Поступь молодого бога

Глава 1

Год 11 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1164 года до новой эры. Олинф. Фракия.

Резкий порыв ветра поднял и закрутил воронкой жухлую осеннюю листву. Он погнал куда-то вдаль зеленую волну сосен, а потом зашелестел пустеющими ветвями дубов, шепча что-то непонятное. Царевич Ил знал, что в далекой Додоне жрецы могут различить в этом шелесте голос богов, и вслушивался изо всех сил. Но пока боги не открыли ему это знание. Он не слышал их голосов, как ни старался.

Ветры холодают день ото дня. Это Ил знал хорошо, ведь на этом пригорке он сидит каждое утро, наблюдая, как кони щиплют траву. Он запахнул поплотнее овечью безрукавку, но помогло это мало. Руки и ноги все равно голые. Они покрылись россыпью зябких мурашек, которые бегали по телу, словно пытаясь спрятаться от ледяных укусов ветра. Царевич растер пальцы ног, которые начали неметь, а потом встал и попрыгал, чтобы согреться. Скоро солнышко разгонит утреннюю стылость, и он насладится последним его теплом.

Шесть лет уже прошло, как отец сослал его в эту дыру, и он давно привык к своей жизни. Да, именно здесь его настоящая жизнь, в этом мерзком месте, обиталище диких и грубых людей. Они пасут баранов и коней, воюют и пьянствуют. Здесь это почему-то считается единственно достойной жизнью для настоящего мужа. Он так и не нашел друзей среди них. Он ненавидит и презирает их, а они сторонятся его, словно бешеной собаки. Поначалу мальчишки били его, но потом перестали. Сразу же, как только он зарезал одного из своих обидчиков. Дед в тот день ничего не сказал, только долго сидел, обхватив седую голову, и пил кубок за кубком. Как будто жалел того, кто умер.

А вот Ил ни о чем не жалел. Он наказал того, кто поднял на него руку. Разве он не имеет права на это? Имеет. Так в чем беда? В вире, которую нужно выплатить родне этого негодяя? Она ничтожна для царя. Пусть заплатят этим голодранцам, и делу конец. Он так и сказал деду, который смотрел на него с неприкрытой тоской во взоре. Могучий, несмотря на годы, Анхис в тот день напоминал побитую собаку. И царевич никак не мог понять, почему.

Время здесь тянется до того медленно, что кажется бесконечным. Ил ждет, когда покраснеет клен. Ведь только тогда он покинет это проклятое место. Его забирают, когда море еще спокойно, но вот-вот закроет свои воды дождями и бурями. Тогда в Олинф приходит быстроходная бирема, которой командует сам наварх Кноссо. И все меняется, лишь стоит ему вступить на борт корабля. Тогда он опять становится сам собой, сыном живого бога и наследником огромного царства. Он снова видит согбенные спины и покорно опущенные глаза. Его повезут домой, и он пробудет там до тех пор, пока первые листья на ветвях не станут размером с вороний след. Тогда его опять вернут сюда, в место, которое он ненавидит всей душой. Зима, которую он проводит в Энгоми, пролетает в одно мгновение. Она кажется ему дивным сном. Там ведь мама…

— Царевич! Царевич!

Запыхавшийся мальчишка, бьющий тощей задницей по конской спине, остановился прямо перед ним, резко потянув за узду.

— Зовут тебя! Сам царь Анхис зовет. Говорит, корабль за тобой пришел.

* * *

Три месяца спустя. Энгоми.

Новый год… После него молодое солнце прирастает с каждым днем, ночь становится короче, а весна все ближе. В столице радуются все. На площади у храма Великой Матери крутится огромная карусель, а у ступеней святилища Гефеста скрипят качели. Малышня с визгом лезет на деревянных лошадок, терпеливо дождавшись своей очереди. Карусель крутят гребцы, подрабатывающие здесь, пока зимой нет работы. А когда положенные минуты истекают, и наступает пора впустить новую порцию ребятни, жрица в высоком белом колпаке выдает счастливчику пирожок. Кому с рыбой, кому с инжиром, а кому и с вареной в меду грушей. Эти самые вкусные. Сегодня последний день праздничной недели. Уже завтра аттракционы разберут, а люди вернутся к привычной жизни, где счастья и веселья очень и очень мало.

Я терпеливо стою в очереди, и даже Ил, вечно надутый как сыч, сегодня улыбается. А Клеопатра, которой почти десять, и семилетняя Береника, которая держит сестру за руку, и вовсе счастливы без памяти. Это же какое приключение! У папы подвязана густая сидонская бородища, а сами они одеты как дети средней руки торговца, только-только скопившего на лавку в кольце городских стен. Мои дети с любопытством смотрят по сторонам, впитывая шум толпы. Они похожи на двух мышат, впервые выглянувших из своей норки. Их никто не узнает без пурпурных одеяний и золотых обручей на головках, и другие дети толкают их безбожно, пытаясь пролезть без очереди. Мои толкаются в ответ и, похоже, это самое острое их ощущение за весь последний год. Кто бы в здравом уме посмел толкнуть дочь ванакса, к которой после богослужений тянется целая очередь из страждущих?

В большие праздники в храме Великой Матери мои девочки возлагают руки на больных детей, и по какой-то непонятной причине это считается у нас самым сильным из всех лекарств. Даже царевна Лисианасса, жена Абариса, как-то принесла Клеопатре новорожденного сына, пылающего жаром простуды. У нее, потерявшей к тому времени двоих детей, уже не оставалось другой надежды. Мальчишка выжил, и теперь тетка приносит жертвы за племянницу, свято веря, что именно ей она обязана своим материнским счастьем.

— Куда прешь, черноногий? — возмутился Ил, оттаскивая за шиворот какого-то ушлого мальчонку, который только что слез с карусели и попытался прорваться на второй круг. Улики были налицо. Шаловливая мордашка перемазана медом из съеденного пирожка. Тут у пацанов соревнование такое. Кто больше раз прокатится на карусели.

— Чтоб Безымянный пожрал твою душу! — выпалил взъерошенный малец и покорно пошел в самый конец. А я задумался.

Вот ведь что в очереди на карусель узнаешь! И вроде бы в секрете держат наличие жрецов Немезиды Наказующей, а все равно слухи, словно вода, просачиваются в самую крошечную дырочку. Они текут по каменным рекам столичных улиц, разливаются по переулкам и заходят в каждый дом, чтобы потом уйти оттуда, изменившись до неузнаваемости. Теперь Безымянные — это что-то вроде демона Мормо, в которого верят ахейцы. Только у них демонами пугают плохих детей, а у нас — непослушных царей. Вот и вся разница. Небольшая, но довольно ощутимая для тех, кто в теме. Отличить визит демона Мормо от визита Безымянного легко. Когда наказание явное, в труп врага воткнут нож с рукоятью в виде богини-птицы. Один из царей Эвбеи, ограбивший мой остров, отмороженный князек из Мисии, не менее отмороженный из Лукки… Они не вняли увещеваниям вовремя и теперь лишились своей души и посмертия. Безымянный забрал их. Так верят люди, и теперь страх удостоиться визита жреца богини стал куда сильнее, чем страх получить вразумляющий поход легиона.

— Папа! Папа! Смотри на меня!

Это кричит счастливая Береника. Дочь растет как две капли похожая на Креусу. Она усидчива и покорна, а ее пальчики уже шустро бегают по натянутым нитям, рождая первые узоры. Она обхватила за шею расписную деревянную лошадку и теперь визжит от восторга.

— Время!

Жрица Великой матери, хорошенькая девушка лет семнадцати, посмотрела на колбу песочных часов, рассчитанных на три минуты, и позвонила в медный колокольчик.

— Дети! Время!

— Пусть крутят еще! — раздался знакомый голос, и я вздрогнул. — Я желаю еще! Вы знаете, кто я?

— Да чтоб тебя! — выдохнул я, пробился к карусели и поклонился жрице. — Прости его, достойнейшая. Это мой племянник с Пароса. Его отец — богатый рыбник, вот и задирает нос не к месту. Не понимает деревенщина, что это столица.

— Ничего страшного, почтенный! — милое личико жрицы озарила белозубая улыбка. — Это же мальчишка. Поумнеет еще.

Поумнеет? Да я еще один храм Великой Матери построю, если это случится! Вот ведь говнюк! Я, едва сдерживаясь от ярости, вытащил Ила за руку.

— Веди себя достойно! — едва слышно сказал я. — Тебе что, сложно хотя бы сегодня не выпячиваться? Ты понимаешь, в какое положение можешь меня поставить? Даже твои сестры ведут себя как подобает!

— Да что здесь такого? — закричал Ил так, что люди начали оборачиваться. — Я хочу кататься! Почему я должен ждать, как последний босяк?

— Домой! — скомандовал я, и стража изобразила сутолоку, прикрыв нас от взглядов зевак. На площадь выбежал факир, изрыгнувший изо рта струи огня, и народ тут же позабыл про взбалмошного мальчишку.

— Добрые люди! — заорал факир, выплюнув огненный факел, отчетливо воняющий керосином. — После заката ждем всех у храма Бога Солнца. Вы увидите незабываемое представление.

— Я хочу туда! Нет! Пусть выступают сейчас! — требовательно заявил мой непутевый сынок, а я молчал, волоча его за ладонь в сторону Царской горы. Слава богам, у ее подножия сейчас пусто.

— Весь город гуляет. Только одни мы, как дураки, будем дома сидеть!

Это в сердцах сказала Клеопатра, а Береника, услышав, что праздник закончился, заревела в голос. Я остановился, присел и обнял ее, поглаживая тоненькую спинку, вздрагивающую в плаче.

— Ну не реви, котенок, — шепнул я ей. — Сегодня ведь новогодняя ночь, и Серапис принесет тебе подарки. А если ты его хорошенько попросишь, он продлит праздник еще на один день. Ты ведь хорошо себя вела весь год, и он обязательно тебя услышит. Вы с Клеопатрой сходите и на карусель, и на качели, и огненное представление увидите.

— Правда? — доверчиво смотрела она на меня, хлюпая носиком. — Только мы без Ила пойдем, ладно? А то он опять все испортит.

— Ладно, — шепнул я ей. — Он останется дома и будет неподвижно сидеть в своей комнате, а рабы будут лежать перед ним и целовать пол. Ему ведь нравится этим заниматься. Вот и пусть повеселится как следует.

Следующее утро я встретил на стене акрополя. Я любил стоять здесь и смотреть на растущий город. Храм Великой Матери, храмы Гефеста, Посейдона и Диво уже закончены. Их бетонные купола возвышаются над городскими кварталами, которые уже заняли добрых три четверти площади в кольце стен. Пустырей почти не осталось, и я берегу оставшуюся землю. На стадии завершения — храм Гермеса, который в складчину строит Купеческая гильдия. А вот грандиозный храм Сераписа только заложили, у меня таких денег нет. На огромной каменной площадке пока что стоит мраморная статуя Молодого бога, который отвечает у нас за медицину, науку, ремесла и Новый год. Это он приносит подарки хорошим детям. Маленькое волшебство, которое доступно каждому. Этот обычай был принят тут же, окончательно и бесповоротно, как и восьмое марта. Оставить свою жену без подарка в день Великой матери… это нужно быть самоубийцей. Почему-то люди одинаковы во все эпохи, и поэтому в канун этого светлого праздника мы утраиваем охрану улиц и складов. Жены воров и грабителей тоже требуют положенное.

Я повернул голову. Огромное здание занимает целый квартал. Трехэтажный торговый центр, самое посещаемое место Энгоми. Куда там храмам богов. Он примыкает к городской стене, где проделаны специальные ворота, через которые идет его загрузка. Они ведут прямо в порт. В торговом центре есть всё. В Энгоми везут все редкости этого мира, начиная от розовой соли и заканчивая попугаями и мартышками. Один раз там продали шелк и нефрит, но как он попал в наши земли, я докопаться так и не смог. Следы оборвались где-то в эламском Аншане. Все же торговля от племени к племени существует. Ничем другим я этого объяснить не могу.

Все царицы ханаанейских царств и басилейи царств Талассии давно уже осознали, что молиться Великой Матери нужно именно в Энгоми, ибо благодать при этом снисходит невозможная. Надо ли говорить, где они проводят свое богомолье? Думаю, не надо. Впрочем, не будем наговаривать на людей. В храм они заглядывают тоже. За моей спиной слышится знакомое сопение. Это Ил. Пусть подождет, он способен ничего не делать часами. Но, видно, сегодня его терпение уже иссякло.

— Ты звал меня, отец? — услышал я.

Проклятье! Ему скоро четырнадцать, и до чего же он похож на меня. Волосы, нос, губы. Только вот характер у него жутко упрямый. Он слышит только себя, а любит одну лишь мать. Меня он откровенно сторонится.

— Скажи мне, сын, — спросил я его. — Почему ты считаешь, что я не люблю тебя?

— А разве любишь? — его лицо исказила кривая усмешка. — Ты сослал меня в какое-то жуткое место, где в лачугах живут дикие люди. Я ненавижу их всей душой.

— В твоем возрасте я жил намного хуже, чем ты там, — ответил я. — Но я был счастлив. Я пас коней, дрался с мальчишками, гонял на колеснице и стрелял из лука. Так и растут воины.

— А если бы у тебя была возможность жить во дворце, ты жил бы в лачуге? — спросил он. — Думаю, нет. Так зачем мне жить так? Я не хочу якшаться с чернью. Я потомок многих царей, мне не пристало это.

— Но во дворце тебе не стать воином, — ответил я. — Ты должен узнать, что такое настоящая жизнь.

— Тогда почему Клеопатра не сидит у ткацкого станка день и ночь? — зло посмотрел он на меня. — Почему она живет, как хочет? Посели ее на рабской половине. Пусть она получает свой урок, как последняя из наших служанок, а потом пусть ее колотят в темном углу те, кто ей завидует. Те, кому никогда не стать такой, как она. Почему ты не поступил с ней так, отец? Почему только со мной?

— У твоих сестер своя судьба, — ответил я ему. — Они выйдут замуж за тех, кого не любят. Они будут управлять всего лишь дворцом. Тебе же предстоит управлять царством. Как ты собрался это делать, если не можешь и не хочешь общаться с людьми? Ты считаешь себя выше их, не хочешь никого слушать и слышать.

— Я и так выше их всех, — спокойно ответил он мне. — Я не должен слушать кого-то. Я должен приказывать. Это мое право. А повиноваться — их обязанность. Разве не так живет мой дядя Рамзес? Он ведь мне дядя, я не ошибаюсь?

— Он не признавал тебя своим племянником, — сжал я зубы. — И никогда не признает, поверь. Я неплохо его знаю. Цари Египта считаются живыми богами уже тысячи лет. У нас этого еще нет.

— Тебя многие считают богом, я это точно знаю, — серьезно посмотрел на меня Ил. — И меня будут считать. А если не будут, я пошлю туда войско, и оно накажет их.

— То есть ты хочешь стать богом? — прищурился я.

— Да, хочу! — вызывающе посмотрел он на меня и закричал, срывая голос. — И я не хочу возвращаться к деду, в эту вонючую дыру! Я ненавижу его! И Фракию я ненавижу. Я залью ее кровью, когда стану царем!

— Хорошо, — едва сдерживаясь, сказал я. — Ты больше не поедешь во Фракию. Можешь идти.

Он повернулся и пошел, но я окликнул его.

— Вернись! Я разговаривал с тобой не только как отец, но и как твой царь!

Он небрежно поклонился и пошел, сияя, но новенькая тетрадрахма. А я стоял и пытался унять свой гнев. Я в жизни еще не был так зол.

— Твою мать! Твою мать! — бормотал я. — Безнадежен! Совершенно безнадежен. Ведь убьют дурака. Самого Рамзеса зарезали, уж на что тертый был калач. Этого в первый же год придавят. Да что же мне с ним делать! Нельзя давать ему власть! Нельзя!

— Неужели ты хочешь лишить положенного наследства своего единственного сына? — услышал я ледяной голос.

Креуса. А я и не понял, когда она подошла. Она подобралась, словно львица перед прыжком, а в глазах ее клубится черная тьма. У нас больше нет детей и, наверное, уже не будет. Мы нечасто спим вместе. После того как я отослал Ила во Фракию, между нами словно пропасть пролегла. Она покорна, послушна, и безупречно управляет нашей ткацкой фабрикой. Я могу полностью на нее опереться, но той нерассуждающей, слепой, доверчивой любви, что была когда-то, в ней больше нет. Вся она достается сыну.

— Я пытаюсь спасти ему жизнь, — устало ответил я. — Ты разве не видишь, каким человеком он растет?

— Вижу, — спокойно ответила Креуса. — Он наследник царя царей. Каким еще ему быть? Он ведет себя подобающе своему положению, и это видят все, кроме его отца. Почему ты ненавидишь собственное дитя? За что? Чем он виноват? Он ведет себя так, как и должен вести. Покажи мне царевича, который пасет баранов. Может быть, сын Лаодики будет этим заниматься? Или сыновья Кузи-Тешуба?

— Я не пошлю его больше во Фракию, — махнул я рукой. — Он останется здесь.

— Правда? — глаза Креусы налились слезами, а потом она уткнулась мне в грудь, рыдая и всхлипывая. — Я сколько лет Великую Мать молила! Каждую ночь просыпалась, просила ее сына мне вернуть! А ты словно кусок льда. Как будто у тебя сердца нет. Только дочерей и любишь! Да что тебе в них! Клеопатре через два года замуж выходить. Уедет, и не увидишь ее больше никогда.

— Какие два года? — я отстранил Креусу от себя. — Ты спятила? Она же ребенок совсем!

— Ей же двенадцать будет, — непонимающе посмотрела на меня жена. — Я уже всем окрестным царям написала, что у нас дочь в положенный возраст входит. Я хотела тебе на днях список подходящих женихов принести.

— Даже не думай, — ледяным тоном ответил я ей. — Никаких писем больше! Клеопатра выйдет замуж тогда, когда я скажу. И за того, за кого я скажу.

— Конечно, мой господин, — с каменным лицом произнесла Креуса. — Не ее ли ты на трон хочешь посадить? Чтобы у нас женщина, как в Египте правила? Таусерт ту царицу звали, кажется? Она лет двадцать назад умерла.

— Точно нет, — покачал я головой. — Клеопатра править не будет.

— Тогда сделай милость, — спокойно произнесла Креуса, — посвяти меня в свои планы. Кто станет ванаксом после тебя? Если не твой сын и не твоя дочь, то кто?

— Ванаксом станет Ил, — ответил ей я. — Тебя устроит такой ответ?

— Нет, мой господин, — отчеканила Креуса, глядя мне прямо в глаза. — Не устроит.

— Убирайся отсюда, — едва сдерживаясь, ответил я. — И сделай так, чтобы я тебя пару дней не видел, царица. Иначе ты сама поедешь во Фракию. Или в Тартесс, за Одиссеевы столбы.

— Как прикажет мой господин, — поклонилась Креуса и попятилась назад, не поднимая глаз.

— Твою мать! Твою мать! — раз за разом повторял я, сжав кулаки до боли. — Да что со мной сегодня происходит? Как я мог так глупо себя повести! Не приведи боги, узнают, что в царской семье разлад пошел.

Я ведь со всех сторон окружен паутиной ее родни. Абарис, Рамзес, Муваса и десяток вельмож рангом пониже. Все они женаты на ее сестрах и племянницах, которые обладают незаметной, но совершенно реальной властью. А ведь еще есть Кассандра, которая может поддержать сестру, и множество тех, кому я как кость в горле. Начиная с сидонского царя, который пихает свою дочь в жены Илу, и заканчивая купцами из поднимающихся на глазах Афин, где моя власть весьма условна. Все они могут хотеть свободы. Слишком сильно моя калига давит на их горло, перекрывая кислород. Ведь отравят в два счета, чтобы этого дурака на трон посадить. Или зарежут во сне. Тут это быстро делается. Нужно срочно выруливать…

— Царица, вернись! — крикнул я, и Креуса появилась, не прошло и секунды. Как будто только и ждала этого. — Судьба нашего сына важнее, чем мой гнев на него! Завтра, когда вернемся из храма, мы с тобой все обсудим. Я хочу, чтобы ты тщательно обдумала каждое слово, которое мне скажешь.

— Я готова к этому разговору уже несколько лет, мой господин, — спокойно ответила она. — Рада, что ты удостоил меня своим доверием.

Глаза Креусы торжествующе блеснули, и я незаметно выдохнул. Еще поживем…

Глава 2

— Подъем, воин! — гаркнул я, войдя в спальню сына.

К чести его будь сказано, Ил проснулся тут же и стоял передо мной уже через пару секунд, утирая заспанные глаза кулаком. Дед явно не давал ему спуску.

— Собирайся, — бросил я. — Ты уже достаточно отдохнул и нанежился на перинах. Мы едем на полигон.

— Зачем? — не понял Ил.

— Ты знаешь, что такое пятнашка? — спросил я его, а когда он помотал головой, любезно пояснил. — Дистанция в пятнадцать стадий. Я бегу ее вместе с легионом.

— Зачем? — все еще непонимающе смотрел на меня сын.

— Затем, что вместе с легионом, — терпеливо пояснил я. — Воины должны видеть своего царя и знать, что он тоже способен биться. Иначе они перестанут меня уважать, а после этого восстанут, разграбят дворец, а всех нас убьют. Ты хочешь, чтобы нас всех убили?

— Н-нет! — обалдело замотал он головой.

— Тогда надо бежать пятнадцать стадий, — нетерпеливо махнул я рукой. — Завтрак у нас будет там же, после пробежки. После завтрака — стрельбы, работа с копьем и щитом, потом обед. После обеда у меня дела, у тебя учеба. На закате мы едем в храм Сераписа, приносить жертвы в честь Нового года. Вопросы, наследник?

— Нет вопросов, — обреченно ответил он, только теперь понимая, что жизнь у деда была не так уж и плоха. Когда пасешь коней, можно просто валяться на травке и смотреть, как по небу плывут облака. На полигоне воин думает совсем не об этом.

Появление голого по пояс наследника вызвало восторженный рев воинов, а Ил, неравнодушный к поклонению толпы, порозовел и заулыбался. Тут еще были те, кто помнил, как он начал битву с сидонцами.

— Первая когорта, в колонну по четыре стройсь! — заорал трибун, и мы побежали впереди, задавая темп. Я бегу не спеша, разогреваясь на скудном январском солнышке. Сейчас плюс пять-плюс семь, отчего Ил тут же покрылся гусиной кожей. Да, Анхис неплохо погонял его. Он худой, но жилистый. Он бежит ровно, начав задыхаться только со второй половины дистанции. Он явно устает, но упрямство побеждает. Сама мысль, что его слабость увидят те, кого он всей душой презирает, тянет царевича вперед, словно буксир. Он бежит, а я слышу, как хрип разрывает его легкие. Такой темп ему пока непривычен. На финише я увел его в сторону, спрятав от чужих глаз. Мы зашли в палатку, где он упал на скамью, держась на правый бок. Тощая грудь поднималась в тяжелом дыхании.

— Ты молодец, — я сел рядом. — Ты выдержал. Здесь такое уважают.

— Ага, — он, наконец, отдышался. — А когда подадут завтрак?

— Его тут не подают, — усмехнулся я. — Тут тебе не дворец. Видишь миску и ложку? Бери и пойдем на раздачу.

Ну, хоть тут у меня есть небольшая привилегия. Жрать царю царей дают вне очереди. Воины почтительно расступились, и кашевар с мордой, разбитой ударом палицы, прижал руку к сердцу.

— Теодо, — кивнул я. — Посолить не забыл сегодня?

— Как можно, государь? — усмехнулся тот, оскалив щербатый рот. — Мне выбили зубы, но не мозги.

— Положи царевичу побольше, — попросил я. — Он сегодня в первый раз пятнашку бежал.

— Сколько положено, столько и положу, государь, — ворчливо ответил кашевар. — Устав для всех един. Ты сам так сказал.

— Хвалю, воин! — гаркнул я на всю столовую и потащил совершенно обалдевшего сына к столу.

— Служу ванаксу! — донеслось мне в спину.

— Папа, что это сейчас было? — непонимающе прошептал Ил, наяривая за милую душу то, на что во дворце даже не посмотрел бы. Ячменная каша, почти все та же перловка, вечный спутник армейской столовой. Она преследует меня даже здесь.

— Это армия, сын, — серьезно посмотрел я на него. — Царь — первый из воинов. И он тоже подчиняется уставу. Если он не будет этого делать, то и воины тоже перестанут.

— Но зачем ты вообще разговаривал с этим уродом? Как будто он равный! — не выдержал царевич, и я приложил палец к губам. Хорошо, что в общем шуме нас никто не услышал.

— Никогда не произноси таких слов, — укоризненно покачал я головой. — Этот воин отважно бился. Не его вина, что он был ранен. Ему осталось дослужить четыре года, после чего он получит хорошую землю. А на скопленные деньги купит себе скот и семью рабов. И даже выкуп за молодую жену внесет. Теодо, хоть и страшен, как даймон, но он завидный жених в любой из наших земель.

— Но зачем тебе вообще знать его имя? — не мог понять Ил.

— Потому что для любого человека звук его имени — это самый сладостный звук на свете, — продолжил пояснять я. — Любой воин мечтает о том, чтобы царь назвал его. Он будет рассказывать об этом своим детям и внукам. И да, еще пару дней назад я не знал, как зовут этого человека. Я просто спросил у трибуна.

— Ты так рождаешь преданность в людях, — прошамкал Ил, который все же начинал что-то понимать. — Ты заигрываешь с ними, но и ты, и они знают, что все это неправда. Знают, но любят тебя за это.

— Конечно, — кивнул я. — Можно было бы раздать им по кошелю серебра, и они любили бы меня еще больше. Но так моя казна быстро разорится. Этот способ куда проще, и он не стоит мне ни драхмы.

— Я понял, — кивнул мальчишка. — Что у нас будет сейчас?

— Стрельба из лука, — усмехнулся я. — В пешем строю и с коня.

— Это я умею, — кивнул Ил. — Дедушка и дядя Элим научили.

Дедушка, ишь ты… — подумал я. — А вдруг и правда из него толк выйдет. Хорошо бы, тогда не придется включать план Б.

* * *

Ванакс един в двух ипостасях. Он и государь-воин, и главный жрец всех богов. Так заведено в нашей половине мира. Вот потому-то я лично стою перед статуей Сераписа и разжигаю жертвенник. Сегодня все идет не по плану. Первый день нового года должен был быть посвящен молитвам и размышлениям о добродетели, но мне пришлось продлить праздничную неделю, потому что кое-кто испортил выходной собственным сестрам. Впрочем, этот кто-то сегодня ведет себя идеально. Он двигается, словно робот, безупречно совершая положенные действия, а его лицо своей дурацкой торжественностью напоминает мне регистратора ЗАГСа. Ил помогает мне совершать жертвоприношения, и он относится к этому занятию поразительно серьезно для пацана. Он просто упивается своей ролью.

Многотысячная толпа запрудила площадь, жадно разглядывая мраморную статую юноши, держащего в руках ленту Мёбиуса, символ бесконечности любого пути. Кажется, эти люди даже не дышат. Впрочем, сегодня здесь народу куда меньше, чем обычно, ведь карусели все еще работают. Столб огненной вспышки возвестил, что жертвы были приняты благосклонно, и я отошел от каменной чаши, из которой отчетливо потянуло горелым мясом. Баранье бедро пойдет богу, а остальное — его служителям. Таков обычай. Я омыл руки, поприветствовал напоследок толпу и сел в колесницу.

Голландия, — почему-то царапнуло меня неожиданное воспоминание. — До чего же на Амстердам похоже! Богатые дома, теснящиеся вокруг площади Великой Матери, напоминают лубочную Европу. Вытянутые вверх, в три этажа, они тесно жмутся боками друг к другу. Еще недавно все дома в Энгоми были желто-серыми, потом их начали штукатурить и белить, а теперь вот я вижу один, цвета охры, а рядом с ним — ярко-синий, покрашенный пигментом, привезенным из Египта. Елки-палки! Ведь это совершенно не античный стиль! Да что же меня угораздило создать?

— Дозволь мне, отец, — почтительно произнес Ил, показав на поводья, и я качнул головой в знак согласия.

Мы прибыли сюда на колеснице и уедем на ней же. Царевич пустил коней шагом, а я стоял позади него, покачиваясь на стыках каменных плит. Он хорошо обращается с лошадьми, да и стреляет из лука неплохо. Дед не напрасно потратил на него столько лет. Может, зря я с ним так… Может, у мальчишки еще есть шанс?

— Сегодня я доволен тобой, сын, — сказал я, когда колесница остановилась у ворот дворца.

— Правда? — Ил даже рот раскрыл, а на лице его появилась счастливая улыбка. Кажется, он по-настоящему рад, и у меня даже в груди потеплело.

— Ты все отлично сделал, — серьезно сказал я, потрепав его по вихрастой голове. — Жертвоприношения — это важнейший долг ванакса. Ведь именно он связывает людей и богов.

— Связывает людей и богов… — прошептал Ил. — Ну, конечно же…

Он так и остался стоять, переваривая эту несложную истину, а я пошел внутрь. Встреча с собственной женой, к которой я готовился не менее тщательно, чем к переговорам с соседним царем, начнется вот-вот. Я позвал не только Креусу, Кассандра подойдет тоже. Казалось бы, ну что напрягаться? Дикие времена на дворе стоят, Бронзовый век как никак. Дал леща, поставил на место зарвавшуюся бабу, и наслаждайся приливом тестостерона к набухшим гениталиям. Но нет! Не все так просто. Тут у женщин прав и власти куда больше, чем в Античности и, уж тем более, в каком-нибудь просвещенном восемнадцатом веке. Женщины у нас отнюдь не рабыни, хоть и величают мужа господином. Они владеют собственным имуществом, ведут торговлю, свободно покупают, продают и наследуют. У цариц хеттов даже своя отдельная канцелярия была, и своя дипломатическая переписка. Я у себя, конечно же, такого не допустил. Мне еще не хватало под боком второй царицы Пудухепы, которая хамила в письменном виде самому Рамзесу II. Мы всей кафедрой хохотали, когда читали. На редкость ядовитая была баба.

Но, тем не менее, моя жена едва не просватала Клеопатру и была при этом в своем праве. Обычай на ее стороне. Ведь девки в царских семьях — это скорее обуза и разменный материал, чем объект любви. Их нужно побыстрее сбыть рук, по возможности решив с помощью свадьбы какой-нибудь щекотливый территориальный вопрос. Водить их на карусели ни один царь из известных мне не станет точно. Никому такое даже в голову не придет.

Единственная ценность в царской семье — это сыновья, будущие воины и защитники. С этого козыря я и зашел, когда дочери царя Приама уселись передо мной, тщательно разложив складки вычурных платьев неведомого здесь фасона. Они недавно узнали, что такое бретельки и декольте, и это обрушило всю модную индустрию. Несколько недель там царила форменная паника. М-да-а… Давно я так не смеялся… Все же чувство юмора у меня отменное. Пропал во мне комик… пропал.

— Ты хотел поговорить, господин мой, — напомнила Креуса, когда молчание уж слишком затянулось.

— Да! — заявил я ей. — Хотел. Скажи, царица, а где сейчас остальные мои дети?

Креуса дернулась, словно от пощечины, на глазах наливаясь пунцовым цветом. Она совершенно растерялась, и было видно, что план разговора, каждое слово которого она оттачивала долгие месяцы, только что разлетелся вдребезги. Собственно, это и был мой план — для начала сломать ее план.

— К…ка…какие дети? — выдавила она из себя, то бледнея, то краснея.

— Ты заботишься обо мне, как и пристало царице, — любезно пояснил я. — Ты присылаешь мне на ночь женщин дворца. Неужели ни одна из них не забеременела? Я в это просто не верю.

