот. Лепестинья, морщась от боли, погладила Гаврилу по плечу.

— Ты меня из «гари» вынес, в «гарь» и возвращаешь, — прошептала она. — Все мы по кругу влечёмся, Гаврюша… Уходи, не мучайся, и огонь зажги. От тебя хочу принять, любимый.

…Люди, что стояли у часовни, увидели, как всегда суровый Гаврила Семёнов словно по частям вывалился из двери и закрутился на месте. Низко наклоняясь, он принялся грести снег из сугроба и глотать — затыкал себе рот, чтобы из груди не вырвался волчий вой. А мимо Гаврилы Семёныча шли раскольники в саванах и друг за другом исчезали в часовне. Потом на пороге появился старец Филарет: благословил тех, кто оставался в земной юдоли, и затворил дверь. Слышно было, как брякнул деревянный засов.

— Дайте огонь!.. — распрямляясь, хрипло закричал Гаврила Семёнов.

Из толпы ему протянули горящий факел с капающей смолой.

Часовня с трёх сторон была обложена вязанками хвороста и снопами соломы, стены облили смолой. Гаврила сунул факел в снопы, и солома сразу занялась. В толпе заахали, заплакали, кто-то скороговоркой забубнил псалом. Павольга широко крестилась. Гаврила с огнищем побежал вокруг часовни.

Пламя кольцом опоясало весь сруб. Ветер разворошил его бьющиеся языки, заклубился белый дым, с треском вспыхнул хворост, и заснеженная тьма вздулась зыбкими парусами пара. Из часовни донеслось нестройное пение. Раскинув крыльями свесы кровли, часовня, похоже, вправду начала взлетать, словно птица из огненного гнезда. Но пламя, устремившись вверх по осмолённым брёвнам, множеством когтистых лап жадно ухватилось за сруб и осадило часовню обратно в свои пылающие объятия. Пожар высветил глубокую утробу пурги: хищно шевелились её призрачные внутренности.

…Слюдяное окошко побагровело от зарева на улице.

«Гарь»! — оглянувшись, понял Савватий.

Мишка Цепень, гулко кашляя, засуетился — искал впотьмах свой армяк.

— Ты сказал, солдаты сюды нагрянут! — тревожно бормотал он. — Савка, шельмец, ты обещал меня спрятать!

— Спрячу, — подтвердил Савватий. — Давай поскорей, не копайся.

В общем-то, Савватию теперь уже не было дела до Мишки, но тот болел: простыл в сугробе, куда его, пьяного, бросил кабатчик, и не успел окрепнуть у Лепестиньи — снова простыл, когда раскольники уходили с Ялупанова острова. Если Цепня поймают солдаты, тюрьма его добьёт. Нельзя обрекать на смерть даже такого пустого и зряшного человека. И Савватий согласился приютить Мишку у себя дома в каком-нибудь закутке — больше-то негде. Мишка отлежится, выздоровеет, и пускай черти его подальше унесут.

Мишка шатался на слабых ногах и упал бы через пять шагов. Савватий выволок его на крылечко «сиротской» избы.

Часовня поодаль горела, как гневное сердце невьянской «стаи». Огонь вылепил её всю, будто отлил из ярко-красного стекла: мощный сруб, разлёт двускатной крыши и маленькая луковка на тонкой шейке. Толпа вокруг часовни крестилась и кланялась; чёрные длинные тени веером разлетелись по багряному снегу. А по двору мимо «стаи» и «сиротских» изб от распахнутых ворот с ружьями наперевес бежали солдаты в мундирах и епанчах. Савватий узнал Никиту Бахорева: тот размахивал шпагой и что-то командовал.

Но раньше солдат к часовне прорвался Родин Набатов. И на заводе, и в раскольничьих скитах Родиона знали добродушным, улыбчивым, мирным, а сейчас его точно подменили. Растрёпанный, с искажённым лицом, он свирепо отшвыривал людей с пути. В ручище он сжимал топор и ревел по-звериному:

— Батя!.. Батя!..

Он заскочил на лесенку и толкнул дверь часовни. Дверь не дрогнула. Косяк уже горел правым краем. И Родион принялся прорубаться внутрь. Удары его топора были сокрушительны, как у заводского кричного молота, щепа отскакивала во все стороны. От могучих замахов на широкой спине Родиона лопнул полушубок. Дверь не выдержала — прочный засов сломался. И Родион без колебаний нырнул в полыхающий проём.

Казалось, что там, в часовне, как в доменной печи, уже не может быть ничего, кроме всемогущего пламени, и сам Родион сгорит без следа. Но он не сгорел. Каким-то чудом — на единственном вдохе — Родион сумел сделать то, что хотел. Он вынырнул обратно из дверного проёма, волоча отца. Оба — и Родион, и Филарет — дымились, будто головни. Родион пихнул батюшку в сугроб и сам хлопнулся рядом, и кто-то сразу стал кидать на них снег.

— Туда!.. — закричал солдатам Бахорев, тыча шпагой на вход в часовню.

Раскольники отступали, не мешая солдатам. Там, в горящей часовне, в «огненной купели» древлего православия, скрестились две упрямые воли: воля тех, кто спасал свою душу, и воля тех, кто спасал чужие тела. Господь сам рассудит, кому победа, кому уголь и пепел.

Несколько солдат, заслонив лица треуголками, ломанулись в часовню.

На самом деле огонь ещё не проник внутрь. Из тлеющих щелей валил тёмный дым, но всё в часовне сияло как при тысяче свечей. Люди в саванах лежали на полу белой грудой — они ещё шевелились, будто черви в гнилом брюхе палой скотины. И на этой куче бешено вертелся огромный зверь из яркого пламени: гибкий смерч со змеиным туловищем, корявыми ногами ящерицы и растопыренными крыльями нетопыря, весь в блистающей рыбьей чешуе, с зубчатым гребнем на спине и рогатой головой козла. Зверь хлестал по лежащим тонким и длинным хвостом, и не понятно было, то ли он пляшет от радости на жертвах, то ли кувыркается в воздухе, то ли носится кругами вдоль стен: окутанный маревом демон слепил и опалял.

Перед потрясёнными солдатами мгновенно выросло чудовищное козлиное рыло, оно раззявило пасть и дохнуло адским жаром.

— Моё-ё-ё!.. — заревел демон, защищая свою добычу.

Солдат выбросило на улицу, будто они были тряпичными куклами. На миг пугающий свет из дверей часовни озарил половину подворья.

Савватий споткнулся при этой вспышке и едва не уронил Цепня, что висел у него на руке. А когда кровавая муть в глазах рассеялась, Савватий увидел перед собой Гаврилу Семёнова.

Гаврилу точно изжевало: одёжа прожжённая, шапки нет — седая косица растрепалась, лицо иссечено чёрными морщинами. Глаза Гаврилы Семёныча были мертвы — тусклые камни, а не глаза.

— Кто у тебя? — хрипло спросил Гаврила.

Он схватил Цепня за бородёнку, чтобы рассмотреть рожу.

Гаврила Семёныч никогда не встречался с Мишкой Цепнем, но сейчас его обугленная душа чуяла даже касание невесомой снежинки. И Гаврила Семёныч тотчас понял, кого Савватий тащит из «сиротской» избы.

Держа Мишку за бороду, Гаврила Семёныч широко и страшно, будто вставший на дыбы медведь, надвинулся на него и левой рукой, сбив треух, сгрёб волосы на затылке. Хоть и старый, Гаврила Семёныч был сильным мужиком. Крутой рывок плеч — и Мишка взмыкнул: башка у него с тихим треском вывернулась вверх и набок. Савватий почувствовал, как Мишка вмиг жутко отяжелел. Гаврила сломал ему шею. Мишка был мёртв.

Савватий, обомлев, уронил его, как неподъёмную ношу. А Гаврила, горбясь, уже уходил к распахнутым воротам «стаи». Он не оборачивался ни на Савватия с убитым Цепнем у ног, ни на высокий костёр во тьме полночи.

Глава шестнадцатая

Зверь на привязи

Ночная вьюга привела мир в порядок: выровняла улицы и засыпала собачьи отметины, поправила шапки сугробов на всех кровлях, отгладила истоптанную плоскость пруда, побелила, как печь, рябую гору Лебяжку, припорошила снегом дальние леса и расчистила небесную лазурь. Солнце блестело, точно отшлифованное. Казалось, что жизнь начинается заново.

Кошёвкой, как обычно, правил Артамон. На рассвете он вернулся из поездки на Шайтанский завод и за ночь неплохо отоспался в санях, поэтому Акинфий Никитич не дал ему времени на отдых. Дела надо делать.

— Как Васька? — спросил Акинфий Никитич.

— Никак, — ответил Артамон. — Дитё малое, весь в слюнях.

Артамон оставил Ваську в его доме у дворни. Пускай Шайтанский завод сам разбирается со своим заводчиком, который впал в слабоумие.

Люди на улицах уступали путь кошёвке Демидова и кланялись. На перекрёстках толпились бабы с коромыслами, у кабака гомонили пьянчуги. Акинфий Никитич знал, что Невьянск взбудоражен известием о ночной «гари». На заводах давно уже не случалось такой беды. Раскольники жглись в Поморье — на Выге и на Кеми, порой вспыхивали последние убежища в лесах на Керженце, пылали скиты в Сибири — на Ирюмских болотах, на Туре и Тоболе, на Иртыше. Но уральские заводы эта напасть обходила стороной. А татищевская «выгонка» дожала древлеправославных. Что ж, придётся теперь Татищеву отдуваться перед Синодом. Может, укоротят ему ручонки.

Ворота «стаи» были распахнуты настежь, никто их не сторожил. По разгромленному подворью бродили уцелевшие насельники. Артамон подвёз хозяина к одному из крылечек. Акинфий Никитич вылез, огляделся и пошагал за дальний угол «стаи» — туда, где была часовня.

От часовни остался только огромный ворох страшных чёрных головней, из которого торчали обгорелые брёвна. Насельники закидывали пепелище снегом — метали его с лопат, но снег тотчас же таял, исчезал: где-то в недрах угольной груды ещё таился и тлел огонь. Пепелище курилось белым паром. Акинфий Никитич ощутил в воздухе странную пустоту, словно бы на месте погибших людей образовалась дыра и она всё никак не могла затянуться.

За работой насельников наблюдала матушка Павольга.

— Сбылось, как чаяли? — спросил её Акинфий Никитич.

— Господь помог, — непроницаемо ответила Павольга.

— А Лепестинья что? — это было важно для Акинфия Никитича.

— Вознеслась в сонм.

Акинфий Никитич кивнул. Он был удовлетворён. Бродячая игуменья больше не смутит народ сказками о крестьянском рае. И всё же Акинфий Никитич ощутил странное сожаление. Лепестинья боролась не за деньги. Ежели бы все враги у горных заводов были такими же, как Лепестинья, оба рая на земле воздвиглись бы — и крестьянский, и заводской.

— Кто ещё погиб?

— У старичка одного сердце лопнуло, — сказала Павольга. — И какой-то мужик в суматохе шею свернул. Беглый, мы даже имени его не знаем.

— Покажи покойников, — потребовал Акинфий Никитич.

Ему было нужно подтверждение.

Павольга сама повела Демидова к дальнему холодному амбару. Там, в сумраке, на голых досках топчана лежали два мертвеца. Акинфий Никитич с первого же взгляда узнал Мишку Цепня. Чернявый, морда крысиная, редкая бородёнка, тщедушный… Акинфий Никитич вспомнил, как встретил Цепня в кунгурской ратуше. Кабы не был Цепень корыстен, так ещё бы небо коптил.

— Я тебе лес пришлю для новой часовни, матушка, — пообещал Акинфий Никитич. — И тёсу дам с пильной мельницы. Возродишь «стаю».

— Мне спервоначала надо вернуть, кого солдаты заарестовали. Сиромаха Филарета взяли — Фёдора Набатова и старца Ефрема прозвищем Сибиряк.

— Сделаю что смогу, — кивнул Акинфий Никитич.

— Благодарствую, — сухо сказала Павольга.

На обратном пути Акинфий Никитич поменялся местами с Артамоном. Его, Акинфия Никитича, переполняла какая-то радостная сила. Он щёлкал вожжами, лошадка бежала резво, снег летел из-под копыт, полозья свистели. По Московской улице кошёвка лихо пронеслась мимо кривых заборов нищей Ярыженки и высоких оград богатой Кошелевки. Акинфий Никитич подкатил к воротной башне острога. Караульные солдаты вытянулись во фрунт.

— Экий я важный командир стал! — вылезая из кошёвки, ухмыльнулся солдатам Артамон. — Сам Демидов у меня кучер!

— Отгони сани и позови Бахорева, — приказал Акинфий Никитич.

Он намеревался навестить в тюрьме пленников из невьянской «стаи».

Возле острожных амбаров всё было как и прежде: костёр и стража. Догоняя Акинфия Никитича, от башни уже спешил офицер.

— Сколько народу ночью сволокли? — спросил его Акинфий Никитич.

— Тридцать семь душ по реестру! — отрапортовал офицер. — И ещё ваш приказчик с ними, господин Демидов, Набатов Родион Фёдоров.

— А он вам на что? — удивился Акинфий Никитич.

— Да ни на что. Своей волей впёрся. Говорит, тоже веры Аввакумовой.

— Веди.

В тюремном срубе, заполненном людьми, было сумрачно, тесно и душно. Акинфий Никитич оглядел раскольников — мужиков и баб.

— Сами виноваты, что вовремя не утекли, Павольга вас предупреждала, — сказал он, не желая щадить. — Вот теперь терпите, покуда не выкуплю.

В дальнем углу сидел на сене насупленный, бровастый старик. Рядом с ним привалился к стене Родион Набатов.

— Родивон, а ты чего там кукуешь? — спросил Акинфий Никитич.

— Вместе со всеми пойду в Заречный Тын, — мрачно ответил Родион.

— Он с отцом, — пояснил кто-то из пленников. — Из часовни его утащил.

Акинфий Никитич протолкался поближе к Набатовым.

— Не для того, Фёдор Иваныч, тебя в сиромахи постригали, чтобы ты сгорел, как полено, — сурово упрекнул он, нависая над стариком. — Твоего чина у вас людей по пальцам перечесть, такие народу нужны, а ты — в огонь. Не дело. И отпусти сына. Мы с Родей вызволим тебя из любого узилища, я обитель построю на Тагиле, игуменом будешь. Не дури, не срок тебе.

Фёдор Набатов — сиромах Филарет — угрюмо зашевелил бровями.

— Ступай, Родька, — проскрипел он. — Демида слушай.

— Дай слово, что впредь беречься будешь, батюшка, — вздохнул Родион.

— Даю, даю. Святым именем клянусь.

Акинфий Никитич протянул руку Родиону.

На улице Родион сощурился от режущей белизны зимнего дня.

— Этим заводам тебя бог послал, Акинфий Никитич, — сказал он.

— Ну-ну, — ответил Акинфий.

Они вместе молча дошли до Господского двора, до заводской конторы. У её крыльца Демидова поджидал Никита Бахорев.

— Что, Никита Петрович, изрядно ты ночью карасей наудил, — Акинфий Никитич насмешливо подмигнул Бахореву, — а сейчас надо придумывать, как их снимать с твоих крючочков. Особливо мне важен сиромах Филарет, он же Набатов Фёдор. С его главы и волосок упасть не должен — это твоя забота.

— В оное разоренье господин Татищев лично вовлечён… — замялся Бахорев. — Что я могу, Акинфий Никитич?..

— Ну, многое можешь… Реестрики переписать, людишек перепутать, побег устроить… Ежели хочешь Луизку свою заполучить, так сообразишь, — Акинфий Никитич намекал на невесту Бахорева, дочь саксонского мастера с Выйского завода. — Ты умный, Никита Петрович, тебе по плечу.

Акинфию Никитичу не хотелось смотреть на терзания Бахорева, и он отвернулся. За его спиной заскрипел снег на ступенях: Бахорев и Набатов поднимались по лестнице в контору. Акинфий Никитич встряхнулся, как пёс, освобождаясь от суеты мыслей. Его будто что-то томило, звало куда-то. Он вышел на середину пустого Господского двора и остановился, озираясь.

Душа его словно раздулась, вбирая в себя то, что вокруг: два длинных терема с высокими кровлями, резными гребнями и окошками-«слухами», стрельчатая громада башни со звездой «державы» на острие, плотинный вал, а за ним — крыши двух доменных печей с железными шатрами и дымовыми трубами. Все плоскости были покрыты нарядным снегом, и в лазоревом небе светилось бледное солнце. Мир казался свежим — будто бы для новой жизни.

Да, для новой, потому что старую жизнь он почти завершил. Нет больше Лепестиньи. И Мишка Цепень не расскажет свою тайну. И племянник Васька не сунется под руку, угрожая появлением отца — ревнивого брата Никиты…

Труднее всего было Татищева укоротить. Ничего, Татищев обломал себе зубы о Демидова. Казённый надзиратель в доменную печь свалился, и даже «гарь» Акинфия Никитича не устрашила: не его холопы устроили эту «гарь» и не он учинил злую «выгонку». Вину за смерть раскольников власти возложат на Татищева. Так что рухнули все преграды на пути Демидова к владычеству. Теперь дело за Бироном, а граф свою выгоду не проморгает.

Но в единый узел всё завязал Шуртан — дух огня, демон горы Благодать, узник Невьянской башни. И Акинфий Никитич справился с нечистой силой. Да, бывало, что человек побеждал демона, но не бывало, чтобы напяливал на демона хомут и заставлял работать на себя, как дикого быка. Акинфий же Демидов смог, сумел, одолел! И демон сядет в его домну плавить чугун. Он, Акинфий Демидов, сильнее демона. Умнее. У него крепче воля. Он изогнёт свою судьбу руками, как железный прут. Никто ему не соперник. Акинфия Никитича словно колотило изнутри от торжества. Он — хозяин этих гор!

* * * * *

Время не останавливалось, и на рассвете, как обычно, Савватий завёл куранты: выкрутил ворот, наматывая на барабан длинную цепь с гирей. В шахте, качаясь, клацал маятник. Ключ от башни Савватий принёс Онфиму, и возле Красного крыльца его перехватил Степан Егоров.

— Сегодня меха почини у домны, — приказал он. — К вечеру дутьё нужно будет. Хозяин домну запустить хочет. Сегодня почини.

Савватий сходил за Ваньшей, своим подмастерьем, и на весь день застрял на фабрике. Запасная кожаная «юбка» для мехов у него была скроена уже давно и лежала в казёнке; требовалось широко распахнуть дощатый зев машины, сняв нагрузку, потом отодрать от рамы прожжённые лохмотья и прикрепить новую кожу, а швы промазать дёгтем. Работа была простая, без выдумки, и Савватий, заколачивая гвозди, вспоминал прошедшую ночь.