— Я… я не знаю… — совершенно растерялась она. — Было несколько рабынь, которые понесли, но я не знаю, от кого. Может быть, они переспали со стражником? Или с каким-нибудь матросом, когда пошли на рынок. Они же рабыни, мой господин. Мне нет дела до их ночных забав. Да я и не в состоянии уследить за ними. В этом дворце живут сотни людей.

— И все же, где эти женщины? — спросил я.

— Я тут же отсылаю их из дворца, — Креуса уже пришла в себя. — Обычно я продаю их куда-нибудь далеко. Мне ни к чему тут дети. У нас нужно работать, дети будут только мешать.

— Не поступай так больше, — с удовлетворением произнес я. — Если считаешь нужным, отошли в имение… Ну скажем, при храме бога Диво, и пусть им дадут там легкую работу. Продавать их отныне не смей. Я запрещаю.

— Но почему? — Креуса смотрела на меня потемневшими, почти черными глазами. — Почему я больше не вольна в своих слугах? Мой господин удостоит меня объяснением?

— Удостоит, — милостиво кивнул я. — Я не хочу, чтобы этих женщин скупали сидонцы. Священная кровь царей — слишком желанная жертва для Баала. Она обладает огромной силой. Можно попросить у бога очень многое, дав ему столько.

Нокаут! Креуса открывает и закрывает рот, силясь что-то сказать, но у нее ничего не выходит. Аргумент железобетонный, ей просто нечего предложить взамен. Этот раунд она проиграла вчистую.

— Жрецы бога Грома позаботятся об этих детях, — продолжил я. — Пусть служат бессмертным. Да, сестрица? — я повернул голову к великой жрице. — Как думаешь, это удачная мысль?

— Конечно, государь, вне всякого сомнения, — растерянно кивнула Кассандра, прокручивая под короной из кос немыслимое количество комбинаций, которые из всего этого могут произойти. Судя по ее остекленевшим глазам, комбинаций было много, очень много, и все до одной скверные. Для ее родной сестры скверные, и для ее племянника.

— Теперь, что касается моего наследника Ила, — небрежно продолжил я. — Я доволен тем воспитанием, что мой сын получил, живя у своего деда. Он закалился, научился э-э-э… мстить за обиду… Да, мстить за обиду, как подобает царю. Он отлично правит лошадьми и стреляет из лука. А сегодняшнее жертвоприношение убрало последние мои сомнения. Он превосходно справляется. Теперь я сам займусь его воспитанием, и он вырастет настоящим воином и царем. А когда ему исполнится восемнадцать, он получит в управление Трою, чтобы постигать там умение властвовать. Я дам ему опытных наставников на первое время.

Креуса пыталается открыть рот и сказать что-то, но каждое мое слово было подобно гвоздю, забиваемого в крышку гроба. И ведь ей нечем крыть, в моих словах нет логических прорех. Она чует подвох, но ничего сделать уже не может. Сказанное было бесспорным, окончательным и бесповоротным. Я просто не дал ей произнести ни слова.

— А когда боги призовут меня к себе, — торжественно закончил я, — именно мой сын Ил станет ванаксом Талассии. В этом я клянусь Посейдоном и Сераписом. Скажи, царица, ты ведь этого хотела?

— Этого, — выдавила она из себя, понимая, что ее только что облапошили, но пока не понимая, как именно.

— Я развеял твои опасения? — любезно спросил я ее.

— Да, мой господин, — понемногу приходила она в себя. — Но мои советы… Я рассчитывала, что смогу быть рядом и помочь…

Все, она попалась!

— Хорошо! Хорошо! — примирительно поднял я руки. — Ты же знаешь, что я ни в чем не могу тебе отказать, царица. Раз ты так просишь, то в Трою он поедет вместе с тобой. Действительно, кто лучше, чем дочь царя Париамы, сможет договориться с тамошней знатью. Благодарю тебя, дорогая жена. Я не ожидал, что ты решишься на это, а сам предложить не рискнул. Но раз ты сама этого хочешь, то так тому и быть!

— А… э… — пыталась что-то сказать Креуса, но я уже махнул рукой. Дело сделано. Она у меня на крючке. Теперь я могу оставить ее при себе, а могу отослать, когда захочу.

— Ты считаешь справедливым мое решение? — спросил я ее, и она кивнула, растерянно глядя на сестру. — Раз тебя все устраивает, то этот вопрос решен, и мы к нему больше не возвращаемся. Иди, царица, у тебя много дел.

Женщины поклонились и вышли из моего кабинета, по-прежнему напоминавшего своей помпезностью сталинскую станцию метро, а я остался сидеть, обхватив голову руками.

— Пусть противник сделает первый шаг. Сокруши врага в момент его зарождения, — горько сказал я сам себе. — Миямото Мусаси написал. Пока вопрос закрыт, а там видно будет. Я перевел ее внимание на детей рабынь, которых у нас во дворце и впрямь как будто ветром надувает. Пусть моя жена выясняет, от кого залетела каждая из наших прачек и ткачих, и от кого они будут залетать в дальнейшем. У нее на это уйдет целая уйма времени. Пусть борется с тем врагом, которого я ей подсунул, не понимая главного. Елки-палки! Неужели мне придется воевать с собственной семьей? Сколько царей было убито своими сыновьями и отравлены женами! Ил еще мал, но его жажда власти неуемна уже сейчас. Он просто упивается ей. Сможет ли он дождаться, когда я умру? Не уверен. Неужели и мне нужно опасаться самых близких людей? А ведь Креуса любит меня. В этом ни малейших сомнений нет. Только своего сына она любит куда больше.

— И вот зачем мне это все? — шептал я. — Сидел бы в своем Дардане, пас коней и баранов. Жил бы как мой отец, и помер в неизвестности. Проклятая власть, да что ты делаешь со всеми нами…

Я посидел так немного, а потом стряхнул дурацкое наваждение.

— Да в задницу все эти сопли! Я, в отличие от них, заслужил свою жизнь. И люди, которые шли со мной все эти годы, тоже ее заслужили. Черта с два я позволю разрушить все это кому бы то ни было. Даже если эти кто-то — единственный сын и жена, спасшая когда-то мою шкуру. Сможет Ил измениться — получит власть. Не сможет — не получит.

Я потянулся в кресле, в целом довольный собой, а потом позвонил в колокольчик. Когда в кабинет вошел мой новый секретарь, по-военному приложив руку к груди, я сказал.

— Тарис, завтра после обеда мы едем в университет. Пошли гонца.

— Слушаюсь, государь, — четко ответил тот, кто променял меч и чин командующего конницей на чернильницу и бумаги. — К нашему приезду все будет готово.

Глава 3

Философский диспут — это единственное место на свете, куда никогда и ни при каких обстоятельствах не стоит приходить трезвым. Тем не менее, я эту глупость совершил, и теперь из-за этого страдал. Слушать на сухую треп ученых мужей со свежим дипломом просто выше моих сил. Сын сидит рядом со мной, по своему обыкновению, напоминая статую. Позади меня расположился секретарь Тарис, который жадно впитывает все, что вокруг него происходит. Ему это пока в новинку, а вот я участвую в философских диспутах уже который год. Ученые мужи, они такие. Чуть выпусти их из поля зрения, и они начинают нести какую-то белиберду, порождая совершенно завиральные идеи. А оно мне надо?

У нас тут полнейшая свобода мысли, жестко ограниченная рамками моей воли. А методика мозгового штурма, когда можно нести любой бред, из которого потом пытаются выбрать годные идеи, почти прижилась. Почти — это значит, что драки с применением жреческих посохов случаются сейчас куда реже, чем раньше. Мои ученые мужи взрослеют, причем в прямом смысле. Они все очень молоды.

Все началось согласно заведенному ритуалу. Жрецы Сераписа встали, оправив белоснежные одеяния. Все они лысые, зато носят парики, усвоив эту привычку за время учебы в Египте. Нейтхотеп, ректор Университета и, по совместительству, декан факультета философии, зачитал молитву Серапису.

— Что есть Дао Маат?

— Дао Маат, — хором ответили жрецы, — это наш великий путь! Он есть равновесие в вечном движении!

— В чем наша цель?

— Цель нашего пути — вселенская гармония!

— Как мы пойдем к ней?

— Познавая новое и созидая! Создавай новое так, как солнце рождает день — не ради славы, но ради истинного света.

— Что есть истина?

— Истина — это глубинная суть вещей, очищенная от суетных эмоций. Она словно рыба, прячущаяся в бесконечной реке познания. Найти ее — наша обязанность.

— Как мы будем искать ее?

— Споря и подвергая сомнению то, что считается вечным. Ибо ничего вечного нет.

— Чего мы жаждем и чего мы боимся?

— Мы жаждем перемен к лучшему, и мы боимся остановки на этом пути. Ибо там, где замирает познание, погибает истина. Там останавливается Дао, наш вечный путь. Там умирает священный порядок Маат, уступая место Хаосу.

— Заседание кафедры объявляю открытым, — торжественно произнес Нейтхотеп и уселся в свое кресло. — Тема сегодняшнего диспута, гетайры…

Его речь прервалась кашлем моего секретаря, который, услышав, как эти лысые чудаки друг друга называют, подавился в прямом смысле этого слова. Тарис ведь в гетайрах служил… Он, встретившись с моим свирепым взглядом, виновато отвел глаза и притих.

— Итак, — продолжил ректор, — тема сегодняшнего диспута: символ веры как основа основ. Почтенный Ареохис, прошу вас!

Почтенный мудрец, которому и двадцати лет не было, поднялся и начал пространно излагать что-то, повергая меня в сон. Я мужественно держался, ведь я должен буду ознакомиться с консенсусом, к которому придут ученые философы, и начать задавать умные вопросы, направляя научную мысль в нужном мне направлении. Я как-то раз имел глупость процитировать Декарта: «Мыслю — следовательно, существую», и едва не породил субъективный идеализм. Пришлось потом с большим трудом выруливать, ибо для моих целей это направление философии не только бесполезно, но и даже вредно.

— Отец, — шепнул вдруг Ил. — А что мы вообще здесь делаем?

— Как что? — состроил я страшные глаза. — Явлена воля бога. А эти люди толкуют его слова. Разве не этим ты всегда хотел заниматься?

Судя по всему, он хотел совсем не этого, но ему поневоле придется слушать. Ведь исковерканная мораль Маат, к которой я пытаюсь прикрутить материалистическую философию — это совершенно дикий гибрид, который все еще достаточно уродлив. Результаты работы этих десяти человек пока что весьма скромны. И я бы сказал, что эти люди не отработали даже затраченного на их пропитание ячменя. Но меня устраивает и то, что символ веры каждый подданный Талассии должен будет заучить наизусть. Даже если он не поймет глубинного смысла этих слов, он все равно будет их знать и повторять каждый день.

— Мы предлагаем такой текст, государь, — обратился ко мне Нейтхотеп. — Это молитва, которую каждый подданный должен будет повторять после пробуждения.

— Говори, — устало кивнул я. У меня уже ум за разум заходит от их рассуждений.

— Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни, — произнес ректор. — Я чту своего государя, ибо его власть от богов. Я чту высших, ибо они достойны. Я чту предков и улучшаю сделанное ими. Моя добродетель — безупречный труд. Служение — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах.

— Согласен, — кивнул я, услышав то, что хотел.

— Не согласен! — раздался голос Ила. В комнате воцарилось напряженное молчание. Я повернул голову к своему наследнику и сказал.

— Я очень рад, что ты не согласен, сын. Это значит, что ты внимательно слушал.

— Вы сказали: Моя добродетель — безупречный труд! — Ил немного покраснел под пристальными взглядами жрецов. — Но это никуда не годится. Для воина или вельможи это звучит оскорбительно. Лучше сказать так: Моя добродетель — это безупречность во всем, что я делаю.

— Превосходно, царственный, — склонился Нейтхотеп. — Это очень глубокая мысль.

— И повторять это нужно не один раз в день, а три, — упрямо посмотрел на них царевич. — На рассвете, в полдень и при отходе ко сну.

На лицах жрецов появилась легкая растерянность, а я с приятным изумлением посмотрел на собственного сына. А ведь он совершенно прав, хотя и сам не знает почему. Когда-то давно я читал исследование Роджера Финка и Родни Старка, где было доказано, что чем строже правила и сильнее запреты, тем устойчивей религиозная группа. Даже если правила эти на первый взгляд бессмысленные, а запреты идиотские. Сказал кто-то в незапамятные времена: не ешь рыбу без чешуи. И все, ни креветок, ни моллюсков, ни даже осетрину нельзя. Может, у человека на осетрину аллергия была, а нормальным людям теперь мучайся. Или на Руси взяли и запретили есть мясо удавленных животных. Бедные крестьяне веками на зайцев силки ставили, а теперь шиш. Тем не менее, такие запреты превосходно работают, обособляя часть человеческой популяции в единую общность. Раз сумел все это издевательство выдержать, то ты свой.

— Царевич прав, — молвил я веское слово. — Почитание бога не должно быть детской игрой. Напротив, оно должно подчиняться множеству строгих правил и запретов. Только правила эти должны быть разумны и нести пользу людям.

— Например, государь? — удивленно посмотрел на меня Нейтхотеп. — Вы имеете в виду сорок две Исповеди отрицаний, которые египтянин после своей смерти произносит на суде Осириса?

— Почему нет? — ответил я. — Их можно и нужно взять за основу.Вспомните! Человек говорит, что он не совершал зла, не грабил, не воровал… Все это применимо и для нас. Правда, исповедь тринадцатая: «Привет, Басти, приходящая из Бубастиса, я не ел сердца», нам не подходит. Я вот сердце люблю, особенно говяжье. Зачем мне от него отказываться? Да и четвертая: «Привет тебе, Ам-хаибит, пришедший из Кернета. Я не убивал ни мужчин, ни женщин», тоже так себе. Меня воины не поймут. Пусть звучит так: «Я не убивал женщин и детей». Убийство мужчин, безусловно, тоже должно стать смертельным грехом для всех, кроме воинов и тех, кто защищает свою жизнь и имущество. Учтите это в своих рассуждениях. А вот исповедь тридцать восьмую мы оставим обязательно.

— Привет тебе, Нехеб-ка, выходящий из своей пещеры. Я не поступал высокомерно, — зачитал по памяти нужное место Нейтхотеп, и мой наследник почему-то скривился, словно съел несуществующий пока лимон. Нет, я, определенно, не зря провел сегодняшний день, а Ил заслужил награду.

— Хочешь пострелять огненными шарами? — шепнул я на ухо сыну, и он восторженно посмотрел на меня. Ну, где вы видели мальчишку тринадцати лет от роду, который откажется от такого?

— Да что ж я сюда трезвый пришел, — с тоской сказал я, когда вышел из кабинета, где заседали философы. — Вот ведь угораздило меня!

— Так у меня с собой было, государь, — непонимающе посмотрел на меня Тарис и достал из-за пазухи небольшую серебряную фляжку. — Я, когда сильная заморочь пошла, приложился пару раз. Отпустило тут же.

Этим он расстроил меня еще больше, и я печально вздохнул. Здание Университета совсем невелико. Я отвел под него целый квартал, но пока здесь есть только одно здание, которое через годы станет общежитием для студентов. Потому-то и выйти из него не представляет труда. Здесь ведь все рядом. Кафедра от кафедры отделяется лишь стеной.

— Тупые фенху! Пусть Сехмет нашлет на вас кровавый понос! Вы, впустую пожирающие драгоценный ячмень и мое время! Я должен ваять статую божества, а вместо этого пытаюсь вложить в вас искру знаний! Но как мне это сделать, если разум ваш так мал, что вмещает только ячменную кашу, вино и шлюх! Уличный воробей уже давно понял бы то, что я сейчас сказал…

Шлеп! Шлеп! Знакомый звук. И голос знакомый. Есть такая примета. Если кто-то рядом ругается почем зря и колотит людей палкой, то либо ты идешь мимо стройки, либо неподалеку проходит семинар на строительном факультете. Где мы находимся, и так понятно, поэтому я с самым загадочным видом приложил палец к губам и махнул Илу рукой. Пойдем, мол, послушаем. Мы подошли к приоткрытой двери аудитории и замерли.

— Итак, — послышался удовлетворенный голос Анхера. — Ученик Лисий получил свою порцию благостного вразумления, и теперь разум его стал остер как игла. Да, Лисий?

— Да, господин наставник, — дрожащим голосом ответил студент.

— Тогда ты расскажешь мне, для чего такому фенху, как ты, необходимо познание Маат? Зачем тебе, наименее тупому из тех, кто клал плиты на улице Процессий, знать, что такое великая Гармония.

— Для того чтобы безупречно выполнять свою работу, господин наставник, — отбарабанил студент. — Для того чтобы непрерывным потоком благостного вразумления принести свет Маат в пустые головы каменотесов и каменщиков. Ибо малый недосмотр губит совершенство. Ведь иначе те, кому свет Маат неведом, могут криво положить плиту на дороге или, не приведи боги, построить стену без уровня.

— Во-о-от! — протянул довольный Анхер. — Это твердая пятерка! Поняли теперь, олухи, как простая палка из оливы приближает вас к постижению смысла бытия? Всего два удара, и Лисий, который полночи провел с девками в портовой таверне, начинает говорить разумные вещи. Открываем тетради…

— Простите, господин наставник, — послышался голос студента. — Но я ни разу не был в портовой таверне. И я не пью с девками.

— Почему? — послышался озадаченный голос Анхера. — Тебя ведь не ждет дома жена, чей нюх подобен собачьему, а нрав — железной пиле. Если ты лишаешь себя радостей, которые дарует молодость, то ты еще глупее, чем кажешься. Открываем тетради, неучи! Тема сегодняшней лекции: Армирование каменной кладки на землях, где твердь земная часто сотрясению подвержена. План! Пункт первый. Какие жертвы положено принести до начала строительства, чтобы умилостивить бога Посейдона. Выбор жертвенного животного. Пункт второй. Монолитные фундаменты. Пункт третий. Как правильно уложить скобы, скрепляющие кладку. Пункт четвертый. Армированные пояса под межэтажными перекрытиями… Пункт восьмой. Благодарственные молитвы за окончание строительства.

Ил слушал то, что происходило сейчас за дверью, и просто сгорал от любопытства. Он повернул голову ко мне.

— Па! А почему наставник своих учеников бьет?

Вот что мне ему сказать? Что это я Анхеру разрешил? Что бывший доцент кафедры Истории Древнего мира реализовал то, о чем бессильно грезил долгие годы? Нет, этого говорить нельзя, и поэтому я ответил уклончиво.

— Почтенный Анхер знает, что делает, сын. Он построил храм Великой Матери, и не мне учить его, как нужно выполнять свою работу. Я всего лишь спрошу с него результат.

— Спросить результат… угу… — задумался Ил. — Но с философами ты так делать не стал. Почему?

— Да потому, что они рождают Логос, великий смысл, — серьезно ответил я. — Я не могу взять и просто доверить им эту работу. В ней даже малая деталь может изменить многое. Вот, например, ты сделал сегодня важное дело. Ты включил в круг тех, кто обязан безупречно исполнять свой долг всех без исключения, даже самого себя и меня. У наших ученых мужей в голове сидит мысль, что правила написаны только для низших, а это совсем не так. Они должны касаться всех, даже царей, иначе страну разорвет напополам. На тех, для кого закон писан, и на тех, кто выше закона. Ты только что уравнял благородных эвпатридов с крестьянами и рыбаками.

— Но я этого не хотел!

Ил смотрит на меня совершенно растерянный, напоминая перепуганного воробья. Он и сам не ожидал такого эффекта от своих слов, сказанных просто для того, чтобы произвести впечатление на публику.

— Зато я хотел, — хлопнул я его по плечу. — Ты все сделал верно, и мы расскажем маме, какой ты молодец.

— Правда? — порозовел он.

Да, похвала матери для него важнее всего. Обидно даже. Впрочем, похвалить и впрямь есть за что. Мы могли бы совершить чудовищную ошибку, выбросив из непрерывной вертикали служения знать, которая быстро поняла бы это, встав над законом.

— Правда, — потрепал я его по затылку. — Поехали! Баллиста или катапульта? Выбирай.

— А можно и то и другое? — Ил даже зажмурился, предвкушая неслыханное развлечение.

— Можно, — махнул я рукой. — Только ты сам будешь тянуть ворот вместе с расчетом, и сам наводить. И господина баллистофороса слушаться как меня. Иначе развлечению конец. Согласен?

— Согласен! Согласен! — потянул меня за руку Ил. Он едва не подпрыгивал от нетерпения. — Понял я, что ты затеял, отец. Исповедь тридцать восьмая. Не поступай высокомерно. Я буду слушаться, только поехали скорее.

Домой мы вернулись поздно, и мой вечер закончился так, как не заканчивался очень давно. Вместо очередной безликой рабыни в спальню вошла Креуса, которая влезла под одеяло и начала покрывать мое лицо горячими поцелуями.

— Прости! Прости! Прости меня! — сумбурно шептала она. — Я ведь едва не рехнулась за эти годы. Думала, что ты сына своего ненавидишь. Я извелась вся, а он рассказал мне все. Он счастливый такой! И гордый! Прости меня!

— За что я должен простить тебя? — спросил я ее. — В чем ты виновата?

— Да так, — прикусила она губу. — Надумала себе всякого. То, чего нет. Обними меня покрепче, Эней. Я по мужниной ласке соскучилась. Стыдно сказать, как чужие люди живем.

Минут через тридцать мы лежали, обнявшись, как в старые добрые времена. Креуса, прижавшись горячим телом, мурлыкала, словно сытая кошка, и гладила меня по груди. Давненько у нас с ней такого не было. Еще до рождения Береники такие страсти в нашей постели бушевали. Надо же, как давно это было!

— А ты слышал, египтянка Нефрет в Пер-Рамзес собралась! — сказала вдруг Креуса. — Родителей проведать решила. Так, как будто на соседнюю улицу поехала в карты поиграть. Что, теперь можно плыть за тридевять земель просто в гости? У меня это в голове не укладывается.

— А что не так? — лениво спросил я. — Деньги у нее есть. Купила каюту в гауле, взяла слуг и поехала. Заодно письма нужным людям завезет.

— Да, я тоже Лаодике написала, — ответила Креуса. — Через Нефрет подарки ей передам. И матушке с Андромахой тоже. Вот ведь как странно все стало. Хотя, если подумать, туда четыре дня всего плыть. У нас до Пафоса и то дольше добираться, если на повозке поехать.

Рассказать ей, что люди в Египет летали, чтобы в море искупаться? Подумает, что я спятил. У нас только купцы и военные путешествуют. Ну, еще паломники иногда, и это совсем недавно началось. Прямо в тот момент, когда мы торговый центр открыли. Обычные люди от места своего рождения на десять километров максимум отходят. Даже царевен выдают замуж, и они до конца своих дней сидят в стенах дворца, лишь изредка выезжая в загородное имение. Путешествия — это неслыханная вещь даже для очень богатых людей. Но мне деваться некуда. Позарез нужен надежный способ доставки писем во дворец Рамзеса. Однажды даже Рапану досмотрели, и он едва успел уничтожить то, что не должно было попасть в канцелярию чати. В Египте, как оказалось, совсем не дураки сидят. Кто бы мог подумать.

Вот так жена строителя Анхера станет первопроходцем в сфере частных поездок в Египет. За две тысячи лет письменной истории такого там еще не случалось. И да, нам немалого труда стоило вложить в ее голову эту дикую мысль. Ну, как нам… Тарису пришлось. Он ведь не только руководит моей канцелярией, он еще и начальник Дома Охранения. Пришлось параллельную спецслужбу организовать, да еще и так, чтобы все думали, что она только воров ловит. С такой-то родней… И вот еще что! Креуса извинилась и сказала, что надумала себе всякого. Вот интересно, а за что именно она просила прощения, и что такое это всякое? Третью почку отдал бы, чтобы это узнать.

Глава 4

Год 12 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Апрель 1163 года до новой эры. Пер-Рамзес. Египет.

Небольшая плоскодонная гаула прошла мешанину каналов и ткнулась носом в причал. Нефрет, которая уже лет десять не была дома, растерянно оглядывалась по сторонам. Как будто и не уезжала отсюда, а ведь совсем недалеко от этого самого места ее украли и увезли, связанную, как овцу. Она до сих пор помнит жуткий оловянный взгляд ахейца, который приказал ей не плакать и лежать молча, укрытой мешками с зерном.

— Менхеб, Ити! — позвала она, и дети схватили ее за руки, пожирая глазами незнакомую картину.

Здесь все не так, как в родном Энгоми. Полуголые люди в юбках-схенти, которые на Кипре никто не носит, все время что-то кричат. Гомон толпы, наполняющий порт, сливается в глухой непрекращающийся рокот. Десятки кораблей, груженных зерном и камнем стоят у пристани, а по сходням несут мешки, укладывая их на тележки, влекомые флегматичными осликами. Здесь все осталось, как прежде, и это поразило Нефрет, которая вдруг почувствовала себя чужой. В Стране Возлюбленной ничего не меняется столетиями, а отличие от Энгоми, где все время что-то происходит. То лавку новую откроют, то привезут неведомую рыбу, то построят храм. Нефрет уже привыкла удивляться, а здесь как будто само время застыло в бесконечной череде разливов Нила. Здесь носят те же платья, что и двести лет назад, воюют так же, как воевал фараон Яхмос, строят те же самые здания и едят ту же самую еду.

Понимание всего этого навалилось на Нефрет тяжким грузом. Еще не сойдя с борта корабля, она поняла, кто никогда не сможет жить тут снова. Прохожие беззастенчиво, с наивным любопытством разглядывают ее платье и прическу. Она «живая мертвая» для всех этих людей, а они мертвы для нее. Они существуют непонятно для чего, в отличие от ее мужа, который сотворил истинную красоту, что переживет века. Только теперь она поняла то, что говорил ей Анхер, напитавшийся мудростью от самого царя Энея. Время — это не бесконечное кольцо, в котором движется человеческая жизнь. Время — это стрела, которая летит в бесконечную даль. Тут и впрямь время движется по кругу. Даже если бы Нефрет вернулась назад, в тот самый день, когда ее украли, здесь не изменилось бы совершенно ничего. Лишь у матери с отцом убавилось бы морщин.

— Мама!

Нефрет повернула голову в сторону своего дома, туда, где виднеются белоснежные пилоны храмов и дворцов. Неподалеку от них, в жреческом квартале, и живет почтенный господин имери-кау, смотритель работ, ее отец. Скоро она окажется там, но сначала нужно разобраться с писцом, который никак не может понять, что он должен сделать с этой явно богатой и странно одетой дамой. Она привезла гору каких-то корзин и сундуков.

— Здравствуйте, госпожа, — брюзгливо заявил он. — Меня зовут Маай. Я писец порта. Я должен осмотреть груз и взять положенную пошлину.

— У меня нет груза, — спокойно ответила Нефрет. — Я не торговка, я приехала в гости к родителям. Все, что лежит на палубе, это мои собственные вещи и подарки. В трюме лежит груз царского тамкара. С него и бери пошлину, почтенный.

— Откуда вы приехали, госпожа? — спросил писец.

— Из Энгоми, — ответила Нефрет.

— Как из Энгоми? — растерялся писец. — Нельзя просто взять и приехать из Энгоми… Оттуда не приезжает никто, кроме купцов. Это же… Это же там… — и он замахал рукой, словно птица крылом.

— Я живу в Энгоми, — терпеливо ответила Нефрет. — И я оттуда приехала. Мой отец — жрец бога Тота, а муж — великий строитель царя царей Талассии.

— Но я должен осмотреть, описать и исчислить, — писец совершенно растерялся. — У нас нельзя без пошлины. У нас не ездят просто так… Нельзя просто так туда-сюда ездить… Наверное… Да я и не слышал о таком…

— Вот моя подорожная, — Нефрет достала папирус, где на двух языках было указано, кто она, откуда и к кому прибыла. Он был украшен устрашающим количеством печатей.

— А вот это, — она показала на объемистый ларец. — Подарки царицы Талассии своей сестре Нейт-Амон, хемет-несут Великого Дома, воплощенной Хатхор. Скажи, почтенный Маай, ты точно хочешь их осмотреть?

— Нет, госпожа, — писец вытер пот, внезапно заструившийся из-под парика, и замямлил, непрерывно кланяясь. — Простите, госпожа. Не смею задерживать, госпожа… Двор Господина Неба сейчас гостит в Пер-Рамзесе. Они только к лету уедут на юг. На священный праздник Опет… Я немедленно организую повозку…

— Благодарю тебя, почтенный слуга сына Ра. Пусть боги благословят твой дом, — благосклонно кивнула Нефрет и крикнула своим людям. — Выносите вещи!

Два худосочных паренька-киприота вытащили из трюма небольшую колесницу, приделали к ней колеса и приготовились ждать, когда подгонят ослика и погрузят на него остальные вещи. Как бы ни чувствовала себя Нефрет знатной дамой в Энгоми, в Пер-Рамзесе она никто. Ей не положено ездить на носилках, как дамам из княжеских родов. За такое могут ославить беспутной женщиной и палками на площади побить, и тогда на ее семью падет вечный позор. А вот про рикшу обычаи и законы Египта не говорят ничего, чем Нефрет и воспользовалась, погрузившись на сиденье и посадив рядом с собой детей.

На нее смотрят, на нее показывают пальцами. Но выглядит Нефрет настолько непривычно и богато, что даже стража лишь проводила ее задумчивым взором, не смея остановить. Повозка, которую влекут двое парней, тележка с осликом, заваленная добром, и несколько слуг, сопровождающих свою госпожу, явно свидетельствуют о том, что дама эта весьма непростая, и связываться с ней будет себе дороже. Нефрет, несколько раз сбившись, все же нашла свой дом и приказала остановиться, успокаивая суматошно бьющееся сердце. Она часто пишет родителям, а они пишут ей. И это настоящее чудо в мире, где дитя, покинувшее отчий дом, считается почти что умершим. Если дочь выдали замуж в соседний ном, ее уже не увидеть никогда.

Столичный район Сета, север огромного города. Здесь, в одном из его кварталов жили писцы и жрецы средней руки. Дом отца принадлежит их семье уже столетие, как и у всех, кто здесь живет. Полупустая улица представляет собой длинный прямой коридор из белоснежных кирпичных стен. В них нет окон, только тяжелые двери, украшенные прихотливой резьбой. Двери господина Джехутинахта были самыми красивыми здесь, ведь он получил лучшие кедровые доски в подарок от зятя. Это было совсем недавно, узоры из листьев и цветов лотоса не успели даже потемнеть. Нефрет махнула рукой, и ее возница постучал.

— Чего вам тут нужно? — в проеме появилось недоумевающее лицо седого слуги, который с подслеповатым недоумением вглядывался в красивую женщину с двумя детьми, по лицу которой текли слезы.

— Ахени, — всхлипнула Нефрет. — Ты что, не узнаешь меня?

— Благослови, Исида, молодую госпожу! Глазам своим не верю! — слуга даже за сердце схватился, а потом раскрыл настежь створки двери и заорал истошно.

— Госпожа! Госпожа! Наша Нефрет приехала!

— Мама! — в голос зарыдала Нефрет, когда увидела ту, чье лицо почти уже позабыла. Две женщины плакали, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Слуги уже занесли вещи в небольшой дворик, окруженный анфиладой комнат, и теперь с любопытством разглядывали хозяйку, по лицу которой грязными ручейками растеклась краска.

— Как ты попала сюда? — оторвалась, наконец, от нее мама. — Это мои внуки, да? Исида, благослови этот день! Красивые какие!

— Это Менхеб, это Ити, — Нефрет вытолкнула вперед застеснявшихся детей. — Я дочь в честь сестры назвала. Мы терпеть друг друга не могли, а теперь… Я такая дура была! Где отец?

— Он в храме, — взмахнула руками мама. — Ахени уже побежал за ним. Пойдем, я прикажу собрать на стол. Так как ты попала сюда? Ведь ты живешь в каких-то неведомых землях!

— Мама! — засмеялась Нефрет. — Твоя дочь Ити замужем за писцом в Уасете. Туда плыть целый месяц. А до Энгоми всего четыре дня, если не ползти вдоль сидонского берега. Так где все-таки неведомые земли?

— Пойдем! — мать потянула ее в дом. — У нас еще будет время все обсудить. Я молилась за тебя, доченька моя. Жертвы Исиде и Нейт приносила, чтобы они сберегли тебя в тех диких местах. Не верила уже, что увижу тебя!

— Дикие места? — презрительно фыркнула Нефрет. — Живете тут, не знаете ничего! Видела бы ты, что построил там мой муж. Да во всей Черной Земле нет ничего подобного. Ну да ладно, я тебе все расскажу.

— Ты надолго к нам, доченька? — спросила мама, жадно прижимая к себе внуков.

— На пару недель, — ответила Нефрет. — Со следующим кораблем уплыву. Во дворец только схожу, к царице Нейт-Амон…

— К царице? — мать напоминала рыбу, выброшенную на берег. — К самой хемет-несут? Да разве пустят тебя туда?

— Да я ее хорошо знаю, матушка, — отмахнулась Нефрет. — Мы же были соседями. Тут, в западном квартале, один купец живет. Его зовут Магон. Он знает кое-кого из ее слуг.

* * *

Суетливый купец-сидонец не понравился Нефрет сразу. Она вообще терпеть не могла торгашей, считая это занятие низменным. А этот ааму еще и поучал ее, словно девочку, объясняя, как ей нужно войти, куда смотреть и какие слова говорить. И вроде бы все верно, она спасибо сказать ему должна, но в глубине души Нефрет появилось какое-то непонятное чувство гадливости, и она с этим ничего сделать не смогла. Тем не менее, он договорился со всеми очень быстро, велев ждать, когда позовут.

Пару дней спустя Нефрет, перепуганная насмерть, шла по бесконечным коридорам дворца, разглядывая барельефы на стенах и великолепную роспись. Каждому человеку, что попадался ей навстречу, она хотела броситься в ноги, до того роскошно и величественно выглядели эти люди. Память многих поколений предков проснулась в ее сердце, небрежным движением сметя то наносное, что прилипло к ней в Энгоми. Ее глаза сами собой опускались в полу, спина сгибалась в поклоне, а на лице появлялось глупое, заискивающее выражение. И она ничего с собой поделать не могла. Это было выше ее сил. Подчинение, впитавшееся в плоть и кровь целой страны, проснулось вмиг, как только она оказалась в самом средоточии власти. Нефрет чувствовала себя здесь песчинкой, ничтожным муравьем, случайно взобравшимся на обеденный стол. Несчастный мечется между расписных блюд и золотых кубков, и мечтает попасть назад, в свою уютную, затхлую нору.

— Жди здесь, — небрежно бросил в ее сторону важного вида толстяк, носивший гордое звание хери-хемет-несут, «тот, кто при царице».

Двое слуг попроще, тащивших ларец с подарками, застыли за спиной Нефрет, ожидая, когда откроются двери. Толстяк кивнул ей, и она вошла в затянутые густым ароматом покои, освещаемые светом масляных ламп и небольшим окошком под потолком. А прямо перед ней… Нефрет и сама не поняла, как оказалась лежащей на полу, вытянув вперед руки. Ее словно какая-то незримая сила туда бросила.

— Тебе дозволяется встать, — произнесла знатная дама в парике из множества косичек, стоявшая по правую руку от той, кого Нефрет помнила, как Лаодику. Только вот теперь эта женщина ничуть не напоминала себя прежнюю. На ее плечах лежит тяжелое золотое ожерелье, а неподвижное лицо подобно прекрасной маске, на которой нет и тени эмоций.

— Оставь нас, Джети, — велела Лаодика, и ее придворная дама, скользя по полу задом наперед, выкатилась из покоев. — Подойди поближе! — сказала царица, и Нефрет робко сделала несколько шагов ей навстречу.

— Пусть живет великая Хатхор, здоровая и сильная… — забубнила Нефрет, но Лаодика вдруг скривилась и нетерпеливо махнула рукой.

— Ну, хоть ты не веди себя как последняя дура. Меня уже тошнит от этих размалеванных рож. Рассказывай поскорее, что дома творится. И не вздумай ничего пропустить. Я слышала, сестрицу Поликсену замуж в Пилос выдали. До меня только какие-то странные слухи доходят. Ты не знаешь, что там произошла за история?

— Все знаю, царица, — жарко зашептала Нефрет, которая понемногу приходила в себя. Теперь она стояла, слегка склонив голову и сложив руки на животе. — Она такое устроила! Такое! Загуляла наша царевна так, что небу жарко стало. Государь, как узнал, разгневался сильно. А сотников тех месячного жалования лишил!

— Сотников? — подведенные сурьмой глаза Лаодики расширились до неприличных размеров. — Так у нее что, не один любовник был?

— Трое, — прыснула Нефрет. — Государь ее за наместника Мессении выдал. По слухам, она вздохнуть без его разрешения не может. Не до мужиков ей теперь. Уж больно супруг ее на расправу крут. Люди говорят, даже поколачивает ее. А в остальном все хорошо у нее, двоих сыновей родила.

— Все расскажи! Я каждую мелочь знать хочу! — оживилась Лаодика. — Кто, с кем и как. И не вздумай ничего пропустить, не то разгневаюсь.

Через пару часов, вдоволь нахохотавшись над похождениями беспутной сестры и перемыв кости всем общим знакомым, Лаодика вдруг стала серьезной. Она махнула рукой, подзывая Нефрет к себе, и прошептала едва слышно.

— Государю передай. Наследник Аменхерхепшеф, сын царицы Тити, умер. Ему всего пятнадцать было. Эта сука саму великую царскую супругу Исиду обскакала в прошлый раз, и теперь второго сыночка к трону толкает. Я в эту свару не лезу. Мне там голову оторвут, и даже не заметят. Великие жрецы бьются за то, кого на это место поставить. Пока что Тити впереди идет, снова ее сына в наследники прочат. Среди жрецов Амона Рамсеснахт силу набирает. Он молод, знатен и весьма умен. Очень опасная сволочь. Мне кажется, он спит и видит, как бы самого сына Ра с должности первого жреца Амона подвинуть, и самому его место занять. Многих вокруг себя сплотил.

— Все донесу в точности, госпожа, — выдохнула Нефрет. — Меня тоже просили кое-что передать: Время пока не пришло. Когда лето станет похожим на зиму, а в Страну Возлюбленную придет великий голод, тогда… А еще от государя велели передать, что небольшой храм Молодого бога здесь нужно построить. Доходов с порта Пер-Месу-Нейт госпоже должно хватить. Если жрецы воспротивятся, и такой храм построить не позволят, то возвести храм богини Нейт с двойным посвящением. Самой богине и ее сыну Серапису. Он просил передать, что это важно.

Лаодика закрыла глаза в знак понимания и громко сказала.

— Ладно, иди уже. Я дарую тебе звание Хенерет-несут, Та, что при царе. Теперь можешь приходить ко мне сама, без помощи купцов. Не забудь только заказать себе воротник «усех» и высокий парик, иначе не пустят.

— Благодарю за милость богиню Хатхор, — низко поклонилась Нефрет.

— Ты можешь поцеловать край моего платья, — Лаодика вновь превратилась в величественную статую, — но не вздумай прикоснуться к телу. Это будет лехет, осквернение. Тогда даже я не смогу помочь. Тебя выведут из дворца и сожгут на костре.

Гостья из далекого Энгоми ушла, а Лаодика застыла в своем кресле, переваривая услышанное. Она никогда не осмелилась бы доверить папирусу то, что сказала давней партнерше по карточному столу. Вокруг нее негодяи, которые только и ждут, когда она сделает ошибку. Ее сын Неферон был одиннадцатым в очереди на трон, а теперь стал десятым. Невелика разница. Но паука из Энгоми, раскинувшего свою паутину по всему миру, это совершенно не смущает. Он велел ей ждать своего часа.

— Если долго сидеть на берегу Нила, можно увидеть, как по нему проплывет труп твоего врага, — вспомнила она сказанное царем Энеем когда-то, не заметив, что мать стоит у нее за плечом.

— Он не будет просто сидеть, доченька, — проскрипела Гекуба, которая стала совсем седой. — Он как вожак гиен, который смотрит на схватку двух львов. Львы истекут кровью в драке, выясняя, кто из них сильней, а победят все равно гиены. Они разорвут обоих.

— Эней не похож на гиену, матушка, — поморщилась Лаодика. — Скорей уж на льва.

— Ты стала царицей, — прошипела Гекуба, — но ты все еще слепа, как новорожденный котенок. Когда же я научу тебя! Разве ты ничего не поняла?

— Что я должна понять? — подняла Лаодика брови. — Эней велел построить храм Сераписа. Он почитает этого бога. В новом городе на западе его тоже почитают. Что тут такого?

— Это уже пятый храм Сераписа, — закатила глаза Гекуба, словно удивляясь глупости своей дочери. — Они крошечные, бедные, и при каждом из них трудится лекарь. Любой водонос может прийти туда, попросить помощи и заплатить за нее столько, сколько считает нужным. А еще там бесплатно учат детей черни. Слава этого бога становится все громче, и остальные жрецы ворчат, словно собаки, у которых вырвали из пасти кусок мяса. Храмы Сераписа возводят только в Дельте, в Нижнем царстве, и делают это очень быстро. Понимаешь? Почему он не сказал тебе построить храм в Фивах? Или в Мемфисе? Или вообще в Куше, на самом юге?

— Его интересы здесь, — наморщила гладкий лоб Лаодика.

— Вот именно, — торжествующе кивнула Гекуба. — Ему нужен север этой страны, но ему не нужен ее юг. Но почему? Дельта — это мешанина из каналов и болот, пристанище крокодилов и жутких водяных лошадей. Это гнилое место, где лихорадка убивает людей больше, чем старость. Юг гораздо богаче, там чище воздух, и лучше родит зерно. Почему все его внимание сосредоточено только на септах Нижнего царства? Почему Эней не заходит ни на пядь южнее его границ?

— Я не знаю, матушка, — растерянно посмотрела на Гекубу Лаодика.

— А я знаю, — твердо сказала та. — Я вижу этого мальчишку насквозь. Он знаменитый воин, но больше купец, чем владыка народов. Если понимаешь это, то можешь предсказать его будущие действия. Он готовит большую сделку, дочь моя! Самую большую в своей жизни.

— Сделку с кем? — простонала Лаодика, изо всех сил пытаясь поспеть за полетом мысли многоопытной матери.

— С истинными хозяевами этой земли, — торжествующе заявила Гекуба. — С теми, кто правит здесь по-настоящему. Жрецами.

— Мне уже нужно беспокоиться, матушка? — не на шутку испугалась Лаодика.

— Никогда не думала, что скажу это, доченька, — криво усмехнулась Гекуба. — Но нет. Тебе нужно беспокоиться не о том, чего не понимаешь, а о том, как бы получше раздвинуть ноги, когда в твою спальню приходит муж. Царь Эней позаботится о тебе и о твоем сыне, а мы будем неустанно приносить жертвы за него. Он, хоть и изрядная скотина, но делает единственно возможное в этой ситуации. Даже Париама, мой хитроумный муженек, не придумал бы ничего лучшего. Если бы старый дуралей был жив, он бы гордился своим зятем.

Глава 5

Год 12 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Энгоми.

Тарис сложил в стопку бумаги, еще раз посмотрел на завтрашний календарь и поморщился. Заседание Гильдии рыбаков, прием посла Дамаска, который просит защиты от нападений арамеев, а потом пир в честь царицы Аргоса Эгиалеи. Басилейя приехала поклониться Великой матери, но, поскольку все серебро, что с собой привезла, она уже спустила в модных лавках на улице Отважного легата Абариса, то теперь готовится к отплытию. Улицу ту острый на язык народ Энгоми называл исключительно Царскозятьевой. Все, кроме тех, кто боялся поссориться с всесильным господином командующим. В общем, должной благодатью Эгиалея уже напиталась и теперь приплывет ровно через год, лишь только установится погода. Царица Креуса даст в честь нее торжественный ужин, но его, Тариса, это уже не касается. Пусть у управляющего дворцом голова болит.

— Странно! — он взял одну бумагу из стопки прошений, на которых стояла резолюция государя. — Опять! Какому по счету трибуну из молодых в женитьбе отказывает! Пятому? Шестому? Почему бы это? Вот и мне жениться не позволяет. А сколько купцов подкатывало уже, — Тарис вздохнул. — Такое приданое предлагали! Вот чего он на нас взъелся, спрашивается? Сначала благодеяниями засыплет, с самого низа поднимет, а потом жениться не дает.

— Господин! — в приемную вошел референдарий, чиновник, принимающий прошения, и поклонился. Сын горшечника, мальчишка, окончивший школу за государственный счет, обладал необыкновенной памятью. Он служил всего пару месяцев, и за место свое держался зубами, порой ночуя прямо здесь. Он одет скромно, но лицо его, как и подобает царскому писцу, выбрито до синевы.

— Я разобрал все, что пришло за неделю. Изволите прочитать?

— Давай завтра уже, — Тарис взглянул на песочные часы, отметка на которых соответствовала семи вечера. — На стол мне положи. Те, что интересны, пометь. Я все просмотрю.

— Большая часть на глине, господин, — усмехнулся референдарий. — Вавилоняне из северного предместья много написали, и кое-кто из наших, у кого денег на бумагу нет.

— Чего бородатые хотят? — поднял голову Тарис.

— За стеной жить хотят, — усмехнулся референдарий. — Просят на пустую землю их поселить.

— От мертвого осла уши, — повторил Тарис поговорку, которую так любил государь, а потом резко ответил. — Отказать. Земля эта не для их лохматых морд. У нас второй легион разворачивается. Сотникам и трибунам дома положены. А еще трое купцов в царские тамкары поверстаны. Им тоже землю изыскать нужно. Еще что-то интересное есть?

— По мелочи, господин, — покрутил пальцами референдарий. — Ничего срочного.

— Разложи поаккуратней тогда, и смотри не побей, — поморщился Тарис, который разбирать аккадскую клинопись терпеть не мог. Он искренне не понимал, для чего нужно полторы сотни знаков там, где можно обойтись тридцатью.

— Слушаюсь, господин, — склонился писец. — Могу я обратиться с просьбой, господин?

— Говори, — повернулся к нему Тарис, который уже встал из-за стола и надел легкий кафтан, украшенный серебряным позументом.

— У меня скоро экзамен на первый чин, — замялся референдарий. — Смею надеяться на вашу рекомендацию. Без нее не допустят меня.

— Будешь стараться, дам, — пообещал Тарис. — Советую в храм Сераписа сходить, пусть тебе кто-нибудь из жрецов о смысле служения подробно расскажет. Кто-то из них в комиссии точно будет.

— Спасибо, спасибо, господин, — расцвел писец. — Всех богов за вас молить буду.

Тарис кивнул ему на прощание и пошел по коридорам дворца, который пока еще пахнул известкой, краской и потом рабочих. Это новое здание соединено со старым переходом, и оно втрое больше. Шаги бывшего трибуна отдавалась гулким эхом в каменном лабиринте стен. Тут пока было пустовато, и лишь стайка смешливых служанок с корзинами в руках прошла мимо него, окинув заинтересованным взглядом. Да чего бы и не окинуть. Тарису двадцать шесть, и лицо его украшает короткая воинская бородка. Он невысок и неширок в кости, как и все всадники, но быстр и гибок, словно куница. От него веет звериной мужской силой, той, от которой у баб сами собой подгибаются колени. А еще он умен и речист, нахватавшись всякого за недолгое время жизни во дворце, где государь тешет его топором, снимая стружку солдафонской простоты. Не жалеючи снимает, да…

— Заглянул бы на огонек, господин, — прижалась к нему тугой грудью одна из молодок. — Я тебя приласкаю так, что век помнить будешь.

— Не положено, а то сама не знаешь, — усмехнулся Тарис, который слышал приказ царицы. Все женщины дворца теперь принадлежат только государю. Покуситься на них — все равно что у самого царя царей украсть.

— Да что ж за жизнь-то настала, — пригорюнилась служанка. — Хоть вой! К господину в опочивальню когда еще позовут. Там сама царица безвылазно ночует. А мы как проклятые теперь. Все мужики шарахаются, словно срамная болезнь какая у нас.

Девушка подхватила корзину и побежала догонять товарок, которые переезжали в новое крыло. Там теперь служанки жить будет. И ткацкие цеха тоже там. Полтысячи баб, из которых некоторая часть и рождена прямо здесь же. Госпожа оставляла во дворце детей тех, кто не входил в покои ее мужа, а остальных продавала в такие места, каких и на карте не найти. Что ж… Тарис ее прекрасно понимал. К чему ей еще наследники.

Он вышел на улицу, всей грудью вдохнув весенний воздух. Хорошо! Чудовищно огромные стаи перелетных птиц тянутся на север, забивая к ночи все камыши водохранилища. Утки, гуси, журавли, аисты… Городская голытьба и крестьяне из царского теменоса били их из пращей, ловили сетями и даже бросали какие-то кривые деревянные палки. Египтяне называли их хепеш, а царь Эней, почему-то, — бумеранг. Никто так и не понял почему, и слово это не прижилось. Египтян в предместьях Энгоми жило семей сто, и среди них были такие, кто такой кривой палкой мог всадника с коня сбить, не то что птицу. Да! Подкормиться уточкой или журавлем — самое милое дело для голытьбы, у которой после зимы пупок к спине прилип.

Тарис вышел из ворот и упругим шагом пошел по улице Процессий, кланяясь знакомым дамам, катившим мимо него на рикшах. Его дом далеко, пять стадий идти. Он из недавних эвпатридов, пару лет всего, как ожерелье получил вместе с именным орденом Золотого быка. Они тогда большой набег арамеев отбили, самый сильный за последние годы.

Как ни стравливали дикарей люди госпожи Кассандры, а все равно, то и дело сбиваются в тысячные шайки люди пустыни и идут на земли великого государя. В тот раз Каракар едва устоял. Это шакалье дерьмо научилось тараны делать и осадные башни. Его конный таксис растащил тогда войско арамеев на роды и племена, а потом вытоптал их по одному. Огненным смерчем прошли они по их кочевьям, угнав весь скот и потравив поля. С тех пор пограничные войска не ждут больше нападений. Как только поступают от разведки сведения, что где-то уж слишком сильно расплодились арамеи, как туда идет конная ала на две сотни всадников, и уменьшает поголовье до приемлемого уровня. Мужиков пускают под нож, а баб с малыми детьми на Сиканию везут, где раздают вторыми женами царским крестьянам. Целые племена откочевали подальше от земель великого государя, а те, что остались, сидят ниже травы и пасут своих коз, не помышляя о войне. Так-то…

Путь домой идет мимо храма Сераписа, который существует сейчас только в виде каменной площадки фундамента, мраморной статуи и жертвенника. Рядом с ним стоит сверкающий лысиной жрец, к которому тянется целая очередь из страждущих. Кто-то исцеления просит, кто-то удачи в своем ремесле, а один и вовсе притащил какой-то странный нож, длинный, с тупым концом. Тарис ускорил шаг и пошел в сторону храма. Не приведи боги, душегуб какой. Но дело оказалось куда интересней.

— Благослови, мудрейший, — склонил голову мужик в штопаном хитоне.

— Пусть снизойдет на тебя благодать Сераписа, — важно ответил жрец, коснувшись кудлатой башки. — Зачем ты принес сюда нож, сын мой?

— Я молитву читал, — мужик застенчиво, на ладонях, преподнес нож жрецу. — Про то, где «я чту предков и улучшаю сделанное ими». Я ведь на путину хожу, тунца бить. Сколько рыбы разделал, и не передать, мудрейший. А ножи у нас полнейшая дрянь. Ну и осенило меня. Нож этот словно наяву увидел. Ровно такой, каким нужно здоровенную рыбину разделывать. Пошел и заказал кузнецу. Вот он! Я им вдоль хребтины одним движением пройду, и рыбу вдвое, а то и втрое быстрее разделаю. Скажи, верно ли я поступаю?

— А что тебя смущает? — удивился жрец.

— Отец мой говорит, — поморщился рыбак, — что деды наши не дураки были. И что раз они такого ножа не придумали, значит, и не нужен он вовсе.

— Молодой бог видит тебя, — ответил жрец. — Ему по нраву твое усердие. Иди, добрый человек, трудись честно, и никого не слушай. Зайди-ка ты еще в Рыбацкую гильдию, скажи, что жрец Аннуа тебя прислал. Им этот нож покажи. Благословляю тебя!

— Во-от оно как! — Тарис растерянно смотрел, как счастливый рыбак идет в сторону порта посвистывая. — Поговорили вроде бы совсем недавно, и вот уже плоды первые пошли. Этот рыбак про Маат и не знает ничего, а слова молитвы ему в душу запали. Надо будет государю рассказать.

Бывший трибун повернул в переулок Славных Кентархов, носивший такое название из-за своих обывателей, капитанов царских бирем. Правда, тут даже таблички на стенах не помогали. Переулок этот горожане упорно называли Мокрым, и другого названия не признавали. Сюда тоже добрались веяния моды. Сосед пригнал ватагу мастеров из Пилоса, приехавших в столицу на заработки, и те штукатурили его дом, намереваясь покрасить разведенной охрой. Украшение своего жилища, его чистота, и чистота перед домом тоже оказались угодны Маат.

Надо бы и мне так, — подумал было Тарис, но тут же забыл об этом, как только вошел к себе. Небольшая прихожая, за ней — кухня, гостиная, маленькая спальня и лестница на второй этаж. Неслыханная роскошь для паренька из небогатой дарданской семьи. Он позвал рабыню:

— Нупта! Сюда иди!

А когда та подошла к нему, чтобы принять кафтан, бросил.

— Приготовь мне простую рубаху с рукавами и тот плащ, что я недавно купил.

— Да, господин, — немолодая уже тетка, приведенная из Ассирии, склонила голову. — Кушать будете? Я лепешки испекла.

— Нет, — покачал головой Тарис. — Там поем. Хотя… лепешки свежие? Дай!

— Ум-м! — он разорвал крепкими зубами одуряюще пахнувший хлеб, съев половину в три укуса. А потом пошел в спальню, где на кровати была разложена одежда, которую наденет господин начальник Дома Охранения вместо расшитого форменного кафтана.

Тарис натянул плотную рубаху, на нее надел пластинчатый панцирь, обшитый для незаметности полотном, а поверх прикрыл все это легким коричневым халатом, став похожим на преуспевающего приказчика со склада овечьей шерсти. Он для полного сходства еще и бороду подвязал, и валяный колпак на голову надел. Теперь его мать родная не узнает. Ах да! В ножны, вшитые в левый рукав, Тарис вложил метательный нож, а в карман засунул бронзовый кастет с железными шипами.

Тарис выглянул на улицу и, увидев, что солнышко уже ушло за край неба, спешно зашагал в сторону порта. Того и гляди ворота закроют, успеть нужно. С закатом улицы столицы понемногу пустеют. Добрые люди идут по домам, а люди недобрые, напротив, выходят на свой промысел. Тут, в кольце стен, опасаться особенно нечего. Стражи много и, чем ближе к акрополю, тем ее больше, и тем она злее. А вот там, за стеной, все куда забавней. В порту Энгоми, что ни день, швартуются новые корабли с людьми, приезжающими на заработки. Приезжают ватаги искусных мастеров: каменотесов, кирпичников и штукатуров. Плывут босяки, готовые работать за еду в богатом доме. Плывут с островов неприхотливые парни, готовые пахать на путине, по уши в воде и рыбьих кишках. Среди них кто только не прячется. Любая мразь может назваться честным рыбаком, а потом сгинуть в лабиринтах растущих предместий, среди тысяч семей простонародья. И ничего с этим поделать нельзя. Не клеймить же их на таможне…

Тарис выскочил из ворот прямо в тот момент, когда десятник караула уже шел, чтобы закрыть их. Последние поденщики и работяги со строек тянулись в предместья, за ними-то и встал Тарис, смиренно опустив голову и не глядя в страже в глаза. Не любят они этого. Он пойдет в северную часть порта. Там открылась еще одна таверна, но уже под эгидой сыска, а не храма Наказующей. Если госпожа, чье имя называть вслух побаивались, надзирает над роскошной таверной, где подают котлеты, жареных дроздов и вино с ароматными смолами, то Тарис присматривал за одной поганой рыгаловкой, где собирались портовые грузчики, рыбаки и разбойный люд. Положа руку на сердце, заведение это ему самому и принадлежало. Государь, услышав, для чего оно ему понадобилось, только хмыкнул и буркнул что-то невразумительное. Про свободную нишу на каком-то рынке. Что за ниша, Тарис так и не понял, но серебро в его карманы текло рекой, потому как дешевле и гаже трактира во всем Энгоми не найти. Он был полон народу день и ночь.

— Господин, — плечистый трактирщик-арендатор незаметно кивнул ему, смахнув крошки со стола грязным полотенцем. — Как всегда?

— Неси, — кивнул в ответ Тарис, и уже через несколько минут перед ним поставили тарелку с омлетом, хлеб и чашу вина, разбавленного на две трети.

— Что про взломанный склад говорят, Мидас? — едва слышно спросил Тарис. — Товар всплывал?

— Нет, господин, — почти не шевеля губами, ответил трактирщик. — Такая уйма льна словно вода в песок ушла. Сами удивляемся. Тут лавочники из мелких хотели прикупить вполцены, да только шиш. Пусто.

— Новые люди? Новые имена? — спросил Тарис.

— Ханно какой-то объявился, — шепнул трактирщик. — Не знаю, кто это. Не видел его никогда. С того берега вроде бы он, из тех городов, что под египтянами. У тирцев такие имена в обычае. Не замечен ни в чем, но поминали его в разговоре явные душегубы, господин.

— Ясно, — кивнул Тарис, наблюдая, как с наступлением темноты и без того шумный трактир начинает наполняться откровенно пугающей публикой. Откуда ее столько в столице? И где она прячется днем? Этого он понять не мог никак.

— Часто приходят?

— Да каждый день почти. Бабу вам пришлю, господин, — трактирщик небрежно поставил перед ним кувшин, громко стукнув по столу. — А то подозрительно очень. Не сидят у нас по одному.

— Пришли, — кивнул Тарис. — И посади их рядом со мной.

Разбитная бабенка с амулетом Аштарт на груди плюхнулась напротив него, сладко улыбаясь и протягивая руки к остаткам еды. Тарис махнул небрежно, отправив ей по столу блестящую фасолинку драхмы. Девка, развесившая перед ним свой обширный бюст, смахнула монету в мгновение ока, пугливо стрельнув острым взглядом по сторонам.

— Побаловаться желаете, господин? — спросила прелестница, которая, видимо, была из новых. Она Тариса не знала, а потому отчаянно строила ему глазки. Говор у нее был непонятный. Не то с островов ее привезли, не то из Лукки. Там, если около Хиоса, почти что одно наречие.

— Давай ты будешь громко смеяться и рассказывать всякую чушь, — улыбнулся Тарис. — А побалуемся потом, в следующий раз. Может быть…

Как ни был бывший трибун отважен, но сказать женщине, что он скорее с крокодилом побалуется, чем с той, кого пользует местная рвань, не рискнул бы нипочем. Лучше без щита под градом камней выстоять.

— Как прикажешь, милый, — легко согласилась дама, которая ничуть не расстроилась. Оплата получена более, чем щедрая. А что клиент не хочет ее, так может, застудил кое-что из нужного, а теперь цену себе перед другими мужиками набивает.

— Только негромко болтай, у меня слух хороший, — предупредил ее Тарис, вслушиваясь в гул кабацкого шума. Его столик стоял в укромном углу, рядом с тремя такими же. Сюда по молчаливому уговору трактирщик Мидас и сажал тех, кого считал подозрительными. Надо сказать, подчиненных у господина, главенствующего над Домом Охранения, было немного совсем, и двое из них не вернулись из этой самой таверны. Один всплыл у причала с перерезанным горлом, а второго и вовсе не нашли. Потому-то Тарис, верный военной привычке, гнать людей на верную смерть больше не стал и пошел сюда сам. Глупо? Возможно. Государь ему башку оторвет, если узнает. Но он не узнает.

— А я ей как засадил! — Тарис слушал трактирный гул, вычленяя из него отдельные слова и фразы.

— А она?

— Глаза закатила и как давай визжать! А тут моя пришла, когда не ждали. Она у меня прачкой… Вот прямо доской ее, доской…

— Гы-гы-гы!

— На тунца пойдешь, паренек?

— Не, я в порту уже подрядился.

— Сдельно платим, не как раньше! Иди к нам, мы ватагу собираем. Привезешь на свой остров полный карман серебра.

— Не верь ему, парень. Брешет эта собака. Он тебя без получки оставит. Скольких уже обманул.

— Ах ты! Да я тебя!

Неподалеку завязалась драка, которую дюжий трактирщик из отставленных по ранению воинов разнял со сноровкой, которая свидетельствовала о немалом в этом деле опыте. Короткой дубинкой с отполированной от частого применения рукоятью он работал исключительно ловко. Тарис сидел тут уже третий час, наблюдая, как неописуемая красота напротив него наливается дешевым кислым вином и понемногу косеет. Она уже несет совершенную околесицу, но Тарис ее не слушает, ловя ухом обрывки чужих слов, прерываемых фальшивым смехом дешевых шлюх. Тут как раз по соседству странная компания появилась. Этот столик специально для них держали.

— Там запор никакой… И старуха-рабыня днем одна… Хозяин в плавание пошел, а хозяйка день и ночь в храме пропадает, молится за него… Дело верное, богатый дом…

— Не пойдем, за стеной он. Кровь будет, не уйдем того и гляди. Могут на воротах обыскать. На кресте ведь повиснем.

— Да не трусь ты, баба!

— Да не пойду, сказал, Ханно велел ждать. Если узнает, что самовольничаем, рыбам скормит.

Вот оно! Тарис осторожно скосил глаза и увидел самого обычного вида мужиков, болтавших на ахейском диалекте, который в этой части света понимали все. Грязноватые хитоны, торчащие небрежными клоками бороды. Это не сидонцы. У тех с собой по три расчески и щипцы для завивки бороды. Эти же похожи на осевших на берегу разбойников, которых особенно много в окрестностях Газы. Этот город еще за египтянами, но места вокруг него плотно заселили «живущие на кораблях», лишившиеся своего промысла. Люди наварха Кноссо в тех водах лютуют и без жалости топят всех, кто хоть немного похож на разбойника. Эти похожи, и даже очень. Им человека зарезать, что высморкаться.

Тарис мазнул взглядом по их лицам, запомнив намертво, и пошел к выходу, качаясь, словно упившийся. Он вышел на воздух и вдохнул полной грудью. Только здесь трибун понял, до чего же в утробе его собственного трактира воняет застарелым потом, кислым вином и жаром бабьих тел. Он надышаться не мог ночной свежестью.

— Пора, — сказал он.

Тут, в предместье, называемом в народе Босяцкое, у него был дом, куда он мог прийти в любое время и переночевать. За стену сейчас не сунуться, ему просто ворота не откроют. Чуткое ухо уловило осторожные шаги за спиной, и только звериная реакция воина позволила ему уйти от удара. Бронзовая гирька на веревке снесла с его головы колпак, подставив ветру курчавую шевелюру.

А ведь это те самые, — тоскливо подумал Тарис, едва уходя от ножа. — Да что это я теряюсь! Вот проклятье! Я же в панцире.

Столь непривычный в здешних местах предмет гардероба стал для бандитов полнейшей неожиданностью. И, когда ножи заскрежетали по железным пластинам, на их лицах появилось сначала недоумение, потом растерянность, а потом и страх. Тарис взмахнул левой рукой, в пальцы которой продел шипастый кастет, и ударил ближнего в висок. Противный хруст проломленной кости раздался оглушительно громко, один из душегубов осел на землю, а второй кинулся наутек.