…Кадашёвца Мишку он нашёл в тёмной каморке «сиротской» избы. Мишка болел: горел в жару и кашлял на разрыв. Но Савватий над ним не сжалился. Мишка вызвал из преисподней демона, который убивал невинных людей. Пускай сначала расскажет всю правду о демоне, лишь тогда можно будет поговорить о спасении от «выгонки» и плена. И Мишка рассказал…

Наладив куранты, он не уехал из Невьянска, и даже башню не покинул. Приказчик Степан Егоров предложил ему новое дело: изготовить станки для чеканки рублей вроде тех, что работали на Кадашёвском монетном дворе. И Мишка соблазнился наградой — теперь уже в тысячу целковых. Егоров поселил его в двойной палате на втором ярусе башни. Мишка легко мог бы убежать, но слишком заманчиво было обещанное богачество…

Он старательно вычертил станки на листах бумаги, и Егоров раздал задания плотникам и мастерам поторжных кузниц. Штемпели с патретом Анны Иоанновны Мишка вырезал самолично. Его спустили в подземелье башни, и там он из деталей собрал три машины. Опробовал — действовали исправно. А потом Егоров объявил: он, Мишка Цепень, сам и будет чеканить деньги, покуда Акинфий Никитич имеет в том нужду. И Мишка прозрел, что угодил в западню. Из этого подвала он не выйдет никогда.

Савватию жутко было представить звериное отчаяние Мишки: глухой каземат и сводящее с ума понимание, что здесь-то его жизнь и закончится. Надежды нет никакой. И никакого большого мира тоже нет. Мишка один — и хоть голову расшиби о стену. Лишь время от времени в потолке открывался чугунный люк, и на верёвке спускался мешок с горшком каши и горбушкой. А вслед за мешком — корзины с дровами для горна и узелки с серебром.

— Не знаю, Савка, чего сторож в дверь-то не заходил! — сказал Мишка. — Боялся, что я накинусь, что ли? Так ножик бы взял или товарища!.. А мне хоть бы рожу человечью увидеть!.. Глаза истосковались!..

Савватий догадался, почему всё было так. Пленника снабжал и кормил слепой Онфим. Он и вправду опасался, что Цепень нападёт на него, и острый слух не выручил бы Онфима: все звуки в каземате гасил шум воды.

Мишка не мог посчитать, сколько времени просидел в подвале. Работа стала его спасением. Мишка плавил в тигле куски серебра и отливал полосы, затем, разогрев их в горне, раскатывал между валов ручной площильной машины, затем на чеканном станке вырубал из полос монетные кружочки, затем на том же станке чеканил штемпелем поочерёдно обе стороны каждой монеты, затем на гуртильной машине резал рёбра монет — наносил гурт… Савватий вспомнил, как шихтмейстер Чаркин отдал ему найденный в шихте брусок с насечкой: это была деталь от разобранного Мишкиного станка.

Конечно, Цепень думал о побеге. Но как сбежать? До крышки в потолке не допрыгнуть, а дверь… Дверь в каземат была обита железом; подвешенная на петлях в чугунном косяке, она открывалась внутрь, в каземат. Выбить её Мишка не мог: косяк был вмурован в стены. А разломать — так инструмента нет. Из всех инструментов у Цепня имелись только клещи, чтобы доставать тигель из горна и тянуть серебряные полосы из валков машины. Ни топора, ни кочерги… Деревянной ложкой, что ли, кирпичную стену расковырять?..

Когда работа останавливалась, Мишка сидел у горна и в тысячный раз перечитывал свои «заклятные тетради»: в них были чертежи машин, потому тетради и оказались у Мишки в подвале. И вот тогда-то ему и пришла в голову мысль сбежать посредством алхимистики.

…В полумраке тесной каморки «сиротской» избы Савватий смотрел на кашляющего Мишку Цепня и думал, что в демидовском каземате у этого корыстного, мелкого и похотливого мужичонки вдруг очнулась подлинная человеческая душа. Она жаждала свободы — как богом и заповедано. Никто в целом мире о том не знал, и даже в Невьянске никто не подозревал, что под башней, вздымающейся над городом, заживо погребённый мастер начал борьбу за божью волю.

— Я решил саламандру выпустить, Савка, — признался Цепень.

— Зачем? — удивился Савватий.

— У меня, слышь, другого средства-то не было… Саламандра, брат, она в огне живёт — не сгорает, и огнём командует! В огне сила огромная, Савка! Я хотел, чтобы саламандра мне дверь в темнице прожгла, понял? Чтоб железо от жара облезло и доски спалились! Пых — и выход открыт!.. Саламандра всё может, так Брюс говорил, а он чернокнижник знатный был, да!..

— И как ты саламандру свою вызывал?

Цепень засмеялся в темноте и тотчас закашлялся, хватаясь за грудь.

— Знать надобно, дурак! Уметь! Серебро есть недозрелое золото, его до золота дистиллируют через стадию рубедо — красную… А на сей стадии огонь порождает из летучего флогистона саламандру! Потребно только при верных препорциях добавить красноты, она огонь разлагает…

— И что ты добавил?

— А что мне добавлять? У меня не было ни альмандина, ни киновари, ни карминовых жуков… Вот же чёрт! И я крови своей добавил!

Мишка Цепень получал серебро в виде небольших измятых слитков — их выплавляли из меди в гармахерских горнах. А в тот раз он вытащил из мешка серебряного идола: небольшого, меньше локтя высотой, кривобокого и пустотелого. Идолок этот был грубо скован из древних серебряных тарелок: неведомый вогульский шаман изладил его, будто из покорёженных скорлуп, как уж вышло, и ножом нацарапал на плоской личине глаза, нос и рот.

Савватий ничего не сказал Мишке, но ему стало ясно: это идол Стёпки Чумпина. Он стоял на капище горы Благодать среди дремучих буреломов под магнитными скалами. На капище наткнулся Родион Набатов — и унёс идола вместе с демоном Шуртаном внутри. Набатов продал находку приказчику Егорову, а Егоров отправил в переплавку вместе с прочим серебром. Цепень расплющил идола ударами клещей, засунул в тигель — и освободил Шуртана.

— Зря ты кровь ему дал, — угрюмо сказал Савватий. — Демону, как дикому зверю, нельзя пробовать человеческую кровь — людоедом обернётся.

Видимо, Чумпин кормил демона лепёшками да рыбой — мирной пищей.

Однако Цепень уже не услышал Савватия — его окунуло в жар. Мысли у Мишки путались, он заговаривался и забывал, что уже вырвался из каземата.

— Атанор есть чрево плодоносное, баба змею исторгла! — бормотал он, глядя на Савватия блестящими во тьме глазами. — Орёл, несущий в когтях мышь, — се воздух, воплощающий летучесть материи! Отжени скорпиона от рака, рак — сульфур, ящерица шестиногая, скорпион — меркурий, крылатый дракон… У альмандина тринадцать граней, он гармонию разлагает, от него, слышь, огонь надвое распадается, душа огня от тела отделена бысть, плоть — саламандра, дух — флогистон, тинктура без осязания…

Цепень нёс бессмыслицу, точно повторял заклинания. Алхимистика превращалась в бред помешавшегося мастера, но его итог Савватий видел собственными глазами: демон огня, беглый вогульский бог. Приколачивая кожаную полость мехов к раме воздуходувной машины, Савватий думал, что демона породила вовсе не жажда наживы — не дьявольская страсть. Цепень добывал не золото — он добывал себе волю. И Демидов не рвался к богатству — он стремился делать своё дело: строить заводы. Демон вынырнул из какого-то противоречия божьего мира, и Сатана тут был ни при чём. В нём, в этом противоречии, бушевали силы созидания, и даже Господь не мог их обуздать.

— И демон вышел к тебе? — спросил тогда Савватий у Цепня.

— Вышел… — сказал Цепень.

Савватий ожидал, что Мишка Цепень расскажет о драконе с крыльями, о чудовище с рогатой башкой козла, об огненном вихре… Но из пылающего горна, в котором чернел тигель с серебром, к Цепню полез полуистлевший мертвец: тощие руки с дырами, в которых виднелись кости, гнилые лохмотья одёжи, череп с провалившимися глазницами и длинными, спутанными волосьями… Плавильный горн был словно разверстая могила, выпустившая покойника… Нет, могилой, склепом была сама демидовская башня, а горн в подземелье оказался дверью из гробницы.

* * * * *

…Там, в каморке «сиротской» избы, Савватий сказал Цепню:

— Он демон. Он обличья меняет. Может в живого человека вселиться и сжечь его изнутри, может чужой вид принять, может и чудищем быть.

— Да я смекнул, не дурак, — закашлялся Мишка.

Хотя поначалу он ничего не сообразил: в ужасе шарахнулся от мертвеца, вылезающего из плавильного горна, прижался к водотоку, завизжал, как девка, принялся размахивать клещами — единственным своим оружием.

Но мертвец не напал на Цепня. Словно обессилев, он опустился на замусоренный пол и привалился плечом к полыхающему горну. Щепки и поленья, что валялись вокруг, начали потихоньку дымиться и обугливаться.

— Не бойся, — глухо произнёс мертвец. — Я тоже мастер, тоже в этой башне похоронен. В стене лежу, в кирпичах… Акинфий Демидов повелел меня зарезать и сюда запрятать. Федька Инютин меня зовут…

Савватий вспомнил историю про Инютина. Лет тринадцать назад, когда Татищев возводил Екатеринбурх, в Невьянск примчалась воинская команда: горный начальник искал у Демидова какого-то беглого плавильщика с Каменского завода. Солдаты все дома перетряхнули, но мастера не нашли.

В каземате Мишка Цепень узнал от демона тайну Инютина.

— Он Татищева обманул, — хрипел Мишка в каморке «сиротской» избы. — Демидов ему взятку дал, чтобы сибирский рудник утаить, и Федька, стервец, привёз Татищеву из Сибири не серебряную руду, а пустые камни… Татищев-то озлобился, Инютина в тюрьму отправил, а Инютин, слышь, уметнулся к Демидову… Вот ведь остолоп! В Невьянске его и чикнули!

— А почему он в башне? — спросил Савватий.

Цепень горько засмеялся и закашлялся:

— Погоня летела… Куды мертвяка девать? Лето было, домна холодная. Ну и пихнули в стену башни — она, Инютин говорил, токо строилась ещё…

— Демон, значит, облик погребённого принял?

— Ага, евонный, — Цепень утёр мокрый лоб. — Для меня старался, гадюка… Инютин мастер — и я тоже, Инютин в башне похоронен — и я там же, Инютин с Демидовым тайные делишки вертел, ну и я согрешил…

— Демон чует людей, — задумчиво сказал Савватий. — Каждому человеку по его разумению является… А ты ему зачем нужен был, Мишка?

— Дак мы оба на волю рвались.

Цепень рассказывал, а Савватий видел всё будто наяву.

Демон убрался обратно в горн, и огонь там стоял столбом от лещади до жерла дымохода в своде, но жара не было: горел родовой пламень.

— Я жертву хочу… — шёпот выползал из горна и обволакивал каземат. — Я крови твоей попробовал — теперь ещё человеческой крови требую! Дай мне жертву, или сожгу тебя! Я — бог! Я — Шуртан! Мне люди в жертву нужны!

— Полно же народу в Невьянске! — ответил Цепень. — Их жги, не меня!

— Ты меня отпустить должен! Ты — мой шаман!

— Какой я тебе шаман? — сопротивлялся Цепень.

— Ты мой родовой пламень возродил и моего идола уничтожил! Теперь башня — мой идол, а ты — мой шаман! Почитай меня и корми меня, как тебе должно, или отпусти за добычей, иначе я тебя самого сожру!

— Как мне тебя отпустить?

— Скажи: «Даю волю!»

Цепень уже готов был произнести эти слова — но не произнёс.

…Он лежал перед Савватием на топчане в каморке весь мокрый от горячечного пота, его лихорадило, а он злорадно улыбался и сипел:

— Я обманул его, Савка!.. Демона обманул!

А Савватий понимал: не к добру такой обман, не к добру.

Однако там, в подземном каземате башни, пленный мастер Мишка Цепень — обречённый на исчезновение фальшивомонетчик — всё-таки сумел сторговаться о выгодах с голодной, приблудной нежитью.

— Что на дворе: утро, вечер? — спросил он у демона.

— Давно уже твои часы полночь пробили.

— Тогда нечего ждать! — решился Мишка. — Вызволяй меня!

Над Невьянском стояла непроглядная тьма. Город был завален снегами, но сердцевина его оставалась горячей: на заводе, на доменной фабрике, упрямо гудела огромная печь, крутилось водобойное колесо, двигались меха, работные готовились принять поток чугуна, по гребню плотины возчики толкали тележки с шихтой к мосту на колошник. А на просторном небосводе, как на божьем чертеже, медленно вытягивались, пересекались, ломались и складывались мерцающие линии декабрьских созвездий.

Сторож Тараска Епифанов топтался возле костра перед крыльцом башни. Он был один, и ему было скучно: делать-то нечего, смотреть не на что… И когда костерок вдруг начал разгораться, Тараска даже простодушно обрадовался — хоть какая-то затея!.. Костёр единым взмахом вырос, точно куст, в нём будто что-то мелькнуло, и в Тараску ударил клуб огня. И Тараски не стало; ничего не успев сообразить, не успев закричать или взмолиться, он вспыхнул внутри себя, словно скомканный лист бумаги, и рассеялся пеплом.

А демон в облике Тараски бросился к крыльцу, взлетел по лестнице и всем телом врезался в запертую дверь на гульбище. Дверь не поддалась, однако Тараска был дюжим парнем. С беспощадной одержимостью он бился и бился плечом в толстые доски, пока замок с хрустом не выворотился. Тараска прорвался на гульбище, вышиб дверь в двойную палату, вышиб дверь на лестницу внутри стены и скатился в подклет. Он отшвырнул плиту с пола и легко, как деревянную, выдернул за кольцо чугунную крышку люка.

— Вылезай! — крикнул он, свешивая вниз кушак.

Запрокинув голову, Мишка Цепень увидел в проёме люка незнакомое лицо. Какой-то молодой парень с короткой, курчавой бородкой.

— Это я, Шуртан! — ухмыльнулся парень. — Вылезай!

Мишка заметался по каземату. Все мысли у него разнесло как взрывом, но одно он помнил крепко: надо взять с собой начеканенные деньги!.. Мишка сунул под рубаху «заклятные тетради», распластал на полу свой армяк и сгрёб на него со станка звенящую груду новеньких рублей. Потом закрутил армяк, прижал его к груди и намотал на руку хвост кушака, свисающего из люка. Демон мощными рывками потащил Мишку наверх.

Сводчатый подклет, узкая лестница внутри стены, двойная горница с тёмными окошками, гульбище, лестница крыльца… Мишка зашатался от морозной свежести воздуха, от простора вокруг себя, от свободы, которой он был лишён так долго… Он сделал несколько шагов, не соображая куда, и упал коленями в сугроб. Его распирало изнутри. В голове всё качалось.

А Тараска нетерпеливо бегал вокруг, как собака.

— Волю мне объявляй! — жадно потребовал он.

— Дай дух перевести! — взмолился Мишка, стискивая армяк с деньгами.

Он огляделся. Он стоял на коленях посреди заснеженного Господского двора. Перед ним — демидовский дом и заводская контора, слева — наклонная башня, справа — гребень плотины, а сверху — звёздная тьма и ледяная луна.

— Волю мне объявляй, волю! — повторял Тараска. — Жертву хочу!

Рожа его жутко разъезжалась, словно не могла сойтись в человеческую: глаза косили, борода заползала набок, рот растягивался, нос отгибался в сторону. Демон уже не удерживал себя, готовый соскочить с привязи.

— Не хочу идолом башню иметь! — истово твердил Тараска. — Объяви мне волю выходить, объяви мне волю родовой пламень перенести!..

Звериным нюхом мошенника Мишка Цепень учуял подвох. Демон хочет волю — и хочет жертву… Так ведь он, Мишка, и станет жертвой демона, едва объявит ему волю! Лукавый — он всегда лукавый!..

Тараска схватил Мишку за плечи и поднял на ноги перед собой.

— Не дашь воли — разорву как курицу! — свирепо выдохнул он.

В глазах Тараски ворочалась тьма.

А Мишка успел заметить, что на башне, на высоте, на бланциферной доске блестящие от луны стрелки курантов раздвинулись прямым углом: большая указывает на небо, малая — на дальние таёжные холмы.

— Объявляю тебе волю!.. — прокудахтал Мишка, и демон заплясал, но Мишка добавил: — От последнего боя курантов до первого!

Последний бой был в полночь, первый — в три часа. Сейчас.

Демон должен был вернуться в идола. В башню.

Тараска завыл и кинулся к лестнице на гульбище. А с высоты медными волнами расплылся первый перезвон курантов.

…Савватий знал, что было дальше. Тараска добежал до подклета башни и рухнул, вспыхнув изнутри. Сгорел дотла. Обманутый Шуртан остался в прежнем своём обиталище и покидать его отныне мог только с полночи до трёх часов. А наполовину расплавленный нательный крестик невезучего Тараски Епифанова Савватий потом отковырял от плит на полу подклета.

Мишка же Цепень, обретя свободу, доволок тяжеленный узел с рублями до знакомого подворья Лычагина и спрятал там под тёсом, а сам, ничего получше не придумав, попёрся в кабак — отыскал укрытие, дурень, и вскоре алчный кабатчик Налимов положил конец Мишкиной удаче.

Савватий промазал дёгтем последний шов на кожаной перепонке мехов и сунул мочальную кисть в ведёрко. Всё, дело сделано.

— Ваньша, соединяй с очепом! — приказал Савватий подмастерью.

В распахнутых воротах фабрики показались люди. Это был Акинфий Демидов с приказчиками: со Степаном Егоровым, с Терентием Лысковым — старшим по доменной фабрике, с Гришей Махотиным, с Бредихиным — командиром толчеи и шихтмейстером Чаркиным.

Акинфий Никитич окинул взглядом остывшую громаду доменной печи, уже обросшую белым, мёртвым инеем.

— Починил мехи? — спросил Акинфий Никитич у Савватия.

— Готовы, — кивнул Савватий, вытирая тряпкой руки.

— Леонтий Степаныч на своё место тебя назначил, — сообщил Савватию Егоров; он имел в виду плотинного мастера Леонтия Злобина. — Да, тебя. Возьми работных и разогревай водоводы к себе на домну, к толчее и на рудобойный молот. Ночью домну опять запустим. Опять.

— А «козёл»? — удивился Савватий.

— Вытопим «козла», — уверенно заявил Акинфий Никитич.

Савватий посмотрел на Демидова — и вдруг обо всём догадался. Демидов не боится ни чёрта, ни бога. Савватия даже пробрал озноб от такой дерзости.

— Пойдём к толчее, железны души, — распорядился Акинфий Никитич.

Приказчики направились обратно к воротам, а Демидов помедлил.

— Благодарю, что Цепня поймал, — негромко уронил он Савватию.

Савватий вздрогнул, вспомнив, как ночью Гаврила Семёнов свернул шею Мишке Цепню и тот внезапно отяжелел на руке Савватия… Да уж, демона Мишка обманул — а вот Акинфия Демидова не смог.

Глядя вслед уходящему Акинфию Никитичу, Савватий думал, что Демидов способен на всё, ежели это нужно для заводов. Способен убить, замучить, бестрепетно отправить в огонь. Он не жестокий, Акинфий, не кровожадный, не корыстный. Просто он понял устройство этой работы и принял её порядок. И не Демидов всему вина, а горные заводы.