— Куда? — рыкнул Тарис, броском вогнав ему между лопаток метательный нож. Он расстроенно выдохнул. — Да что ж такое со мной сегодня! Ведь в задницу целил.

Он подошел к первому и пощупал пульс на шее. Готов. Дошел до второго и перевернул его ногой. Тоже плох. Глаза стекленеют и гаснут, из них уходит жизнь.

— Вот ведь дерьмо! — расстроился Тарис. — Как же я так обделался-то! Не надо было им в лицо смотреть! Тертый народ, куда мне до них. Э-эх!

— Руки поднял! — услышал он суровый голос. — Медленно! Или я тебе стрелу в ляжку вгоню. Будешь на кресте с дырявой ляжкой висеть, убивец поганый.

— Я человек дворца, — поднял руки вверх Тарис, разглядывая наряд стражи, двое из которых держали его на прицеле. — Они первые напали. Жетон под рубахой. Показать?

— Служил? — деловито поинтересовался стражник, уважительно разглядывая то дыру в черепе убитого, то жетон царского писца.

— В гетайрах, — кивнул Тарис. — Бронзовый трезубец за Алалах получил, а потом еще Орла с мечами и Бычью голову именную.

— А чего такой геройский парень метлу под носом носит, как сидонец мохнорылый? — несказанно удивился воин. — Почему борода неуставная?

— Это лен крашеный, — усмехнулся Тарис. — К своей иду. Не хочу, чтобы соседки жене напели. Она мне яйца отрежет.

— Не смеем задерживать, брат-воин! — махнули стражники. — Осторожней иди. И советуем тебе зазнобу сменить. Смотри, будешь потом через боль до ветру ходить. В этом районе приличных баб нет.

— Я уже это понял, — ответил расстроенный Тарис, шагая в сторону заветной лачуги. — Да кто же склад со льном подломил? И ведь спросить теперь некого. Что это за люди такие объявились? И чего именно Ханно велел ждать? Ох, и не нравится мне все это…

Глава 6

Мой секретарь выглядит сегодня не лучшим образом. Как будто с бабами гулял всю ночь, а потом еще и похмелился неудачно. Глаза красные, виноватые какие-то, а на лице написана глубокая задумчивость. Странно. Впрочем, мне не до него сегодня. У меня на носу поездка в Сиракузы, где закончили возводить стены замка, а здесь еще множество дел. Стопа бумаг перемещается с правого стола на левый, рассортированная по кучкам. Прошения, финансы, дипломатическая переписка…

— Я, государь, — сказал вдруг Тарис, — прошу меня с должности секретаря отставить.

— Основание? — поднял я на него удивленный взгляд. — Я и без тебя найду того, кто протокол заседания запишет. Но ты же понимаешь, что я не просто так тебя за собой таскаю?

— Так точно, — ответил он. — Понимаю и премного благодарен за науку. Только вот меня званием начальника Дома Охранения почтили, а я не справляюсь. Не успеваю просто.

— Говори, — откинулся я на кресле.

— Склад со льном обчистили, помните? — начал он, а я поморщился. Та история очень дорого мне обошлась. Платье изо льна высшего качества стоит примерно, как дойная корова. Даже обычный лен недешев, а тут ткань была тончайшая, белая как снег. Сорт техен, достойный царей и знати. Тот, что в Ветхом Завете называется виссон. Хоть плачь.

— Так вот, — продолжил Тарис. — Я, конечно, сыском совсем недавно занимаюсь, да только странное это ограбление, государь. Небывалое, я бы сказал.

— Почему это? — заинтересовался я. — Поясни.

— Когда кто-то из разбойного люда драхму-другую спроворит, то об этом узнают быстро. Он же сразу тратить начинает. Вино пьет, шлюхам кольца дарит, а самые тупые еще и похваляются удачей своей. Я раньше с этой работой до обеда управлялся. Бывало, вы еще с полигона вернуться не успели, а варнака уже каленым железом от души попотчевали и оформили на пять лет в медную шахту. Или отправили камень в Сиракузах рубить. А сейчас не успеваю вот…

— Значит, тот лен не всплыл нигде, — задумался я. — А ведь его очень много было. Куда же дели его? И как из порта вынесли? Это ведь телега немалая.

— Не знаю, государь, — развел руками Тарис. — Говорю же, странное это дело. Я двоих хороших парней потерял, но зацепка в Босяцкой слободе появилась. Времени прошу.

— Где зацепка появилась? — изумился я.

— В Босяцкой слободе, — пояснил он. — В той, которая по документам Гончарным районом числится. У нас, государь, вообще ни одно название не используют, что на Царском совете придумали. Прощения за дерзость прошу…

— Да как же так! — удивился я, вспомнив одно из заседаний, где мы до седьмого пота спорили, придумывая названия для новых улиц. Мы учитывали все, даже то, кто там живет. И разошлись в тот день очень довольные собой.

— Как же тогда Кузнечную улицу называют? — спросил я его.

— Ржавой, — развел руками Тарис.

— А Рыбников? — продолжил удивляться я.

— Тухлый переулок, — добил меня он.

— Да чтоб вас всех молния поразила! — расстроился я. — Даже боюсь спросить, как вы Припортовый район называете.

— Тот, где моряки с девками развлекаются? — спросил Тарис. — Веселая слобода, государь, и никак иначе. Если вы спросите, как в Припортовый пройти, вам и не покажет никто.

— Уф-ф! Ну, хоть Веселая, — с облегчением выдохнул я. — А то у меня уже совсем дурацкие мысли появились. Со всякими болезнями связанные.

— Так правильно появились, государь, — преданным взглядом поедал меня секретарь. — Там самую главную улицу Сопливой называют. И, как вы понимаете, совсем не из-за насморка.

— Тьфу ты, гадость какая! — скривился я. — Ладно. Как уеду, у тебя будет пара месяцев. В поездку мне подбери кого-нибудь из канцелярии своей.

— Так точно, — просиял он. — Могу идти?

— Свободен, — махнул я, перечитывая расписание, заботливо положенное мне на стол секретарем. — Кто у нас там следующий? Кассандра… У нее отчет.

Великая жрица величественно внесла свое пышное тело в мой кабинет, поклонилась и умостила зад в кресле, жалобно скрипнувшим под ней. Все же любовь к свежей выпечке — штука коварная, и Кассандра с каждым годом изрядно прибавляет в разных местах.

— Сестрица, — приветливо кивнул я ей. — Что у тебя сегодня? У тебя такой довольный вид, как будто нашли царевича Ореста.

Сын Агамемнона оказался не лыком шит, и даже огромная награда не помогла нам его поймать. Он скрылся, как только услышал, что за его голову дают полталанта серебра, а на прощание прирезал кое-кого из родни. Те не смогли устоять перед соблазном, но воинами оказались куда худшими, чем он. Это был глухарь, и я не отказывал себе в удовольствии периодически ткнуть Кассандру в самое больное ее место. В профессиональное честолюбие.

— Нет, государь, — ответила она, поморщившись едва заметно. — Но есть новости и поважнее. Нефрет вернулась из Египта. Магон, наш тамкар, провел ее во дворец. Моя сестра даровала ей титул придворной дамы, и теперь она имеет право входить к ней в любое время.

— Отлично, — потер я руки. — Закажите ей форменное ожерелье, браслеты и парик. Такое, чтобы весь Пер-Рамзес и Фивы от зависти сдохли.

— Не стоит выделяться, государь, — покачала головой Кассандра. — Сделаем достойно, дорого, но не кичливо. Ни к чему привлекать излишнее внимание.

— И то верно, — кивнул я. — Продолжай.

— Борьба за титул наследника закончена, — продолжила она. — Царица Тити добилась этого места для своего сына Хаэмуасета. Мальчишке всего двенадцать лет, но он уже получил титул Иру-паут, наследник трона, Има-ер-меша, начальник войска, и даже Хери-ид-нечеру, распорядитель всех храмов. Фараон его даже верховным жрецом Сета назначил, а это значит, что дело решенное. Тити получает контроль над доходами храмов и их людьми. Она может позволить не призвать на работы людей из тех или иных областей. Может изъять часть доходов храма и отдать другому. В общем, ее власть теперь лишь немногим уступает власти ее мужа.

— Получается, великая супруга Исида Та-Хемджерт становится просто парадной куклой? — задумался я. — Это можно использовать.

— Да, государь, — кивнула Кассандра. — Моя матушка следит за тем, что происходит во дворце. Пока все спокойно, но в последнее время резко усилился второй жрец Амона Рамсеснахт. Он очень умен и опасен.

Рамсеснахт, — вспомнил я. — Как же! Знаем такого. Фактический хозяин Египта при детях покойного Рамзеса III. Он-то и добил царскую власть, превратив фараонов в полнейшие ничтожества. Девяносто процентов земли перешли под контроль храмов, в их владениях отменили рекрутский набор, и грозная когда-то армия Египта превратилась в посмешище. Тогда-то они и потеряли окончательно Ближний Восток, где взошла звезда финикийских городов.Опасный человек. Но пока у нас еще есть время, чуть меньше десяти лет.

— Следите за ним, — кивнул я. — Дальше!

— Цари Иберии и Тартесса столкнулись в борьбе за серебряные копи. Царь Тимофей успел первым, но Одиссей заявил, что тоже хочет. Шахты как раз на границе их земель. Полноценной войны пока нет, но все к ней готовятся.

— Вот напасть, — поморщился я. — Ну, ведь нормально же все идет у Одиссея. Неужели мало ему? Дальше!

— В Вавилоне и Эламе без изменений, — продолжила Кассандра. — Вавилоняне загнали арамеев в пустыню, и к низовьям Евфрата их больше не пускают. В землях фракийцев, в Лукке, Сехе и городах Приморья с прошлого доклада тоже ничего не изменилось.

— Продолжай, — кивнул я.

— В Италии царь Диомед зачистил весь юг полуострова до самой огнедышащей горы. Строит порты Неаполя, Регия и Бари. Вывел новые поселения в Кротон, Сибарис и Тарент. Урожаи полбы и ячменя там отменные, уже пошли первые поставки в Угарит, Тир и Сидон. Египтяне пришли в ярость. Они попытались не пропустить зерно на таможне, но едва не получили восстание. Царь Сидона был в одном шаге от того, чтобы вырезать весь гарнизон и писцов и объявить о независимости. Но тут корабли с зерном все-таки пропустили…

— Все внимание — на Египет, — сказал я ей после раздумья. — Храм Сераписа в северной столице — это вызов жрецам. Они могут поднять шум.

— Мы построим его в Пер-Джару, квартале чужаков, — ответила Кассандра. — Это западный район, где уже стоят храмы Баала и Аштарт. Я не жду неприятностей, но буду внимательно следить. Предлагаю послать туда на время одного из Безымянных, он египтянин.

— Только без крови, — поморщился я.

— Хорошо, без крови, — совершенно серьезно кивнула Кассандра. — Как прикажешь, государь.

— Кстати, — вскинулся я. — Рапану еще не вернулся?

— Нет, государь, — покачала головой Кассандра. — Пока ни слуху ни духу.

* * *

В то же самое время. Море Ретту, южная его часть. Недалеко от побережья Йемена.

Проклятое место! Рапану понял, почему государь это море Красным называет. Красное оно от кровавых слез, наполняющих его. Ветры здесь коварные, воды коварные, а люди и вовсе полнейшее дерьмо. Они стоят на берегу и жадно вглядываются в проплывающую мимо них добычу. Прокаленные солнцем пастухи понимают, что даже этот небольшой караван, состоящий из двух судов, им не по зубам. Они просто злобятся и водят ребром ладони по шее, молясь, чтобы милосердный шторм выбросил жирного купца прямо в их любящие объятья.

Идти вдоль берега опасно и трудно, прибрежные волны скрывают порой коварные рифы. Тут разбить днище проще простого, и Рапану всех богов благодарил, что взял на борт человечка, который здесь уже бывал, потеряв за две ходки два корабля. Один — у самого берега, напоровшись на скалу, а другой — когда попытался из этого моря выйти в Океан. Пролив Слез, так называется это проклятое богами место. Оно изобилует рифами, сложными течениями и водоворотами. Здесь часто налетают шторма, а ветер может ударить корабль с силой, которой позавидует кувалда кузнеца. Идти приходится едва-едва, то и дело промеряя глубину. А еще они шли против ветра, галсами, а при сильной волне ставили шверты, прикручивая их к бортам. Рапану знал, что в это время года здесь дуют северные ветры, но все равно рискнул. Ах да! И с водой на берегах беда…

В общем, никогда еще Рапану не было так тяжело. Надо было господина послушать, он ему про эти ветры говорил. Но неумолимый зуд, засвербевший в почтенной заднице почтенного главы Купеческой гильдии, оказался так силен, что он рванул из Энгоми сразу же, как только день стал равен ночи. Он дошел на своих кораблях до Мемфиса, оттуда караваном довез груз в убогий египетский порт на берегу моря Ретту, а там нанял ушлого библосца-проводника, который брал за свои услуги столько, что у Рапану глаза на лоб полезли. Но он скрепя сердце заплатил и не пожалел о своем решении ни на мгновение. Без этого человека он погиб бы от жажды в первую же неделю. Сказать, что берега этого моря напоминают пустыню — это совсем ничего не сказать. Раскаленный песок, чудом цепляющаяся за жизнь акация и вездесущие газели, который провожают корабль бессмысленным равнодушным взглядом. А еще скорпионы, которые лишили его одного гребца. Знание, где в этих проклятых местах можно найти воду, стоит куда дороже, чем-то серебро, что он отдал ушлому проводнику.

— Слава Посейдону! — сказал Рапану, когда корабль его вырвался на безбрежный бирюзовый простор. — Раз ветры летом на север дуют, быстро до цели доберусь, а назад поплыву как царь, с полным парусом. Государь что мне на прощание сказал? Если боги сберегут твою упрямую башку, то, как только выйдешь из пролива Слез, плыви вдоль аравийского берега один день. Как увидишь роскошную бухту, а в ней рыбацкую деревушку или городок, ты на месте.

Берег по левую руку от них понемногу менялся. Если раньше моряки видели лишь тоскливые желто-серые пустоши, то теперь там стала появляться зелень. Горы, что цепью шли вдоль берега, густо поросли соснами, до отвала напившимися за зиму дождевой воды. Тут почти нет людей, а те, что есть, не производят впечатления будущих торговых партнеров. Они пасут баранов и коз, которые жадно выщипывают скудную траву, издыхавшую на немилосердном уже солнце. Господин сказал, что летом тут совсем плохо.

— Туда нам, господин, — показал кормчий в сторону глубокой лагуны, которую прикрывала от моря скалистая глыба небольшого островка. Там-то Рапану и увидел немалую деревню и множество лодок рядом с ней.

— Паруса долой! Мачты снять!

— Здесь рыбаки живут, — хмыкнул Рапану. — И откуда у такой голи драгоценные благовония? Вот бы не подумал никогда.

— Самый малый! — рявкнул кормчий, по лицу которого текли капли пота размером с котенка. Бандофор, стучавший в барабан, понятливо кивнул. Впрочем, недостаточно понятливо, раз кормчий заорал. — Самый малый, я сказал! Хонай, на нос с лотом пошел! И смотри вперед! Тут же скала на скале!

Первым в песок ткнулся носом корабль Рапану, а второй дрейфовал неподалеку, зарядив баллисту огненными шарами. Купец сошел на берег один, приказав остальным остаться на борту. Люди в деревне, собравшиеся было в ощетинившийся копьями ком, понемногу оттаяли, когда Рапану остановился в двадцати шагах от скалы, вершина которой служила им домом. Штурмовать ее нечего и думать. Здешняя твердыня не хуже афинского акрополя.

Рапану нашел плоский камень, умостился на нем и преспокойно стал ждать. Он положил перед собой хороший нож, бусы и зеркало. Вскоре один из тех, кто еще недавно разглядывал его поверх наконечника стрелы, спустился и встал напротив. Худой, почти черный мужчина с накрученным на голове тюрбаном и платком, закрывающим шею, поднял каждый из предметов и внимательно осмотрел. Морщинистое лицо треснуло в белоснежной улыбке, совершенно чужеродной у такого сурового, обожженного солнцем мужика. Он начал говорить что-то, и Рапану с немалым удивлением осознал, что большую часть сказанного понимает. Ускользает смысл лишь отдельных слов, но остальные ему знакомы. И тогда он произнес на языке родного Угарита.

— Мир тебе, уважаемый. Пусть Илу, податель жизни, будет мне свидетелем. Я не замышляю зла. Мой торг будет честным.

— Илу? Что есть Илу? — задумался хозяин, а потом его лицо разгладилось в понимании. — Я понял! Алла! Твой бог — мой бог, купец. Зайти и прими мое угощение. Меня зовут Ваккар.

— Могут ли мои люди причалить к твоему берегу, почтенный Ваккар? — спросил Рапану, и хозяин кивнул.

— Они пусть ждут на берегу. Тебя и твоих избранных спутников мы примем в своих домах, — сказал он. — Сначала пир, потом торг, гость.

— Что это за земля, почтенный? — спросил Рапану.

— Это, — Ваккар повел по сторонам, — называется Аусан. А мое селение — Адана1.

Торг случился на закате, когда в брюхе Рапану, соскучившегося по нормальной еде, плотно улеглись свежие лепешки и жареная баранина с какими-то незнакомыми травами. Взять тут почти нечего. Так, полнейшая ерунда, которой богаты все племена пастухов. Шерсть… грубые ткани… медь… Очень дорогая, кстати! Ее везут откуда-то с востока. Соль… Рыба… А это что?

Рапану с деланным равнодушием взял в руки невзрачный коричневый комок и понюхал его. Волна знакомых с детства запахов накрыла его с головой. Он учуял тяжелый, густой аромат мирры. Запах был не силен, видно, этот кусок смолы долго лежал на солнце. Но это точно была она, драгоценная мирра. Редкостное лекарство, что дороже золота. А рядом что? Ладан? Точно! Это же ладан! Он более светлый, с желтоватым оттенком. Его тоже везли с далекого юга, и отец взвешивал на крошечных весах каждый его кусочек. Тут же он лежит небрежной горкой, словно финики. Да, финики здесь тоже есть, и они превосходные. Впрочем, кому они нужны, тащить их из такой дали? Только если в дорогу взять пару мешков…

— А это что? — широко раскрыл глаза Рапану, разглядывая бурого цвета крупный порошок. — Да неужели? Глазам своим не верю?

Он аккуратно послюнявил палец, коснулся им порошка и осторожно лизнул. Горечь, такая знакомая горечь! Это ведь редкостное лекарство, известное как аллалу. Государь почему-то называет его алоэ…

Не показать свой интерес, не показать… — билась в голове купца сумасшедшая мысль. — Я даже не знаю, сколько они за это запросят. Знаю только, что сколько бы ни запросили, я продам это вдесятеро.

— Возьму немного шерсти, почтенный Ваккар, — сказал он, — фиников, и эти смолы. Пусть воняют у меня в спальне, травят мух и комаров.

— Ах-ха-ха! — грянул хохот местных, и Рапану понял, что дураков тут нет. Если кому-то пришло в голову собрать сок деревьев, высушить его и привезти сюда, то, наверное, он знает, что делает.

— Хорошая шутка, почтенный Рапану, — весело оскалился Ваккар. — Ты плыл сюда целый месяц только для того, чтобы было чем травить мух! Сделай тогда уж себе мухобойку из чистого золота. Клянусь, тебе это обойдется дешевле. И для этого не нужно кормить полсотни крепких мужей, которые просят есть каждый день.

— Давай разговаривать, — Рапану убрал с лица фальшивую гримасу брезгливости и посмотрел в глаза продавцу. — Я готов взять все, что у тебя есть, и в следующем году приду сюда еще раз. Смотри, чем я готов платить.

Перед ошеломленными жителями Аданы появились стеклянные чаши, серебряные браслеты, разноцветные бусы, длинные ножи, наконечники копий, синие и красные ткани, бронзовые зеркала, вино, оливковое масло…

— Да, давай разговаривать, почтенный Рапану, — облизнул пересохшие губы Ваккар. — Пусть боги будут мне свидетелями, это хороший торг.

Не сомневаюсь, — подумал Рапану. — Теперь главное — заплатить пошлину в Египте серебром, а не товаром. У меня слишком слабое сердце, я не вынесу таких убытков…

1 Здесь сделано корректное допущение. Царство Аусан возникло примерно в X веке, но более раннее название южного Йемена неизвестно. Вполне возможно, что сама местность называлась так изначально. Город Адана — это современный Аден. Города на этом месте еще не было, но какое-то торговое поселение, несомненно, существовало. Сбор смол и торговля ими в это время уже начались, но еще не носили системного характера. Торговля благовониями в этот период имела крайне примитивный характер и являлась дарами от одного племени другому. Тем не менее, по такой цепочке смолы доходили до Вавилона и Египта. Как только появилась караванная торговля, немедленно сложились древние царства южной Аравии, такие как Саба, Аусан, Катабан, Хадрамаут.

Глава 7

Год 12 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Неаполь. Италия.

Неаполь, один из богатейших полисов Великой Греции, и в моей реальности располагался на этом самом месте. Пока что этот городок совсем крошечный. У него еще нет стен, но зато есть акрополь на горе, где уже стоит царский дворец, сверкающий свежей штукатуркой стен. Там живут приближенные царя, а остальные беспорядочно теснятся внизу. Люди здесь строят круглые хижины с высокими соломенными кровлями, и пока от своего обычая отказываться не собираются. Те, кто побогаче — из кирпича, а беднота — из переплетенных веток, обмазанных глиной. От берега на полсотни шагов высунулся в море язык причала. В здешнем порту еще пусто, мы первые.

Диомед был царем Аргоса, а там первоклассная недвижимость, лишь самую малость похуже, чем в Микенах и Пилосе. Нечто подобное он решил возвести себе и тут, но пока что его дворец, лучшее строение Италии, сильно не дотягивает до городов Пелопоннеса. Тут всего-то комнат двадцать, не больше, но царь не унывает и уже планирует расширение.

Диомед улыбается мне во все тридцать три зуба, и у него имеются для этого все основания. Из нищего бесправного наемника, которого кормили обещаниями, он превратился в сильнейшего из владык Италии, откусив себе земель до самого Везувия. Он не стал строить столицу на безопасном юге, ведь там его прикрывают Сиракузы. Напротив, он ушел на фронтир, где постоянно требуется его присутствие. Гавань Неаполя стала северной точкой его владений, и город, что здесь заложили, станет бриллиантом в его короне. Плодороднейшие земли в окрестностях вулкана распахиваются раз за разом, и раз за разом же уничтожаются гневом Гефеста, когда на поверхность земли вырывается дым из его подземной кузницы. Впрочем, это не помогает, и люди снова лезут на склоны Везувия, привлеченные неслыханными урожаями.

— Прошу тебя, ванакс! Будь моим гостем!

— Приветствую тебя, царь Диомед!

Мы обнялись так, что он мне едва кости не переломал. Я молод и весьма крепок, но этот невысокий мужик с покатыми плечами борца просто чудовищно силен. И поединщик, как выяснилось под Троей, один из лучших. Лютый зверь, а не человек. Рад, что он стал мне другом.

— Угощение уже накрыто, — повел он рукой.

— Ну хоть тронным залом похвались сначала, — усмехнулся я. — Я же тебе подарки привез на новоселье. У нас в Энгоми так принято.

— Подарки на новоселье? — приятно удивился Диомед. — Какой хороший обычай.

Бесшумные слуги внесли стеклянные чаши, несколько пурпурных одеяний и женские украшения. Царица Эвиппа, молча стоявшая за спиной мужа, порозовела, увидев всю эту роскошь. Смуглая женщина лет двадцати, довольно приятная на вид, она смотрит открыто и прямо. По слухам, они неплохо живут с Диомедом. У них два сына, Деипил и Комет.

— Надень, жена, — кивнул царь, и счастливая Эвиппа побежала примерить обновки.

У нас научились делать массивные, невероятно вычурные украшения, сверкающие разноцветными переливами камней и жемчуга. Высшим шиком считается оплечье весом в килограмм. Это переплетение золота, серебра и драгоценностей больше напоминает элемент доспеха, чем украшение, но людям нравится. Полнейшая безвкусица, на мой взгляд, и красота неописуемая на взгляд всех остальных. Впрочем, мои личные пристрастия здесь считаются маргинальными. А после того как из Энгоми уехала Феано, обладавшая толикой врожденного вкуса, фантазию наших ювелиров и их зажравшихся клиенток не сдерживает больше ничего. Должно быть дорого-бохато, и никак иначе, неброский шик у нас теперь не в чести. Именно поэтому я, зная, куда еду, заказал изделие класса «вырви глаз, умри, соседка», и попал в точку. Хозяева пришли в неописуемый восторг.

Диомед построил привычный мегарон, выписав для этого мастеров с Пелопоннеса. Тут нет новомодных веяний в виде печей с трубами и объемных барельефов в стиле реализм, зато есть квадратный зал с дырой в потолке, каменный жертвенник, рассчитанный на целого быка, и трон, который уже начали покрывать резьбой. Стены здесь белые, их еще не успели расписать. Тем не менее по сравнению с круглыми хижинами подданных Диомед живет подобно олимпийскому богу. Даже его жена пока что пугливо оглядывается по сторонам, не веря, что все это великолепие теперь принадлежит ей. Итальянская принцесса росла в, мягко говоря, небогатой семье. Первая обувь у нее появилась уже после замужества.

Эвиппа, беззвучно командуя служанками, уставила весь стол лепешками, зеленью и мясом. В южной Италии растут превосходные оливы, и горки ее плодов в самых разных видах стоят в глиняных плошках по всему столу.

— Баранина превосходная! — совершенно искренне сказал я, лежа на боку и отщипывая кусочки одуряюще пахнувшего мяса. Ил, лежавший рядом, поддержал меня согласным урчанием. Я взял его с собой, и ему, как и всем, до смерти надоела каша и соленая рыба.

— Тут добрые земли, — согласился Диомед, поднимая кубок. — Куда лучше, чем в Ахайе. Больше воды, больше прохладных пастбищ в горах. Мои пастухи перегоняют туда скот на лето, а к зиме возвращают назад. Благодатный край. Если бы не всякая мразь, что лезет сюда без остановки, это был бы настоящий Элизий на земле.

— Все еще воюешь? — спросил я его.

— Каждый год, и не по разу, — весело оскалился Диомед. — То с западной стороны от гор приходят, то с восточной. И непременно какая-нибудь шайка с моря норовит заглянуть в гости. То шарданы, то сикулы, то лестригоны, то корсы с северного острова, то лигуры… А откуда эти сволочи вылезли, я еще не выяснил. У меня десяток кораблей постоянно ходит вдоль их берега. Как только видят сборы, тут же несутся сюда с вестью. Так раза два-три за лето происходит.

— А пройти вдоль берега и перетопить все лодки? — прозрачно намекнул я.

— Не осилю, — поморщился Диомед. — Я же не ты. У меня нет таких кораблей. Если все роды великих островов объединятся, мне конец. До меня уже доносятся слухи, что они пытаются выбрать себе вождя. Если это так, то нас ждут тяжелые времена. Пока я отбиваю налеты мелких шаек, у меня нет выбора. Я не могу увести войско из Италии, сюда тут же нагрянут ребята с севера. Они только и ждут, когда я ошибусь.

— Подружись с самым слабым из вождей шарданов, — предложил я. — Возьми за себя его дочь, дай хорошую цену на свое зерно. Пусть он воюет за тебя на этом острове.

— Я подумаю, — наморщил лоб Диомед. — Я знаю пару вождей, с кем можно вести дела. Пошлю к ним своего человека…

— Царь! Царь! — в мегарон вбежал запыхавшийся воин. Он даже не подумал поклониться, отчего на скулах Ила заходили желваки гнева.

— Чего тебе? — недовольно повернулся Диомед.

— Корсы! — выпалил воин. — Двадцать кораблей! Они будут у нас до заката.

— Проклятье! — выругался Диомед. — У меня людей мало. Не успею собрать. Ну, что ж, отсидимся в акрополе. Не впервой.

— Корабли ванакса утопят их, царь, тебе не о чем беспокоиться, — важно заявил мой сын, и я даже прикрыл глаза, с трудом сдерживая рвущиеся ругательства. И ведь ничего не сделать. Слово сказано.

— Да? — Диомед с сомнением посмотрел сначала на него, потом на меня. — Пятью биремами полезть на два десятка кораблей корсов… Они не новички, парень. Они знают тут каждую скалу и каждую мель. Что ж, это было очень смело. Поздравляю, ванакс. Твой наследник отважен, как и подобает воину. Я с благодарностью приму помощь.

А ведь я нашел слабое место своего сына. Баллисты, они сводят его с ума. Ил пока что весьма средний лучник, совершенно никакой щитоносец, но подает неплохие надежды как артиллерист. Он не пропускает ни одних стрельб и безропотно тянет ворот вместе с теми, кого искренне презирает. В такие моменты мой сын совершенно забывает о том, кто он такой. Мне иногда кажется, что он живет только для того, чтобы смотреть через прицел, как глиняный шар разлетается огненными брызгами, жадно впивающимися в дерево мишени. Мальчишка!

Стыдно сказать, но теперь я, как отец, имею отличный рычаг для манипуляции. Никому и в голову не приходит давать воинам на стрельбах настоящую смесь. Шары идут в дело холостые, подобранные по весу. Но если Ил получает хорошую отметку, то ему дают столько огненных шаров, сколько пятерок он получил. И теперь наставники нарадоваться не могут. Он зубами грызет математику, грамматику и языки. Если бы не сидел в свободное время, наслаждаясь видом лежащих крестом рабов, я бы подумал, что мне подменили ребенка. Но нет, он все тот же. Ил просто упивается властью, он наслаждается ей, как ценитель хорошим вином. И он по-прежнему руководствуется только своими желаниями. Потому-то и втравил нас в бой с непонятным врагом. Ему безумно хочется пострелять, и плевать он хотел на последствия.

— Слушай мою команду! — я собрал на берегу капитанов бирем, обступивших меня с самым почтительным видом. — Сюда идет два десятка кораблей. Задача такая — утопить всех. По возможности.

Растерянные взгляды кентархов я пресек сразу же.

— Кто протаранит хоть один борт без моей команды, будет смещен на должность бандофора! Бить огнем, к себе не подпускать. Кто ввяжется в абордаж, сядет на весло.

— Понятно, государь, — почесали затылки капитаны. — Приказ ясен. А ежели кто до берега доберется?

— Значит, доберется, — жестко ответил я. — Царь Диомед их здесь встретит.

— Слушаемся, — приложили руку к сердцу кентархи, и по берегу разнеслась затейливая брань, которой всегда сопровождается спуск корабля на воду.

— Какая муха тебя укусила, сын? — прошипел я. — Как ты посмел сказать такое без моего разрешения?

— Я исполнил свой долг сюзерена, отец, — непонимающе посмотрел он на меня. Ил выучил новое слово и теперь смакует его, как редкостный деликатес.

— Ты не сюзерен ему, — свирепо посмотрел я на него. — Ты ему вообще никто. Ты всего лишь царевич, которому еще нет четырнадцати. Ты не имеешь права открывать рот в моем присутствии и, уж тем более, давать какие-либо обещания от моего имени. Неужели ты до сих пор этого не понимаешь?

— Но ведь мы победим сегодня? — непонимающе посмотрел он на меня.

— Но многие погибнут, — ответил я и понял, что выбрал неверный посыл. На гибель воинов ему совершенно искренне плевать. И тогда я поправился.

— Мы ввяжемся в неравный бой, можем потерять корабли и обученных людей. Никогда нельзя начинать сражения, не проведя разведку и не выяснив сильных сторон врага. В бой вообще не нужно вступать, если есть хоть малейшая возможность проиграть.

— Это называется трусость, — насупился Ил.

— Мудрая предусмотрительность, — поправил я его. — Но теперь делать нечего. Ты займешь место в расчете на моем корабле. И сегодня ты не выстрелишь ни разу. Твоя работа — тянуть ворот и подносить снаряды.

Он молчит, свирепо сопя и наливаясь багровым гневом. От его пунцовых ушей вот-вот вспыхнут волосы.

— Не слышу! — жестко сказал я.

— Слушаюсь, господин, — ответил он, повернулся по уставному и бросился в сторону корабля. Там гребцы толкали его в море.

А может, не все так и страшно, — подумалось вдруг мне. — Кроме его самоуправства в этой ситуации нет ничего плохого. Напротив, мне выпал хороший шанс испытать новый флагман, обогнавший свое время почти на тысячу лет. Он настолько дорог, что не по карману ни одному из царей Великого моря. Он даже мой бюджет торпедировал, сожрав неимоверное количество первосортного дуба, сушившегося целых пять лет.

Гексера. Долгое время ученые считали, что это корабль с шестью рядами весел. И даже когда практические эксперименты показали невозможность функционирования такой конструкции, споры все еще кипели. А ведь были и семи-, и восьми-, и десятирядные корабли. Но, слава Серапису, свет науки рассеял мракобесие, и ученый люд выяснил, что речь идет не о рядах весел, а о количестве гребцов в одной вертикали. Вот и у меня на верхней палубе сидят по двое гребцов на каждом весле, на второй — еще столько же, а на нижней — один. Они тянут весла единым слитным движением, отчего громадный корабль длиной под сорок метров разгоняется словно птица. На нем сотня морских пехотинцев и две артиллерийских установки. Одна, привычная уже баллиста, стоит на корме, а вот вторая расположилась на носу. И пока еще никто, кроме десятка человек не видел того, на что способен этот агрегат.

Мы встретили корабли корсов незадолго до заката. Они ползли с севера, вдоль берега. Два десятка посудин с косыми парусами, удивительно резвых и вертких, к моему удивлению. Я-то думал, что все будут покорно ждать, подставляя свои борта под удар моих таранов, но нет. Люди на берегах Великого моря окопались неглупые, и они очень хотят жить. У них мало бронзы, но, как выяснилось, и дубовый таран работает лишь немногим хуже. Он преспокойно проломит доски, впустив внутрь морскую воду. Каков бы ни был корабль, а после такого остается только выброситься на берег. Даже моя гексера не выдержит прямого удара.

— Разбить строй! Мачты долой! — дал я команду.

Затрепетали на ветру нужные флажки, и мои корабли рассыпались, словно горох, выцеливая каждый свою цель. Корсы не ждали нас здесь, и они точно не идиоты. Они знают, что высадиться мы им не дадим. Мы расстреляем их суда издалека, а оставшихся на берегу встретят воины Диомеда. Они знают, на что способны мои биремы, и рассыпались тоже, начав маневрировать.

— Тяни! — слышу я голос командира расчета. На корме заскрипел ворот, натягивающий жилы торсиона.

— Качай! — командую я тоже, и расчет носового орудия приседает где-то в трюме, ухая. Они нагоняют давление в бронзовый котел, оснащенный обратным клапаном, вентилем и длинной трубой, напоминающей артиллерийский ствол.

— Государь! — крикнул кентарх. — Готовы выйти на выстрел кормовой баллисты!

— Давай! — кивнул я, и рулевой заложил крутой поворот.

Один из кораблей корсов оказался уж слишком перегружен пехотой. Он едва не черпает воду бортами, а потому отстал от остальных. Он под завязку набит лучниками и пращниками, которые приготовились дать свой первый залп.

— Бум-м! Бум-м! Бум-м!

Барабан ускорил ритм на треть, и огромный, тяжеленный корабль полетел, почти взлетая над волнами. Первой кормовая баллиста отстреляется. Сто шагов… Восемьдесят… Пятьдесят… Сейчас!

— Ах ты ж! — я обернулся, услышав растерянный вскрик.

Вот ведь невезение! Шальная стрела, пущенная с кораблика корсов почти наугад, пробила шею командира расчета, и он упал на палубу лицом вниз. Секундная растерянность прервалась знакомым до боли фальцетом. Звонкий мальчишечий голос прокричал.

— Расчет! Слушай мою команду!

— Твою мать! — только и смог выдохнуть я. — Вот чего не ждал, того не ждал…

Многие часы, проведенные на полигоне, дали свои плоды. Ил, одетый в щегольский линоторакс и железный шлем, плавным движением навел баллисту на корабль и крикнул.

— Балле!1

Стрелок ударом молотка освободил спусковой зуб, и деревянные плечи глухо стукнули в войлок станины.

— Отличный выстрел, государь! — удивленно крякнул кентарх, глядя, как борт кораблика вспыхнул веселым пламенем, жадно вцепившимся в его дерево.

— Действительно, — озадаченно произнес я, слыша восторженные вопли команды и крики боли на корабле корсов. Брызги горящей смолы попали на тела, одежду и даже на тщательно расчесанные к бою бороды. Жуткое это зрелище, когда вспыхивает растительность на лице. Этот огонь не погасить и не сбить, а потому воющие от невыносимой боли люди прыгают в воду, еще не зная, что эта дрянь тлеет и там.

— Тяни! — скомандовал Ил, и я кивнул кентарху. — Ищи цель.

Да, это сложно. Три корабля корсов уже пылали вовсю, а остальные бросились во все стороны, не помышляя о дальнейшем сопротивлении. Кто-то пошел к берегу, кто-то, напротив, пытается уйти в открытое море.

— Этот! — понял я замысел кентарха, который погнался за самым большим кораблем из всех. Скверная пародия на бирему, но довольно быстрая, судя по скорости, которую они уже развили. Крепкие мужики рвут жилы, чтобы уйти от огненной напасти. Корсы не хотят проявлять отвагу, ведь они пришли грабить, а не умирать. Это все равно, что ты пошел охотиться на оленя, а напоролся на львиный прайд. Неудачный пример. Тут нет львов, только волки.

Мы понемногу догоняем. Двести шагов… Сто шагов… Пятьдесят… Тридцать… Бессильная стрела чиркнула по бронзе моего шлема и улетела в сторону, сделав свое черное дело. Полировка и золочение теперь испорчены. Придется в ремонт отдавать.

— Ну, с богом! — выдохнул я и открыл вентиль.

Воняющая керосином струя вырвалась из бронзовой трубы, прошла через горящий фитиль и багровым облаком ударила в борт корсиканской биремы. Истошно заорал кормчий, вспыхнувший, словно факел. Заорали гребцы, объятые невыносимым ужасом. Кто-то бросил весло и закрыл голову руками, кто-то прыгнул за борт, а кое-кто, пугая товарищей остекленевшим взором, пытается грести, как прежде. Да только проку от этого уже нет никакого. Корабль занялся огнем, а лучники, стоявшие на борту моей гексеры, зачистят вражескую палубу за пару минут.

— Та-а-ак! — удовлетворенно выдохнул я. — Поднять флаг «Таран разрешаю»!

Мой приказ ни на что уже не повлиял. Три биремы расстреливали корсов с безопасного расстояния, но вот у четвертой дела явно не ладились. Кентарх попался в ловушку…

. Мы уже не раз проходили такое, и эта наука обошлась нам в несколько кораблей вместе с экипажами. Лукканские пираты любят заманить патрульную бирему в какой-нибудь уютный заливчик, а потом подставить под удар гнилую лохань, которую специально не стали рубить на дрова. В момент тарана бирема теряет ход и становится уязвима. Если противников несколько, ей конец. Из-за острова на стрежень выплывают расписные Стеньки Разина челны, и на этом все. Они набросятся как волки и разорвут неосторожного в клочья. В открытом море это тоже работает. Надо быть очень наивным человеком, чтобы таранить врага при его пятикратном преимуществе. Здесь капитан слишком уж увлекся преследованием. Корсы подставили один корабль под удар, а остальные окружили его, поливая стрелами гребцов. Дело плохо.

— Поворачивай! — крикнул я кентарху. Надо выручать своих, нам теперь не до преследования.

— Бум-м! Бум-м! Бум-м!

Корабли растянулись на десятки стадий, и несчастная бирема, отбивающаяся от трех противников сразу, от нас почти в километре. Мы мчим туда, как только можем. Спины гребцов качаются в унисон, с уханьем проворачивая в уключинах непривычно тяжелые весла. Корабль несется по волнам, вспенивая их своим бронзовым носом, и с каждым ударом по воде кто-то из моих людей погибает, поймав стрелу или копье. На биреме отбиваются, как львы, но силы неравны. Озверевшие корсы, воя от ярости, уже лезут на борт.

— Баллисте отставить! — в бессильной злости крикнул я, видя, что беспорядочная свалка уже пошла прямо на палубе. — Абордажной команде приготовиться! Лучники!

У меня здесь сотня морской пехоты. Сотня крепких парней в линотораксах. Половина из них уже натянула тетиву и наложила стрелу, ожидая сближения.

— С палубы первых выбивай! — крикнул, и воины заворчали. Что они, совсем без понятия, что ли.

— Самый малый! — скомандовал кентарх, а потом заорал. — Табань!

Мы подошли на десять шагов, и с высокого борта гексеры полетела туча стрел, которая скосила многих. Остатки экипажа, увидев, что подмога пришла, радостно заревели и сбились в кучку на носу. С моего корабля взлетели крюки, впившиеся в борт вражеского корабля, и уже через минуту раздался глухой деревянный стук. Несколько кораблей превратились в единое поле боя, сцепленные намертво.

Кстати, согласно штатному расписанию, абордажем на своем корабле командую я лично. Такие вот у нас простые, незатейливые времена. Хочешь царствовать, докажи свое право в бою. Если я сейчас не доберусь до остатков экипажа, им конец. И даже лучники не помогут.

— Мочи козлов! — заорал я, перепрыгивая на борт биремы, залитой лужами крови. — Твою мать!

Ноги разъехались, и вместо красивого приземления я растянулся на палубе, скользкой, как первый лед. Мое копье отлетело в сторону. Я пытаюсь встать, но и ладонь скользит… А ведь не в первый раз со мной случается такое. Может, что-то насчет подошвы покумекать… Акулья кожа там… Летевшее в меня копье принял доспех, и я только охнул, ощутив, как хрустнуло ребро.

— Твою мать! Твою мать! — злился я, отбивая щитом удар здоровенного мужика с распяленным в беззвучном вопле ртом. Его копье ушло в сторону, а моя махайра рассекла его ключицу, бросив корса под ноги пехоте.

— Стена щитов! — ору я, беззастенчиво сперев команду у викингов.

Хорошая команда, понятная. Мы, выстроившись в фалангу, идем, продвигаясь шаг за шагом. У корсов нет шансов, а у нас почти нет потерь. Фаланга механически перемалывает один ряд врага за другим. Длинные копья разят полуголых островитян. Они свирепы, как волки, но выучка у них их существенно слабее, чем у моих. Последним остался в живых отряд из двух десятков знатных воинов. Сверкающие бронзой нагрудники, начищенные шлемы с высоченным гребнем, поножи и длинные мечи. Немалое состояние надето на этих людях. Судя по свирепым рожам и веселым ухмылкам, смерти они не боятся и теперь готовятся дорого продать свою жизнь. Стрелы почти не причиняют им вреда, скользя по коже щитов и бронзе доспеха.

— Стой! — крикнул я, и все замерли в недоумении. — Я Эней, ванакс Талассии, Господин моря. Вы славно бились! Будете служить мне?

— Не будем, — замотали те бронзовыми головами. — Наши семьи без защитников пойдут под нож.

— Тогда берите один корабль и уходите! — крикнул я.

— Ты нас догонишь и утопишь, царь, — недоверчиво произнес старший из корсов, могучий мужик с золотым обручем на шее.

— Я и так много потерял людей сегодня, — ответил я ему. — Я сделаю один выстрел из баллисты вам вслед. Если попадем, значит, боги немилостивы к вам сегодня. Если промахнемся, уходите, я не стану за вами гнаться. Клянусь Посейдоном, что каждое мое слово — правда.

— Ну и зачем тебе это? — непонимающе смотрели на меня корсы.

— Вы крепкие ребята, — нехотя признал я. — Каждый из вас возьмет не меньше одной жизни за себя. Я не хочу терять воинов. Ну, давайте! Готовы испытать волю богов?

— Ты нас еще не знаешь, мы убьем больше, — оскалился вождь. — Но я принимаю твое предложение, царь. Я слышал, ты честный воин. Мы уходим!

Корсы, показав нам полруки, презрительно сплюнули на залитую кровью палубу, сели в корабль и ударили веслами. Я повернул голову туда, где стоял Ил, и он кивнул, показывая, что готов.

— Заряжай!

— Цельсь!

— Балле!

Глиняный шар описал дугу и ударил в грудь одного из гребцов, бросив на товарищей его бездыханное тело. Жидкий огонь растекся по кораблю, а корсы, поливая нас отборной бранью, пытались затоптать его, но тщетно. Пламя разгоралось все ярче и ярче, и пираты, срывая с себя доспехи, начали прыгать в воду. Может быть, они и проплывут пару километров до берега, да только что они будут делать там, где люди Диомеда уже рыщут, вылавливая счастливцев по одному. Восторженный рев воинов, приветствовавших моего сына, заставил меня выйти из раздумий. Я махнул Илу, показывая, чтобы он спустился ко мне.

Он перелез через борт, осторожно пробираясь между изувеченными телами и бледнея на глазах. Его ноги разъезжаются в липких лужах, а лицо понемногу приобретает синевато-зеленый цвет. Тяжелый запах крови и внутренностей стоит здесь густым облаком, и мой наследник свешивается с борта. Он давится рвотой, а я терпеливо жду, когда он хоть немного придет в себя.

— Ну как? — устало спросил я его. — Нравится жизнь воина? Теперь ты видишь цену своего решения? На этой биреме было семь десятков человек. Тридцать из них убито, десять умрет до рассвета, и еще столько же больше никогда не смогут грести и биться. Мне придется платить им до конца срока или перевести в городскую стражу. А все из-за того, что тебе захотелось порисоваться перед нашим союзником.

— Мы одержали славную победу, — выдавил из себя бледный Ил. — Разве не в этом наша цель?

— Не в этом, — жестко ответил я ему. — Мои взаимоотношения с царем Диомедом подразумевают дружбу и торговлю, но не более. Он мой друг, но не данник. Вместо этого он сам защищает свои земли, и мои заодно. И он куда лучше нас знает, что нужно делать. Когда подошли бы корабли корсов, в Нижнем городе уже не осталось бы ни одного человека, ни одной козы и вообще ничего, что стоит красть. Корсы взяли бы акрополь в осаду, а тем временем к Неаполю подошло бы войско и отогнало их. Сожженные хижины Нижнего города можно восстановить за неделю, и все снова будут жить как ни в чем не бывало. Теперь-то ты понимаешь, что от нашей славной победы мне нет никакого проку? Я потерял людей и едва не потерял корабль. У меня сломаны ребра. Знаешь, как это больно?

— Значит, я опять все испортил? — хмуро спросил Ил.

— Да нет, — потрепал я его по голове. — В бою ты вел себя выше всяких похвал. Молодец, воин. Бронзовый трезубец твой по праву. Кентарх представит тебя к награде.

— Правда? — восторженно раскрыл рот Ил.

— Правда, — поморщился я. — Только усвой одно, сын, если хочешь править долго и счастливо. Героями полны все кладбища. А иногда и вовсе никто не знает, где их могила. Побеждают те, кто сами выбирают место и время битвы. Ты пошел на поводу обстоятельств, а это не пристало полководцу. В этот раз тебе повезло, но в другое время такая беспечность обойдется тебе очень дорого. Может быть даже, такая ошибка будет стоить жизни и тебе, и твоим воинам. Сам теперь подумай, как это можно назвать.

— Низкий класс, нечистая работа, — прошептал Ил.

Надо же, запомнил! Остапа Бендера здесь нет, но его наследие живет. Удивительно!

1 Балле — в переводе означает «мечи», «бросай». От этого слова и происходит понятие «баллиста».

Глава 8

Через неделю. Сиракузы.

— Па! Там боги живут, да? — Ил прилип взглядом к горизонту, где перед нами во всей своей неимоверной красоте предстал вулкан Этна, укрытый белой снеговой шапкой.

— Эта гора стала причиной многих бед, сын, — сказал я. — Шестьдесят лет назад она выбросила такой столб раскаленного пепла, что небо потемнело, а земля перестала давать зерно(1). Голод стронул с места многие народы. Мы и сейчас едва оправились после всего этого ужаса.

— Разве не боги сделали это? — удивленно посмотрел на меня сын.

— Может, и боги, — пожал я плечами, — но почему именно огнедышащие горы начинают извергаться, мы до конца не знаем. Кстати, Неаполь стоит рядом с точно такой же горой.

— Долго нам еще плыть до Сиракуз? — спросил царевич, который не мог отвести взгляда от вулкана.

— Полдня, — ответил я.

Небольшая по меркам Пелопоннеса крепость — абсолютно неприступная твердыня для этой части света. Замок заботливо обнимает южную оконечность острова Ортигия, спрятав ото всех его главное сокровище — источник воды. Можно было бы, конечно, весь остров обвести стеной, да только проку от этого нет никакого. Да и дорого очень. Потом обнесем, если нужно будет.

Лагерь войска построен на Ортигии. Вместо палаток уже возвели добротные казармы, кузни и склады. А вот сам город — на сицилийском берегу. Идеально ровные улицы только намечены. Домов в Сиракузах — кот наплакал. Незачем здесь еще жить купцам и ремесленникам, слишком беден пока этот край.

За пять лет Хрисагон завоевал восточную треть острова, от Мессинского пролива до пролива Мальтийского. Мы никуда не спешим, с методичностью часового механизма переваривая один род сикулов за другим и пригибая их под царское ярмо. Можно было бы пройти кавалерийским наскоком от восточного берега до западного, залив тут все кровью, но так я поступать не стал. Это большая война с непонятным исходом и с неизбежным появлением партизан. Так что, один год — одна военная компания — один род. Те, кого покорили первыми, уже вполне приспособились. Они получили хороший инструмент и полностью избавлены от войн с соседями. Именно они служат проводниками мягкой силы, делая сопротивление остальных все более и более вялым. По острову уже пошли слухи, что жизнь под рукой царя царей не так уж и плоха, и это дало свои плоды. Слабый род сиканов, который пришельцы сикулы почти уже сбросили в море, сам попросился под мою руку и был принят в подданство на льготных условиях. Пять лет без налогов, железный инструмент в рассрочку и высокие закупочные цены на их шерсть. Ждем эффекта, новости тут идут небыстро, в основном с купцами, украденными невестами и пастухами, цепляющимися языками при перегоне скота.

Мы причалили в Большом, южном порту. Эта гавань не имеет цены.Сюда зайдет корабль с любой осадкой, хоть океанский лайнер, и прямо сейчас я вижу там исполинских размеров зерновоз, который загружают ячменем первого урожая. Это тот самый корабль, который я показывал Одиссею, и который он раскритиковал. Пригодился вот. Он спокойно заходит в афинский Пирей, в Энгоми и в Александрию… тьфу, ты! В Пер-Месу-Нейт! В Дом сына богини Нейт. Так и знал, что египтяне его как-нибудь коряво назовут. А куда деваться? Это город Рамзеса. Как хочет, так и называет.

— Государь! Царевич! Прошу!

Хрисагон, с золотым ожерельем трибуна на шее, встречает нас в порту. Он склонил голову, а вслед за ним склонила голову когорта, построенная для встречи.

— Пожалуйте в свои покои? — вопросительно посмотрел на меня Хрисагон, показывая в сторону замка.

— Пройдемся пока, — покачал я головой. — Покажи мне здесь все. Я тут давненько не был.

— Конечно, господин, — оскалился Хрисагон. — С чего желаете начать?

— С каменоломен, — хмыкнул я. — Хочу увидеть, как вы все там устроили.

Латомия, самое жуткое место античных Сиракуз, пока что не очень-то и жуткое. Здесь, прямо на территории города, есть прекрасный известняк, и добывают его открытым способом, незатейливо зарываясь вглубь. Небольшой карьер уже ушел в землю метра на четыре. В его стенах вырезаны пещеры, в которых и живут каторжники: пленные, воры и пойманные моими патрульными пираты. Одни отбывают пятилетний срок, а другие, выселенные из Ассирии крестьяне, получают пайку за свой труд и ночуют в собственных домах, с женами и детьми. Приготовленные блоки поднимаются блочной конструкцией. Убежать отсюда нельзя. Наверх ведет одна-единственная лестница, вырубленная прямо в скале, и заканчивается она у ворот башни, которую охраняют лучники. Вот так, дешево и сердито.

— У нас тут полный порядок, государь, — оскалился гордый собой Хрисагон.

Работа кипит. Огромный кусок скалы украсили десятками шурфов, куда забили деревянные клинья. На ее вершине горит огонь, в котором калят булыжники. Горячая вода — главное при добыче камня. Без нее никак.

— Готово! Кипяток тащите! — заорал бригадир каторжной команды. Есть у нас и такие. Мы их и кормим лучше, и даже платим немного.

Деревянные ведра зашипели, запузырились от брошенных в воду раскаленных камней, а потом худые, грязные мужики полезли к линии разлома, аккуратно поливая каждый клин. Теперь нужно немного подождать. Дерево расширится, и тогда…

— Поберегись! — заорал бригадир. Раздался отчетливый хруст, и каменный бок весом в несколько десятков тонн упал, подняв тучу пыли.

— Я буду разворачивать второй легион, — сказал я Хрисангону, слушая перестук молотов. — Считаю, что ты достоин должности начальника штаба всего войска. Уж слишком много у нас разбросано когорт и сотен по разным землям. А еще конница разрастается, флот, артиллерия. Сиятельный магистр Абарис не справится один. Ты его правой рукой станешь.

— Служу ванаксу! — гаркнул тот, поедая меня выпученными от усердия глазами.

— Если согласен, сдашь войско трибуну первой когорты, — сказал я ему, — а потом поедешь в Энгоми.

— Осмелюсь спросить, государь, — замялся вдруг Хрисагон. — А разве не здесь второй легион будет стоять?

— Да зачем он тут нужен? — усмехнулся я. — Одного трибуна оставим с когортой. Дадим ему конную алу на двести мечей, и хватит. Будет в поход ополчение брать. Есть ведь надежные роды?

— Есть, государь, — уверенно кивнул Хрисагон. — Уже есть.

— Гражданские дела примет новый игемон, — сказал я. — А делами военными будет ведать трибун. Каменоломни, подати, продажа зерна и шерсти, все эти заботы ни к чему воину.

— Вот как? — задумался Хрисагон. Он здесь что-то вроде сатрапа или стратега византийской фемы. У него и гражданская власть в руках, и военная. Отличное сочетание, весьма способствующее пополнению семейного бюджета. Ну, по крайней мере, так говорят донесения Кассандры.

— Остров Сикания, Мальта и Карфаген войдут в диоцез Запад, — продолжил я. — Его возглавит викарий Корос, мой верный слуга.

— Как прикажет государь, — гаркнул Хрисагон, но без особенного веселья в голосе.

Он толковый вояка, но засиделся и здесь, врастая корнями в эту землю. У него завелись делишки с главами родов и купцами с Кипра. По слухам, не брезгует он и сидонцами без патента, имея с них свой интерес. Наверное, я излишне придираюсь к людям. В Вавилоне и Египте взятки почти что узаконены, а меня почему-то напрягает, когда люди получают неплохую зарплату, и у меня же воруют. Вот поэтому и приходится тасовать своих слуг, выжимая их по максимуму. У нас ведь обязательный срок службы пятнадцать лет. Через три года наступает выслуга у Хрисагона и еще у пары тысяч воинов первого призыва. Я пригоню на Сицилию отставников, и всех их нужно будет наделить землей. А где ее взять? Придется подвинуть местных жителей, где же еще? Мне вообще не нужно будет здесь войско. Легионеры придут и возьмут свою землю сами. И они же будут охранять ее для меня, отбивая от чужаков. Бесплатное двухтысячное войско, преданное лично мне и моей семье.

— Государь! — запыхавшийся гонец склонил голову и протянул кожаный тубус. — Купцы из Иберии в порту встали. Они письмо тебе везли. Вот оно!

— «Семь раз и семь припадает к стопам господина покорная служанка его Феано, — прочитал я. — Сделай милость, не оставь нас. Большая война идет. Если ты не поможешь, все рухнет. Одиссей наше серебро хочет, много войска набрал. И Тимофей мой набрал тоже. Спаси, молю.»

— Завтра мы уходим в Иберию, — повернулся я к Хрисагону. — Отбей сообщение в столицу, чтобы не ждали.

* * *

В то же самое время. Энгоми.

В покоях, где ткут царица и ее дочери, непривычно светло. Здесь сделаны огромные окна, едва ли не три локтя высотой, а все для того, чтобы великая госпожа не слепла, пытаясь собрать неимоверно тонкий узор в свете масляных ламп. Когда холодает, окна закрывают свинцовыми переплетами, куда вставлены небольшие кусочки стекла. Оно пока мутновато, но это все равно лучше, чем привычный тусклый свет. Царь Эней лично приказал прорубить здесь окна, когда увидел, как его жена пытается разглядеть вытканный ей самой рисунок.

Креуса, Кассандра, Клеопатра и Береника заняты благородным трудом, как и пристало царственным особам. Пустая болтовня не мешает тонким пальчикам бойко бегать по станку, рождая истинную красоту. Ведь эти женщины не какие-то там служанки. Кто даст рабыне пурпурную и золотую нить, жемчуг и бирюзу? Лучшие ткани, расшитые камнями, создаются именно в таких домах, женщинами, рожденными в знатнейших семьях. Их мастерство — повод для законной гордости матерей. Они хвастаются этой работой друг перед другом, повышая котировки дочерей на рынке невест. Царевна, не умеющая соткать одежду своему мужу, — такая же невозможная вещь, как и рыбак, не умеющий ловить рыбу.

— Дочери мои, достаточно на сегодня, — сказала вдруг Креуса, и Клеопатра огласила комнату довольным воплем. Береника, напротив, подняла на мать непонимающий взгляд. Солнце было еще высоко.

— Но почему, матушка? — просила она. — Я еще цветок не закончила. Мне четыре ряда пройти осталось.

— Пойдем играть! — Клеопатра нетерпеливо потянула сестру за руку. — Ну, пойдем же! Маме с теткой посекретничать надо. Что ж ты непонятливая такая!

Девочки вышли, а сестры погрузились в неловкое молчание, прерываемое лишь шелестом нитей, прибиваемых гребнем к краю готового полотна. Кассандра сидела совершенно спокойная, а вот Креуса, напротив, кусала губы, не зная, как начать разговор.

— Скажи, сестрица, — произнесла она, собравшись, наконец, с духом. — Жизнь у моего господина опасная. Он великий воин, но мало ли чего… Скажи, если я останусь вдовой, ты поможешь мне?

— Кому??? — вскинула бровь Кассандра. — Тебе? Нет, не помогу.

— Но почему? — Креуса так растерялась, что у нее челнок выпал из рук. — Я ведь сестра тебе? Почему не поможешь?

— Потому что ты дура, — скучным голосом пояснила Кассандра. — Хитрая, продуманная и хорошо выученная нашей матерью дура.

— Да как ты смеешь? — лицо Креусы покрылось багровыми пятнами. Тем не менее она быстро взяла себя в руки и спросила. — За что ты меня так, сестра?

— А как еще можно назвать бабу, которая идет в спальню к мужу, а сама промеж ног пасту из толченых фиников и листьев акации засовывает?

— С чего ты это взяла? — побледнела Креуса.

— Птичка на хвосте принесла, — бросила Кассандра. — Не хочешь больше детей? Боишься, что Ила даже новорожденный брат обойдет? Или собственные сестры? Или того хуже, что кто-то из зятьев царем станет?

— Ты что-то знаешь? — едва сдерживаясь, спросила Креуса.

— Я знаю, и ты знаешь, — ответила ей сестра, снова прибивая гребнем пройденный ряд нитей. — Только ты думать совсем не хочешь. Или ты не слышала, что наш государь напропалую молодым трибунам и вельможам отказывает, когда они прошение о женитьбе подают?

— Слышала, — бледными губами прошептала царица. — Да кто же из них? Тот, кто ближе всех к нему? Тарис?

— Может, и Тарис, — пожала пухлыми плечами Кассандра. — А, может, вовсе и не Тарис. Его тебе могут показать, как приманку. Как тех детей от рабынь, которых теперь жрецы бога Диво растить будут. Он тебе, сестрица, ложный след бросил, чтобы ты ноги до задницы стерла, за каждой прачкой приглядывая.

— Уверена? — задумалась Креуса, в голове которой промелькнул целый калейдоскоп из фактов и случайных слов.

— Уверена, — ответила Кассандра. — Ванаксом будет Ил. Тебе муж в этом поклялся. Ты забыла?

— Я всегда чую, когда меня обманывают, — нахмурилась Креуса. — Тут что-то не так. Подвох какой-то.

— Был бы подвох, — лениво ответила Кассандра, перекусывая нить, — твой муж Ила не таскал бы за собой. Посадил бы его в своей комнате и дал волю делать что хочет. А он даже в университет его с собой берет. Он воина из него настоящего делает. Твои ошибки исправляет. Твои, сестрица!

— Мои? — вскинулась Креуса. — Ты еще скажи, я виновата в том, что моего сына в захолустье сослали.

— Ты, конечно, — изумленно посмотрела на нее сестра. — А кто же еще? Кто подучил слуг перед ним стелиться? Кто мальчишку в каменную статую превратил? Не ты ли? Государь по полгода дома не бывает. То воюет, то с другими царями договаривается. Он тебе наследника доверил, а ты что из него сотворила? Да он без отца и года не проправит. Или враги убьют, или воины на копья поднимут, или богатые семьи из него своего слугу сделают. Вот супруг твой и отправил его к деду, чтобы он хоть там мужской жизни хлебнул. Не тащить же ребенка на войну.

— Я настоящего владыку делала из сына, — всхлипнула вдруг Креуса. — А он отослал его… У него словно камень в груди вместо сердца.

— Тебя сама Великая Мать благословила, — укоризненно покачала головой Кассандра. — У тебя любовь в семье была, а ты растоптала ее. Не хочешь даже своему мужу дитя родить. Грех это великий перед лицом богини.

— А если опять дочь будет? — с тоской посмотрела на нее Креуса. — Тогда что?

— Да ничего! — заорала вдруг Кассандра, едва не запустив в сестру челноком. — У меня вот и того нет! Не дала богиня женского счастья! А он и эту дочь любить будет! Так, как Клеопатру любит с Береникой! Слепая ты гусыня! Да я правую руку отдала бы, чтобы меня так в детстве любили! Отец меня по голове за все время два раза погладил, а на руках и вовсе не держал ни разу. Да если бы царь Эней захотел твоего сына подвинуть, он бы десяток жен себе взял! А он не взял! Потому что тебя любил, дура! А теперь не любит! Боится он тебя! Боится, понимаешь!

Креуса всхлипнула, положив челнок на колени, и застыла, обдумывая сказанное сестрой. Осознание придавило ее словно каменной плитой, так, что по щекам царицы ручьем потекли слезы. А она… а она не имела сил даже для того, чтобы утереть их. Ей в этот момент просто жить расхотелось.

— Ты спросила, помогу ли я тебе, — продолжила Кассандра. — Помогу, если поможешь себе сама. Ты служишь своему сыну, а должна служить мужу. В этом и есть твоя ошибка. Взгляни на себя его глазами и верни все назад, как было. То, что вы начали спать вместе, пока что значит немногое, поверь. Ты не наложница, чтобы ему с тобой хорошо в постели было. Ты царица. Ты такая же власть, как диойкет, легат или глава любой из гильдий. Исполни свой долг, сестра. Ты ведь когда-то понимала, что это такое, а потом словно прокляли тебя.

— Почему раньше не сказала? — тихим, бесцветным голосом произнесла Креуса, слабость которой уже прошла. — Почему все видишь и молчишь?