Савватий вспомнил, как в тёмной «сиротской» избе сказал Цепню:

— Лучше бы ты сдох в башне! Столько народу из-за тебя пропало!

— А я-то при чём? — зашипел, обидевшись, Мишка. — Я токо шкуру свою спасал, Савка, и всё! Я не ведал ни шиша! Саламандру вызывал, а не демона страшенного! Не моя он забота! Ваши это напасти — адские, заводские!

— Как мне теперь демона уничтожить? — с болью спросил Савватий.

— Откуда я знаю? — в злой досаде задёргался Мишка. — Никак!

* * * * *

Ближе к полночи в доменной фабрике начал собираться народ: работные и приказчики, которых оповестили посыльные от Степана Егорова. Фабрика была освещена факелами, но огни и многолюдье не отгоняли ощущение смерти, потому что над головами в зыбком полумраке вздымалась громада остывшей домны, укутанная в снежный куржак как в белый саван.

Савватий присматривал за мехами. В колёсной каморе слышался плеск воды и скрип вращающегося колеса, качались зыбки механизма, лязгал крюком очеп, открывалась и закрывалась большая клинчатая рама с новой кожаной перепонкой, сопло с гулом выдыхало в воронку фурмы. А там, внутри домны, в холодном распаре воздух впустую обдувал корявую чугунную глыбу «козла». Меха не могли оживить мёртвую доменную печь.

Однако Акинфий Никитич был охвачен каким-то угрюмым торжеством. Он вырядился как на парад: расшитый камзол с драгоценными пуговицами, лента через грудь и треуголка с пряжкой. Он молча прогуливался перед зияющим арочным устьем печи, и между ним и толпой простирался литейный двор, засыпанный песком и расчерченный канавками изложниц.

Хотя Акинфий Никитич не звал Невьяну, она всё равно пришла. Она почувствовала тревожное напряжение в палатах — не только беспокойство Акинфия Никитича, но и волнение его гостей, прислуги, дворни. И Невьяне нужно было узнать, понять, что такое скоро свершится в доменной фабрике.

К Акинфию Никитичу подбежал мальчишка — гонец от шихтмейстера Чаркина. Чаркин караулил на плотине, откуда были видны куранты башни.

— Велено сказать, щас начнут! — доложил мальчишка.

Акинфий Никитич обвёл взглядом людей вокруг литейного двора. Степан Егоров, первый приказчик. Гаврила Семёнов. Родя Набатов. Никитка Бахорев припёрся, он же механик… Гриша Махотин — главный по домнам. Приказчики: Лысков с чугуноплавильной фабрики, Нефёдов с кричной, Кулёмин с колотушечной, Петров с якорной, Чудинов с медной, Теплоухов — с пильной мельницы, Бредихин — с толчеи… В толпе Акинфий Никитич увидел и зубоскала Киршу Данилова, и Артамона, и Невьяну — всех…

— Что, железны души, любопытно, как я матёрого «козла» топить буду? — насмешливо крикнул Акинфий Никитич. — Думаете, хозяин спятил?

— Есть маненько! — за всех подтвердил Кирша.

— Тогда покайтесь, маловеры! — хмыкнул Акинфий Никитич.

На колошниковой площадке доменной печи горели костры, на мосту были сложены вязанки хвороста. Снизу, из фабрики, донёсся удар колокола.

— Вали! — скомандовал наверху шихтмейстер Чаркин.

В тёмное жерло колодца вместо колош угля или шихты полетели, пылая, поленья костров, а вслед за ними — хворост. Конечно, таким слабым жаром нельзя было расплавить огромного чугунного «козла», застрявшего в чреве печи, но Акинфию Никитичу сейчас этого и не требовалось. Ему нужен был просто огонь в домне. Огонь, в который явится демон Шуртан.

А на башне куранты принялись отзванивать полночь.

Приказчики и работные, что стояли перед Акинфием Никитичем, услышали глухой стук внутри домны — это падали дрова. А затем в домне внезапно заурчало и загудело. Савватий увидел свет в воронке фурмы. Никто ещё ничего не сообразил, но по людям, как сквозняком, промахнуло жутью.

Акинфий Демидов злорадно заулыбался:

— Ну-ка скажите мне: кто не знает, что у нас в Невьянске демон шастает, по ночам из огня в огонь перелетает и людей сжигает?

Толпа молчала.

— Оно ведь не бабкины сказки! Михайла-то Катырин у всех на глазах взбесился! У всех на глазах демон из домны вырвался! Было ведь такое?

— Было! — нестройно согласились в толпе.

— И я отныне конец тому положил! — рявкнул Акинфий Никитич, словно прихлопнув беспокойство зычным голосом.

— Поясни! — из растерянной толпы крикнул Кирша Данилов.

Акинфий Никитич распрямился, выпятив грудь и развернув плечи.

— Демон тот с оной ночи в плену! Будет в домне сидеть и чугун плавить!

Толпа охнула в изумлении.

— Глядите! — Акинфий Никитич выкинул руку, указывая на домну.

А домна разогревалась. По её стене, по куржаку расплывались пятна проталин, оголяя кирпичную кладку: изморозь превращалась в воду. Из-под домны, из каналов-продухов, проделанных в фундаменте, повалил пар, как случалось летом после дождя, — домна высушивала почву под собой.

— На Руси, может, демонам и воля! — победно гремел Акинфий Никитич. — А у нас на заводах они работать должны! Заводы и демонов приставят к делу! Умеешь огнём адским палить — тогда лезь в домну, там тебе и место! Так что усвойте, железны души: заводам демоны — холопы!

Люди были поражены: в своём торжестве Демидов казался одержимым.

— На первых порах я демона тут в печи держать буду, натаскаю на умение, а затем в Царь-домну перегоню!

Акинфий Никитич понимал смятение своих работников, но ему было плевать. Демон в Царь-домне — это свобода от притеснения властей. Демону не нужны лесосеки и лесорубы, не нужны углежоги и горы угля, не нужны лошади и возчики. Демон сам расплавит руду. Никакой горный командир не схватит Демидова за горло, ни к чему не принудит и ничего не отнимет!

Невьяна стояла в толпе за спинами Бахорева и Егорова; она смотрела на Акинфия Никитича будто заворожённая — такой он был страстный, яростный, дерзкий и непримиримый. И всё же под восхищением в сердце Невьяны тихо ворочался страх: не пересёк ли Акинфий черту дозволенного человеку? Не утратил ли облик божеский, соперничая с демоном?

Невьяна заметила, как Бахорев чуть склонился к Степану Егорову.

— Егоров, у меня солдаты брешут, что вчера в раскольничьей «гари» рогатый бес вертелся… Не сей ли зверь теперича на привязи в домне?

— Не ведаю, — буркнул Егоров.

А у Невьяны словно оборвалось что-то внутри. Она знала правду.

В домне уже могуче гудело. Иней с неё облез, исчез без следа, и пар из продухов иссяк. Со стуком и сопением работали меха. Домна возвышалась во всём своём прежнем кирпичном величии, и в ней, как в набрякшей грозовой туче, ощущалась чудовищная сила, стиснутая и замкнутая внутри. Савватий бросил взгляд в утробу домны через фурму: в домне переливался свирепый багрянец. Акинфий Никитич тоже чувствовал нарастающую мощь; он догадывался, что демон, который вчера ночью обожрался невиданно щедрой жертвой, входит в раж и яростно вгрызается в чугунного «козла».

— А ежели он выхлестнет оттудова? — спросили Акинфия Никитича из толпы. — Ежели наружу выскочит? Ежели убьёт кого?

Акинфий Никитич ощерился.

— Небось и такое будет! — согласился он. — И что? Разве без демона дела наши не опасны? Разве рудокопов не заваливает в ямах? Разве лесорубов не давит стволами? Разве углежоги не проваливаются в «кабаны»? Разве без демона вы на заводе не гибнете? Чугуном вас не жжёт, окалиной не сечёт, в колошник не падаете? Не надсаживается никто, машины рук не отрывают?.. Чего же тогда вы убоялись, железны души? Работы своей при огне?

Толпа молчала. Хозяин был прав.

— Вырвется демон — обратно загоним! А погибель в трудах заводам за правило! Или забыли, чего наш труд стоит?

Савватий снова сунулся под свод и посмотрел через фурму. В распаре печи таял раскалённый «козёл». Жидкий чугун потихоньку потёк в горн.

— Скажи-ка ты, Гаврила Семёныч! — потребовал Акинфий Никитич.

Гаврила Семёнов выдвинулся вперёд.

Он словно постарел на десять лет — поседел, щёки его изрезали глубокие морщины. Он обвёл толпу тяжёлым, взыскующим взглядом пророка.

— Где, брате, палестины наши? — тяжело спросил он. — Где преклониться нам дано? Что-то нам оставлено, опричь юдоли? Так чего же ропщем?

В морщинах у Гаврилы блеснули слёзы, и даже сам Демидов оторопел.

— Держава наша антихристом порабощена, церковь дьявол поглотил, судьба нам — скитания без князей и пастырей! Чем спасаемся? Трудами неустанными, больше нечем! Труды своих рук нам и горесть, и веселие сердечное, и хлеб, и забава, и кара, и неизменный обычай! Токмо в трудах жива душа, трудами себя совершенствуем, трудами предвечному служим! Потому завод — наш храм, а труды — моление!

— Каторгу поёшь, Буеслов? — выкрикнули из толпы.

— Кто в каторгу ввергает — тот фараон! А верный богу своей волей труды стезёй видит! — рокотал Гаврила. — Мы по трудам чествуем, не по роду ильбо мамоне, не по чину ильбо славе мирской! Чем плодотворнее твой труд, тем небо к тебе ближе! Мастер праведен, а не начётник! Нет труду противоречия!

— А как же демон?

И Гаврила вдруг рассмеялся, словно вопросу ребёнка.

— Да везде они, демоны! — он махнул рукой. — Что ж теперь, не жить?

Акинфий Никитич выступил вперёд.

— Кого демон напугал — проваливай отсюда! — объявил он. — Мстить не буду никому, а чужаки мне на заводе не нужны! Проваливай!

Кто-то из Артамоновых «подручников» подтащил одёжу, и Акинфий Никитич на глазах изумлённой толпы принялся обряжаться как горновой: прямо поверх дорогого камзола напялил грубый кожаный запон с рукавами, бросив треуголку в песок, нахлобучил войлочную шляпу и натянул широкие рукавицы-вачеги. Другой «подручник» протянул ему лом. Рядом подкатили тачку с сырой глиной. Акинфий Никитич хотел сам пробить лётку в домне и выпустить чугун. Если демон нападёт, то нападёт на него.

Наклонившись, Акинфий Никитич с ломом наперевес шагнул под свод доменного устья — словно в пещеру, где прячется дракон. Невьяна обхватила себя за плечи: ей было страшно за Акинфия.

Толпа ждала. Из устья донеслись звонкие удары железа в лётку. Потом раздался стук глиняных обломков. И потом Акинфий Никитич стремительно выпятился обратно из-под свода, а вслед за ним из устья печи стрельнул прямой ручей ослепительного жидкого чугуна.

Ручей вылетел на свободное пространство и тотчас расплёлся на ленты в канавках-изложницах, словно огонь домны пророс светящимися корнями и в песок литейного двора, и в души людей. Чистый и яркий литургический свет взмыл на всю высоту фабрики сквозь пересечение стропил до самой кровли. Воссияло дивное зарево, превратив в золото и людей, и доменную печь.

— Весело, железны души?! — в восторге гаркнул Акинфий Никитич.

«Козёл» расплавился, возвращая доменную печь к жизни, и никто из работных фабрику не покинул. Демон — так демон; работа важнее.

Глава семнадцатая

Закрыть дверь

Демон расплавил чугунного «козла» и к первому перезвону курантов убрался восвояси — в каземат под башню, а возрождённую доменную печь загрузили шихтой, и теперь она работала исправно. Это была победа, вот только отпраздновать её Акинфию Никитичу было не с кем.

Освещая себе путь свечами в шандале, он прошёл в кабинет, открыл шкап и достал пыльную бутылку мальвазии, припасённую для гостей. А за спиной вдруг услышал голос Невьяны:

— Ты ведь не пьёшь хмельного, Акиня…

Невьяна с ногами сидела в его большом резном кресле.

Акинфий Никитич не хотел её видеть. Между ними сломалось что-то важное. Акинфий Никитич не мог понять что. Он ощущал себя таким же, как и прежде, а Невьяна почему-то озлобилась: исчезла её мягкая мудрость. Невьяна перестала его понимать, перестала радоваться его свершениям. Вот и сейчас — разве она не знает причину этой мальвазии? Почему упрекает? Он у себя дома, он победил, и он не запойный гуляка вроде Кирши Данилова.

— Я демона взнуздал! — мрачнея, ответил Акинфий Никитич и упрямо налил вино в оловянный кубок. — Демона — разумеешь такое? Завтра ночью на завод его перетащу, а потом он у меня в Царь-домне поселится.

— На что тебе это, Акиня? — осторожно спросила Невьяна.

— Как на что? Казённых командиров от своего хозяйства отважу, и угля куда меньше тратить придётся. Железо дешевле станет!

Невьяна вздохнула, словно ей печально было слушать ложь Акинфия.

— Ты не жадный, Акиня. Но тебя гордыня обуяла. Шутка ли — Демидову демон служит! Ради корысти ты не будешь людей губить, а ради гордыни…

Невьяна не договорила. Она и сама не понимала, зачем затеяла разговор. Ей хотелось уязвить Акинфия, найти его вину, потому что в торжестве Акинфия Никитича места ей не находилось, и её сердце опаляла обида.

— Каких ещё людей я гублю? — обозлился Акинфий Никитич.

— Народ шепчет, что во вчерашней «гари» ты демону людей скормил.

Акинфий стиснул кубок так, что едва не смял. Невьяна опустила глаза, но батюшка Никита смотрел с картины осуждающе — сломав бровь.

— Довольно мне упрёков твоих! — с угрозой прорычал Акинфий. — Выискалась праведница! Не лезь в мои дела!

— Ране я в твоих делах тебе другом была… Я ведь и взятки твои носила, и тайные письма, и советы у меня ты спрашивал…

— Забудь! — рявкнул Акинфий Никитич.

Он залпом выпил вино, швырнул кубок в угол и вышел из кабинета.

Невьяна долго сидела одна, кусая губы, но Акинфий не вернулся. Тогда Невьяна встала, спустилась по тёмной лестнице в тёмную людскую, надела старый тулупчик стряпухи, повязала платок и через сени сошла в подклет.

Онфим спал в своей каморке тихо, без храпа, словно и во сне ко всему прислушивался. Невьяна невесомо сняла с гвоздя в стене тяжёлое кольцо с ключами — это кольцо ей когда-то показал Акинфий; она собралась выйти из дома подземным ходом, чтобы никто не заметил её отсутствия.

Сводчатый подвал, простенки, мешки, бочки, ящики, дверка в чугунной раме, кирпичные ступени, кирпичные стенки… Невьяна двигалась наощупь, она помнила этот путь: здесь на Акинфия напал обезумевший раскольник… Поворот. Ещё три десятка шагов, ещё одна тесная кирпичная лестница — по ней наверх, ещё одна дверь в чугунной раме… Невьяна очутилась в подвале церкви. Покойников сейчас тут не было. Невьяна подобрала ключ к врезному замку и отворила дверь в морозную тьму.

Мимо острожной стены, хрустя снегом, она прошла к воротной башне. Сонный караульный не заинтересовался бабой, что выходила откуда-то с демидовского двора — у прислуги немало забот и по ночам. Невьяна свернула к дому Савватия: он стоял в конце улицы у пруда.

О Савватии Невьяна сейчас не думала. С ним всё было просто. Конечно, Савватий говорил всякие слова о заводе и мастерстве, о судьбе и боге, но что тут было не понять? В печали человек всегда ищет утешения у Господа, а Савватия угнетала печаль — по ней, по Невьяне. И Савватий для неё был как твёрдый берег бурной реки: всегда надёжный и неизменный.

Невьяна думала об Акинфии. Вернее, о демоне. Она, Невьяна, словно бы стала не нужна Акинфию, когда появился этот демон. Акинфий охотился за ним, доискивался, откуда тот взялся, пытался вызнать его суть… А потом сошёлся с ним накоротке, но держал его в тайне, никого не подпускал и даже будущее своё примерял к нему, к демону… Демон стал его новой страстью! Эта мысль поразила Невьяну своей очевидностью. Не всякая ведь страсть — непременно к бабе, особенно здесь, среди мастеров. Невьяна ревновала.

Савватий ещё не спал. Он встал, растерянно улыбаясь, и Невьяну вдруг охватило чувство, что она вернулась домой, где её ждали.

— Что-то случилось? — спросил Савватий и засуетился, расправляя зипун на лавке. — Сюда, родная… Как я рад тебе!

Невьяна села и, помедлив, распустила платок.

— Ты ведь знаешь, Савушка, про вчерашнюю «гарь»?

Савватий сел рядом и взял руку Невьяны в свои ладони.

— А кто не знает? — помолчав, ответил он.

— Солдаты Бахорева в часовне демона увидели. Это Акинфий ему людей скормил в жертву.

Савватий перебирал пальцы Невьяны — тонкие, не ведающие работы.

— Теперь понятно, почему демон Демидова слушается.

Невьяна посмотрела на Савватия. Любовь любовью, но хватит ли ему духу исполнить то, что намеревался? Разве ему плохо живётся, чтобы ломать свою жизнь? Да провались они оба пропадом — Демидов с демоном…

— Акинфий сказал, что нынче ночью перетащит демона в домну.

Невьяна не сомневалась, что в домне демона не достать. Одно дело — каземат под башней, куда никто не сунется, другое дело — вечно горящая печь, окружённая десятками людей. Там демон под защитой всего заводского уклада. А ей, Невьяне, надо лишить Акинфия этой дьявольской страсти.

— Значит, сегодня вечером?.. — спросил Савватий так, будто сегодня вечером ему назначили казнь.

— А ты сумеешь?

— Демона мне не убить, Невьянушка. — Савватий покачал головой, и его поразило острое, чёрное отчаяние, блеснувшее в глазах Невьяны. — Однако есть способ заковать его, чтобы никогда не гулял на воле.

— Заковать? — удивилась Невьяна, еле сдерживаясь, чтобы не выдать себя.

Савватий чувствовал, какой странный разговор они ведут, сидя рядом на лавке в полутёмной горнице. Словно бы про мирную поездку на базар. И Савватий догадывался, что таким нужным, как сейчас, он никогда Невьяне не был — и уже никогда не будет. Такова его судьба, ничего тут не поделать.

— Демон живёт в своём истукане, — сказал Савватий, — но в нём бессилен. Выходит в мир только через родовой пламень. Ежели этот пламень погасить, то демон останется там, где его застало. Родовой пламень — он как дверь. И я придумал, как эту дверь закрыть.

— И Акинфий не откроет?