— А ты спрашивала? — зло, почти не глядя на сестру, ответила Кассандра, работая челноком с каким-то остервенением. — Ты вообще, готова слушать была? Ты же ослепла от любви к сыночку своему. Вспомни, с чего этот разговор начался. Благодари богов, сестрица, что я не спросила, какая именно помощь тебе от меня понадобилась. Потому что, боюсь, после этого ты на Милос поехала бы, на вечное поселение. Я на измену не пойду, так и знай. А помощь… Я тебе сегодня и так помогла. Если сделаешь так, как я сказала, все само собой наладится.

— Я часто Дардан вспоминаю, — Креуса улыбнулась вдруг бледными губами. — Мне там так хорошо было, как никогда больше. Все мечтаю вернуть то время.

— Нельзя его вернуть, — жестко ответила Кассандра. — И не было бы никакого Дардана. И Троя бы тоже не уцелела, кабы не Эней. Пепелищем суждено было стать стране Вилуса. Весь западный берег Арцавы, где наш народ живет, оказался бы под данайцами. Наша участь в лучшем случае — в бесплодных пустошах жить и медленно от голода умирать. А в худшем наши мужи погибли бы, а мы рожали бы детей тем, кого ненавидим. Я двоих женихов потеряла в той войне. Забыла? Твой муж — бог, я в это всем сердцем верю. Он и есть Серапис, сын Посейдона и Нейт, только человеком притворятся. Он послан в этот мир, чтобы от Хаоса его спасти, а ты вон чего затеяла…

— И ничего я не затеяла, — поджала губы Креуса. — Помощью твоей хотела заручиться, если с господином моим что-то случилось бы. Вот и все.

— Конечно, — равнодушно кивнула Кассандра. — Я именно так и подумала. Пойду я к себе, сестра, глаза что-то устали, и поясницу ломит. Ты ведь даже массажистку из Пилоса продала. Подумаешь, она дитя понесла от твоего мужа. Зато как она спину разминала! Как разминала! Я потом летала просто. Прибила бы тебя, стерва ревнивая!

Настойчивый стук в дверь заставил обеих женщин в недоумении повернуть голову. В комнату вошел Тарис и низко поклонился.

— Простите, царственные. Я по долгу службы кражу льна расследую. Может, слышали… Так вот, там дело совсем не во льне. Там все гораздо хуже…

1 Речь идет об извержении вулкана Этна 1226 года до н.э., доказанного геофизическими данными. Оно привело к «вулканической зиме», что имело катастрофические последствия для сельского хозяйства и скотоводства. И это событие, несомненно, стало одним из триггеров Коллапса Бронзового века. Также есть мнение, что более поздний многолетний голод в Египте при фараоне Мернептахе тоже опосредованно связан с этим извержением. Нарушилась циркуляция воздушных масс, и в верховьях Нила не выпали необходимые для разлива дожди.

Глава 9

Злосчастная пропажа целой уймы льна случилась аккурат за неделю до вступления Тариса на новую должность. Он вообще подозревал, что государь, разъяренный бессилием портовой стражи, приказал создать Дом Охранения только из-за этого случая. Как он тогда сказал…

— Жизнь становится сложнее, Тарис. Все меняется, и даже разбойники теперь стали иные. Дурней, что за драхму резали прохожих в темном переулке, мы почти всех переловили. Остались только самые умные и хитрые.

Тут государь малость погорячился, дураки никогда не переводятся, но качество людишек, сменивших рыбацкую сеть на кистень, и впрямь стало повыше. Среди них даже грамотные теперь попадаются. Блаженные времена пятилетней давности, когда грабителя сдавали торговцы на рынке, уже миновали. Бывало, придет раньше нищая прачка с узловатыми от ледяной воды пальцами и просит купить у нее серебряный браслет, или целой тетрадрахмой расплатится. Таких глупых и впрямь выловили всех.

Столица мира, Энгоми, становится все больше. Его улицы, что бегут от городских ворот, подобны зеленым веткам, удлиняющимся каждый год и дающим свежую поросль переулков. Люди со всего мира плывут сюда за сытой жизнью, и кое-кто ее даже находит. Многих этот город пережует, да и выплюнет, но все равно каждый год в пригородах строят двести-триста домов. Там селятся новые семьи, где паренек из Афин берет за себя девушку-ханаанеянку, а мелкий вавилонский купец, сбежавший из родных мест от произвола писцов, женится на вдовушке-киприотке. У нее есть лавка с товаром, оставшаяся без хозяина, трое малых детей и просроченный платеж в Гильдию, а у него — кое-какой капиталец, деловая хватка и яростное желание выбиться в люди. Как тут большой и чистой любви не случиться!

Тарису нравилось бродить по этим улицам, вглядываясь в лица людей. Многие из них, как египтяне, все еще жили наособицу, хоть и запретил государь собираться в кучу. Как его… Этнические анклавы он запретил, вот! Говорит, что люди, как ячменная каша, должны быть хорошенько перемешаны, без комков. И результаты этого Тарис видит своими глазами. Голые мальчишки, вышедшие из разных народов, играют вместе на улице, и им приходится как-то понимать друг друга. Говор в Энгоми сложился совершенно особенный. Отойди от городских стен на день пути, и он становится почти непонятен тем, кто жил на Кипре изначально. Зато каждый народ найдет в нем знакомые слова.

Был во всем этом немалый минус. В разноязыкой толпе затеряться легче легкого. Будь ты хоть черный как смола нубиец с ожерельем из когтей леопарда, на тебя посмотрят и тут же забудут. Тарис сегодня двоих таких видел. Царь царей ауксилию собрал из нубийцев-лучников. Они за жалование служат, земля за выслугу лет им не полагается. Надел теперь только штатным легионерам обещан, а не всяким там ауксилариям на пятилетнем контракте: мечникам шарданам, пращникам с Родоса, пельтастам — карийцам или конным лучникам из Фессалии.

— Вот и нечего! — Тарис был с государем решительно согласен. — На всех доброй земли не напастись.

Гомонящая толпа в порту захлестнула его волной впечатлений, состоящей из сочных запахов, разноязыкой ругани и ярких пятен одежд. Из таверны потянуло жареной рыбой, а ватага грузчиков обдала Тариса тяжелым духом рабочего пота. Грузчики сегодня пашут как волы. У причала стоят три десятка кораблей, и еще десяток своей очереди на рейде ждет. Маловата гавань… да-а…. Тарис уже трижды опросил всех, кого мог, но даже следа проклятого льна не сыскал. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Как будто под землю провалилось товара на два таланта серебра. Просто чудо какое-то.

Тарис сплюнул и пошел домой. Еще один день прошел зря. Он придет сюда завтра и начнет все сначала. Он будет делать так, пока не найдет.

— Господин! Господин! — перепуганная служанка Нупта трясла его за плечо. — В дверь стучат! Да сильно как! Страшно мне, господин!

— А? Что? — Тарис вскочил на постели, протирая глаза кулаком. В дверь и впрямь молотили от всей души.

— Что нужно? — спросил он, не открывая и сжимая в руке махайру. Мало ли чего.

— Господин начальник! — раздалось за дверью. — Прощения просим за беспокойство, но ваше присутствие в порту требуется. Два трупа у нас там. И груз слоновой кости пропал. Дорогущая она, страсть…

— Убей меня гром! — простонал Тарис. — Да как же я теперь государю в глаза смотреть буду! Позор какой!

И он крикнул.

— Уже иду! Ничего там не трогать!

Рассветное солнышко высунулось из-за края неба на четверть пальца, но и этого оказалось достаточно, чтобы пробудить огромный город, заворчавший сонными голосами. Тарис почти бежит, наскоро сунув ноги в мягкие кавалерийские сапожки. Рубаха из тонкого полотна не укроет разгоряченного тела от утренней прохлады, но он на это никакого внимания не обращает. Тарис повторяет только одну фразу.

— Убей меня гром! Убей меня гром!

Немалый склад за номером восемь принадлежит дворцу. В порту вообще всё ему принадлежат, и за хранение тоже берутся деньги. Медный халк статер бережет! Так говорит государь, и Тарис с ним полностью согласен.

Это ограбление похоже на прошлое как две капли воды. Горы нетронутого товара, трупы стражников и никаких следов. Ну вот совсем никаких. Тарис даже стены обнюхал, проверив каждый шов. Думал уже, что разобрали кладку, вынесли что нужно, а потом заложили ее кирпичом. Он ошибся, швы все темные, старые, покрытые нетронутой пылью. Как будто шутка дурацкая, но нет. Шуткой тут даже не пахнет. Двое стражников убиты. У обоих рана на темени. Или дубина, или кистень.

— Кисте-е-ень! — протянул Тарис, вспомнив свои собственные похождения. — Кто-то у нас мастер гирькой на шнурке махать. Шайка Ханно? Может быть. Только о нем с тех пор ни слуху ни духу.

Появился кистень недавно, всего несколько лет назад. Его государь приказал для легкой конницы изготовить, а он уже расползся по всему миру. Страшное это оружие. Даже щит не спасает от него. Хороший боец махнет им так, что ремешок перекинется через край, и гирька все равно ударит в голову. Тарис такое не раз видел.

Трибун присел рядом с телами, осмотрел раны, похожие друг на друга, как две новые драхмы. Скорее кистень, его прятать сподручней. И впрямь мастер работал, новичок не рискнет с ним против двоих с копьями выйти. Это оружие ошибок не прощает. Варнак подобрался сзади и ударил наотмашь.

— Один сразу умер, — бормотал Тарис, — а второй повернуться успел. Вон оскал какой на лице. Повернуться-то он повернулся, до только поздно уже было. Второй удар тут же прилетел. Та-а-ак… Сорвали печать на складе… Затащили тела… А потом что? В порту еще три патруля. Неужели никто ничего не увидел?

Он повернулся к стоявшему рядом командиру портовой стражи, которого ощутимо потряхивало, и приказал.

— Начкара сюда, и всех, кто ночью службу нес.

— Они здесь, господин, — ответил начальник стражи. — Вас ждут.

— Какая встреча! — прищурился Тарис, когда бледный как мел начальник караула подошел к нему, по уставному приложив руку к груди.

— Как же ты, брат-воин, в такое дерьмо вляпался? — ласково спросил Тарис, видя того же самого мужика, в смену которого украли злосчастный лен.

— Не виноват я, господин, — замотал головой мужик с короткой седой бородой. — Всеми богами клянусь!

— Палачу расскажешь! — ледяным тоном ответил Тарис. — И воронам, которые твои глаза на кресте клевать будут.

— Меня нельзя на крест, — твердо ответил воин. — Я полный кавалер. Бронзовым, серебряным и золотым трезубцем награжден. От меча имею право смерть принять. Только не виноват я, господин. Не стал бы я братьев своих губить.

— Полный кавалер? — растерялся Тарис. — Даже так? Рассказывай…

Рассказ получился коротким. Начальник караула свою службу знал туго. Два патруля ходили непрерывно, а он трижды за ночь обходил порт и проверял каждую печать на дверях. Он-то тела товарищей и нашел.

— Значит, говоришь, ты этого не делал. И люди твои этого тоже не делали, — с сомнением протянул Тарис. Он скомандовал. — Всех под замок! Палача пока отставить. Все склады открыть! Немедленно!

— Да как же, господин! — промямлил начальник складов, который стоял тут же. — Нельзя это. Права у вас такого нет.

Полный мужик с одутловатым лицом утирал обильно струящийся пот и шептал молитвы, перебирая ворох амулетов на шее. От него так разило страхом, что трибун гадливо отодвинулся.

— У меня любые права есть, — зло оскалился Тарис, в голове которого солнечным зайчиком промелькнула до невозможности странная мысль. — Я глава Дома, а не какой-то вонючий писец. Открывай склады, чернильная твоя душа! Или первый на дыбе повиснешь.

— Акт составим по всем правилам, господин, — мужественно проблеял чиновник. — Извольте личную печать приложить.

— Изволю! — рыкнул Тарис. — Да только я считать ничего не стану. И даже в руки не возьму. Так, проверю кое-то.

— С какого начнем, господин? — спросил начальствующий над складами.

— А вот прямо с соседнего, — махнул рукой Тарис.

Складов в порту почти четыре десятка, и у каждого свой отдельный кладовщик имеется. Огромные сараи завалены по крышу самым разным добром. В одном хранится исключительно зерно, в другом — шерсть, в третьем — медь, бронза и железо, предназначенные на вывоз. Много складов сборных, где лежит все подряд. В одном из таких, носившем номер четырнадцатый, Тарис обнаружил груз слоновой кости и вопросительно повернулся к писцам.

— Третьего дня прибыл, господин, — ответил кладовщик, а его начальник пожал плечами. Помнить груз каждого корабля — это выше человеческих возможностей.

Тарис подошел к куче слоновьих бивней, с трудом поднял один из них и уважительно присвистнул. Этот товар шел из Нубии, из-за шестого порога, плыл по Нилу до нового порта Пер-Месу-Нейт, и уже оттуда попадал в Энгоми.

— Документы на слоновую кость! Да не на эту! На ту, что украли! — приказал Тарис, а когда ему принесли бумаги, украшенные множеством печатей, улыбнулся счастливой, почти что детской улыбкой.

— Этого! — ткнул он пальцем в кладовщика ограбленного склада. — Связать и в храм Наказующей доставить! Писца Ирбаала с таможни найти и отправить туда же. Купец Магон где?

— Отплыл вчера, господин, — ответил начальствующий над складами, которого вязать почему-то не стали. — Он сначала в Сидон пойдет, потом в Газу, потом в Пер-Амон.

— Бирему за ним послать, — повернулся Тарис. — Немедленно! Если он в Египет попадет, вы у меня все поедете в медную шахту. Богом Тивазом клянусь! Чтоб мне солнечного лика никогда не увидеть больше.

* * *

— Вот так, царственные, все и вышло! — закончил рассказ Тарис. — Лиходеи в подвале храма Немезиды допроса ждут, а за Магоном уже послали.

— Я что-то ничего не поняла, — растерянно посмотрела на сестру Креуса. — Так как они товар украли?

— Да никто его не крал! — зло ответила Кассандра. — Его вообще не было. Провели нас, как последних дурней. Магон, писец на таможне и кладовщик сговорились. Тарис в обоих случаях на накладных печати одних и тех же людей увидел. Они оформили поставку по документам, а потом стражу убили и печать с двери склада сорвали. И все! Раз все документы в порядке, казна поставку оплатила. Чем, не знаю, скорее всего, медью и железом. Магон все это в Египте продаст и с дружками своими поделится. Ему золото, нам — убытки. Распну эту сволочь!

— А десятник? — с сомнением произнесла Креуса. — В его же смену произошло все.

— Ложный след, царица! — гаркнул Тарис, и Креуса вздрогнула, снова услышав эти слова. — Не верю я, что полный кавалер на такое пойдет. Я уже и грузчиков приказал опросить. Слоновый бивень — это не мешок с зерном, они его точно запомнят. В любом случае мы скоро узнаем все. Палачи уже огонь разожгли, брата-дознавателя ждут.

— А с Ханно и его людишками что думаешь делать? — прищурилась Кассандра. — Он ведь в предместье прячется. Там его вовек не сыскать.

— Легион подниму, сиятельная, если дозволите, — бойко ответил Тарис. — Оцеплю все, дороги и порт перекрою. В каждый дом войдем, и каждого человека на опознание уличным головам и соседям представим. Пусть поклянутся, что они этих людей знают. Всех подозрительных на пытку пошлем. Завтра к вечеру все на кресте повиснут, госпожа.

— Ну, тогда делай, — хмыкнула Кассандра и повернулась к сестре. — Ее царственность разрешает легион поднять? Она разрешает, трибун. Свободен!

Тарис по-военному четко склонил голову и вышел из покоев царицы, а Кассандра игриво подмигнула Креусе, которая, не моргая, разглядывала Тариса, словно впервые его видела.

— А он хорош, сестрица! — насмешливо произнесла она. — И всего-то на пятнадцать годков твоей Клеопатры старше. Что думаешь? Ах да! Там же еще десяток женихов припасен. Но я тебя уверяю, они все не хуже этого. Только родом подкачали. Представляешь, ни одного царевича среди них нет. Вот ведь досада какая.

Великая жрица встала и величественно выплыла из покоев впавшей в полное оцепенение сестры. Терпение Кассандры подходило к концу, она не хотела, чтобы кто-то видел ее перекошенное яростью лицо. Царевна ужасно не любила показывать на людях свои истинные чувства.

* * *

Не так-то сложно оказалось оцепить предместья огромного города, в которых живет не то десять тысяч человек, не то пятнадцать.Построено тут все правильными квадратами, улицы шириной в восемь шагов, переулки — в шесть. Дом жмется к дому, образуя ровные линии, пересекающиеся под прямым углом. То, что раньше казалось Тарису чудачеством государя, стало теперь божьим благословением. Тот как будто предвидел, что когда-нибудь на этих улицах придется настоящие бои вести, потому-то и приказал выстроить все так, чтобы стрелкам и щитоносцам работалось без затруднений. Все началось еще до рассвета.

— Первый десяток! — раздалась резкая команда. — Всех впускать, никого не выпускать. Два лучника на крышу!

Тарис начал с Припортового района, носившего в народе имя Веселая слобода. Тут селились шлюхи и их сутенеры, которые понемногу начали вольный бабский промысел превращать в солидное торговое предприятие.

— Бах! Бах! Бах! — тяжелый кулак десятника ударил в первую дверь.

— Чего молотишь, служивый? — высунулась заспанная баба с помятым лицом.

— Кто дома есть? — спросил воин.

— Я да дети, — непонимающе посмотрела на него баба. — Муж в море ушел. Гребцом он у меня на царевой либурне. Чего надо?

— Отойди в сторонку! — скомандовал десятник, вошел в дом и вернулся через полминуты.

— Чисто! Беги, баба, притащи уличного голову сюда.

Воины сделали несколько шагов по улице, повторив процедуру у следующего дома. А потом у следующего. И еще, и еще.

— Стой! — крикнул десятник, когда из дома в конце улицы мелькнула какая-то тень и рванула вглубь предместья. — Эх! Ушел!

— Не ушел, — покачал головой Тарис. — Даже если из города каким-то чудом вырвется, там две конные алы патрулируют. Не уйти ему.

— Да вы чего творите! — орал еще один босяк, которого соседи опознать не смогли. — Чего я сделал-то?

— Кто таков? — спросили у него. — Где живешь? Чем кормишься? Кто за тебя слово скажет?

— Да я… — забегал взглядом босяк. — Только приплыл я… не знаю здесь никого…

— Откуда приплыл? Когда? Остров какой? Хиос? Как тамошнего архонта зовут? Чего мычишь, падаль немытая? В колодки его!

Неумолимая сеть из легионеров шла от окраин к самой городской стене. Дезертиры, беглые рабы, грабители и просто непонятная шваль, живущая неизвестно каким промыслом, оказалась в столице в таком изобилии, что Тарис только дивился. Он и не думал, что так все плохо. Десяток порубили при задержании, еще десятка два подстрелили лучники, что заняли крыши. Еще несколько человек поймали конные разъезды, намяв им для острастки бока.

Сотня с лишним воров и бродяг выстроилась перед Тарисом, связанная жердями за шеи. Он и сам не ожидал такого богатого улова.

— А ведь я царице обещал, что к вечеру виновных на кресты вздерну, — растерянно осмотрел он задержанных. — Ну и как я это сделаю? Да тут же палачам на неделю работы…

* * *

Неделю спустя.

Кассандра, брезгливо выпятив нижнюю губу, разглядывала перекошенные невыразимой мукой лица. Резкий порыв ветра бросил в нее облако вони, исходящей от немытых тел, и она прикрыла нос платком, пропитанным миррой и алоэ. Два десятка крестов и почти сотня будущих каторжан. Таков был результат работы Тариса, который вытряхнул все четыре района предместья, словно пыльный мешок. Босяцкое, Горелое, Веселое и даже стоявшие на отшибе Гнилые дворы, где работали красильни и кожевенные мастерские. Кассандра аж глаза прикрыла, когда слушала его доклад. Она одного понять не могла, какого даймона они всем Советом придумывали благозвучные названия, если народ все равно придумывает свои, одно гаже другого.

— Все розыскные листы закрыли, госпожа, — скромно потупился Тарис. — И еще пару десятков взяли таких варнаков, про которых и не слышали никогда. На них дружки показали.

— Который из них Ханно? — спросила Кассандра, выглядывая из своей коляски.

— Нет его здесь, госпожа, — покачал головой Тарис. — И среди этих людей убийц стражников нет. Может быть, они среди тех, кого при задержании прибили. Теперь уж и не понять.

— В храм! — скомандовала потерявшая интерес Кассандра, и возница щелкнул кнутом. Сиятельная приказала впрячь в свою коляску лошадей. Ездить на рикше, словно разбогатевшей купчихе, она считала для себя унизительным.

Обычная приятная прохлада подвала в последние дни прохладной отнюдь не была. Напротив, камни свода прокалились жаром, а смрад горелого мяса ударил в нос так, что даже надушенный платок не помогал. Кассандра поморщилась и уселась в свое кресло, стоявшее в трех шагах от того, что когда-то было царским тамкаром и весьма полезным ее агентом.

— Рассказывайте, — кивнула она брату-дознавателю, и тот встал рядом, перелистывая немалую кипу бумаг. — Кто такой Ханно, узнали?

— Варнак какой-то, госпожа, но варнак весьма странный, — ответил дознаватель. — Он сам на этого купца вышел и воровство предложил. Это, оказывается, его затея была, а не Магона. Среди убитых при задержании его не было. Описание есть, только по нему можно половину порта вязать. Роста среднего. Борода черная, густая, волосы черные. Глаза карие, кожа смуглая, нос прямой. Говорит тихо, как будто шепчет.

Кассандра поморщилась. И впрямь, можно выйти на улицу и брать любого.

— Неужели нужно было столько писать? — недовольно спросила она. Бумага дорога, и оплачивает ее храм из своего кармана.

— Так точно, госпожа, — почтительно ответил жрец. — Никак по-другому. Мы ведь до трех раз пытаем и сверяем сказанное. Как только разночтения видим, пытаем еще раз. И так до тех пор, пока человек врать не перестанет и расскажет все, что помнит, чего не помнит, и все, что давно уже успел забыть.

— Да что тут такого? — изумилась Кассандра. — Ну украл и украл. Деньги мы с него получим. Что вы там такого особенного накопали?

— Измену накопали, госпожа, — торжественно произнес жрец. — Он Наказующей присягал, и он свою клятву нарушил. Вы ему разрешили сделать вид, что он служит чати, чтобы в доверие войти. А он не только ему служил. И не только нам. У него теперь другой хозяин, сиятельная.

— Кто? — подалась вперед Кассандра.

— Жрецы, — сказал дознаватель. — Второй жрец Амона Рамсеснахт стал его господином. Лен на треть дешевле ему отдавали из закромов храма, а за это он рассказывал им все, показывал письма и сдал всех наших людей. Если бы его жадность не обуяла, мы бы и не узнали ничего.

— Понятно, — Кассандра задумалась. Безымянный уже на месте, и про него Магону ничего не говорили. Зато пятерых купцов, работающих в Египте, придется отозвать. Это плохо. И про Нефрет жрецы теперь знают. Хотя… ну, подумаешь, какая-то баба привезла царице подарки и целый ворох сплетен. Скорее всего, придворные дамы Лаодики и так шпионят за ней вовсю.

— Жизнь, госпожа! — прокушенными насквозь губами прошамкал Магон. — Я все отдам, все, что скопил… не троньте только семью…

— Так ведь разговор сейчас не про деньги, глупый, — презрительно ответила Кассандра. — Что такое серебро или лен, если ты самой богине солгал? Ты ведь святотатец. Знаешь, какое наказание за святотатство положено?

— Знаю, костер, — прикрыл глаза Магон. — Для себя жизни прошу, госпожа, и для своей семьи. А за это я вам жреца Рамсеснахта отдам. Я подведу его под ваши ножи. Я ведь слышал про Безымянных. В Уасете вам его нипочем не достать, уж слишком он осторожен. Он и на медный халк не поверил в ту историю с появлением бога Сета.

— Да и зачем бы мне его убивать? — не на шутку изумилась Кассандра. — Мне Рамсеснахт ничего не сделал.

— Пока не сделал, — измученное лицо Магона исказила кривая усмешка. — Но скоро сделает. Он ненавидит Сераписа. Жрецы Черной Земли еще ничего не поняли, а он уже понял все… Он воистину мудр, госпожа. Он знает, какая опасность исходит от Молодого бога. Для него… Для всех жрецов… Я своими ушами это слышал… Он бросит на его храмы ярость толпы…

— Снимите его, — скомандовала Кассандра, немного подумав. — Он сможет ходить?

— По малому разряду испытали его, госпожа, — ответил дознаватель. — Через пару месяцев будет плясать, как юная жрица на празднике Молодого Солнца. Я вам это обещаю.

— Излагай, — Кассандра устроилась в кресле поудобней. — И поторопись, Магон. Тут так воняет паленым мясом, что я могу потерять терпение…

Глава 10

Год 12 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный. Иберия.

Порт Тимофеевой столицы оказался совсем невелик, но три корабля у причала я вижу. Пузатые гаулы, везущие олово, свинец и шерсть отдыхают здесь перед тем, как сделать бросок до самого Карфагена. Купцы заливают в емкости чистую воду с уксусом, запасаются зерном, сухарями и сушеной козлятиной. Матросы звенят серебром в единственной и довольно-таки убогой таверне, откуда несется хохот и игривые женские визги. Не слишком утомительный, но доходный бабский промысел уже появился и здесь, на краю обитаемого мира. Три кораблика, сверкающие медным номером на борту, меланхолично покачиваются у пристани, пока загорелые до черноты мужики тащат в их трюмы кипы прессованной шерсти и амфоры с маслом. Купцы пойдут вдоль ливийского берега. Там наиболее адекватные из вождей уже сделали охраняемые стоянки, защищая их от конкурентов. Путь через Балеарские острова и Сардинию немного удобней, но настолько отчаянных купцов я еще не видел. Лучше уж сразу перерезать себе горло, чтобы не мучиться.

С чем в Иберии нет проблем, так это с неприступными скалами. Они тут везде, куда ни кинь взгляд. Справа от меня торчит огромный зуб Гибралтара, а впереди виднеются предгорья хребта Сьерра-Морена. Тут, правда, эти горы называют совсем по-другому, но не суть. На одном из холмов, куда ведет узкая дорожка, и выстроил свою столицу Тимофей. Небольшая крепостца, оседлавшая его вершину, слова доброго бы не стоила, да только подобраться к ее стенам ой как непросто. Если у них там есть колодец и запас еды, то я снимаю шляпу перед строителем. Осаждать это чудо фортификации можно до морковкина заговенья.

Домики простонародья разбросаны в художественном беспорядке между акрополем и портом. Около них высажены оливы, разбиты огородики, и пасутся козы. Их охраняют голозадые мальчишки, которым по малости лет ни одежды, ни обуви еще не полагается. Из развлечений у них только праща, с которой иберы обращаются мастерски. Пацаны нашли старый выщербленный горшок, надели его на палку и бросают камни, гомоня, как стая дроздов. Пока отцы этих мальчишек таскают груз в порту, матери гнут спины на полях. Они второй раз за этот год сеют репу, что поспеет к холодам. Жить здесь — завидная участь. Царь платит за работу в порту ячменем, бобами и просом.

— К берегу правь! — скомандовал я. — Остаемся здесь надолго.

— Хорошо, государь, — кивнул кентарх. — Заодно днище проверим, почистим от морской дряни, а потом осмолим заново.

— Эй, малец! — свистнул бандофор с моего корабля. — Царь Тимофей в городе?

— Царь нет, — замотал нестриженой башкой мальчишка. — Воевать идти. Царица Феано есть.

— Сбегай, позови ее, — крикнули ему.

— Не, — помотал головенкой мальчишка. — Бесплатно пусть тебе жена бегать. Медный халк дай, богатый парень! Я тогда и сбегать, и сплясать тебе. А без медный халк я тебе только вот это показать могу!

И он повернулся, предъявив гогочущей публике черный от грязи зад.

— У-у! Жадный говнюк! — замахнулся на него старпом. — А ну, иди отсюда! А то уши тебе надеру!

— Не нужно ни за кем бегать! — показал я на столб пыли, который поднялся у ворот крепости. — Царица Феано сама сейчас приедет.

Ишь ты! У нее и коляска есть. Кого она впрягла? Неужели коней? Да нет, это мулы. Видимо, лошадей забрал с собой Тимофей. Сколько лет я ее не видел? Пять или шесть? Не помню уже. Ей примерно двадцать семь–двадцать восемь, возраст, в котором здешние женщины уже воспитывают внуков. Но назвать Феано бабкой язык не поворачивается, напротив, она с годами лишь налилась зрелой женской красой. Она чудо как хороша, напоминая своей ухоженностью знатных дам Энгоми. Роскошная грива смоляных волос спрятана от пыли под расшитым платком, а на лице нет даже следа морщин, которые быстро появляются у тех, кто трудится в поле. Ее кожа гладкая и нежная, почти такая же, как была в момент нашего расставания. Неудивительно, ведь позади нее стоит служанка, закрывая свою царицу зонтом.

— Приветствую в Иберии, господин! — Феано поклонилась в пояс. — Я жертвы богатые за тебя принесу. Я молила Великую мать, чтобы она побыстрей прислала тебя…

— Переходи к делу, — поморщился я, отведя ее в сторонку. — Говори, что случилось.

— Да сцепились эти два дурня, — в сердцах сказала Феано, стараясь, чтобы не слышал возница, навостривший уши. — Уже и не помнит никто, чего они не поделили по пьяному делу, да только Одиссей моего мужа обидным словом назвал. А Тимофей тоже не жрица-исповедница, государь. Он терпеть не станет. Обложил его при всех и сказал, что отныне Одиссей враг ему. Теперь Тартесс на наши шахты нацелился. Мало Одиссею олова, еще и серебра хочет.

— Может быть, ссора та неслучайна была? — прищурился я. — Не замечала, что Одиссей раньше серебром интересовался?

— Было такое, государь, — кивнула Феано. — Сама думала об этом. Молю, уйми их. Они только тебя и послушают. Если будет большая война, нас всех сметут. С севера из-за гор какой-то странный народ идет. Они покойников своих сжигают, а пепел в горшках закапывают. У них оружие доброе, и воюют они умело. Тимофей с ними уже бился пару раз, когда на восток ходил.

— Проводника дашь? — спросил я.

— Дам, господин, — кивнула она. — Но ты уж поспеши, всеми богами заклинаю!

— Оставаться не будем! — скомандовал я кентарху. — Корабли в воду!

Затейливые переливы мата разнеслись над портом, заставив грузчиков-иберов бросить работу. Провинциалы благоговейно внимали, крепко-накрепко запоминая каждое слово. Столичные изыски обогатят здешний лексикон, как это уже произошло в других местах.

— Как жизнь? — спросил я Феано, пока гребцы, только что затянувшие корабли на берег, толкали их в обратную сторону.

— Слава богам, государь, — ответила она. — Не на что мне жаловаться. Хорошо живем. Троих детей родили, достаток кое-какой есть. Конечно, не столица у нас, но тоже неплохо. Каждый год купцов все больше приходит, пошлины идут, с таверны доходы опять же. Дворец даже построили, с такой же купальней, как у меня в Энгоми была. Нечего мне больше хотеть, государь. Лишь бы дети были здоровы, да муж мой голову свою по глупости не сложил. Молюсь каждый день об этом. И за тебя молюсь, государь. Если бы не ты, не было бы ничего этого.

— Я рад, — кивнул я.

— Могу я вопрос задать? — замялась вдруг она, заалев, словно маков цвет. — Ты не подумай чего неподобающего… Просто любопытство меня бабье гложет…

— Спрашивай, — прищурился я.

— А если бы я тогда дитя родила, — она замолчала. — Ну, когда наложницей твоей была. Ты бы его признал?

— Признал бы, конечно, — кивнул я. — А почему спросила?