Настоящим шаманом был Анисим Чумпин, Стёпкин отец, а он уже умер. И Мишка Цепень тоже умер. Никому не ведомо, как освободить демона.

— Никто не откроет, — подтвердил Савватий.

— А что нужно делать? — с потаённой настойчивостью спросила Невьяна.

Савватий задумчиво потёр скулу:

— Нужно успеть до последнего звона курантов. Иначе Демидов демона в домну переведёт. И для того мне требуется как-то проникнуть в каземат под башней. А башню стерегут.

Невьяну обдало холодом. Вот он — рубеж главного выбора!.. Невьяна сжала кулаки. Душа её отяжелела решимостью.

— Я ключи от подземного хода принесу, — сказала Невьяна. — Можно войти через церковь и под домом пробраться в башню. Никто не остановит.

Савватий внимательно посмотрел на Невьяну. Он понял, что ей нет дела до тех, кого сожрёт демон. Она мстит Акинфию за что-то своё. Но Савватий принял это смиренно. Богу виднее, как поднимать людей на битву.

— Ежели так, то погашу его пламень до полночи, — согласился Савватий. — До последнего перезвона курантов.

Сердце у Невьяны колотилось. Невьяна не знала, как сказать о том, что благодарна. О том, что верит в него. Надеется на него. Он был куда больше себя самого, каким она его помнила. И он был лучше Акинфия. Акинфий Демидов умел побеждать, а Савватий Лычагин умел держаться насмерть.

— Хочешь, останусь у тебя до рассвета? — прошептала Невьяна.

Савватий грустно улыбнулся:

— Я же не демон. Я жертв не прошу.

…Невьяна вернулась в дом прежним путём: церковка, подземный ход, подклет. Кольцо с ключами повесила на гвоздь в каморке Онфима — и не заметила, что Онфим уже не спит. Она выбралась в сени, скинула в людской тулупчик и платок, по чугунной лестнице взошла наверх и проскользнула в господские палаты. В кабинете Акинфия Никитича горела свеча. Акинфий Никитич, закутавшись в халат, сидел в кресле с кубком мальвазии в руке.

— Ты где была? — спросил он.

Не отвечая, Невьяна скрылась в покоях.

* * * * *

Всё поворачивалось так, что жить получалось ночами, и Акинфий Никитич проспал почти весь этот день — последний день 1735 года. Впрочем, год сложился нехороший, значит, чёрт с ним, пускай уходит без проводов.

Акинфий Никитич решил начать с демона.

Родовой пламень в горне каземата еле стелился по лещади мелкими язычками, и каземат тонул во тьме. Акинфий Никитич подумал, что Шуртан устал и отдыхает. Или дрыхнет после пиршества в часовне на «гари».

— Эй, Шуртанка, ты меня слышишь? — окликнул Акинфий Никитич.

Огоньки мигали, но ничего не менялось.

— Посмотрел я вчера — дюже могучий ты бог, — чуть усмехаясь, сказал Акинфий Никитич. — Такую чугунную глыбину разгрыз! Оно всем моим работникам не по силам было, а ты в одиночку справился!

Родовой пламень взлетел дыбом сквозь решётку колосника до свода печи — демон внимал словам Демидова. Лесть хоть кого подкупала.

— По нраву тебе моё дело?

Горн стрельнул клубом пламени, и Акинфий Никитич отпрянул.

— Не шали! — прикрикнул он как на строптивую лошадь.

Страх перед демоном у него давно уже исчез. Демон стал ему понятен.

Рано ещё было примеряться, но Акинфий Никитич поневоле глядел в будущее и думал, что Шуртан, скорее всего, не один такой. Возле Старого Шайтанского завода на Чусовой тоже имелась молебная пещера в утёсе; небось и там жил какой-нибудь вогульский бог. И Шуралинский завод был назван так неспроста: шурале — это леший у башкирцев. И лешему занятие нашлось бы… Ежели бы Васька, племянник, по натуре своей был истинным заводчиком, то не лил бы слёзы: ах, батюшка с дядюшкой злыми оказались!.. Здесь, в каземате, Васька вцепился бы в демона мёртвой хваткой: кто ты такой, бесова харя? Какую пользу с тебя содрать можно?.. И не шарахался бы Васька в лесу от шайтана, а изловил бы его и пристроил к своему заводу…

— Что ж, — произнёс Акинфий Никитич, — с тебя, лиходей, — работа, с меня — жертвы. Уговор? Давать буду по заслугам. Теперь разъясняй, как твой родовой пламень мне в домну перенести. Сегодня в полночь за ним приду.

…В свой кабинет Акинфий Никитич вернулся с какой-то ожесточённой бодростью в душе. Кольцо с ключами от подземелья он набросил на «рудную пирамиду», стоящую на столе, на медную фигурку рудокопа: тут ключам и место, скоро они понадобятся. Мысли были заняты грядущими свершениями, и Акинфию Никитичу захотелось проверить Царь-домну Гриши Махотина.

На улице было хмуро и ветрено, небо затянуло сизыми тучами.

У крыльца Акинфий Никитич столкнулся с Гаврилой Семёновым.

— Вовремя ты! — Он взял Гаврилу за плечо. — Пойдём-ка, брат Гаврила, на завод, поглядим, как готовят обиталище для нашего зверя.

Гаврила молча подчинился. Акинфий Никитич видел, что с Гаврилой после «гари» творится что-то неладное, но пускай Гаврила сам разбирается в своих грехах и сожалениях. Поддержал вчера — и довольно того.

Они пересекли Господский двор, поднялись на плотину и по лестнице спустились к доменной фабрике — старой, с домной Михайлы Катырина. Но здесь Акинфий Никитич не замедлился. Он потащил Семёнова дальше — ближе к водосбросу, к новой фабрике с Царь-домной Гриши Махотина.

На кровле новой фабрики возились работные. Скаты вокруг железного терема над колошником уже полностью застелили тёсом, железные растяжки железной трубы гудели под ветром. Над шатром фабрики, как обломанный пень, торчала недоделанная кирпичная труба, опутанная лесами; строители что-то затаскивали наверх на верёвках. Акинфий Никитич свернул в ворота.

В полутёмном пространстве над пустырём литейного двора возвышалась чудовищная громада Царь-домны с разъятым арочным зевом; слева и справа домну подпирали сложные переплетения балок — механизмы мехов. Царь-домна ещё не пробудилась: в её утробе ещё не клокотал огонь, колёса не крутились, меха не вздымались, но уже тревожило предчувствие движения.

А перед устьем печи Акинфий Никитич увидел Степана Егорова и Гришу Махотина. Егоров держал наклонившегося Гришу за воротник тулупа, а Гриша, еле стоя на ногах, шатался и надрывно блевал. Истовый трезвенник, почтительный младший сынок в строгой раскольничьей семье и примерный работник, Гриша Махотин был вдребезги пьян.

— Это что за кабак?! — изумился Акинфий Никитич.

Гриша повернулся к Демидову и вдруг упал на колени.

— Аки… Акинфий Никит-ч… отец родной!.. — захлёбываясь, всхлипывал он. — Хрис-стом богом молю… Не надо!..

— Ты о чём? — попятился Акинфий Никитич.

— Не надо!.. Не сажай де… демона в мою домну!

Злоба обмахнула Акинфия Никитича холодом.

— Тебе-то какая забота, Григорий?

— За что? — зарыдал Гриша. — Оби… обида мне!..

— Какая обида?

Пьяный Гриша плакал, как малое дитя, и не мог говорить.

— Обида мастерству, — скрипуче и неохотно пояснил Егоров.

Акинфий Никитич яростно вперился в приказчика. Он уже всё понял.

— Григорий домну строил по хитрости науки. Да. Премудрость всю вложил. Премудрость. А ежели демон плавить будет, дак разум-то ни к чему. Понапрасну у Григория старанье к лучшей домне. Насмарку дело мастера.

— Не на… надо колдовства… — хлюпал Гриша. — Сам ведь мо… могу…

Акинфий Никитич перевёл тяжёлый взгляд на Егорова.

— А ты, Степан Егорыч, что думаешь? — напрямик спросил он. — Тоже моим демоном недоволен?

Верный Егоров задрал острый клин бороды и помолчал, размышляя.

— Не ведаю, чем кормить оную бестию, — наконец выдал он. — Демон же есть сыроядец. Дозволишь ему работных у домны хватать?

Акинфий Никитич вызывающе ухмыльнулся:

— Считаешь меня худым хозяином? Работников своих, крепостных или вольных, я демону не дам — это накладно! Отыщутся и другие людишки.

— Какие? Приписные мужики?

— Зачем приписных тратить? Мало ли народу лишнего по чащобам шляется? Беглые всякой масти, воры и разбойники… Да и у нас в Невьянске полно пьяниц и нищебродов. Артамон для демона кормёжку всегда наловит.

Егоров несогласно насупился и проворчал:

— Не по-божески оно… Не по-божески, Акинфий Никитич.

Гриша поскуливал в сторонке.

Акинфий Никитич прищурился на Семёнова:

— Может, своё слово молвишь, Гаврила? Вчера ты хорошо припечатал.

Гаврила Семёныч из-под кустистых бровей оглядел и Демидова, и Егорова, и Гришу, и просторную фабрику с громадой Царь-домны.

— Вера наша единственно жертвой живе, — угрюмо пророкотал он.

Акинфию Никитичу стало как-то не по себе: в голосе Гаврилы Семёнова он услышал мрачную, беспощадную мстительность.

— Гришке гордыней поступиться след… А тебе, Степане, — честью. Коли надо заводу, чтобы души в полымя пошли, так проведи их. Се жертвы ваши.

Акинфий Никитич видел, как Егорова корёжит изнутри. Ему, главному приказчику, требовалось время, чтобы свыкнуться с новым делом.

— Иди, Степан, — распорядился Акинфий Никитич. — И Гришу забери.

Ничего не возразив, Егоров взял Гришу за шкирку и потащил к воротам фабрики. Гриша вихлялся, заплетаясь ногами. Егоров вёл его сердито и упрямо, словно волок куда-то себя самого.

— Умеешь ты волю перешибить, — заметил Семёнову Акинфий Никитич.

Гаврила неловко покрутил головой, точно примерялся к петле.

— И тебе, Акинтий, жертва отмерена, — утробно прогудел он.

Акинфий Никитич понял, что Гаврила сейчас выплеснет на него ту боль, что зажглась в нём на раскольничьей «гари». Это ведь Акинфий отправил его жечь людей, и Семёнов отплатит Акинфию той же монетой.

— Не забыл, как после «выгонки» пленные из темницы утекли и оба-два солдата в костре сгорели? — спросил Семёнов. — Жёнка твоя призналась, что она там двери узникам отомкнула…

— Помню, — осторожно кивнул Акинфий Никитич.

— В «стае»-то я беглеца из тех пленных встретил. И он сказал, что двери им Лычагин отворил. Не твоя жёнка, а Лычагин. А почто с ним твоя жёнка выплясывала, ты сам допытывайся. Се твоя жертва заводу, Акинтий. Твоя.

* * * * *

Работные на старой доменной фабрике ничего особенного в хозяине и не заметили: Демидов как обычно прогулялся по литейке, проверил в тачках изломы чугунных кусков — зернистые ли, блестят ли звёздами — и выслушал приказчика Лыскова. На самом деле Акинфий Никитич ничего не понимал и будто плыл; мир для него превратился в какие-то пузыри: пузырь лопался — и накатывали звуки, появлялись картины, а потом всё рассеивалось.

Акинфий Никитич хотел найти Савватия Лычагина, найти — и тотчас же убить его на месте голыми руками. Но Савватия не было нигде: ни у мехов и фурмы, ни у колеса в каморе, ни в казёнке домны.

— Где он? — спросил Акинфий Никитич у подмастерья Ваньши.

— Пёс его знает, — ответил Ваньша. — Утащился на шпикарную фабрику за скобами. У нас водяной ларь течёт, надо плахи стянуть…

Акинфий Никитич постоял, с трудом размышляя, что делать.

— Вернётся — отправь ко мне домой, — сказал он.

Холод за воротами остудил голову. По заводу ползли мглистые зимние сумерки. Акинфий Никитич неторопливо взошёл по лестнице на плотину. В синеве на подворье уже тепло светился окошками господский дом, а над ним, над покосившейся башней, клубились тёмные, взрытые ветром облака…

Акинфий Никитич наконец подумал о Невьяне без ошеломления, без ослепляющей ярости. Да, всё у них было плохо в последние дни, однако не настолько же, чтобы изменять с другим!.. Не может быть никакого другого! И дело не в бабьей верности. За ним, за Акинфием Демидовым, правда этой жизни! Тяжёлая, горькая, недобрая — но правда! Как от неё отвернуться?.. Именно это и оскорбляло. Он, Акинфий, на своей правде построил целую державу горных заводов, и неужто Невьяна такое даже в грош не оценила?..

Войдя в дом, Акинфий Никитич первым делом спустился в подклет, в закуток Онфима.

— Нынче ночью ты выпускал Невьяну? — спросил он.

— Она сама ключи от подземного хода взяла, — пробурчал Онфим.

Акинфий Никитич не стал спрашивать, почему Онфим не донёс ему. Однажды Онфим уже ответил: «Твоя баба, не моя».

От слепого ключника Акинфий Никитич поднялся наверх, в господские покои, и направился в кабинет. И конечно, увидел Невьяну. Она сидела за столом при свечах в шандале и на деревянном блюде разбирала скатный жемчуг для вышивки — мелкий, будто пшённая крупа. Акинфий Никитич остановился. У него даже горло пережало удушьем, и он просипел:

— Коротаешь вечерок, покуда к полюбовнику не сбежать?

Невьяна распрямилась, глядя на него, и побледнела. Она испугалась — испугалась так, будто умерла заживо, но нельзя было выдавать себя. Она могла принять любое возмездие, кроме унижения, а страх унижал.

— Всё я знаю про Савку Лычагина!

Невьяна молчала, пальцы её застыли на россыпи жемчуга.

Акинфий Никитич двинулся вдоль шкапов — тень его перемещалась по корешкам книг, по минералогическим штуфам. Остро-угловатый увесистый обломок магнитного железняка словно сам лёг в широкую ладонь.

— Убить тебя хочу, — глухо сказал Акинфий Никитич, сжимая камень.

— Убей, — негромко согласилась Невьяна.

Акинфий Никитич обернулся: в голосе Невьяны не было ни покаяния, ни покорности. Невьяна не отступила — она упорствовала, и ничего с ней не сделать, только и вправду убить!.. Акинфия Никитича вздыбило бешенство.

— Я тебя в своём доме беглой голодранкой принял! — прохрипел он. — Кров и хлеб тебе дал! Ни единого раза на тебя не замахивался, и ни в чём ты отказа не имела! В Питербурхе ты у меня барыней ходила в соболях!..

Он сам не понял, почему говорит такие слова — он же никогда и не ценил эти свои благодеяния. Но сейчас ему надо было раздавить изменщицу.

— Хлебом и кровом меня коришь? — с ненавистью переспросила Невьяна. — Или соболями с перстнями? Жалко стало?

— А ты и чести девичьей не имела! — швырнул последнее Акинфий.

Невьяну ударило гневом. Она ведь ничего не утаила от Акинфия, когда пришла к нему тем давним летом… И Акинфия тогда ничего не смутило!.. А сейчас он лгал! Лгал, потому что первым изменил ей! Она лишь ответила изменой на измену! Видно, он сам того не понимал — или не желал понимать, потому и обвинял её, как дремучий деревенский мужик, а не владыка горных заводов!.. Гнев возвращал Невьяне жар сердца и силы.

— Про девичью честь вспомнил? — Невьяна сузила глаза, и они запылали горячей тьмой. — Моя честь, Акиня, по завету Лепестиньиному: не любиться с нелюбимым! Иной чести не ведаю!

Едва не опрокинув блюдо с жемчугом, Невьяна поднялась из-за стола, чтобы хоть чуть-чуть уравняться с Акинфием Никитичем в росте.

— Я тебе свою любовь подарила, Акиня! Может, тебе того мало, но у меня больше нет! Всё, что имела, тебе кинула! Ты мой свет был!

Акинфия Никитича затрясло от злости и досады.

— А Савка Лычагин тогда откуда же вынырнул? — ощерился он.

Невьяна словно не услышала.

— Я всё для тебя отринула, Акиня! — продолжила она. — Мне и дела не было, прав ты или неправ. По закону или произволом жизнь свою ведёшь. С богом ты или без бога… Мне только радость твою видеть хотелось!

Яростная душа Акинфия Никитича ворочалась в груди, как огромный и косматый медведь-шатун, разбуженный в берлоге посреди зимы.

— Я сюда к тебе ехала как в райский сад… А ты чужим мне стал! Ты обо мне и думать забыл! Там, в Питербурхе, ты врагов своих ломал, а здесь-то, в Невьянске, у тебя врагов нет — но ты всё равно людей ломаешь! Что с тобой?

Невьяна была права. Демон не демон, но его, Акинфия Демидова, влекло, тянуло туда, где заводы, домны, горны, молоты, плотины, бурление огня и напряжение нечеловеческой мощи. Всеми своими мыслями он был там, горел делами, сшибал препятствия, а Невьяна… Она вдруг стала мешать ему. Раздражать своим осуждением, своим затаённым противоборством.

— Не тебе меня на свой лад перекраивать! — рявкнул Акинфий Никитич.

— А кому? — дерзко спросила Невьяна. — Демону твоему?

Акинфий Никитич замер на миг — и взорвался бы, однако на пороге кабинета вдруг появился Савватий. Он был в грязном заводском армяке, и даже ноги от снега не обтопал. Демидов будто споткнулся на полуслове. Савватий не спеша стащил шапку, но не поклонился. Он сразу всё понял.

— Сам позвал, — спокойно сказал он Демидову.

Акинфий Никитич шумно сопел.

С портрета на него искоса взирал батюшка. Никита Демидыч словно бы укорял: ну что, отрёкся от отеческих правил? Заводов, конечно, ты, Акиня, нагромоздил преизрядно, и палата у тебя заставлена саксонскими комодами, и книги ты читаешь, а жисть-то какова? Сыны без отца растут, родову ты от себя отогнал, жену обронил где-то, начальству не кланяешься, и холопы твои совсем распоясались, у каждого своя воля, хозяина знать не желают. И что ты приобрёл за такие расходы? Демона в домне?

— К полюбовнице прискакал? — Акинфий Никитич пробуравил Савватия налитым кровью взглядом. — Или повиниться перед хозяином?

Савватий, вздохнув, надел шапку обратно.

— Я перед тобой ни в чём не виноват.

— Да неужто? — глумливо удивился Акинфий Никитич.

— Её-то, — Савватий кивнул на Невьяну, — я у тебя не крал. Я всегда ею жил, хоть по судьбе и потерял.

— Теперь, значит, в моей постели отыскал пропажу?

— О том с тобой я толковать не буду, — просто ответил Савватий.

Акинфий Никитич медленно и по-звериному вкрадчиво двинулся вокруг медного стола с «рудной пирамидой», приблизился к Савватию и взял его за грудки. Здоровенный — выше на полголовы, — он вроде бы даже приподнял Савватия, чтобы ударить его затылком об угол шкапа. Савватий вцепился в руки Демидова. А Невьяна потянулась к шандалу.

Снова скрипнула дверь, и в кабинет боком всунулся Онфим.

— Там охвицер припёрся из Питербурха, — сказал он. — К тебе лезет.

Слепой Онфим ничего не мог увидеть — и ничего не услышал.

Акинфий Никитич, выдохнув, оттолкнул Савватия.

— Офицера в гостевую горницу проводи, — бросил он ключнику.

Онфим закрыл дверь.

Невьяна стояла у стены с полыхающим лицом, с почерневшим взглядом, с упавшей на скулу прядкой — страшная какой-то распахнутой красотой, словно ведьма после бесстыжей страсти. Акинфий Никитич жадно смотрел на неё как бы глазами соперника. Он понял: пускай его скрутит нестерпимая боль — с такой болью будет легче вырвать Невьяну из своего сердца. А потом встряхнулся, словно скидывал наваждение, шагнул к резному креслу и сел.

Он молчал, и Невьяна с Савватием тоже молчали.

— Думал, убью кого-нибудь из вас, — наконец усмехнулся Акинфий Никитич. — Или, может, сразу обоих… А вот как вышло — не убил.

Он откинулся на спинку кресла и почувствовал жуткое, опустошающее облегчение. Невьяна его предала?.. Да и бог с ней. Зато теперь он свободен. Такое же освобождение он ощущал, когда племянник Васька спятил, когда Татищев уехал, когда Цепень сдох, когда сгорела Лепестинья. Никто больше не загородит ему дорогу. И он сделает, что намеревался, к чему звало его. Он идёт вперёд, а люди отстают от него, отваливаются, дело им не по плечу. Так какого пса ему жалеть о тех, кто не сдюжил?

— Убирайтесь оба из моей жизни, — негромко сказал Акинфий Никитич. — Ты, Невьяна, больше не моя душа, а ты, Лычагин, мне больше не работник.

* * * * *

Затаив дыхание, Невьяна прислушивалась к тихим звукам горницы. Невесомо потрескивает лучина в клюве светца. Словно бы чуть ворочаются дрова, горящие в печи. С ковшика в бочку капает вода. Сверчок пробует застрекотать в запечье. Где-то прошуршала мышь. В трубе вдруг охает порыв зимнего ветра. Поскрипывают углы и связи деревянного дома. И запахи… Незабытые запахи её прошлого… Смолистые щепки, нагретый кирпич, дёготь кожаной обутки, неистребимый дух когда-то испечённого хлеба, кислятина овчинного тулупа, которым её заботливо закинул Савватий…

Невьяна лежала на лавке, отвернувшись к стене.

— Что случилось, то случилось, — сказал Савватий. — Небо же не упало. Как-нибудь проживём. На всех заводах мастера требуются. В Екатеринбурх поедем, угол снимем. Бахорев найдёт мне работу, он давно звал… А хочешь — так в Тобольск подадимся, подальше отсюда. Богатства у нас не будет, Невьянушка, но и голодать не придётся. Потихоньку всё наладится.

Савватий почему-то и сам не верил себе. Он легко мог вообразить всё, что говорил, но в этих картинах не было какой-то плотности судьбы. Они оставались бестелесными, словно сны. Однако Невьяну надо утешать…

Вроде бы он получил что хотел: и волю от завода, и любимую… Вот только в обретении не было подлинности. Желанная победа не стоила ему труда, не стоила ничего. Это не победа, а подачка, которую в ожесточении гордыни швырнул Акинфий Демидов. И Савватий знал, в чём на самом деле заключается его усилие — и в чём спрятана гордыня Акинфия.

Невьяна никак не откликнулась на слова Савватия; она лежала на лавке под тулупом лицом к стене и молчала. Савватий понял, что надо оставить её наедине с собой. Слишком многое она сегодня потеряла.

— Я схожу до Кирши, — сказал Савватий. — Попрошу Лукерью постряпать нам на ужин…

Невьяна не ответила. Савватий вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Невьяна и не пошевелилась. Она пыталась думать о жизни, которую ей предстоит вести, и ничего не думалось. Да, когда-то давно она жила в таком же доме, как у Савватия, и таким же хозяйством… И ей тогда приходилось хуже, чем будет сейчас: отцовское хозяйство было гораздо больше, а отец учил её кулаками и вожжами… Она умеет терпеть. Умеет работать. Она не боится бедности и обыденности. Но угнетало другое… Стать женой простого мастера?.. Он — на завод, она — по дому: печь, посуда, дрова, скотина, шитьё, приборка, стирка… Разве к этому она стремилась?

Она вспоминала Акинфия. Вспоминала уже без гнева и без обиды. Его сильные руки, его большое тело, его улыбку и смех… Мелкие привычки, которые замечала только она одна: как он скребёт скулу, когда размышляет, как рычит, когда умывается, как подтыкает подушку под щёку, как после трапезы по старинке сгребает хлебные крошки в ладонь, как тайком от всех грызёт — прости господи! — сырые луковицы, как нравится ему ходить босиком и чтоб не стелили на пол в покоях никаких ковров или половиков…

Но дело, конечно, не в половиках и луковицах… Акинфий всегда что-то затевал, всегда был полон каких-то намерений, плёл какие-то интриги, кого-то к чему-то склонял, уговаривал кого-то, подкупал, боролся, что-то искал, злился в поражениях и тискал её, Невьяну, от избытка радости в победах. Он яростно прорубался сквозь беды, не сидел на месте, кипел, что-то строил, орал на дураков. Его жизнь катилась с грохотом свершений, он созидал, ему мало было того, что есть, — он всегда хотел чего-то ещё, чего-то нового. Он лепил мир вокруг себя, как Творец, вот только седьмых дней не признавал.

И Невьяна заплакала, выщипывая пальцами конопатку меж брёвен. Что она наделала? На что себя обрекла? Савватий — он хороший, он добрый, он верный, однако что сверх этого? Как ей жить с Савватием? Печку топить да молиться, пока её годы бесполезно ускользают мимо?.. С Акинфием её несло по стремнине, вертело, бросало на камни, и всё было не напрасно, всему был итог: заводы, рудники, пристани, солеварни, рабочие деревни в нетронутой тайге… Земля преображалась! Но с Савватием ничего такого ей не увидеть, не лететь по стрежню, разбивая встречные скалы, а только Псалтырь читать. Душа выцветет, иссякнет, пересохнет, умрёт… И пускай у Савватия правда, а у Акинфия — грех, его грех плодотворный, он жизнь умножает!..

Савватий же в это время сидел в горнице у Кирши.

В печи томились горшки, Лукерья просеивала ситом муку, расстелив на столе тряпицу, а Кирша возился с детьми. Он мастерил куклу для Дуськи: выстругав из дощечки тулово с головой, шнурком привязывал к нему ручки-палочки. Пятилетняя Дуська замерла возле его колен, стискивая лоскут — будущий сарафан для куклы, и заворожённо смотрела на работу батюшки. Семилетний Ванюшка стоял на лавке и держался за плечо Кирши, а с другой стороны, прильнув, сидела старшая Алёнка.

— Мамыньке дитя, Дусеньке котя! — приговаривал Кирша.

— А мне саблю выстругай! — попросил Ванюшка.

Кирша повертел куклу, разглядывая.

— Давай ей личико углём нарисуем, — предложил он Дуське.

— Давай! — прошептала Дуська.

— Глазищи злющие и зубищи острющие, как у мамыньки!

— Я вот тебе скалкой по башке нарисую, — от стола пообещала Лукерья.

— Мамка доблая! — несогласно крикнула Дуська.

— А как назовём твою подружку? — не унимался Кирша.

Дуська открыла рот от сложности задачи.

— Давай Калибасья Мокросоповна назовём, — важно сказал Кирша. — Или Забубенция Дудукишна! Или Брюханида Чирикильевна!..

Дуська растерянно теребила свой лоскут.

— Таких имён-то нету, тятя! — засмеялась Алёнка.

— Маса! — придумав, закричала Дуська. — Она Масынька!

Савватий дождался, когда Лукерья вынет из печи горшок для него и завернёт в полотенце, чтобы донести горячее.

— Когда женишься-то, бирюк? — вздохнула она. — Хочешь, вдовицу тебе хорошую подыщу? Знаю парочку, а ты мужик справный. Чего маяться?

— Да как бог решит, Луша, — ответил Савватий, перехватывая горшок.

…Невьяну он увидел у печи. Невьяна подбросила дров.

— Вот поужинать тебе, — Савватий пристроил горшок Лукерьи на стол. — А мне пока некогда… Надо идти.

— Куда? — тускло спросила Невьяна.

— Я ведь от намеренья своего не отрёкся, Невьянушка…

Савватий распахнул сундук, вытащил мешок и принялся как попало запихивать в него всё, что находилось в сундуке: и новую одёжу, и старую, и разное тряпьё. Невьяна наблюдала за Савватием с недоброй тревогой.

— Что ты делаешь?

Савватий распрямился.

— Я догадался, как мне демона одолеть, — честно сказал он.

— Как?

Савватий не желал ничего скрывать.

— В подвале башни плавильный горн устроен. Я тебе о нём говорил. Пламень в горне — дверь для демона. И я её закрою. Погашу горн.

Невьяна молчала. Лицо её побледнело.

— Через подвал подземная речка по жёлобу пропущена. Она-то мне и поможет. Я затоплю подвал вместе с горном. Вода против огня. Никакой пламень не сумеет под водой гореть. Вот мой способ демона замуровать.

Способ Савватия поразил Невьяну своей ясностью, и Невьяна уже ни на миг не усомнилась: Савватий добьётся победы. И тотчас душа вздыбилась в мучительном несогласии. Нет, не надо этого! Потеря демона станет для Акинфия самым предательским и беспощадным ударом! Пускай у неё, у Невьяны, с Акинфием всё развалилось, но разрушать его надежды — чёрная, окаянная неблагодарность!

— Зачем тебе оно? — с угрюмой силой спросила Невьяна. — Я же теперь с тобой! К чему всё прочее?

Савватий грустно улыбнулся:

— А что изменилось, милая? Акинфий по-прежнему будет людей в домну бросать. И я хочу эту пагубу прекратить. Я-то в бога верю, не в демона.

Невьяна растерялась. Она не знала, что ответить. Мягкий, уступчивый и незлобивый Савватий внутри был твёрд, как железо. Как Акинфий Демидов.

— Ты отомстить рвёшься?

— Нет, — Савватий покачал головой. — Мне Демидов зла не причинял.

— А ежели… — Невьяна запнулась. — Ежели я попрошу тебя не ходить?

Савватий смотрел ей в глаза.

— А ежели я попрошу тебя ключи от подземелья мне отдать?

Во время ссоры с Демидовым он заметил, что кольцо с ключами висит на «рудной пирамиде», на фигурке рудокопа. А потом оно исчезло.

Невьяна ничего не сказала, но по её лицу потекли слёзы.

Савватий не обманывал себя: уже нет той гордой девчонки, которую он полюбил много лет назад. Долго ли длилась их радость? Не дольше лета над Святочным покосом… А потом годы и годы Невьяна жила с Акинфием и расцвела при нём, и вместо девичьей зажглась женская любовь: истинная, требовательная, полновластная — к Акинфию. И былого не вернуть.

— Я не ведаю, Невьянушка, суждена ли доля нам с тобой, — сказал Савватий. — Но свои дороги нам обоим до конца пройти надобно. А там дальше уж как бог даст. Авось и помирит. Авось соединит.

Глава восемнадцатая

«Ведомство Демидова»

То и дело заступая с тропинки в глубокий снег, Кирша и Савватий шли по пруду в обход острожной стены. Они тащили длинную лестницу, точнее две лестницы, крепко связанные в одну. Впереди вздымалась Невьянская башня. В мутной темноте этой облачной ночи башня казалась дымчатой.

— Ух, Савка, и упрямый же ты!.. — пыхтел Кирша. — По бороде — Никола, по зубам — собака… Из-за тебя меня Акинфий под батоги швырнёт!..

Савватий молчал. В который уже раз он разглядывал башню Демидовых — и, похоже, начал понимать её. Башне будто бы не хватало высоты мира: она упёрлась «молнебойной державой» в небо, как в потолок, и покосилась.

Конечно, причины уклона были очевидны: подземные воды, непрочная почва, тяжесть каменной громады, всё такое. Однако не в этом дело. Завод был механизмом: он действовал по своим нерушимым законам, по разуму, прямолинейно. Приложили силу — получили работу, ударили — прогнулось, нажали — сдвинулось, если где-то прибавилось, то где-то убавилось. Любому напору соответствовало такое же сопротивление, любому толчку — такая же отдача. Око за око, как в Ветхом Завете. Награда за жертву, как у язычников.

А Господь словно бы сказал: нет, не так. Мир, который я создал, не машина. Он куда сложнее. Он зиждется не на обмене равного на равное. В нём важнее всего милосердие, когда благо даётся человеку не по заслугам. И в нём людям заповедано прощать, когда согрешивших избавляют от кары. А машина не может не воздавать должное, не может не возвращать взятое, она не умеет прощать и быть милосердной. Потому в назидание заводам — всем, не только Невьянскому, — Господь наклонил башню. Он пояснил: нет в мире никакого равновесия, иначе не будет превосходства добра. И священного страха перед победой зла тоже не будет.

У крыльца башни горел костёр, возле него топтались двое караульных — парни из числа Артамоновых «подручников». Красные всполохи озаряли наглухо заколоченные арки гульбища и толстую дверь с амбарным замком. Савватий и Кирша осторожно подобрались к той стороне башни, что была обращена к пруду. Эту сторону караульные не видели.

— Может, в окно протиснешься? — прошептал Кирша.

— Там рамы толстенные и стёкла… Выбивать — звон да треск. — Савватий задрал голову, оглядывая стену снизу вверх. — Я лучше путём Катырина…

Михайла Катырин — точнее демон, который вселился в мастера, — влез на башню прямо по кирпичной стене, потом по крыше палатки до гребня, потом по столпу до галдареи на ярусе курантов.

— Ты ж не демон, Савка.

— Зато я с лестницей.

— А как обратно?

Савватий пожал плечами:

— Прежним путём и сбегу.

Они бережно приставили к стене лестницу — её жердины торчали выше зубьев на краю тесовой кровли палатки. Кирша придирчиво потряс лестницу: крепко ли? Савватий поправил на спине пухлый мешок с тряпьём.

— Ну, шёлк не рвётся, булат не гнётся, золото не ржавеет, — вздохнув, сказал Кирша. — Ни пуха ни пера тебе, Савка!

Они обнялись. Затем Кирша пошёл к углу гульбища — к сторожам.

Хватаясь за перекладины, Савватий быстро полез вверх. Слева и справа проплыли тёмные окна в чугунных рамах; на плоских выступах-«лопатках» бугрились заиндевелые чугунные шайбы с отогнутыми концами тяг. Поясок кирпичных кружев, забитых льдом; ступенчатые кирпичные опоры карниза — «сухарики»; сам карниз… Перекинув ноги, Савватий с лестницы сполз на неширокое крыло кровли. Слава богу — слежавшийся снег держал прочно.

А Кирша вышел к «подручникам», греющимся у костра.

— Кукуете? — улыбаясь, спросил он.

— Чего шляешься тут? — сварливо ответил один из караульных.

— Дык праздник же! — простодушно засмеялся Кирша.

Он изображал самого себя под хмельком: дело привычное.

— Какой ещё праздник, дубина? До Крещенья неделя!

— И-эх!.. — Кирша заплясал на месте, вроде как радуясь, что принёс добрую весть. — Сторожите неведомо кого, а у самих меж глаз деревня сгорела! Акинфий-то Никитич демона поймал!

— Какого демона? — опешили караульные.

— Лихого! Который по невьянским огням мотался! Вот его!

— Да ну? — не поверили парни. Про демона они, понятно, слышали.

— Вы не заводские, не знаете, а мы знаем! Демидов этого беса в доменну печь законопатил! Будет на нас горбатиться! Вот мы, работные, и гуляем!

Парни изумлённо переглянулись.

Кирша вытащил из-за пазухи бутылку и кружку.

— Выпьете со мной? — хитро подмигнул он. — Глоточек в холодочек!

Парни заколебались.

— Игуменья за чарку, сёстры за ковши! — ободрил Кирша.

Он отвлекал «подручников», а Савватий карабкался всё выше и выше.

Положив лестницу в снег на скате кровли, он без затруднений вылез на гребень палатки. Отсюда словно разомкнулось во все стороны объёмное, полное мрака пространство вокруг башни. Горела рассыпь окошек в конторе и господском доме; костёр у крыльца отбрасывал широкий багровый отсвет на истоптанные сугробы; вдалеке, за плотиной, светился железный теремок колошника на домне. Савватий подумал: если до полночи он не погасит родовой пламень, Шуртан сможет сам сбежать в домну и спастись. Домна будет работать до лета, до страды, и до лета Шуртан проживёт безопасно. А за эти месяцы Демидов придумает, как ему сохранить демона и дальше.

Савватий втащил лестницу к себе и, стоя на гребне крыши, с трудом поднял её. Лестница качалась над ним в высоте под собственной тяжестью, выворачивая руки; Савватий еле её удерживал. Наконец он попал концами жердей на ограду галдареи, и лестница замерла, будто взнузданная лошадь. Савватий подёргал её, проверяя надёжность. Путь наверх был построен.

Савватий поднимался по ступенькам, и с каждым движением словно бы обрывались какие-то нити, связывающие его с землёй, с твердью, с жизнью. Лестница прогибалась. Савватий ощущал себя подвешенным в зияющей и холодной пустоте. Трудно было отнимать руки от перекладин, хотелось замереть и не шевелиться. Чтобы не поддаться страху, Савватий смотрел только перед собой и видел бесконечные и одинаковые кирпичи кладки.

Сверху выплыл массивный карниз — опора галдареи, и Савватий с неимоверным облегчением вцепился в чугунную ограду. Ещё несколько последних движений — и он перевалился в сугроб на балконе. Успокоив дыхание, встал на ноги. Душу отпускало. Башня плыла над заснеженным полночным Невьянском, и он плыл вместе с башней как на корабле: избы, печные трубы, дымы, подворья, улицы, проулки, площади, линия острожных стен, крыши господского дома и конторы, плотина, завод, плоскость пруда, гора Лебяжка… Всё заняло свои места, всё обрело незыблемость. И башня тоже была незыблема, хоть и падала уже много лет. И решимость вернулась.

Савватий отворил дверь и вошёл в часовую камору. Жизнь мгновенно преобразилась, стала привычной и знакомой, будто он пробудился и подъём по стене башни оказался безумным и диким сном. Поблёскивали изморозью окна в переплётах, поблёскивал механизм курантов, щёлкали шестерни, спокойно и мерно клацал маятник в шахте. Но дело оставалось делом.

Савватий ободрал холстину, которую совсем недавно приколотил на дверь вместо разбитых стёкол: ещё пригодится. Холстину он запихал в свой пухлый мешок, а мешок снова повесил себе на плечи. Теперь — вниз.