— Да так, — усмехнулась она. — Просто понять хотела, дура я или все-таки нет. Теперь вот точно знаю, кто я.

— И кто же? — заинтересовался я.

— Пора тебе, государь, — снова усмехнулась она, но получилось у нее совсем невесело. — Умоляю, спаси нас. Останови бессмыслицу эту.

— Прощай, — сказал я ей. — Не знаю даже, увидимся ли когда-нибудь еще.

— Увидимся, господин мой, — ответила она. — Ты же на обратном пути тут остановишься. Гибралтар нипочем не обойти. Сделай милость, погости со своими людьми пару дней, а то наша таверна пустует что-то.

Вот люблю я женщин, которые точно знают чего хотят. М-да…

Вся Испания, что вдоль, что поперек — тысяча километров, но между столицами обеих царств, если идти по суше, от силы сто. Такой вот парадокс. И Кадис, и Гибралтар (а Тимофей не стал излишне напрягать мозг) расположены рядом с проливом, только с разных его сторон. Потому-то и добраться в Кадис проще простого, при условии, что у тебя есть грамотный лоцман, который знает, как воспользоваться здешними отливами и приливами. Воды здесь — полное дерьмо, и без опыта даже с косым парусом пройти бывает очень непросто. Уж слишком сильно и коварно течение, идущее из океана в Средиземное море. Тем не менее лоцман у нас был отменный, и мы причалили в устье реки Гаудалете уже на следующий день. И, как выяснилось, сделали это очень своевременно. Тимофей с войском стоял на левом ее берегу, а Одиссей — на правом. И ни один из них пока что не решался перейти в наступление, понимая, что немедленно проиграет.

— Вот ведь два барана! — сплюнул я в сердцах, видя, что левый берег разорен дотла. Иберы Тимофея даже виноградники выкорчевали, и порубили оливы. А хижины турдетанов, стоявшие там, сожгли дотла. Только Кадис, расположившийся на крошечном островке, уцелел. Одиссей не стал уходить на материк и построил себе дворец прямо здесь.

— Позовите царей, — скомандовал я. — И разбейте на берегу шатер.

— Я могу пойти с тобой, отец? — несмело спросил меня Ил.

— Можешь, — повернулся я к нему. — При условии, что не скажешь ни одного слова, кроме «здравствуйте» и «до свидания».

— Я обещаю! — кивнул он с самым серьезным видом.

Уже через полчаса оба царя сидели передо мной, свирепо сопя и глядя друг на друга исподлобья. Тимофей заматерел, превратившись из гибкого мускулистого парня в этакого кряжистого громилу. В его непокорной шевелюре уже и седые волоски промелькнули. Или мне это показалось в неверной полутьме? А, неважно…

Они оба в подаренных мной доспехах, сверкающих золотом чешуи. Их шлемы сняты и стоят рядом, открывая скалящиеся в злобе физиономии. Да, они и впрямь поссорились не на шутку.

— Вы оба признали себя моими детьми, — сказал я и неспешно отхлебнул из кубка до невозможности кислое вино, отдающее запахом бурдюка. — Скажите, доблестные, но не слишком разумные цари, признаете ли вы это сейчас?

— Признаю, — уверенно кивнул Тимофей.

— И я признаю, — ответил его визави.

— Тогда я, как ваш отец, имею право свершить суд, — сказал я. — А вы обязаны исполнить мою волю. Мое решение таково: этой войне не бывать, войска я приказываю распустить по домам. Пленных вернуть, награбленное тоже. Воинам заплатите из своего кармана. Кто ослушается, получит торговые санкции.

— Чего получит? — Тимофей прочистил ухо и уставился на меня с непонимающим видом. — Прости, государь, не поспеваем мы за тобой. В вашем Энгоми, что ни день, то новые слова рождаются.

— Я вдвое понижу закупочную цену на олово, — загнул я палец, — и втрое повышу цену на железо и медь. Ни один корабль не пройдет к вам без моего разрешения. Я пущу в тех водах свои патрули. Я совсем перестану закупать вашу шерсть, а потом объявлю, что моя защита не распространяется больше на земли Иберии и Тартесса. Уверяю, через год вы вспомните этот разговор со слезами. По вашу душу нагрянут все — от шарданов до критян.

— Он меня козопасом назвал, — неохотно выдавил из себя Тимофей. — Как такое простить, государь?

— Я тогда пьяный был, — набычился Одиссей. — А ты за это мою деревню сжег. И вообще, ты козопас и есть. Что я не так сказал?

— Ах, ты ж…! — побагровел Тимофей и потянул кинжал из ножен, но засунул его назад, когда я стукнул кулаком по столу. — Ты специально ссору затеял, чтобы войну начать! Песьи твои глаза! Тебе серебро мое нужно!

— Я твое серебро за обиду возьму! — выплюнул Одиссей.

— Понятно, — ответил я. — Готовы еще одно мое решение услышать, цари?

— Готовы! — с обреченным видом кивнули оба, глядя, как я развернул на столе коряво расчерченную карту. Плакать можно, на нее глядючи, но другой у меня все равно нет.

— Вот этот островок знаете? — ткнул я в самую южную точку Испании, где в мое время располагался город Тарифа, Мекка виндсерфинга. Он еще не соединен с материком дамбой, и его берега со всех сторон омываются бурными водами океана. Это самое узкое место Гибралтарского пролива, и лежит оно примерно посередине между столицами обоих государств.

— Знаем этот остров, — кивнули оба. — Поганое место. Волны такие, что сердце обмирает, как плывешь мимо.

— Этот остров мы подарим Посейдону, — сказал я. — Там вы потом построите его храм и маяк. А граница между вашими землями пойдет строго от этого острова на север. Берите компас — он у вас есть — и ставьте пограничные камни от него и до самого Бискайского залива. К западу от этой линии будут земли Тартесса, а к востоку — Иберии. Навечно! Кто эту границу нарушит, получит войну со мной. Я все сказал!

— Да это же только идти месяца полтора-два! — изумленно посмотрели на меня оба. — А там горы. И племена дикие!

— Вот с ними и воюйте, — развел я руками. — И вообще, кто сказал, что будет легко? Попотеть придется, зато потом вам правнуки спасибо скажут за свою спокойную жизнь.

— Тогда все серебро ему достанется, — нахмурился Одиссей.

— Да оно и так мое, жадный ты негодяй! — взвился царь Иберии. — Я его нашел! Я шахты заложил! А ты на готовое прийти захотел! Пусть лопнут твои глаза, сволочь завистливая!

— Значит, вы меня так и не услышали, — вздохнул я. — Тогда слушайте откровение бога моря, цари. Вы первые, кто узнает об этом пророчестве. Я молился Посейдону, и оно снизошло на меня.

— А? Чего? — раскрыли рты оба, перепугавшись всерьез.

Откровение бога — это очень серьезно. Тут с такими вещами не шутят. Или шутят, но только один раз. Первый, он же последний.

— Скоро случится так, — изрек я загробным голосом, — что серебро людям будет не нужно. Большой голод придет. Такой, какого много лет не случалось. Наступит год без лета, а за ним еще один, а потом еще. Солнца не будет видно на небе, просо и ячмень перестанут вызревать на полях, а скот начнет умирать от бескормицы. Целые народы стронутся с места и пойдут туда, где еще останется, что взять. Если вы будете враждовать между собой, вас сметут. Все, что вы сделали, погибнет, а ваши имена забудут. Ваших жен и дочерей возьмут завоеватели, а ваши сыновья умрут, пытаясь их защитить.

— Отец говорил, уже случалось такое, когда он мальчишкой был, — Одиссей сглотнул тугую слюну. — Год без лета… Неужто и правда повторится это?

— Правда, — кивнул я. — Снова огненная гора выбросит в небо пепел, и он закроет солнце. Станет день ночью, а лето зимой. И все оттого, что люди плохо почитают богов. Кто из вас готов пойти против их воли? Никто? Значит, этой войне не бывать, она неугодна бессмертным. Тимофей, у тебя есть дочь?

— Две! — показал два пальца тот. — Феано двойню родила. Только они крохи совсем, им и трех лет еще нет.

— Одну отдашь за Телемаха, сына Одиссея, — сказал я и повернулся к будущему счастливому свекру. — Теперь ты! В твоих землях полно серебра, олова и меди. Ищи сам и не лезь во владения родственника.

— Что с голодом делать будем? — Одиссей опустил голову, сжимая и разжимая могучие кулаки. Казалось, он мимо ушей мой пассаж пропустил. — Если и впрямь боги нашлют на нас такое наказание, то серебро — это последнее, что нам понадобится. Еда будет нужна и оружие, чтобы эту еду защитить.

— Рыбу ловите, — намекнул я. — Твои, Тимофей, воды тут! –я показал на карте море Альборан. — А твои, Одиссей, к западу. К твоим услугам весь океан. Стройте большие корабли, плетите длинные сети, и у вас будет столько серебра, сколько захотите. Когда наступит голод, за рыбу вам дадут любой товар. Можете отправлять в Энгоми хоть по кораблю в день, я куплю все. Лучшие строители, скульпторы и художники будут работать у вас. Стекло, серебро, золото, ткани и пурпур, лучшее оружие и доспехи — все будет ваше.

— О-ох! — в унисон выдохнули цари.

— Тунец через проливы идет. Он чей? — Тимофей смотрел на карту, беззвучно шевеля губами. Неужели он читать выучился?

— В проливе вместе тунца бейте, — решил я. — Пусть будет общий. Его там видимо-невидимо.

Одиссей встал и раскинул руки.

— Ну, давай мириться, что ли. Прости за обидные слова, брат, я не со зла!

Тимофей нехотя поднялся и обнял его.

— И ты меня прости. Жалею теперь, что оливы и виноградники твои порубил. Это я по горячности. Засылай сватов. Дочь любую бери, какая понравится. Они все равно одинаковые.

— А скажи, ванакс, когда он наступит, этот год без лета? — с наивным, каким-то детским испугом посмотрел на меня Одиссей, когда примирение закончилось.

— Никто не знает, сколько нам с вами отпустили боги, — пожал я плечами. — Но наши дети его увидят точно. Распускайте армии и идите по домам. Все, что сейчас делается — мышиная возня, недостойная таких людей, как вы. Наслаждайтесь жизнью, цари, пока еще есть возможность. Потому что потом всем нам будет не до смеха.

Мы вышли из шатра на свежий воздух, и я наблюдал, как по рядам обоих войск прокатилась волна изумления. Воля бессмертных — это не шутка. Раз сюда приплыл сам ванакс и сказал, что эта война неугодна богам, то, значит, так оно и есть. Люди здесь предельно простые. Они смотрят на меня, открыв рот, и пожирают взглядом, пытаясь запомнить каждую деталь. У меня есть для таких случаев выходной костюм, состоящей из пурпурной туники, золотого пояса, пурпурных сапог и парадного ожерелья, что закрывает плечи и грудь, спускаясь почти до пупа. Неподъемная штука, невероятно роскошная, и я терпеть не могу ее носить. Но увы, блеск ее камней действует на неокрепшие умы гипнотически. Я чувствую себя удавом Каа, стоящим перед стаями бандерлогов.

— Зачем ты их остановил? — спросил вдруг Ил. — Пусть подерутся немного, ослабнут, а твоя власть от этого только укрепится.

— Мне не нужно таким недостойным способом укреплять свою власть, — покачал я головой. — Не с этими людьми. Они признали меня отцом, но они не мои данники. Они слишком далеко, чтобы я мог приказывать им. Да и поверь, это не те люди, которые станут служить. Они младшие партнеры, а не слуги, если ты понимаешь значение этого слова.

— Понимаю, — поморщился Ил. — Не знал, что у царя царей могут быть партнеры, как у какого-то купчишки.

— Тебе еще многое предстоит узнать, — с сожалением посмотрел я на него. — Я очень надеюсь, что ты вытряхнешь из своей головы то дерьмо, которым она сейчас набита. Иначе твое царствование будет очень безрадостным и очень коротким.

— Ты ведь обманул их, отец? — снова спросил Ил. — Ты просто запугал их, чтобы они перестали воевать. Ведь так?

— Не так, — отрезал я. — Не к лицу владыке народов опускаться до лжи. Мое слово дороже золота, сын. Это все знают. Великий голод придет. Год без лета наступит даже быстрее, чем ты думаешь.

Глава 11

Год 12 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. г. Уасет, более известный как Фивы (в настоящее время — Луксор). Верхний Египет.

Опет, главный праздник Страны Возлюбленной, который обновляет душу его величества фараона. В эти дни его Ка, двойник души и жизненная сила, сливается в единое целое с Ка самого бога Амона. Праздник этот отмечают в тот момент, когда Нил начинает разливаться, и длится он целый месяц, пока не завершатся все положенные церемонии. Кощунственно прервать их, ведь тогда будет нарушен священный порядок Маат, и колесо жизни остановится навсегда. Лишь череда обновлений Ка царской души и разливы Нила знаменуют непрерывность его движения.

В это верили все, даже фараоны, чья роль во всем этом была главной. Царя мог заменить первый жрец Амона, но Рамзес, сам заняв эту должность, не доверял проведение церемонии никому. Теперь, когда большие войны закончились, и Страна Возлюбленная наслаждалась заслуженным миром, в этом просто нет необходимости.

Великий город Уасет напоминал пчелиный улей, пока Лаодика скучала вместе с двумя остальными царскими женами. Великая супруга Исида-Та Хемджерт в это время молилась, проходила многодневное очищение, а потом ее на носилках везли в праздничной процессии. Сегодня священные ладьи со статуями богов Амона, Хонсу и Мут пронесут по дороге, окруженной сфинксами, из северного храма Ипет-Исут в южный храм Ипет-Ресет(1). Там душа фараона соединится с душой бога Солнца, а великая супруга, воплощение богини Мут, сочетается с ней священным браком. Потом ладьи и статуи вернут назад, в северный храм, а весь Египет будет радоваться, пить и танцевать, празднуя еще один год жизни, дарованный богами.

Все это Лаодике казалось настолько сложным, что она даже не пыталась понять, как устроена эта земля. Она отдала пятилетнего сына и годовалую дочь нянькам, а сама предалась своему излюбленному занятию, если не считать сплетен — картам. Изысканный вкус царских жен потребовал большего, чем незатейливый Козел, в который теперь играли все матросы и воины от Пантикапея до Нубии, и от эламского Аншана до Кадиса. Потому-то Лаодике пришлось научить их играть в преферанс, породив этим еще одну непростую коллизию. Невозможно играть в эту игру в стране, не имеющей развитого денежного обращения и мелкой разменной монеты. Развлекаться по серебряному кидету(2) за вист не могли себе позволить даже они. Попробовали как-то раз, но засидевшись за картами до утра, выяснили, что великая царская супруга Исида Та-Хемджерт должна Лаодике чуть больше, чем поступает в казну за год. Лаодика долг великодушно простила, взамен показав конкуренткам за тело собственного мужа медный халк, отчеканенный на Кипре.

И это внезапно стронуло дело с мертвой точки. Играть по халку вист оказалось значительно проще, а когда выяснилось, что столько стоит кувшин кислого вина и ячменная лепешка, то на сторону цариц неожиданно встал сам чати Та, которого одолевали торговцы. Они получали медную монету от матросов из Энгоми, Ла-Китона и Пафоса, и всем сердцем желали получать такую же и от египтян тоже. В Стране Возлюбленной отчеканили некоторое количество серебряной монеты, но пока что сделки в основном проводились по старинке. Бывало, один торговец говорил другому:

— Этот товар стоит шестьсот хекатов зерна сорта шедет. Но поскольку столько зерна у меня нет даже близко, то я дам тебе три горшка меда, десять простых льняных платьев, корзину рыбы и красивый глиняный кувшин. Остальное я заплачу тебе медными слитками и серебряной проволокой. Впрочем, если все это тебе не нужно, я могу дать тебе рабыню, у которой еще целы все зубы, осла-трехлетку и красивый табурет из кедра. Но тогда уже ты будешь мне немного должен…

По сравнению с серебряной монетой Энгоми выглядело все это настолько постыдно и убого, что даже заскорузлые мозги египетских чинуш начали шевелиться, пытаясь изобрести способ, как бы скопировать чужой опыт и не выглядеть при этом посмешищем. Подумав немного, они пришли к выводу, что уже и так являются посмешищем, поэтому совсем скоро медная монета начала входить в оборот. Было ее пока немного, а чеканили ее в Энгоми за долю малую. И с этого Лаодика тоже имела свой гешефт, не слишком большой, но зато стабильный. Это она протащила сделку, и теперь медь поступала не только в слитках в виде бычьей шкуры, но и в виде монеты с гордым профилем самого сына Ра, исполненным с большим искусством.

— Дамы, играем по хемети(3) вист! — потерла ладони Лаодика, и две ее коллеги согласно кивнули высоченными париками из тысяч затейливо уложенных косичек.

— Пас, — положила карты Тити.

— Пас, — поддержала ее Тия.

— Два паса, в прикупе — чудеса! — торжественно заявила Лаодика, перевернув карты. — Ну вот! У меня Хенерет-Несут, придворная дама и Хака-Хесут, чужеземный царь. Марьяж, царственные!

Они просидели так почти до заката, когда в ее покои забежала управляющая Домом женщин, и почтительно застрекотала что-то, склонившись к уху Лаодики. Та побледнела и простонала, обхватив голову.

— И ты говоришь мне это только сейчас? Через три часа сын Ра придет в мою спальню? Да я же не успею приготовиться! Царственные! Прошу прощения за дерзость, но я вынуждена попрощаться. У меня совсем нет времени…

Никто не знает, чего ей это стоило, но Лаодика успела. Омовения, удаление волос с тела, умащение маслами и прочие процедуры занимали порой полдня, но сегодня ее слуги работали с неслыханной скоростью. Визит фараона прошел без происшествий, и когда гомонящая толпа свиты осталась за дверью, она почтительно склонилась перед ним.

— Боги в очередной раз благословили моего господина, — произнесла она.

— Да, сегодня все прошло хорошо, — рассеянно ответил Рамзес и небрежно взмахнул рукой. — Все вон!

Служанки, стоявшие вдоль стен, кто с кувшином, кто с опахалом, кто с кубком, склонились и выкатились из комнаты, не рассуждая, не разгибаясь и не поднимая глаз от пола.

— Ты затеял сегодня что-то особенное, мой царственный супруг? — промурлыкала Лаодика, погладив его по щеке. — Ты даже слуг удалил!

— Нам нужно поговорить, Нейт-Амон, — решительно сказал Рамзес. — Ты строишь храмы Сераписа в Нижнем царстве. Жрецы в ярости…

— Дай угадаю, — игриво улыбнулась ему Лаодика. — Не тот ли жрец в ярости, что метит на место первого слуги Амона? Я угадала?

— Что-о? — Рамзес неприлично разинул рот, хватая воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Прекрасно понимаю, — погасила улыбку Лаодика. — Я сказала когда-то, что стану шарданом у дверей твоей спальни. Что я буду искать твоих врагов. Так вот, Рамсеснахт и есть твой главный враг. Он собирает вокруг себя недовольных. Ты, став первым слугой Амона, отнял у них власть и доходы. А храмы Молодого бога забирают у них влияние на умы. Там дают утешение и помогают, а не вымогают жертвы у тех, кому и так нечего есть.

— Да, ты угадала, сегодня я говорил с Рамсеснахтом, — задумчиво потер подбородок фараон, аккуратно отлепив от него бородку. — Но он точно не враг мне. Он просто не посмеет.

— Сейчас не посмеет, — пожала плечами Лаодика, снимая с мужа ожерелья и браслеты. — А потом, когда придет великий голод, все они поднимут головы. И тогда тебе понадобится любая помощь. Они выкрутят тебе руки и заставят снова дарить земли и людей.

— Ты веришь в это? — сощурился фараон. — Но почему голод должен прийти? Мы усердно почитаем богов, и наши жертвы обильны. За что бессмертным карать нас?

— Муж моей сестры так сказал, — пожала плечами Лаодика. — А он пока что не замечен во вранье. Люди говорят, что он и есть воплощение Сераписа, как ты воплощение Гора.

— Идеи жрецов Молодого бога странны, если не сказать больше, — поморщился Рамзес. — Я уже жалею, что дозволил строить его храмы. Это зараза, которая расползается по Египту, отравляя умы. Она разорвет страну на куски.

— У нас нет выбора, мой милый, — совершенно серьезно сказала Лаодика. — Нужно меняться, иначе Страна Возлюбленная погибнет. Ты ведь уже начал менять ее, потому что тоже это понимаешь.

— Не строй больше храмов Серапису, — сухо сказал Рамзес. — Я запрещаю.

— Как прикажет мой царственный супруг, — склонилась Лаодика. — Твое слово — это воля бога. Только вот ты и сам живешь по заветам Сераписа. Ты строишь новые города, открываешь границы для купцов и бьешь монету. Ведь это ты делаешь странное в глазах слуг Амона. Разве ты не видишь, что жрецы злятся не на слуг Сераписа, а на тебя? Ведь это не они и не их молитвы спасли страну, когда мир вокруг рушился. Ее спас ты! И только ты! И этим ты опасен для них. Ты слишком силен, чтобы быть послушным жрецам. Именно поэтому ты нуждаешься в защите.

— Замолчи! — сжал зубы Рамзес. — И больше никогда не произноси ничего подобного! Это невозможно…

— Слушаюсь, мой господин, — склонилась Лаодика. — Твоя любящая жена страдала от одиночества слишком долго. Но теперь луч солнца озарил ее жизнь. Иди ко мне!

Проклятый матрас не давал Рамзесу уйти из спальни жены. Только здесь к утру утихала боль в спине. Он не признавался в этом никому, но после многочасовых празднований его поясница просто разламывалась от боли. Ведь он совсем не молод, он живет уже полвека…

— Рамсеснахт, — шептал он. — Неужели осмелится? Я ведь знаю о его делах, мне доносят… Но если даже моя пустоголовая женушка это видит, значит, видят и остальные… Проверим его силу, пусть покажет себя…

* * *

Месяцем позже. Пер-Рамзес. Нижний Египет.

Место для храма Сераписа выделили препоганейшее. И даже ходатайство самой царицы Нейт-Амон едва сдвинуло дело с мертвой точки. Жрецы бога Солнца, исполнявшие множество должностей при дворе, бились как львы, чтобы не допустить строительства, но тщетно. Их интриги не смогли остановить поступь Молодого бога, они лишь немного замедлили ее.

Столичный район Пер-Джару, Дом чужаков, расположен на западе города. Запад — источник зла, это знают даже дети. Там находится царство бога Сета. Оттуда приходят его порождения: песчаные бури, скорпионы, гиены и ливийцы. Где же еще поставить храм бога, пришедшего в Страну Возлюбленную с варварского Кипра? Только там, в нечистом месте, где живут иноземцы-ааму, и где никогда не поселится ни один египтянин, имеющий к себе хоть малую толику уважения.

Безымянный был посвящен в чин уаба, «чистого». Он теперь младший жрец в храме, которого пока нет. Есть лишь большой дом, купленный у разорившегося купца, и площадка будущего храма, где стоит жертвенник. Стен еще нет. Вместо них пока что выложено несколько рядов кирпича. Дом служит пристанищем самому Безымянному и настоятелю храма, чей титул звучал как Хери-иб, «Тот, кто над святыней». Здесь же они принимали новую паству, коей было пока немного. Здесь они помогали людям, потому как настоятель происходил из старой жреческой семьи и был неплохим врачом.

— Скажи, о превосходный и мудрый Мериамон, — почтительно спросил Безымянный, вливая маковый отвар в рот грузчику, которого только что принесли из порта. Паренек сломал ногу. — Что привело тебя в объятия Молодого бога?

— Сомнения, Баки, — ответил тот, не зная, что его собеседник уже носил когда-то это имя. — Я стал сомневаться в вечных истинах, и мне не нашлось больше места в храме Амона, где служил мой отец и дед. Лубок готов?

— Готов, превосходный, — ответил Безымянный. — Тянуть ногу?

— Да, вытяни ее, как только сможешь, — скомандовал настоятель. — Нужно сопоставить кости. Иначе срастется криво, и он навсегда останется хромым.

Баки из всех сил потянул за тощую лодыжку грузчика, и тот замычал, пытаясь вырваться. Тщетно, тут народ был опытный, да и с Кипра до этих земель дошла мудрость, поражающая своей простотой и суровой правдой: хорошо привязанный больной в обезболивании не нуждается. Тут поступили в строгом соответствии со сказанным. Грузчик был примотан к своему ложу на совесть.

— Бинты! — приказал настоятель, сжав голень двумя дощечками.

— А почему сомнения — это плохо? — спросил Безымянный. — Разве не в сомнениях начинаются споры? И разве не в споре рождается истина?

— Так сказал царь Эней, — довольно кивнул Мериамон, — и после этих слов я понял, что жил неправильно. В Стране Возлюбленной споров нет уже очень давно. Есть лишь знание, что передается в поколениях жрецов. А вместе со знаниями передаются заблуждения, которые никто не смеет опровергнуть.

— Разве добродетель — это не поддержание Маат? — спросил Безымянный, которому науки давались куда хуже, чем работа удавкой и ножом. Он мазал смолами тканевую повязку, на долгие недели превращая ее в подобие камня.

— А что есть Маат? — азартно воскликнул Мериамон. — Для людей вокруг нас Маат — это бог. Его нельзя познать. Ему можно лишь служить, соблюдая раз и навсегда утвержденные ритуалы. Для меня теперь Маат — это Космос, единый, бесконечный и идеальный в своем совершенстве. Познать его и его законы — наша святая обязанность. А сомнения — это способ познания. Они заставляют думать, рождая новые идеи.

— Когда я был мальчишкой, — произнес Безымянный, — мой отец учил меня задавать себе один вопрос: что я должен делать, чтобы мир продолжал существовать? Получалось так, что достаточно почитать богов так, как завещали предки, почитать власти, жертвовать на храмы и вести праведную жизнь. И тогда на суде вечности перо Маат в руках бога Тота перевесит мое сердце, и меня ждет доброе посмертие. Сорок два судьи выслушают мою исповедь, и Осирис решит, что я достоин вечной жизни. А если мое сердце, исполненное грехов, перевесит, то зверь Амит сожрет его, и я исчезну навсегда, растворившись в Хаосе.

— Это так, но не совсем, — одобрительно кивнул Мериамон. — Мы задаем себе еще один вопрос: из чего состоит этот мир, и по каким законам он существует? Мир не является статичным. Космос — это живое существо. Он растет и развивается точно так же, как растет дитя. Посмотри, сколько нового появляется в Энгоми каждый год! Разве все это могло случиться, если царь царей вместо своих ежедневных трудов исполнял бы только набор положенных ритуалов?

— А сохранение тела, Хат? — спросил Безымянный. — Недавно сюда приходила убитая горем вдова, чей муж пропал в пустыне. Он будет теперь мучиться вечно? Откуда у одинокой женщины возьмутся средства на статую или посвятительную стелу? Куда придет за едой его Ка? Куда будет в виде птицы прилетать его Ба?

— Тело бренно, — отмахнулся от него жрец. — Хат — лишь пустая оболочка, потому что Ах, просветленный дух, вечен и бессмертен. Ее муж уже подвергся суду Осириса, и если он праведно жил, то сейчас пребывает в садах Иалу, наслаждаясь вечным блаженством.

— Так значит, — удивился Безымянный, — не нужно сохранять тело после смерти? А меня в Саисе учили совсем другому.

— Не нужно, — отрезал настоятель. — В этом нет никакого проку. Смерть — это всего лишь часть жизни, переход бренного тела Хат в состояние просветленной души Ах, соединившейся с богами.

— Так вот, значит, чему учит отступник? — на пороге их дома стоял одетый в тончайшее льняное платье человек, опиравшийся на жреческий посох. На рыхлом лице его застыла брезгливая усмешка. Настоятель храма Амона-Ра, один из первых людей северной столицы, собственной персоной.

— Приветствую тебя, брат мой, — смиренно произнес Мериамон.

— Ты не смеешь называть меня братом, отверженный, — глядя с ненавистью, ответил жрец. — Ты грязь! Ты повергаешь основы! Ты преступник, несущий Хаос!

— Докажи, — спокойно парировал Мериамон, и слуга Амона задохнулся от возмущения.

— Что я должен тебе доказывать, негодяй? — еле-еле выдавил из себя он, хлопая лишенным ресниц веками. — Я говорю, а ты смиренно внимаешь, как и положено низшему.

— Ты изрыгнул ругательства, — продолжил Мериамон, — думая, что твой сан превратил их в абсолютную истину. А мне плевать на твой сан, ты ничем не лучше меня. Я, как и ты, ношу чин «Тот, кто над святыней». Я требую от тебя доказательств сказанного, иначе ты станешь в моих глазах лжецом и буяном, чей грязный рот не поспевает за глупыми мыслями.

— Ты будешь бит за свою дерзость палками, — едва смог вымолвить побагровевший жрец. — Я изгоню тебя из Пер-Амона, а твой храм разнесут по камешкам…

Он говорил, говорил и говорил, брызжа слюной. Жрец Амона не замечал младшего жреца-уаба, который разглядывал его, словно рыбу на разделочной доске. На тонких губах Безымянного плясала ехидная усмешка. Уж он-то знает точно, для чего сюда прислан. Да, он не так умен, как мудрейший слуга бога Мериамон, но зато куда лучше него понимает паскудную человеческую натуру. Он знает, что жрецы Пер-Рамзеса нипочем не отдадут свою власть кому бы то ни было. Именно они настоящие хозяева Черной земли, а вовсе не фараоны. К этому несложному выводу Безымянный пришел, когда двухлетнее пребывание в Саисской школе и практика в Энгоми научили его думать. Совершенно лишний навык для того, чей удел — пахать землю и вязать снопы. Удел, который Безымянному казался хуже смерти.

— Схожу-ка я в подвал, — буркнул он, почесывая лысую макушку, потеющую под льняным париком. — Нужно проверить реквизит и оружие. Пусть видит Молодой бог, мне все это скоро понадобится.

1 Ипет-Исут — Карнакский храм. Ипет-Ресет — Луксорский храм. Между ними пролегает мощеная дорога длиной 2700 метров, окруженная с двух сторон статуями бараноголовых сфинксов. Она существует и сейчас.

2 Дебен — основная мера веса в Древнем Египте, равна 91 грамму. Кидет — 1:10 часть дебена, чуть больше вавилонского сикля (8,4 гр.), который был примерно равен двум драхмам. В ходу были кольца из серебра и меди весом в один кидет.

3 Хемети — это корректная стилистическая реконструкция, означающая «медяк». Хемет — медь на языке Нового царства.

Глава 12

Год 12 от основания храма. Месяц девятый, Дивонисион, богу виноделия посвященный. Энгоми.

Первый семейный обед после моего возвращения проходил в какой-то необычайно тягостной атмосфере. Ил, носивший на груди бронзовый солдатский трезубец, сидел мрачный, хотя поводов у него для этого не было решительно никаких. Напротив, еще утром он вошел во дворец, гордо выпятив тощую грудь так, чтобы награду видели все. Интересно, чтобы могло испортить ему настроение?

— Масло! Икорка! — простонал я, сметая гору из крошечных бутербродов, поставленных передо мной. К моему немалому удивлению, Клеопатра не отставала и лопала из этого блюда за милую душу. Она оказалась единственной из всей семьи, кто оценил редкостное лакомство, привезенное из Пантикапея.

— Ил, попробуй! — показал я. — Это вкусно.

— Не хочу, — хмуро ответил он, лениво ковыряя запечённую рыбу.

— Случилось что-то? — спросил его я.

— Это я стала причиной плохого настроения нашего сына, господин мой, — спокойно ответила Креуса. — Я запретила слугам падать ниц перед наследником. Я посчитала, что это недостойно воина, награжденного за храбрость. Воину присуща суровая простота, а унижение рабов ласкает лишь слабого правителя. Наш сын должен быть выше этого.