* * * * *

Мощный столп Невьянской башни — четверик — был разделён на три яруса дощатыми настилами, лежащими на балках. Верхний ярус называли Слуховой палатой. Едва Савватий ступил на деревянную лестницу, что спускалась из часовой каморы в Слуховую палату, лестница вспыхнула.

Огонь появился из ниоткуда и сразу устремился вверх по боковинам и ступеням, заскочил на перила, проворно разбежался по доскам пола. Палата ярко осветилась. Языки пламени изгибались и плясали, вырастая всё выше. Треск отражался от свода и умножался эхом, перекатываясь от стены к стене.

Савватий отпрянул — откуда пожар?.. А потом почувствовал, что воздух не прёт наверх, клокоча и опаляя лицо, что дыма нет, что искры не жалят и сам огонь тоже не обжигает… Это был призрачный, ложный огонь — один лишь облик. Такое же призрачное пламя Савватий видел в каземате, в плавильном горне. Демон Невьянской башни понял, что к нему идёт человек, идёт, чтобы лишить его воли, и метнулся навстречу, желая остановить врага.

Савватий двинулся прямо в слепящее зарево. И огонь начал уклоняться от него, ускользать со змеиной гибкостью, чутко освобождать дорогу. Демон не имел силы, пока не прозвенели колокола курантов, он мог только пугать. Но пугал очень убедительно: бестелесное пламя угрожающе клубилось перед Савватием, бросалось в лицо, как зверь, обвивалось вокруг ног. Доски лестницы трещали, словно готовы были проломиться в любой миг.

Сквозь дремучий огонь, как сквозь непролазную урёму, Савватий сошёл в Слуховую палату и повернул к лестнице дальше, на средний ярус столпа. Охваченная заревом лестница была чиста — но, преграждая путь, на ней стоял старый мастер Катырин, сгоревший в башне пять дней назад; Савватий сам в часовой каморе поднял с пола его нательный крестик.

— Не делай того, Савка, — глядя исподлобья, угрюмо сказал Катырин.

У Савватия волосы шевельнулись — говорить с мороком!.. С демоном!..

— Ты умер, Михал Михалыч…

Савватий наступал, а Катырин пятился вниз по лестнице, плыл.

— Дак я тогда всё и понял, Савка…

— Что ты понял?

— Гришку понял Махотина… Царь-домну его… Работу нашу…

Савватий упрямо теснил мёртвого старика.

— Нельзя нам демона истреблять! — убеждал Савватия Катырин. — Не наше это правило!.. Коли есть такая сила — надо в оборот её брать! Так на заводах положено! Всё берём на претворение! Реки, недра, леса, ветра!.. И демонов тоже берём, из всего пользу извлекаем!..

— Не отпели тебя по-божески, — ответил Савватий, — вот и в плену душа.

Мёртвый доменщик не мог задержать его даже ненадолго. Савватий сошёл на средний ярус и повернул к последней лестнице четверика.

И тут уже народу было полным-полно, как в храме на службе. Савватий обмер… В толпу смешались и живые, и мёртвые, и все глядели на Савватия, и Савватий знал их всех, и все они враз говорили — гомон затопил палату:

— Нас неволей не принуждают! Никто нас не гонит! Сами хотим! Мы сами такие! Сами заводу жизнь отдадим! Воля наша, Савка! Без принужденья мы! Заводские мы! Неволи нет! Демон — завод наш! Нельзя иначе! Такие мы! Не трожь демона! Мы в радости! Труды — наша вера! Железны души мы!..

Савватию казалось, что он сходит с ума. Призраки толклись перед ним, перемешиваясь друг с другом. Призрачный Акинфий Демидов униженно кланялся, прижимая руку к сердцу. У Татищева шевелилась шляпа — на голове отрастали рога. Слепой Онфим широко и жутко улыбался, и половина головы у него съезжала набок. Гаврила Семёнов, истончаясь, вытягивался, как дерево, и раскачивался. Двоился и дрожал, точно отражение в воде, Леонтий Степаныч Злобин. Никиту Бахорева корёжило, из него лезли какие-то рычаги. Старый оружейник Евсей Мироныч суетливо мелькал в толпе, обгорелый до костей, до дыр, подобно ветхой тряпке. К Савватию сунулся Кирша и зашипел, словно кот, дохнув пламенем. Ворочался Гриша Махотин: его раздувало, выпучивая то горб, то плечо, то брюхо. Приказчик Степан Егоров раззявил огромную, как у домны, пасть. Плясал Ваньша, подмастерье Савватия, похожий сейчас на беса с собачьей мордой…

Савватий закрыл лицо руками и пробирался по памяти. Где она, дверь из столпа?.. Савватий нашарил кованую скобу и потянул на себя.

Под высокой кровлей палатки его обдало холодом. Темнота. Вокруг — ни души, ни звука. С железных стропил свисают ледяные сосульки. Савватий был мокрый от пота, будто выскочил из бани. Из адской бани с чертовщиной.

Он пересёк пустое гулкое пространство и через ограждение глянул вниз, на гульбище. Там тоже никого. На винтовой лесенке Савватий помедлил, схватившись за жгучие от стужи перила, и выровнял дыхание: от крутых оборотов закружилась голова, а из памяти опять полезли призраки.

По гульбищу Савватий двигался осторожно, стараясь не шуметь. Дверь наружу багрово светилась щелями — там, у башни, горел костёр караульных. Голоса Кирши Савватий не услышал: значит, Кирша исполнил свою задачу — отвлёк «подручников» — и ушёл от греха подальше. Савватий тихо отворил дверь в двойную горницу. Весь его путь сквозь башню сверху вниз состоял из чередования дверей и лестниц, дверей и лестниц…

Савватий едва не застонал. Посреди горницы его ожидала Невьяна. Такая, какой Савватий и увидел её после долгих лет разлуки: в душегрейке с песцовой оторочкой и с пуховым платком на плечах. Светлое лицо в сумраке и чёрные, внимательные глаза. Конечно, это был демон, однако рассудок уже пошатнулся, и Савватия тянуло поверить, что перед ним подлинная Невьяна.

— Савушка… — негромко окликнула она.

Савватий стряхнул со спины мешок с тряпьём, стащил армяк и бросил его на пол. Не глядя на Невьяну, он принялся укладывать в армяк поленья, что валялись возле печи. Поленья будут нужны в каземате…

— Я знаю, ты добрый, ты людей спасти хочешь, чтобы не погибали они ради заводов… Но что же ты как дитя-то малое на судьбу обиделся?

Савватий молча увязывал узел с дровами.

— Так мир устроен, Савушка. Таков порядок вещей. За все свершения всегда людьми заплачено. Ничто народам даром не даётся…

Савватий продел в узел кочергу. Кочерга тоже будет нужна.

— Цари на войнах павшими солдатами поля устилают… Церковь селения «выгонками» опустошает… А заводы трудами свою жертву принимают. Не нами оно предустановлено. Роптать — напрасная трата души…

Савватий снова навьючил на спину пухлый мешок, поднял кочергу с узлом — уложенными в армяк дровами. Отворачиваясь, он обогнул Невьяну и направился к дверке, за которой лестница вела в подклет башни.

За дверкой снова стояла Невьяна.

Савватий слепо и упрямо двинулся вперёд, глядя под ноги на кирпичные ступеньки. Громоздкий мешок и неудобный узел шаркали по стенам тесного прохода. Куда делась Невьяна, Савватий не знал.

В подклете скопился густой мрак. Савватий сбросил ношу и, присев, начал нащупывать чугунную плиту, под которой располагался лаз в подвал. Пальцы попали в нужную выемку на плите. И вдруг над Савватием словно затлел слабый свет. Демон не унялся: рядом опять появилась Невьяна.

— Прости, Савушка, что не сберегла любви к тебе… — зашептала она. — Так уж судьба повелела, сердцу не прикажешь… Акинфий на твоё место заступил, и ничего мне тут не изменить… Прости…

Подцепив кочергой, Савватий выворотил и оттащил плиту. В кирпичном углублении чернели квадратная чугунная рама и чугунная крышка люка с толстым кольцом. Савватий взялся за кольцо и с натугой вытянул крышку. Усилия, с которыми он откупоривал подвал, помогали не чувствовать боли, не вникать в слова призрака — горькие слова, убивающие слова.

— Но ежели ты ещё любишь меня, пощади, милый… Не запирай демона. Запрёшь его — меня Акинфий не примет обратно, ведь для него мы с тобой заодно… Прошу тебя, Савушка, помилуй… Не лишай меня любви. Я перед тобой виновата, но не держи меня в себе и не отнимай у меня Акинфия…

Из проёма люка поднимался слабый отсвет родового пламени.

Савватий скинул в каземат мешок с тряпьём, скинул армяк с дровами — тот внизу распался, и дрова со стуком рассыпались, скинул кочергу — и она звонко лязгнула о кирпичи. Затем Савватий размотал с пояса длинную верёвку. Один её конец привязал к скобе на двери, другой сбросил в люк. Наконец он приподнял и перевернул крышку люка.

Призрачная Невьяна смотрела на его приготовления и плакала.

По верёвке Савватий спустился в проём и, повиснув, одной рукой с мучительным напряжением задвинул за собой крышку — так, чтобы она, звякнув, легла точно в чугунную раму. Кольцо теперь находилось на нижней стороне крышки. Никто не сумеет открыть люк снаружи, в подклете, — не за что уцепиться, всё гладко. Только он сам сможет открыть себе выход, когда будет покидать каземат. Если, конечно, будет покидать его через люк. И если вообще будет.

Невьяна осталась в подклете.

Родовой пламень еле горел, почти не освещая каземат, словно демон не желал, чтобы Савватий хоть что-то видел. Но Савватию и этого слабого света было вполне достаточно. Спрыгнув на пол, он сразу принялся за работу. Он всё уже продумал заранее.

Шумела подземная речка, безмятежно выпадая в кирпичный жёлоб из арки в стене справа; по жёлобу вода утекала в другую арку — слева. Чтобы погасить родовой пламень, надо затопить подвал выше лещади горна. А чтобы затопить подвал, надо заткнуть отверстие водотока. Всё просто. И то, что Савватий притащил с собой, было необходимо для изготовления пробки.

Савватий ловко соорудил большой ком из тряпья и дров и окрутил его верёвкой. Плюхнул этот ком в жёлоб — от ледяной воды заломило руки — и поворочал, пока пробка не пропиталась насквозь. Потом натуго затянул ком верёвкой и сунул в левый арочный проём. Не такой уж он был и большой, этот проём: мокрый свёрток туда не влез. Савватий с силой упихал его, умял и утрамбовал мокрую пробку кочергой. Подземный ручей будто подавился: его горло пережало, и вода в жёлобе начала быстро прибывать.

Демон понял замысел Савватия. Подземелье мгновенно осветилось. Демон взревел. Мохнатые огненные шары заметались от стены к стене: демон словно заколотился — в ужасе или в предсмертном бешенстве.

— Убери! Убери!.. — завопило и завыло со всех сторон.

Савватий только ухмыльнулся.

У него имелось ещё одно дело, последнее. Захватив кочергу, он по ступенькам поднялся к двери в подземный ход и на распор прочно вбил кочергу между стен. Теперь дверь нельзя было открыть. Тот, кто захочет попасть в каземат через подземный ход, должен будет изрубить дверь в щепки. За это время Савватий успеет сбежать через люк в своде.

Савватий сел на ступеньки тут же, у двери. Жёлоб уже переполнился, и вода хлынула на пол. Демон всё метался, но Савватий его будто и не видел. Он сидел, ждал, когда вода затопит горн, думал о своей жизни, и по лицу его проносились всполохи призрачного света. Он чувствовал себя бесконечно одиноким и никому не нужным.

Сегодня он потерял Невьяну во второй раз — и уже навсегда. И от любви судьба оставила ему не сожаление об утрате, не печаль по счастью, которое не расцвело, и не добрую память о былом, а упрямую ненависть к демону.

* * * * *

Что было в Акинфии? Созидание. Слепое и дикое, словно сила природы, необоримое, порой и безжалостное, и преступное, но созидание. А что было в Савватии? В общем, ничего. Только совесть — эдакое рукоделие бога. Однако в грешном дольнем мире она — как поторжная кузница, а не горный завод…

Стрекотал сверчок, мерцали последние угли в печи. Полутёмный дом Савватия казался Невьяне могилой, в которой её похоронили заживо. В которой она сама себя похоронила. Здесь, в Невьянске, на неё будто нашло наваждение: ей помстилось, что жизнь начинается заново, и она, не понимая обмана, вдруг стала требовать от Акинфия того, чего никогда не требовала в Питербурхе… И всё завершилось горницей Савватия.

А демон — страсть Акинфия?.. Невьяна сжала кулаки от гнева на себя. Разве там, в Питербурхе, борьба с братом за Тульский завод, а потом и сговор с графом Бироном не были такой же страстью Акинфия, как здесь — демон горы Благодать? У Акинфия всегда какие-то страсти. Всегда демоны. Такой уж он яростный человек. Или принимай его с демонами, или уходи. Но уходить Невьяна не хотела. Жизнь без созидания — пустыня, смертная тоска.

И плевать, что демон несёт зло. Демон очень нужен сейчас Акинфию. И она, Невьяна, поверив давно отгоревшей любви, совершила ошибку, потому что Савватий Лычагин уничтожит демона. Акинфий ещё сможет простить измену — он смотрит в суть, он видит главное, а вот истребление демона он не простит. Значит, надо остановить Савватия, иначе ей не вернуть Акинфия.

Невьяна поднялась и схватила свою шубейку.

Чёрная ночь и белые сугробы… От мороза тотчас перехватило дыхание. Амбары, заплот, калитка, щеколда, неразметённая улица вдоль бревенчатой стены острога… Невьяна едва усмиряла себя, чтобы не побежать со всех ног.

Караульные, зябнущие в воротах, узнали её и пропустили без спроса. Невьяна двинулась через Господский двор напрямик. В безлунном мраке над заснеженным двором вздымалась смутная громада наклонившейся башни. Где-то в высоте растворились и вечно беспокойная «двуперстная ветреница», и колючая звезда «молнебойной державы». Невьяна поглядела на башню — и заметила лестницу на крыше палатки; лестница утыкалась в балкон галдареи. Так вот как Савватий попал внутрь… А сторожа у костра, простодыры, даже не почуяли суеты у себя над головами!..

Невьяна взлетела на Красное крыльцо. Господи, какая тугая и тяжёлая дверь… Из сеней дохнуло знакомым теплом щедро прогретых демидовских покоев. Но перед Невьяной внезапно вырос Онфим.

— Не велено пущать! — проскрипел он.

Невьяну будто окатили помоями: совсем недавно она считалась здесь хозяйкой, а сейчас её прогоняли как нищенку. Лицо у Невьяны полыхнуло от оскорбления и ярости, но Онфим был слеп. Невьяна взяла себя в руки.

— Позови Акинфия Никитича, — спокойно потребовала она.

— Занят хозяин. У него охвицер. А тебе у Лычагина место.

Невьяна сцепила зубы. Отбросить бы прислужника с пути, кинуться наверх по чугунной лестнице… Онфим уловил порыв Невьяны и осклабился — ну давай, давай! Вот позорище будет: блудная баба рвётся покаяться…

— Савватий хочет затопить каземат и погасить горн, — сказала Невьяна. — Ключи у меня были, но я их не отдала.

Она вынула из кармана кольцо с ключами.

Онфим молча протянул руку на звон.

— Только Савватий всё равно уже в башне. Снаружи по лестнице залез.

— Доложу хозяину, — неохотно пообещал Онфим. — Уходи.

— Уйду, — согласилась Невьяна. — А ты поспеши, или демона лишитесь.

В изуродованной роже Онфима ничего даже не дрогнуло. Онфим ждал, пока Невьяна не уберётся из сеней. Невьяна развернулась и толкнула дверь.

Она не думала, что всё получится вот так бессмысленно и отчуждённо… Что не удастся встретиться с Акинфием, когда можно хоть как-то показать ему, что она признаёт свою вину, что жалеет о своих делах…

А слепой Онфим из сеней направился не в покои Акинфия, а в людскую горницу. Там сидели Артамон с «подручниками». Артамон курил короткую солдатскую трубку, задымив всю палату до грязного свода; парни, скучая, играли в зернь — по очереди трясли стаканчик и сыпали на стол костяшки.

Онфим выложил перед Артамоном большой кованый ключ.

— Лычагин — вор, — сообщил он. — В башню забрался. В подвал. Ежели сей же миг его оттудова не выдерешь, быть беде. Не мешкай.

— Нам здесь торчать велено, — лениво ответил Артамон.

— Что я говорю, то хозяин говорит. Не спорь со мной, служба.

Артамон прищурился на Онфима, оценивая приказ.

…Невьяна спустилась с Красного крыльца и отошла по дорожке на несколько шагов, чтобы разглядеть в мутной тьме бланциферную доску башенных курантов. Латунные стрелки чуть поблёскивали. Половина одиннадцатого… Акинфий хотел забрать демона в полночь. Видимо, в полночь демон обретает волю. Успеет ли Савватий исполнить свой замысел до полночи?.. Даже не верится, что внизу, под каменной тушей башни, сейчас кипит борьба между водой и огнём, между человеком и демоном. Безмолвная башня не выдаёт своих тайн.

Внезапно дверь господского дома со стуком отлетела в сторону, и с крыльца друг за другом скатились на двор «подручники» Артамона. Они были в кафтанах — даже зимнюю одёжу им надеть не дали. Ругаясь, они устремились к башне, и там у костра переполошились караульщики. За парнями широко шагал Артамон с трубкой в зубах. Невьяна поняла: гвардия Акинфия метнулась доставать Савватия через подклет. Онфим не пожелал открыть Артамону подземный ход. Подземный ход — он для хозяина.

Жар ударил Невьяне в лицо, и она сдвинула платок с головы. Её замысел исполнялся. Свора спущена с привязи. Возможно, тем самым она, Невьяна, обрекла Савватия на смерть. Но жалости к нему почему-то не было. Савватий Лычагин в жалости не нуждался. Он по собственному почину объявил войну и демону, и Демидову, а Невьяна лишь выбрала сторону.

Артамон отомкнул замок, и «подручники» вместе со сторожами исчезли на заколоченном гульбище. На истоптанном снегу впустую горел брошенный костёр. Невьяну тоже повлекло к башне. Словно спрашивая разрешение, она окинула башню взглядом — от сугробов под стенами до шпиля с «державой» и «ветреницей». Тонкая линия лесенки соединяла гребень кровли с выступом галдареи. Да, путь у Савватия был дерзким, жутким… Савватий вскарабкался на пугающую высоту — к часовой каморе… К часовой каморе…

Невьяна не могла не вспомнить о том свидании возле курантов… Луна светила сквозь кружево изморози на окнах. Башня могучим взмахом подняла их с Савватием над миром, словно бы сказала: только в небе вам ещё можно быть вдвоём. Но недолго, недолго. Ваш срок до мгновения точно отсчитает неумолимый маятник. Вы не обманете ни себя, ни судьбу… А Савватий тогда всё-таки чуть-чуть подвинул божье условие — перевёл стрелки часов назад. Отколол от вечности несколько лишних минут счастья.

Невьяна приблизилась к башне, а затем осторожно взошла по ступеням крыльца на гульбище. Дверь в двойную горницу была распахнута. Невьяна едва не запнулась о чугунный порог. В дальней части горницы в стене чернел узкий проём; сквозь него снизу, из подклета, доносились злые голоса:

— Да как же её поддеть-то, Артамон Палыч? Легла, стерва, будто влитая! Клещи какие-то нужны, или крюк, или кувалдой всё вокруг размолотить!.. Лычагин там всё одно что в крепости засел!.. Чего делать-то?..

— Шуруйте на завод за клещами или за крюком, бестолочи! — рявкнул в ответ Артамон. — И живее шевелитесь, время поджимает!

Из проёма в стене вылетели два «подручника» и, не заметив Невьяну, кинулись к двери. Внизу, в подклете, что-то отчаянно лязгало.

Невьяна поняла, что Савватий сумел преградить доступ к себе в подвал и его не взять просто так — лихим нахрапом, с кондачка. Невьяна почему-то ощутила странное злорадство, будто продолжала болеть душой за Савватия. Он истинный мастер, и мордоворотам-«подручникам» с ним не справиться. И пускай в своей судьбе она выбрала не Савватия, всё равно она гордилась им, его умом и упорством. Он ведь даже ход времени для неё изменил…

И Невьяну вдруг осенила догадка. Вот как она может спасти демона!.. Её качнуло от волнения, и она схватилась за чугунную оконницу. Сам же Савватий и подсказал ей всё — той ночью в часовой каморе!.. Ей надо сейчас перевести вперёд стрелки на курантах, и тогда колокола отобьют полночь раньше срока! Последний перезвон освободит демона: чудовище Акинфия вырвется из каземата ещё до того, как вода подземной речки затопит горн, и перенесётся из огня в огонь — из башни в домну!

В мыслях Невьяны мелькнул образ Савватия, и она непокорно тряхнула головой. Горько, что судьба сделала их с Савватием соперниками, но она не уступит, ни за что не уступит, и её победа над Савватием окажется достойной платой за возвращение к Акинфию. И Акинфий примет её жертву.

Невьяна побежала.

* * * * *

С этим офицеришкой, молодым капитанчиком Петером фон Трейденом, Акинфий Никитич не раз любезно раскланивался в личной канцелярии графа Бирона, но бесед никогда не вёл. Капитанчик был какой-то дальней роднёй графу по жене, и не удивительно, что приватную миссию Бирон поручил своему человеку. Фон Трейден притащился из столицы именно к Демидову.

Акинфий Никитич принимал его в кабинете.

— Весьма любопытно у вас! — капитан увлечённо разглядывал кристаллы и штуфы. — Я тоже собрание составляю, не соблаговолите ли продать?

— Своё — не обессудьте, но могу прислать подобных же целый шкап.

— Буду благодарен! — искренне улыбнулся капитан. — Скажу прямо, иметь кюнсткаммер минералов от самого Демидова — большая честь!

— Льстите, милостивый государь, однако же благодарю!

Акинфий Никитич разговаривал охотно, даже излишне охотно: ему надо было чем-то успокоить боль, разрывающую сердце. Пусть привычные дела вернут ему ощущение удачи, правоты и власти над своей судьбой. Пусть уход Невьяны покажется мелкой досадой, ничего не значащим пустяком.

— Однако же вы, полагаю, не за минералами сюда приехали? — Акинфий Никитич направил разговор в нужную сторону.

— Разумеется, — подтвердил фон Трейден. — Изволите, так перейдём?..

— Я готов, — кивнул Акинфий Никитич.

— Его сиятельство интересуется делами под горой Благодать. Реляции господина Татищева вызывают сомнения. Каково там подлинное положение?

— Не ведаю, что Татищев в реляциях пишет, но для двух заводов он уже подыскал угодные места. Весной начнёт стройку, осенью заводы заработают.

— А каковы намерения у вашего племянника Василия?

Акинфий Никитич ухмыльнулся:

— Васька болен. Вряд ли встанет на ноги. Так что на Благодати, опричь казённых, никаких иных заводов не будет.

— Верно ли ваше обещание? — фон Трейден вопросительно поднял бровь.

— Верно, — кивнул Акинфий Никитич.

— Тогда его сиятельству проще будет завершить следствие о заводах Никиты Акинфиевича, да и касательно убийства девицы Татьяны тоже.

— Я за брата платить не буду, — сразу отказался Акинфий Никитич. — Всё на милости графа. Что порешит, то и приму. А как там по мне следствие?

— Граф — человек слова. Штраф по вашим недоимкам сократят вчетверо.

Акинфий Никитич почувствовал удовлетворение. Привычные и давно любимые дела рассеивали тяжесть на его сердце. Горечь от потери Невьяны отступала, душа расправлялась, обретая прежний свободный облик.

Фон Трейден прошёлся по кабинету и с мальчишеским озорством потрогал фигурку рудокопа на макушке «рудной пирамиды».

— Наиглавнейшим препятствием в осуществлении вашего обоюдного предприятия граф видит господина горного начальника Татищева…

— И я тоже, — вставил Акинфий Никитич.

— В устранении оного граф возлагает надежды на господина Кирилова.

Статский советник Кирилов командовал Оренбургской экспедицией, которая бесславно воевала с башкирцами на Урале южнее горных заводов — «Екатеринбурхского ведомства», которым управлял Татищев.

— Растолкуйте-ка, — попросил Акинфий Никитич.

— Не знаю, достигают ли вас известия, но Оренбурхская гишпедиция близка к полному конфузу. Дикари сожгли Верхнеияцкую пристань, лишив гишпедицию снабжения, а основанная Кириловым крепость Оренбурх есть самое опасное и бесплодное место и отнюдь не российская Батавия, как заверял господин Кирилов. Никакого торга с Индией там и на тысячу вёрст не намечается. И пристань, и Оренбурх потребно возводить заново.

— А Татищев тут при чём?

— Господин Татищев подверг гишпедицию суровому осуждению. Он прислал в Сенат прошение о защите своего ведомства от башкирцев, недальновидно возмущённых Кириловым: якобы теперь надобно построить ещё одну линию крепостей от Яика до Шадринского острога и учредить на оной некое Исетское казачье войско. И граф Бирон склоняет императрицу к мысли, что лучшая государственная польза — перепоручить гишпедицию самому Татищеву. А на его место назначить обер-берг-гауптмана Шёмберга.

— Ловко! — оценил Акинфий Никитич.

Фон Трейден скромно опустил глаза.

— Граф готовит важные перемены. Горные заводы будут извлечены из управления Коммерц-коллегии и отданы новообразованному Берг-директориуму, а оный и возглавит барон Шёмберг.

— Ну, мне-то хрен редьки не слаще, — хмыкнул Акинфий Никитич.

— Ошибаетесь, — лукаво улыбнулся фон Трейден. — И весьма изрядно.

Капитан принёс с собой большой бумажный рулон. Вежливо сдвинув «рудную пирамиду» на край медного стола, он развернул широкий чертёж.

— Дабы не отягощать Берг-директориум излишними обязанностями, граф Бирон подразумевает создание второго ведомства горных заводов, равного по правам первому — Екатеринбурхскому. Сиё ведомство на оной ландкарте означено как «Ведомство Акинфия Демидова».

Акинфия Никитича будто прострелило молнией. Он впился взглядом в чертёж. Да, вот они — две небывалые горнозаводские державы: казённая и демидовская! Нарисованные тушью реки, озёра, леса, горы, слободы, заводы!.. Даже батюшка Никита на патрете изумлённо заломил бровь.

Акинфий Никитич забыл обо всём — о Невьяне, о демоне, о недоимках и прочих неурядицах. Господи, это какая же силища, какая воля — собственная страна!.. Пускай Шомбер с Бироном загребут себе хоть десяток Благодатей — зато у него, Акинфия Демидова, будет дымить трубами и греметь молотами настоящее царство, куда никому не дозволено соваться!.. Бирон и Шомбер всё равно разорят татищевские заводы и спихнут обратно в казённые руки. Алчному Сенату и глупой государыне от Демидова, кроме денег, ничего не нужно, и Акинфий Никитич потом выцарапает Благодать из казны, умножая свою державу! Свою личную! Такую, в которой только его, Акинфия, земля, только его люди, только его небосвод, только его бог!..

— Ныне граф готовит проэкт указа государыни о вашем «Ведомстве», Акинфий Никитич, — продолжил фон Трейден, — и в оном указе определяет кондиции ваших полномочий. Иные из них неотъемлемы и очевидны, а иные требуют вашего пояснения для графа. За ними-то я и прибыл к вам.

Акинфий Никитич с трудом вернулся мыслями к фон Трейдену:

— Говорите, господин капитан.

— Ежели быть точным, таковых кондиций четыре. Возвратное включение в ваше «Ведомство» заводов на Алтайских горах, изъятых в казну капитаном Татищевым. Запись в ваше крепостное владение беглых раскольников, кои сами объявят себя властям. Переход в ваше крепостное владение вольных до сей поры тружеников на ваших заводах. И обложение податями не по числу пудов изготовленного металла, а по числу печей, что есть подобие винным и прочим откупам империи. По сим четырём кондициям, Акинфий Никитич, граф ожидает от вас сообщения о денежной протекции его сиятельству. Коли ваша благодарность удовольствует графа своей щедростью, то кондиции будут утверждены указом государыни в искомой полноте своей.

Бирон вымогал новую взятку, понял Акинфий Никитич. И он, конечно, эту взятку даст. Мало будет Бирону — ещё добавит. Бирон ведь не разумеет, что Акинфий Демидов обретёт не крепостных и не послабление в податях, а первенство в человечестве, потому что горные заводы есть главная сила грядущего. Бирон не слышит, но уже повсюду грохочет и звенит железный век, божий мир превращается в машину, и править будут железные души.

— Тогда завтра я жду от вас письма его сиятельству, — завершил фон Трейден. — И для себя за услугу осмелюсь напомнить вам про кюнсткаммер минералов. А теперь дозвольте откланяться, час уже поздний.

В голове у Акинфия Никитича всё плыло и сверкало, но он сам открыл капитану дверь кабинета.

Через советную палату, с лестницы и снизу, из сеней, до него донёсся какой-то непривычный шум: топот, взволнованные голоса дворни и стук. Акинфий Никитич с удивлением вспомнил, что у него есть и обыденная жизнь — дом, контора, завод, работники, Невьянск… А снизу, из сеней, вдруг долетел истошный вопль:

— Башня!.. Башня горит!..

* * * * *

Онфим снял замок, вынул крюк из петли, а дверь в каземат всё равно не открылась — она упёрлась в кочергу, вбитую Савватием поперёк прохода.

— Лычагин, отвори! — прохрипел Онфим в узкую щель.

Савватий его, конечно, слышал. Со своей стороны он крепко прижимал дверь плечом. В каземате мелькал и вспыхивал свет: это бесновался демон. Из жёлоба вытекало сразу несколько потоков; каземат затопило уже по колено, однако плита лещади ещё оставалась выше уровня воды, и родовой пламень горел, как и прежде. В воздухе плавала сизая ледяная дымка.

— Я топором дверь в щепу разнесу! — глухо пообещал Онфим.

Савватий не ответил.

Сверху донеслись удары по чугунному люку. Демон мгновенно вихрем собрался под сводом — так собака вертится у ворот, за которыми стоит хозяин. А потом перед Савватием повисла огненная голова рогатого козла. Она безумно вывернулась как-то набок, словно козёл смотрел только одним глазом. Савватий увидел узкий, кошачий зрачок демона, пылающий тьмой.

— Ты в ловушке, дурак! — торжествующе выдохнул демон. — В башне — Артамон, в подземелье — Онфим! Беги, покуда слепец за топором ушёл!

Холод подземной воды пробирал Савватия до костей, зубы стучали.

— Твоя Невьяна тебя сторожам выдала! — глумился демон.

В полумраке каземата извивалось огромное змеиное тело в чешуе из тусклых вспышек — оно то появлялось в крутом изгибе, то исчезало.

— Я всем нужен, а ты — никому! Беги, покуда не поздно!

— Ты меня уже и пугал, и упрашивал, — сквозь дрожь ответил Савватий. — Теперь искушать задумал? Не надоело? Просто сдохни.

— Ты сдохнешь, а не я! Тебя Онфим убьёт!

— Я сам его убью.

Внезапно демон метнулся по каземату вкруговую: летящий багрянец озарил кирпичные стены, будто они вращались, как в хороводе. Чугунный люк гудел от ударов. Перед Савватием снова появилось козлиная морда.

— Ты не затопишь мой родовой пламень! — заявил демон. — Онфим дверь сломает, и вода в подземный ход потечёт!

Савватий даже засмеялся:

— Я же мастер! Кому ты врёшь? Лещадь ниже порога.

От ярости козлиная морда раздулась вдвое; демон замотал рогами.

— Я самый могучий! — свирепо взревел он. — Я башню выпрямлю!

Савватий не сразу понял, о чём говорит демон. Выпрямить башню?.. Зачем?.. И вдруг всё стало ясно. Ежели покосившуюся башню выпрямить, то лещадь плавильного горна поднимется выше уровня пола в подземном ходе. Вода не зальёт горн — она будет неудержимо убегать в подземный ход.

Савватий бессильно смотрел на демона. Как он помешает этой огненной твари? Никак! Демон отыскал способ спастись!.. Сердце Савватия сдавило отчаяние. Ну почему же ему всегда не судьба? Он не отступал от правды, а всё оборачивается напрасной суетой, обманом и бесполезными потерями.

— Я своё дело доделаю, — сказал Савватий. — А там как бог решит.

Демон победно расхохотался и рассыпался на всполохи. Каземат словно закидало мелкими лепестками пламени: они осели на стенах и своде и тихо впитались в кирпичи, как вода в песок. Теперь сама кладка неровно и тяжко замерцала пятнами, разводьями и завитками — демон вселялся в башню.

А на дверь за спиной Савватия обрушился удар топора.

…Невьяна уловила присутствие демона, когда с крыши палатки по винтовой лесенке взошла на нижний ярус столпа. Она не знала башню так, как знал Савватий, часовой мастер, и пробиралась в темноте почти наощупь. На нижнем ярусе ей почудилось, что чуть-чуть развиднелось. Потом она поняла: вокруг и правда посветлело, но не солнечным светом, белым и радостным, а печным — красным и гневным. Стены словно бы сами излучали прозрачный багрянец; он вылеплял углы, проёмы и балки перекрытия.

Невьяна поднималась выше, и багрянец, поднимаясь вместе с ней по ярусам, тяжелел какой-то внутренней мощью. Башня будто раскалялась от земли, вернее от своего подземелья, и Невьяна подумала, что демон, угадав её порыв, жаждет помочь — озаряет ей дорогу к курантам. Но колдовской пламень демона, проницая кладку, обдирается о кирпичи и звереет от боли.

На этот пламень, обомлев, смотрели и те, кто оказался на Господском дворе, — сторожа, прислуга и работные, идущие на завод. Башня беззвучно затлела в ночи, будто уголь. От фундамента, скрытого сугробами, по стенам, оплетая окна, ползла зловещая, как зараза, краснота. Её накал усиливался в едва заметном трепете. Башня разгоралась, точно костёр на ветру: дьявольское свечение охватило нижнюю часть и медленно, упрямо лезло вверх по прямоугольному столпу к фигурным восьмерикам. Люди на Господском дворе смотрели, не отводя глаз: вся стрельчатая громада превращалась в сумрачно пылающий фонарь. Очертания граней, ярусов и арок не изменились, но башня целиком наполнилась недобрым огнём, словно была узорчато вырезана из камня-рубина, сказочного яхонта, остекленевшей драконьей крови.

— Башня, башня горит!.. — истошно заорали со всех сторон.

…Акинфий Никитич вылетел на крыльцо в одном камзоле.

Нет, пожара не было. Башня грозно рдела в темноте драгоценным и смертоносным самоцветом — гранёным кристаллом вавилонской высоты. Господский двор накрыло широким и тусклым заревом. Акинфий Никитич понял: в башню вселяется демон. Не просто обитает где-то в каземате, а пропитывает собой телесную материю всех устоев, связей и сводов. Зачем?..

С той стороны, в которую был направлен уклон башни, мрак чернел как-то ожесточённо ярко, и казалось, что в нём сейчас начнут стрелять молнии. Это демон незримо напирал на стену, давил, отжимал её назад. Он пытался вернуть падающей башне былую ровную прямоту. От его неимоверного усилия само пространство словно бы неслышно застонало. Колючая «держава» и узорчатая «ветреница» на шпиле засияли, как золотые.

Но душу Акинфия Никитича ничего не тронуло. В мыслях Акинфий Никитич находился неизмеримо далеко от Невьянска. Мысли его были о развёрнутой ландкарте, на которой неведомый чертёжник из столичной канцелярии холодно и точно изобразил «Ведомство Акинфия Демидова». Башня, демон, пламень — к чему они сейчас?.. Они остались в какой-то волшебной детской сказке. А казённая бумага была сильнее любого демона.

Но в подвале башни слепой ключник Онфим продолжал прорубаться сквозь окованную дверь. Под ударами топора трещали и лопались толстые доски, со скрежетом рвались железные полосы; дверь дёргалась и стучала о кочергу, вбитую в простенке враспор. Савватий не знал, что предпринять, как обороняться. Оружия у него не имелось. Каземат казался багровой пещерой, залитой подземной водой; вода стремительно вытекала через борт каменного лотка, и мелкие волны, отблёскивая, уже плескались у края лещади в горне.

Дверь наконец развалилась пополам, и Онфим, пролезая в проём, вышиб кочергу; Савватий успел подобрать её и попятился. Онфим осторожно сошёл со ступеней и погрузился в воду выше колен. В правой руке он держал топор, в левой — нож. Савватий сжимал кочергу: хоть что-то против Онфима. Изуродованная рожа ключника давно одичала в слепоте, и грязная повязка на выжженных глазах пугала больше, чем взгляд: без глаз Онфим был как без души. Савватий не сомневался, что Онфим намерен зарубить его.

— Лычагин, отзовись! — глумливо окликнул слепой ключник.

Он раздувал ноздри, принюхиваясь, и ворочал башкой, вслушиваясь в шум воды: где раздастся плеск от движений Савватия? Слепота не мешала Онфиму быть опаснее, чем хищный и голодный зверь.

Савватий ненароком шевельнулся, и Онфим тотчас махнул топором — Савватий еле сумел увернуться. Кочергой он не достал бы Онфима так, чтобы сразу свалить — Онфим водил перед собой ножом, а на простой удар Онфим ответил бы смертельным. Убивать врага следовало без колебаний; на это требовались решимость и навык, а Савватий был не готов.

— Ты знаешь, что Демидов тут демона держит? — спросил он у Онфима.

Он надеялся, что ключник ещё не растратил всю свою совесть.

— А мне хоть Сатану! — прохрипел Онфим и снова махнул топором — теперь уже на голос, однако Савватий не подставился и отскочил.

— Демидов демону людей жертвует!

Онфим сделал другой бросок, и опять мимо.

Савватий быстро посмотрел на горн. Вода затопила плоскость лещади, а посерёдке сохранялась круглая, как блюдо, дыра с кипящими краями, и в ней бешено скакал родовой пламень. Он отталкивал воду от себя.

Когда-то он был обычным огнём в обычном горне, но в плавильный тигель попали обломки идола, а в огонь — кровь человека, и горн отрыгнул демона, а огонь превратился в родовой пламень. С тех пор как демон был без идола, родовой пламень горел, не угасая, и всё же не мог покинуть своё изначальное место. А сейчас он боролся изо всех сил, и демон тоже боролся.

— Ты же мастер был, Онфим! Тебя за труды уважали! — сказал Савватий. — Что же ты Демидову стал служить, а не заводу?

Онфим, рыча, метнулся на него всем телом, и Савватий в туче брызг шарахнулся в сторону, обрушив кочергу на руку Онфима. Топор отлетел и бултыхнулся, но слепой ключник уловил разворот Савватия и воткнул нож ему в бок. Савватия точно подсекло пополам, и Онфим успел ударить его ещё раз — уже в живот. Савватий с плеском рухнул в воду, выронив кочергу.

Онфим не стал добивать его или искать под водой потерянный топор — некогда: было дело поважнее. Онфим ринулся к жёлобу, чтобы поскорее выдернуть пробку, засаженную Савватием в горло водотока, и освободить речке прежний выход из каземата.

В это же время и Невьяна добралась до часовой каморы. Башня источала горячий свет, и Невьяне казалось, что всё правильно, всё как надо, судьба ей помогает и остаётся только завершить свой порыв победой. Куранты мерно щёлкали, в них что-то подрагивало. Дверь на галдарею была распахнута, словно приглашала к торжеству. В проёме непроглядно чернела зимняя ночь.

Невьяна взяла скамейку — Савватий тоже её брал, когда переводил часы, — и шагнула через порог на балкон. От волнения она не почувствовала холода, и высоты тоже не ощущала: свет от башни заслепил для неё весь мир. Проваливаясь в багровый сугроб, Невьяна двинулась к близкому углу восьмерика. Багровая чугунная решётка ограждала её от жуткой пустоты, и Невьяна не боялась сорваться вниз. Уклон галдареи как бы сам увлекал её за изгиб стены — туда, где находилась бланциферная доска.

Люди, что высыпали на Господский двор, увидели, что на башне, на балкончике, появилась маленькая человеческая фигурка, тёмная на ярком. Акинфий Никитич тоже увидел её и сразу узнал: Невьяна!..

Она тащила в руках что-то непонятное и неудобное; остановившись под бланциферной доской, она склонилась, пристраивая свою ношу, а потом распрямилась — и оказалась выше ростом, вровень с осью курантов, на которую были насажены латунные стрелки. Малая стрелка указывала вверх, на небеса, а большая — вниз, на землю. Половина двенадцатого… Невьяна взялась рукой за большую стрелку и медленно-медленно, с натугой двинула её дальше привычным оборотом: седьмой час, восьмой час, девятый…

А башня вдруг запылала сильнее. На той стороне, что зависла в уклоне, багрянец раскалился до пронзительно алого цвета, опаляющего глаза, и этот цвет со столпа перетёк на нижний восьмерик — на ярус курантов, на средний — ярус колоколов, на верхний — дозорную вышку… И Акинфий Никитич безмолвно смотрел на чудовищное напряжение демона, который вселился в башню, впился изнутри в каждый её кирпич, воплотился в неё во всём её объёме и сейчас толкает неподвижную и громаду, чтобы исправить перекос.

И башня не выдержала. В чёрной высоте раздался тихий мученический хруст. Башня словно бы надломилась. Роняя искры, острый шпиль и верхний восьмерик дозорной вышки чуть отогнулись в сторону, обратную уклону. Потом точно так же отогнулся средний восьмерик с ярусом звона — там охнули колокола. Потом отогнулся нижний четверик с ярусом курантов. Башня — точнее верхняя её часть из трёх восьмериков — искривилась угловатой дугой в три колена. С балконов и арок с шорохом хлынули по стенам песчаные ручьи — раздавленный в прах раствор кирпичной кладки.

А Невьяна не успела довести большую стрелку часов. Не дотянулась до полночи. От мощного толчка ожившей башни она отпрянула и на мгновение застыла в невесомости. Она не поверила, что башня сбросила её с себя, точно взбрыкнувшая лошадь. Нет, не может быть!.. Она всё успела! Она победила! Вон как празднично сияют ярусы над головой!.. Нет, не ужас пронзил её от головы до пят — это оглушающе загрохотали куранты, словно чёрная тишина развалилась на чугунные шары и кубы, а башня, ликуя, устремилась к тучам, вырастая над ней, над Невьяной, исполинским торжествующим столпом…

Акинфий Никитич увидел, как Невьяна сорвалась с галдареи, с ограды, и полетела вниз, как птица, которую метко подстрелили в небе. Акинфий Никитич смотрел, а Невьяна падала — падала невыносимо долго, целый час, целый день, целый год, нет, тысячу лет! — и упала на утоптанную площадку возле подножия башни. И тотчас над ней взметнулось облако снежной пыли.

…Ледяная подземная вода вернула Савватия Лычагина в сознание: он оттолкнулся руками от кирпичного пола и вынырнул. Бок и живот раздирало болью, словно в теле прорастал корнями какой-то жгучий чертополох, а руки и ноги скрючило от стужи. Но зато всё теперь было понятно, и надежда выжить больше не мешала, не путала мысли. Стены подвала по-прежнему источали тусклый багровый свет — значит, родовой пламень ещё горел.

Онфим возился у жёлоба подземной речки. Навалившись на край лотка, он нашарил разбухший тряпичный ком в арке водовода и с трудом поволок его наружу, чтобы дать речке выход. Он ничего не слышал сквозь плеск.

Савватий сзади рванул ключника на себя, оттаскивая от жёлоба. Онфим встряхнул плечами, сбрасывая противника, и попытался развернуться. Не удержавшись на ногах, оба они рухнули, и вода над ними схлопнулась.

Похоже, Онфим не успел глотнуть воздуха. Всей своей слабой тяжестью Савватий придавил ключника под водой спиной к полу, встал коленом ему на живот и вцепился в горло. Рукастый, ловкий и жилистый Онфим, разевая рот, заколотился, но Савватий держал его, стиснув зубы. Онфим начал жутко извиваться, как в припадке, его пробило судорогой. Савватий подался вверх, вдохнул и опять ушёл под воду, снова придавив Онфима ко дну.

А там, в воде, расплывался последний блёклый свет. Родовой пламень в затопленном горне ещё не умер: он сопротивлялся, сжимаясь, и вокруг него всё кипело, клокотало, бурлило, вздувалось пузырями пара. Могучий демон не сдавался, он хотел жить даже вопреки своей природе. Но вода прибывала, поднявшись в горне уже над колосниковой решёткой, и душила огонь, зыбко размывала, стирала его с лещади.

У Онфима соскочила повязка, и он сквозь воду вперился в Савватия чёрными, выжженными глазницами — словно глядела сама смерть. Он сумел достать нож и медленно вонзил его Савватию в бок, вынул и опять вонзил. А затем рука его бессильно разжалась и отплыла в сторону. Грудь впало опустилась. Слепой ключник Онфим был мёртв.

Савватий распрямился, вставая на колени.

Никакой боли он уже не чувствовал. Ледяная вода будто бы заполнила его через раны, превращая в неуклюжую машину. Бултыхая жидкой стужей внутри себя, он добрался до ступеней, ведущих к изрубленной двери в подземный ход, и выполз наверх, насколько смог, — из воды по пояс. Он лёг на ступени так, чтобы видеть горн. Силы его кончились. Всё кончилось.

Но он ещё увидел, как последний огонёк в горне, прощально блеснув, растаял. Вслед за ним покорно угасли багровые очертания каземата. Борьба завершилась. Дверь на волю для демона была прочно закрыта — не вырвется.

Шуртан, вогульский бог железной горы Благодать, отныне и навеки был замурован в стенах башни. И теперь, после Савватия Лычагина, одинокого и упрямого мастера, лишь Акинфий Демидов знал, что Невьянская башня стала исполинским языческим идолом для всех горных заводов Каменного пояса. Однако Акинфий Демидов умел хранить свои тайны.

Башня тоже погасла — и вокруг неё вдруг воцарилась такая тьма, словно никакого света в мире никогда больше не появится.

Акинфий Никитич нёс Невьяну в свой дом на руках.

Он поднял её, пока она ещё была жива, и его поразило счастье, которым тихо светился её взгляд. Акинюшка держал её на руках — чего ещё ей желать? С этого мгновения она уже не разлучится с возлюбленным до самой смерти, и ничего лучше на земле быть не может, и ничуть неважно, что жизни в ней осталось только на семь ударов сердца.

Пошатываясь, Акинфий Никитич в кромешной тьме нёс Невьяну домой, и в душе его была бесконечная, теперь уже неизбывная печаль. Всё сказано и всё сделано. Вот тебе победа — твоё царство, вот тебе цена — твоя любовь.

А куранты Невьянской башни начали отбивать полночь.

Эпилог

— Не тяжко тебе каждый день на башню забираться? — спросил Акакий.

— С голодухи и патриарх кусок украдёт, — прокряхтел дед Кирша.

— Да уж не прибедняйся, Данилов, — засмеялся Лев.

Дед Кирша и правда прибеднялся. По указанию Прокофия Акинфиевича контора Невьянского завода выдавала ему пенсион, а дозорщиком на башне он служил по своему почину — лишь бы оставаться при заводском деле. Хотя и за эту лёгкую летнюю работу ему тоже платили, пусть и немного. Дед Кирша сидел на башне и следил, не горит ли что в Невьянске, не дымит ли дальний лесной пожар. Ежели тревога — бил в колокол.

— Высоко здесь, даже боязно, — заметил Акакий.

Они стояли на галдарее, разглядывая завод — кровли и трубы его фабрик, ржавые колошниковые шатры доменных печей, водоводы, длинную плотину, заросшую зелёной травой, длинный сливной мост. В жаркой синеве неба сияло июльское солнце. Искрился пруд; над ним, вереща, носились стрижи. По склону Лебяжьей горы скользила тень случайного облака. Невьянск был просторным и неоглядным — воистину город: улицы, площади, подворья, подворья, подворья, подворья… И всё равно не покидало ощущение тайги.

— В Гамбурге башня Святого Николая повыше будет, — сощурился Лев.

Прокофий Демидов сохранил свой вздорный нрав до преклонных лет. Старших сыновей Акакия и Льва он отправил в Германию, но не на учёбу, а так, обтереться — чтобы выглядели иностранцами. Помурыжив у немцев, Прокофий выдернул их обратно и тотчас отослал на свои заводы. Акакию было двадцать три года, Лёвке, недорослю, — всего восемнадцать.

Зачем нужно такое путешествие, Прокофий Акинфиевич и сам не ведал. Отцово наследие он хотел продать: к чёрту его. Подобно батюшке, все свои заводы Акинфий Никитич завещал младшенькому Никитушке, любимцу, обделив старших — Прошку и Гришку. Прокофий и Григорий ввязались в тяжбу; после долгих мытарств суд разделил «Ведомство Акинфия» на три примерно равные части. Прокофию досталась изначальная невьянская вотчина, Григорию — чусовская, Никите — тагильская. Но к заводам у Прокофия душа не лежала, и на Урале после смерти отца он не бывал ни разу. А сыновей погнал. И посоветовал найти Киршу Данилова, старого скомороха. Кирша много всего любопытного помнил. На дворе был 1763 год.

В Невьянске Акакий и Лев без труда отыскали деда Киршу, сторожа на башне, а тот был рад поболтать.

— Занятная басня про демона, дедушка, — похвалил Акакий.

— Да оно не басня! — тотчас возмутился старик. — Ей-богу, свидетели и ныне имеются! Сам вон Григорий Иваныч Махотин, к примеру!

Григорий Иваныч был главным приказчиком Невьянского завода.

— Спросим его, — согласился Лев.

— Не спросим, Лёвка, — возразил Акакий. — Махотина нету в Невьянске. Он сейчас новый Верх-Нейвинский завод налаживает.

— Местечко-то для него на Нейве-реке ещё Леонтий Степаныч Злобин определил, — ревниво вставил Кирша.

— Ну и ладно, — Лев пожал плечами. — Всё равно дед Акинфий для меня как царь Горох. Что соврут, тому и верю.

— У меня то же самое, — признался Акакий.

Акинфий Никитич умер в 1745 году, когда Акакию было пять лет, а Льву, младенцу, всего два месяца. Акинфий Никитич поехал из Тулы на уральские заводы, точнее поплыл на барке по рекам; под ветрами простыл и за Елабугой слёг. Уже не оправился. Сгорел в лихорадке. От устья речки Ик его повезли обратно в Тулу — хоронить в родовой усыпальнице.

— Значит, гора Благодать ему не досталась? — усмехнулся Лев.

— Не досталась, — кивнул Кирша. — Татищев там два завода затеял — Кушву и Туру. В тридцать седьмом году его из Екатеринбурха в Оренбурх попёрли. Опосля Благодатские заводы государыня Шомберу подарила. Ну, солома-то с огнём не улежала: Шомбер за недолго всё и разворовал. Его, понятно, за шкирку сцапали, да Бирон отпустил с миром. Благодать в казну вернули. Токо вот Акинфий Никитич её уже не хотел. Ему алтайское дело отдали, он туда вникал, а в наших краях что попроще строил.

Лев вытащил из кармана складную подзорную трубку, раздвинул её и принялся разглядывать завод, словно надеялся увидеть прошлое.

— Дядька-то наш Василий так полоумным и жил? — спросил Акакий.

— Почил он той же весной, — вздохнул Кирша. — У себя в Шайтанке.

— А чем дедовские приказчики закончили? — не отрываясь от трубы, полюбопытствовал Лев. — Который плотинный был — умер он на Благодати?

Кирша сощурился на солнце, будто в чём-то был виноват.

— Не, Левонтий-то Степаныч узловатого корня оказался. После Кушвы и Туры он ещё на Сылвенском и Юговском заводах плотины городил. Ни смерть, ни хворь его не брали. А прочим-то не шибко свезло.

— Это как? — заинтересовался Лев.

— Егорова Акинфий Никитич на Алтай законопатил, там Степан уж и обосновался. Не ведаю, когда помер. Его место в Невьянске Родя Набатов занял. Родивон-то Фёдорыч духом был могуч. Он ведь за отцом своим таки смотался в Тобольск, чудом каким-то выкрал сиромаха Филарета прямо из тамошнего кремля. Филарет под Тагилом обитель возглавил. А Набатова за раскольничество загребли. Объявили ересиархом. В Троице-Сергиевой лавре посадили в лютую тюрьму, стали терзать, чтобы от веры отрёкся, а он не отрёкся, принял кончину мученическую. Вот так…

Кирша мелко заморгал и поспешно вытер лицо.

— Зато Гаврила Семёнов сумел выкрутиться. Вину за «гарь» на Кокуе Татищев на него спихнул. Гаврилу в железо забили и в Тайную канцелярию увезли. Акинфий Никитич о нём хлопотал. Гаврила от раскола отказался, и его выпустили. Он пошёл до Выгорецкой обители, покаялся там старцам, и его сызнова в раскол приняли. Он притащился сюда, взял себе под руку скит на Таватуе, там и царил, пока не помер в пятидесятом году. Его на Таватуе святым почитают, на могилу его крестным ходом ходят. Чудеса, да и только!

Лев удовлетворился наблюдениями и протянул подзорную трубу Акакию. Акакий встал к ограде и тоже нацелил трубу на завод.

— А вогулич тот, Чумпин, деду нашему второго демона не добыл? — весело полюбопытствовал Лев.

— Чумпин пропал без следа, — ответил Кирша. — Брехали, что другие вогуличи изловили его и на Благодати сожгли живьём. В жертву принесли, чтобы Шуртана приманить назад. Лесные люди, одним словом, тёмные.

Акакий медленно водил трубой из стороны в сторону.

— Складно всё у тебя, Данилов, — сказал Лев, — жаль, главного нету. Где подвал-то у башни? Мы смотрели в нижних палатах — там ровные стены.

Дед Кирша улыбнулся с превосходством:

— Акинфий Никитич и повелел замуровать. Речке путь расчистили, воду из каземата вычерпали и заложили всё кирпичом крепко-накрепко. И в башне ход со ступенями в стене, и подземный ход из господского дома.

— А зачем? — удивился Лев.

Галдарею заливало жаркое летнее солнце, и трудно было поверить в тот давний декабрь, морозный и огненный. Дед Кирша задумчиво потоптался.

— Акинфий Никитич отчёта никому не давал… По моим мыслям, шибко он печалился. Потому и сделал из каземата склеп, как у вас в Туле. Всех там схоронил: и Онфима-ключника, и Невьянушку, любовь свою, и Саввушку, друга моего… У них родни-то в Невьянске не было никакой, некому даже оплакать. Вот речка подземная там по ним вечно и плачет слезами Акинфия.

Морщины у деда Кирши зашевелились, борода затряслась.

Акакий опустил трубу и погладил старика по плечу.

— Ну-ну, Кирила Данилыч, — сказал он. — Полно тебе. Миновало уже.

Дед Кирша сокрушённо махнул рукой.

Из двери на галдарею вдруг высунулась конопатая физиономия. Лохматый, быстроглазый мальчишка оробел при виде молодых господ.

— Дядьки Демидовы, мне дедушку позвать велено…

— Зови, — разрешил Акакий.

— Деда, мамка полудничать ждёт. Иди домой, я за тебя покараулю.

— Иди, Данилов, — сказал Лев. — Хорошо позабавил, благодарим.

Дед Кирша перешагнул высокий порог часовой каморы, потрепал внука по вихрам и, кряхтя, полез по лестнице вниз.

В Слуховой палате он остановился, посмотрел наверх, на белёный свод столпа, и медленно прошёл в угол.

— Сидишь, змей рогатый? — тихо спросил он в стену.

Стена молчала.

— Поделом тебе! — с болью сказал Кирша.

И по изгибу свода, по острию угла к деду Кирше тоненьким ручейком доплыл едва различимый шёпот демона Невьянской башни:

— Выпусти меня…

Content

Иванов Алексей Викторович Невьянская башня

Пролог

Глава первая Под собственной звездой

Глава вторая Поймать беглеца

Глава третья «Железны души»

Глава четвёртая Невьяна из Невьянска

Глава пятая Истовые и несмиренные

Глава шестая Во имя Благодати

Глава седьмая Нежить в огне

Глава восьмая Превыше всего

Глава девятая Бегущий в башню

Глава десятая Тайна каземата

Глава одиннадцатая «Заклятные тетради»

Глава двенадцатая Ялупанов остров

Глава тринадцатая Гнев и демон

Глава четырнадцатая Башня и домна

Глава пятнадцатая «Огненная купель»

Глава шестнадцатая Зверь на привязи

Глава семнадцатая Закрыть дверь

Глава восемнадцатая «Ведомство Демидова»

Эпилог