— Чего-о? — я даже бутерброд выронил от неожиданности. — Дай угадаю. Пока нас не было, во дворец ударила молния! Нет! Разверзлась земля и поглотила гору Олимп! Или я чего-то не понимаю…

— Наш сын вырос, господин мой, — пояснила Креуса. — Ему уже четырнадцать. Если он будет подвержен слабости, то не сможет править. Он потеряет власть, а потом и жизнь. Или же это произойдет одновременно. Воспитание деда Анхиса дало нужные плоды, иначе мой сын не заслужил бы свою награду. Я признаю свою неправоту и прошу у тебя прощения при наших детях и сестре.

— Значит, все-таки молния ударила, — задумчиво ответил я, отодвигая от себя блюдо, в которое с довольным урчанием вцепилась Клеопатра. — Ничем другим я это объяснить не могу. Останься после обеда, царица, нам нужно поговорить.

Все разошлись, и Креуса сидит передо мной, спокойно положив руки на колени. Мы не виделись несколько месяцев, но особенных эмоций от встречи нет. Мы уже давно привыкли к постоянной разлуке. Моя жена никогда не была фотомоделью, но она дама весьма симпатичная и обаятельная. Она невысокая, плотненькая и приятно округлая в нужных местах. Последнее для меня, малость оголодавшего в долгом плавании, стало настолько существенным, что настроиться на серьезный лад оказалось непросто. Зря я в моду декольте ввел. Пялюсь теперь на те самые округлости, как последний дурак. У нас ведь нет никакого табу на обнаженное тело, и женщины этим умело пользуются, научившись оставлять заманчивую недосказанность.

— Объяснись, царица, — сказал я, подняв пальцами ее подбородок. — Ведь все это сделано не просто так. Тебя слышали дети, сестра… То, что ты сказала, было похоже на присягу. Или на капитуляцию. Зачем тебе это понадобилось?

— Я точно знаю, что будет со всеми нами, если тебя вдруг не станет, — спокойно ответила любящая женушка, и по моей спине пробежал ледяной холодок от ее циничной откровенности. — У меня было время подумать, поговорить людьми… с разными людьми, господин мой… Ты ведь воин, и в море проводишь куда больше времени, чем в своей постели. Я вдруг представила на мгновение, что тебя не будет с нами, и у меня словно упала пелена с глаз. Мне стало страшно, Эней. И впервые в жизни я не знаю, что делать. Мы ведь погибнем. Я, мой сын, дочери… Я плохо исполнила свой долг, родив тебе одного наследника. Он слаб, и это я сделала его таким. Из-за этого все мы в опасности. Власть убьет сначала его, а потом вслед за ним и всех нас. Одна Клеопатра выживет, убийца возьмет ее в жены.

— И давно ты это поняла? — вытер я лоб, внезапно покрывшийся испариной.

— Сказала же, поговорила с разными людьми, — криво усмехнулась она, — сопоставила их слова и поняла, что иду прямо на ножи убийц. Или в ссылку на пустынный остров. А я не хочу себе такой судьбы. Мне нравится жизнь, которую ты мне дал. Я сильно ошиблась и теперь хочу исправить свои промахи. Я умоляю тебя о прощении! Я сделаю все, чтобы снова заслужить твое доверие.

— Да неужели? — недоверчиво прищурился я. — Ну, тогда начинай! Делай! Представь, что я поймал шальную стрелу, а наш сын так и не смог избавиться от даймонов, поселившихся в его голове. Он считает себя живым богом, а всех остальных, включая других царей — пылью у своих ног.

— Если это случится, то власть в стране нужно будет разделить на несколько частей, — решительно ответила Креуса. — Так, чтобы один человек не смог погубить то, что делали многие. Разные силы будут уравновешивать весы, центром которых и должен стать ванакс.

— Хорошо-о! — изумленно протянул я. — Представь, что тебе нужно было бы начать прямо сейчас? С чего бы ты начала?

— С мелких общин и суда, — не задумываясь ответила Креуса. — Суд должен стать прерогативой богов, а ванаксу не к лицу лезть в дела каждой деревни и городка. Пусть сами управляют своей жизнью. Мы лишь дадим им законы и будем собирать подати. И, конечно же, мы будем их защищать.

— О-оче-нь хо-ро-шо-о! — во все глаза смотрел я на нее не узнавая. — Где будем брать невесту нашему сыну? Через год его женить.

— В Египте, — не задумываясь, ответила Креуса. — Царевны из Сидона и Ахайи ему не пара, а остальные слишком далеко. Только Египет, господин мой. Дочь Рамзеса от главной жены. Не знаю, как это сделать, но ты уж постарайся.

— Напиши пока сестре, — ответил я подумав. — Я постараюсь, но пусть Лаодика осторожно узнает мнение фараона. Такого в Египте не случалось еще никогда, насколько я знаю… Да! Дочь царицы Исиды нам не нужна. Попросим дочь Тии. Ее сын — наследник престола.

Креуса ушла, уставив в пол почтительный взгляд, а я никак не мог переварить сказанное. Неужели и впрямь из-за одного юного высокомерного дурня и ослепленной материнской любовью бабы родится принцип разделения властей? Неужели из-за такой ерунды могут происходить изменения тектонического масштаба? Моя жена попыталась прощупать почву, пока меня не было, и внезапно узнала, что в случае чего ей конец. И ее обожаемому сынульке тоже конец. Как царю уж точно. Никто ее притязания не власть не поддержит. Слишком уж неоднозначные слухи идут из дворца, а потом волнами перекатываются по домам знати. Не будет прочной опоры под ногами у нелюдимого владыки, который держит своих соратников за говно. У нас тут не Египет, менталитет совсем другой. Если его не убьют в течение первых лет, будет как проклятый метаться между группировками старой аристократии и новой, купцами и ремесленными гильдиями, накопившими капиталы. Креуса наконец-то все осознала. Она решила пожертвовать частью власти, чтобы сохранить за нашим сыном главное — роль главнокомандующего, арбитра знати и жреца всех богов.

— Умно, — хмыкнул я, по достоинству оценив наследие Гекубы в своем собственном доме. — Осталось только закрепить все это законодательно. Наши законы, говоря откровенно, устарели лет на сто. Нужно новый Кодекс принимать. Вот прямо с судебной реформы и начну. В храм Калхаса завтра съезжу.

Я что, это вслух сказал? Наверное, да, потому что рядом со мной стоит Клеопатра, которая подобралась мышкой и замерла. Ее мордашка светится лукавой улыбкой, а в руке — моя накладная борода. И она многообещающе ей помахивает.

— Чего завтрашнего дня ждать? — заявила Клеопатра и потянула меня за руку. — Пошли сейчас. Тут без тебя такая скука! Я уже всю попу отсидела за этим проклятым полотном. Ненавижу ткать! Гулять хочу.

Экспериментальное изделие, над которым мастер потел чуть ли не полгода, облегает мой торс как перчатка. Кольчуга — штука несложная, только работа по ее изготовлению безумно кропотлива. Особенно когда кольца мелкие, как у меня. Такая жилетка удержит не только нож и стрелу, но и бросок копья. Разве что первые гастрафеты, ручные баллисты, представляют для меня опасность. С этой дорогой игрушкой охотится знать, а богатые купцы покупают ее для престижа и обороны в пути, потому как ее стрела влет пробивает любой доспех. Это не арбалет, это изделие очень сложное и капризное, с двумя бронзовыми цилиндрами, под которыми прячутся от солнца и влаги скрученные бычьи жилы. В армии от гастрафета толку особенного нет, потому что он требует тщательного ухода. Это совсем не автомат Калашникова по надежности, скорее строго наоборот. Гастрафетов на свете всего пара десятков штук, и их хозяева известны поименно. Вот поэтому я и живу спокойно, не слишком опасаясь гулять по улицам.

— На большой базар пошли! — потянула меня Клеопатра. — Успеешь еще в храм. Там богослужение до заката.

Она уже надела простенький выходной хитон, латанный в паре мест, а волосы заплела в две косы с голубой лентой. Этакая дочь лавочника не из богатых.

— Ах ты, мелкая зараза! — обреченно сказал я. — Ты ведь специально меня пораньше из дома вытащила. Ну, пошли уже.

Стража у ворот старательно отвернулась, видя дружную компанию, состоящую из меня, дочери и десятка охранников. Они уже привыкли к нашим чудачествам, старательно делая вид, что ничего не происходит.

— Па! — сказала вдруг Клепатра. — А знаешь, как в городе улицу Процессий называют?

— Как? — спросил я, разглядывая кирпичный фасад дома Абариса, который начали обкладывать резными плитами из какого-то светлого камня.

— Улица Задранных носов, — захихикала она. — Пошли быстрее! Скоро пирожки с инжиром разберут. Помнишь ту девчонку из порта? Она сообразила, что у храма Богини в день Великого солнца народу всяко больше толчется, чем у причалов.

— Да они неплохо зарабатывают, — вспомнил я девчушку с корзиной на спине. — Обол за пирожок. Вообще обнаглели.

— Не, — со знанием дела ответила дочь. — У них конкуренция теперь. Два халка за штуку. Если большой пирог, то три. Но так-то да, ее семья на этих пирожках дом себе построила. Они у них самые вкусные.

— Да ты откуда про дом знаешь? — поразился я.

— Я любопытная, — показала язык Клеопатра, а потом призналась. — Тариса спросила. Он в порту живет просто. Он там каждый камень знает. Только за стеной сейчас скучно стало. Вон! Видишь, варнаки на крестах сушатся. Это все он…

— Креативненько… — растерянно сказал я, глядя на край крепостной стены, украшенный крестами, на которых висят иссушенные солнцем тела. — А я и не заметил, когда приплыл… Да, издалека видно…

— Тарис сказал, что это наглядная агитация, — заулыбалась Клеопатра, которую стаи ворон, облюбовавших кресты, почему-то совершенно не смущали. — Люди говорят, что в Энгоми теперь голая девственница может пройти через весь город, и ее никто не тронет.

— Дочь, как не стыдно! — укоризненно произнес я и осекся, встретив ее непонимающий взгляд. Да она давно уже все знает. У меня такие фрески в спальне намалеваны, что на статью о распространении тянут. Тут ведь совершенно другая культура, и многие привычные мне табу просто отсутствуют ввиду совершеннейшей ненадобности. Сделать любовь греховным занятием пока что никому и в голову не пришло. Женщины за вязанием могут такие вещи обсуждать, что девочка лет десяти в теории знает все, что нужно, и даже немного больше.

— Пошли! — Клеопатра ткнула пальцем в клубящуюся у храма толпу. — Вон она!

— Два с инжиром, — протянула Клеопатра горсть меди. — Третий за халк отдашь?

— Ты зачем со мной торгуешься, богатенькая девочка? — неприветливо посмотрела на нее торговка, которая за эти годы из разбитной крохи превратилась в нескладного подростка. — У тебя драхмы без счета водятся, а ты у меня халк выжиливаешь? И не стыдно тебе?

— Да ты с чего это взяла? — прикусила губу Клеопатра. — Я лавочника дочь.

— С такими-то ногтями? — фыркнула девчонка. — Думаешь, хитон штопаный надела и стала на простушку похожа? Я с людьми который год работаю, и насквозь их видеть научилась. А вот ты, когда в прошлый раз пирожки мои покупала, забыла золотые серьги снять. Развлекаешься так, девонька? Со скуки бесишься? Я вот до рассвета встаю, чтобы на жизнь заработать, и ложусь с полуночью. Иди на свою улицу Задранных носов, и там пирожки по халку покупай.

Клеопатра, пунцовая от стыда, схватила пирожки и нырнула в толпу, поближе ко мне. Вот ведь как бывает…

— Тоньше надо работать, дочь, — утешающе погладил я ее по головке. — Ну ничего, научишься еще. Какие твои годы.

— Слушайте, добрые люди! — выбранный за свой густой бас глашатай стоял на мраморной тумбе и величественно разводил руками. — Слушайте и не говорите, что не слышали!

Разноязыкая толпа, выходящая с богослужения, заинтересованно обступила трибуну и без стеснения тыкала пальцами в разноцветный форменный плащ и широкополую шляпу, защищавшую глашатая от палящего солнца.

— Из дворца сообщают! — ударило по ушам. — Его величество ванакс, царь царей и владыка народов, приглашает горожан и гостей столицы на праздник в день Священного равноденствия. Впервые пройдут скачки на квадригах! Также будут соревнования по стрельбе из лука, бегу, борьбе и поднятию тяжестей. Приглашаются все желающие. Отбор пройдут лучшие, по двадцать человек на каждое представление. Проигравший выбывает, зато первые трое получат хорошие призы. Короче! Я по вашим лицам вижу, что вы не поняли ничего, поэтому у кого силенка есть, и дурь в голове бродит, пусть завтра в полдень идет к ипподрому и спросит почтенного Левкиппа. Он вам понятно растолкует.

— Какие призы дают? — крикнули из толпы.

— Кто победит, получит лавровый венок из рук самого ванакса, — пояснил глашатай, и народ разочарованно взвыл.

Да-а, недоработали мы. Это вам не классическая Греция. В торговом Энгоми за ветку сушеного лавра никто даже задницу от стула не оторвет. Надо это срочно исправить. Пошлю-ка я стражника…

— Радуйтесь, почтенные горожане! — заревел глашатай через пару минут, получив свежие вводные. — За первое место серебряный обруч дадут с золотым кулоном, и за второе и третье тоже обручи, но пожиже! И почет великий победителю будет!

— И то дело, — одобрительно сказал могучий мужик, стоявший рядом со мной. По виду — грузчик из порта. — Серебро — это хорошо. А то за венок какой-то потеть! Тоже мне удумали!

— Да куда тебе, увалень! — поддел его какой-то вертлявый мужичок, которому по хилости телосложения спорт был явно противопоказан. — Ты ведь только мешки с зерном таскать годен. Тебя умелый боец в коровий блин раскатает.

— Да я… — набычился мужик. — Да я осла на плечах носил! Вот пойду на ипподром завтра! Увидишь, что возьму тот обруч. Мне сам ванакс его на шею наденет.

— Если ты обруч получишь, — выкрикнул вертлявый, — я тебе стол накрою.

— Где стол накроешь? — подозрительно уставился на него грузчик. — В Босяцкой таверне? Сам со шлюхами и ворами пей. Я в эту помойку не пойду!

— В Господском трактире! — протянул руку второй. — В том зале, куда матросов пускают. А если проиграешь, то ты мне накрываешь.

— Готовь драхмы, — хмыкнул здоровяк, но руку в ответ пожал. — Я тебя обопью и объем. Будешь знать, как меня, Алиата, при всех позорить.

Как? — я даже застыл на мгновение. — Алиат — это ведь Голиаф. Родное мне лувийское имя прошло через несколько языков, попав вместе с волной завоевателей из малоазийской Арцавы в Палестину, где превратилось в Гольят.

— Па! — дернула меня за рукав Клеопатра. — Мы тут уже все съели. Пойдем на рынок.

— Ну, пойдем, — кивнул я, пробираясь через толпу, в которую одно за другим летели объявления о наборе вахтовиков на осенний лов тунца, о наборе в караванную стражу (из дальних походов не возвращается примерно четверть) и в гребцы (они и у нас почему-то долго не живут).

— А ты куда это меня ведешь, дочь? Рынок ведь не там!

— Мы через улицу Обжорную пройдем, — со знанием дела сказала Клеопатра. — Ну, которая у тебя Малая Микенская. Только ты ее, пап, так никогда не называй, а то над тобой смеяться будут. Подумают еще, что ты у меня деревенщина какая.

— Кто деревенщина? Я?

Я даже растерялся немного, начиная понимать, что перезапущенная мною жизнь идет каким-то своим путем. Ведь теперь и в такой малости, как названия улиц, я не могу больше влиять на нее. Царь летает где-то высоко, в небесных эмпиреях, а тут, по земле, ходят обычные люди. Они гогочут, толкаются и обдают меня ядреным перегаром, смешанным с запахом чеснока и лука. И плевать они хотели на названия, вырезанные на пижонских каменных табличках, намертво прикрученных к стенам домов. Я ведь даже дюбели для этой цели придумал, а они… В общем, я просто махнул рукой и ввинтился в толпу, которая шла мимо лавок, торгующих съестным во всех ее видах. Когда еще потолкаться придется.

Двухэтажные дома, на первых уровнях которых располагаются лавки, протянулись стрелой на целый стадий. Скотобойни у нас вынесены далеко за город. Я запретил продавать рыбу и мясо в пределах стен, чтобы не разводить заразу, но готовую еду продавать не запретишь. В городе особенно не наготовишь, люди по большей части на улице питаются. Вот и здесь даже подобие помпейской термополии появилось, с раздачей и постоянным подогревом еды. А еще появились полотняные пологи, под которыми стоят столики, и обедают люди. В сторону уличных кафе и повела меня Клеопатра, аппетит которой внушал мне некоторые опасения. Мы ведь только что плотно поели. Впрочем, эта егоза двигается с такой интенсивностью, что сжигает любое топливо, попавшее в ее маленький животик.

— Нам сюда, — потащила она меня в неприметное заведение, обдавшее нашу компанию сложным сочетанием запахов. — Закажи ягнятину, жареные бараньи мозги и долму. Тут она даже лучше, чем во дворце.

— Да ты откуда все это знаешь? — удивился я. — Ты что, тут была?

— Была, конечно, — кивнула Клеопатра. — Мне мама разрешает погулять, когда я пятерку получаю.

— И кто тебя сопровождает? — выдавил я из себя, оглушенный этой новостью.

— Тарис с охраной, — ответила Клеопатра, налегая на нежное, рассыпающееся на волокна мясо. Она прошамкала набитым ртом. — Мама ему приказала, и он меня вместо тебя гулять водит. С ним тоже весело. Ты вот знаешь, где Гнилые дворы находятся? А я теперь знаю!

Мне подали долму, которую я же и принес в этот мир, но аппетит что-то совсем пропал. Я бросил на стол драхму, мигнул охране, которая в момент растащила все с тарелок, и повел довольную Клеопатру в сторону рынка. Я судорожно пытался понять, что происходит, но не получалось никак. А вдруг это случайность? Нет, я давно не верю в случайности. Мне так пытаются показать, что разгадали мою игру? Хорошо, а зачем? Или это просто глупый прокол? Не верю, Креуса слишком хитра для этого.

— Мама сказала, что Тарис достойнейший муж, — заявила вдруг Клеопатра. — И что он очень хорошо справляется со своей службой. Она думает, что из него выйдет прекрасный диойкет, когда дядя Акамант совсем старенький станет.

— Вот даже как? — задумался я.

Ничего себе, прогулочка получилась. Креуса подыгрывает мне? Показывает, что признает мой выбор? Обозначает еще один элемент для нашей договоренности? Или так она перетягивает моего человека на свою сторону? М-да, простоват я, рожденный в семье советских интеллигентов, для того чтобы тягаться с природной царевной. Ладно, посмотрим, куда кривая вывезет.

— Рынок! — взвизгнула Клеопатра, ткнув пальцем в трехэтажную громаду, занимающую целый квартал. Толпы народа входили в одну его дверь и выходили из другой. — Пошли скорее!

Глава 13

Я, к стыду своему, на главном городском рынке, бюджетообразующем предприятии своей семьи, после открытия не был ни разу. Потому-то сегодня и смотрел во все глаза, только сейчас понимая, почему аренда каждого закутка здесь стоит таких денег. Люди! Огромное количество людей с полными карманами серебра, из которых жители столицы составляют едва ли треть. От лавки к лавке бродит множество оптовиков из Афин, Пер-Рамзеса, Угарита, Сидона, Каркемиша, Вавилона, Трои, Милаванды, Коринфа, Эвбеи и Навплиона, торгующихся до хрипоты. Афинян я вижу здесь удивительно много. Этот полис, где появилось несколько тысяч состоятельных семей землевладельцев, начинает проглатывать огромное количество промышленных товаров. Микены и Аргос, где потребляет только аристократическая прослойка, берут меньше, но зато и вещи покупают статусные, не чета крестьянскому захолустью Аттики.

На крыло встает Беотия, где после нескольких лет наших интриг изгнали царей. Но там пока все еще бедненько. Фиванцы и жители остальных городов этой области пока что тратят заработанное на оружие и доспехи, которые покупают у меня же. Я даю им его в рассрочку, а они за это поставили мне статую и приносят около нее жертвы. Аж неудобно стало. Впрочем, неудобство — это наименьшая из моих забот. Беотия порезана на десять тысяч неделимых крестьянских наделов, а это, на минуточку, два легиона, которые не стоят мне ничего.

— Господин! Господин! Купите дочери бусы, — потянул меня за рукав какой-то купчик с быстрыми глазами. — Смотрите, какие синие! Она у вас настоящей красавицей станет.

Клеопатра остановилась и начала перебирать товар. На ее мордашке появилась недовольная гримаса. Купец пытался втридорога всучить нам дешевое микенское стекло.

— Я и так красавица! — презрительно фыркнула Клеопатра,

— Тебе, наверное, жених это сказал? — умильно улыбнулся купец,

— Я и сама знаю, — гордо подняла нос Клеопатра и потянулась в конец прилавка, где лежали вещи настолько дорогие, что и царевне были впору.

— Не тронь! — купец вдруг растерял всякую любезность. — Это настоящий лазурит! Твоему отцу это не по карману, девочка. Вдруг уронишь еще.

— Конечно, — покладисто сказал я. — Пошли, дочь. У нас таких денег нет.

— У-у! — заныла Клеопатра. — Там красивые бусики были!

Впрочем, она тут же забыла про бусы, потому что впереди нас ждали лавки с золотом, серебром, медной посудой, тканями, светильниками и жаровнями. Тончайший египетский лен, вавилонский лен среднего качества, лен из моего собственного Каркара, толстый и грубый… Шерстяные ткани со всех концов света, корзины пряжи из Арцавы, Лукки и Иберии… Воинские пояса, от самых простых до выложенных золотыми бляхами… Стопки хитонов, рубахи и плащи всех фасонов… Амулеты и статуэтки всех богов и богинь, какие только существуют на свете… Шахматы, шашки, игральные карты. Вся эта красота вырезана из черного дерева, слоновой кости, клыков гиппопотама и оленьего рога… Клетки с попугаями и мартышками… Лавка с пуговицами… Фибулы для тех, кто еще не понял, что такое пуговицы… Плащи, которые завязываются на узел, специально для хеттов, которые не освоили даже фибулы…

Одежду продавали на втором этаже, и у меня голова разболелась от азартных споров за цену, божбы и клятв, что лучше товара не найти на всем свете. Ведь Энгоми — это центр мира. Тут все самое лучшее, и точка. Где-то я уже видел что-то подобное! А вот где? Ну, конечно! Стамбул. Гранд-базар. Там такое же изобилие всего, да и люди похожи. Ведь, как ни крути, а мы тут не белые европейцы ни разу. Что гости, что хозяева — смуглые, бородатые и разодетые в яркие тряпки. Многие ходят в длинных одеждах до самой земли, а на головах носят вавилонские тюрбаны с перьями и массивными брошами. Просто одеваются только ахейцы, презирающие цветистый восточный шик.

— А что на третьем этаже? — спросил я, утомленный толпами людей и воплями зазывал. — Просто расскажи. Мы туда все равно не пойдем!

— Там ковры, вязаная одежда и мебель, — махнула рукой Клеопатра. — Я туда сама не пойду. Чего я там не видела! Это же наши ковры, па. И наши носки. Из дворцовых мастерских. Там же твой собственный тамкар торгует.

Да, припоминаю. Креуса выпросила у меня место под лавку и посадила туда своего человека. Мы пока что монополисты на мировом рынке ковров. И они дают нам чуть меньше, чем аренда складов в порту. Очень много дают, в общем.

— Пойдем, доченька! — потянул я Клеопатру за руку. — Нам пора!

— Бусы хочу! — надула она губы, а потом смилостивилась. — Ладно, давай колечко! Я там видела одно симпатичное, с синим камешком.

— С синим? — повернулся я к ней. — Где ты его видела?

— Там! — растерянно показала моя дочь куда-то вдаль.

— Веди! — сказал я, и она поволокла меня через толпу к какой-то неприметной лавке, стоявшей в самом конце торгового ряда.

— Вот! — торжествующе показала Клеопатра, и я чуть не взвыл. Топаз! Ярко-синий топаз. Со Шри-Ланки, не иначе. Тут ближе ничего подобного нет.

— А сколько эта безделка стоит, почтенный? — как можно небрежней спросил я, показывая на колечко, лежавшее в недоступном для любопытных ручонок месте.

— Тебе не по карману, — вмиг оценил мою платежеспособность купец и отвернулся.

— Я спросил, сколько? — закипая, повторил я, и тот недоуменно уставился на меня.

— Три золотых статера, — презрительно ответил он. — Узнал цену? А теперь проваливай.

— Беру, — я высыпал перед ним золотые фасолины с собственной героической физиономией, а купец жадно хватил одну и засунул ее в рот.

— Настоящий, — удивленно промямлил он, разглядывая след зубов на металле. — Да откуда у тебя такое богатство, почтенный?

— Кольцо давай, — протянул я руку, а когда тот отдал кольцо, спросил. — Откуда камень привез?

— Не знаю, — равнодушно протянул купец. — А если бы и знал, не сказал нипочем.

— В лавку заведите и поучите немного, — шепнул я охране. — Не калечить.

Двое крепких парней утащили ничего не понимающего купца за тканый полог лавки, откуда раздались смачные удары в корпус и придушенные стоны. Через пару минут купец вышел и уставился на меня белыми от ужаса глазами.

— Да я самому вельможному Тарису жаловаться буду! Почто разбой творите?

— Откуда камень? — снова спросил я. — Или тебе мало было?

— Из Элама пришел, господин, — торопливо ответил купец. — Мне сказали, что из страны Мелухха оно. Только я не ведаю, где эта Мелухха… господин…

— Пошли! — махнул я дочери, которой кольцо было сильно велико. Оно крутилось вокруг тонкого пальчика, и Клеопатре пришлось даже зажать кулак, чтобы оно не слетело.

— Па! — спросила она, любуясь васильковой синевой камня. — А страна Мелухха — это где? Мы такое не проходили.

— Далеко на востоке, доченька, — ответил я. — Эту страну еще называют Синд. Южнее этой страны есть большой остров. Там добывают много разных камней: синих, зеленых, желтых и красных.

А еще в Индии растет перец. Так перца хочется, кто бы знал. А на Шри-Ланке есть не только камни, там растет лучшая на свете корица. Если Кассандра попробует булочки с ней, то она моя до гробовой доски. Впрочем, судя по поведению моей жены, она и так мне предана. Тогда можно будет вознаградить ее корицей за верность. Тьфу ты! Да что за чушь лезет в голову!

— Пошли туда Рапану, — пренебрежительно фыркнула Клеопатра. — Он сейчас ароматные смолы возит с юга. Может, заодно и камни привезет.

— Может, и пошлю, — задумался я.

Отправить его туда? Пусть привезет эти камни. И перец! Убил бы кого-нибудь за щепотку перца. Ведь, что ни говори, а еда у нас довольно пресная. Только десятки местных трав вносят какое-то разнообразие в надоевший вкус одних и тех же блюд.

— Идем в храм Калхаса, — сказал я. — Только ты там ведешь себя очень тихо, дочь. У папы дела.

— Угу, — ответила она, не отводя счастливых глаз от своей покупки. Еще бы! Такое колечко в этой части света существует в единственном экземпляре. Уж это мне известно совершенно точно.

Храм бога правосудия от рынка в двух кварталах. Поток людей вынес нас из торгового центра и потащил по улице, где напор постепенно спал. И только я почему-то чувствовал себя как муха в киселе, пробираясь через внезапно ставшую вязкой толпу.

— Ай! Ты чего хватаешь, варнак! Я сейчас стражу позову!

Я повернулся, с недоумением глядя, как мой охранник заломил руку какому-то верткому пареньку в сероватом хитоне. Еще троих, только что толкавшихся вокруг меня, тоже положили лицом в землю. Я сунул руку за пазуху, где на шее висел кошель, и сдавленно выругался. Кошеля не было.

— Думаю, от лавки тебя пасли, — начальник охраны протянул мне пропажу. — Прости, государь, ты сам велел не ближе пяти шагов держаться.

— Сдайте их страже и в храм Правосудия идите. Мы с царевной там будем, — кивнул я, разглядывая воров, уложенных в рядок. Вокруг шеи каждого из них был обвит тонкий шнур, который держали за концы двое охранников, поигрывающих длинными тесаками. Хрен дернешься, тут же задыхаться начнешь, и товарищи твои тоже.

— С царевной⁈ — захрипел один из тех, кто сейчас уткнулся лбом в каменную плиту мостовой. — Да у кого же мы, парни, кошель подрезали? Неужто на крест теперь пойдем?

— Не ссы, босяк, — наступил ему на затылок стражник, не давая повернуть голову в мою сторону. — На пять лет в Сиракузы поедешь. Как все! У великого государя закон един.

— Уходим, — кивнул я, теряя интерес к происходящему. Вот ведь действительно, свято место пусто не бывает. Казни, не казни, а кошели все равно будут резать.

Храм Калхаса невелик и скромен. Шесть колонн по фасаду, жертвенник у входа, а внутри — жутковатая статуя в золоченом шлеме и в маске с одним глазом. Вот и все убранство. Я вошел в прохладную полутьму и остановился, чтобы немного привыкнуть. Тут меня знали во всех обличьях, и уже через полминуты скрипнула дверь, а я увидел согбенную спину верховного жреца. Его фигура по-прежнему напоминает перевернутую грушу. Верховный жрец не дурак пожрать.

— Филон! — обнял я его. — Старый друг! Ты не сердишься, что я перевел тебя с родного Сифноса?

— Как можно, государь! — оценил мой ураганный юмор бывший архонт Золотого острова. — Твоя воля священна. Там теперь мой старший сын архонтом служит, а я буду служить богам. Завидная участь! Старуха моя уже все лавки обошла, не нарадуется.

— Мне поговорить с тобой надо, — взял я его под локоть и отвел в сторонку. — Пойдем-ка туда, где потише. В храм люди зашли.

— Слушаю тебя, государь, — сказал он, заведя меня в свои личные покои. — Раз уж ты сам сюда в таком обличье пришел, значит, не хочешь, чтобы лишние уши из-за двери торчали.

— Все так, — кивнул я. — Небывалое дело я затеял, Филон. Желаю, чтобы суд правили люди, которые другими людьми для этого были бы избраны. Хотел с тобой обсудить.

— И впрямь, небывало это, государь, — Филон потер бритый по ахейскому обычаю подбородок. — Суд всегда цари правили, и на том их власть держалась. Жрецы Калхаса, которые по дальним землям твое правосудие несут, очень владык злят. До скрежета зубовного просто.

— Знаю, — ответил я. — Я всю страну на диоцезы разделю, а диоцезы на эпархии. Эпархии будут состоять из дамосов, сельских общин. Везде нужен свой судья, меня на всех не хватит. Если я позволю игемонам и викариям еще и суд править, это неизбежно вызовет злоупотребления. В каждой эпархии будет храм Калхаса построен, а его жрец станет судьей.

— Почему ты не боишься, что жрец станет судьей неправедным? — спросил Филон.

— Боюсь, — признался я. — Поэтому предлагаю, чтобы эту должность занимал тот, кого люди изберут, из самых достойных мужей. И не навсегда, а сроком на пять лет. После этого судья должен будет сложить свои полномочия и вернуться к обычной жизни. Так он побоится вызвать гнев своих соседей.

— Да, это может сработать, — Филон с шумом отхлебнул из кубка, который я только что заботливо придвинул к себе. Это он от растерянности.

— Такого судью не сможет тронуть даже игемон, наместник провинции, — продолжил я. — Потому что он слуга бога. Поднять руку на жреца — святотатство, и караться будет соответственно.

— А знать? — спросил Филон. — С ней как быть?

— Знать буду судить сам, — ответил я. — И царских слуг тоже. Тут иначе никак. Судья диоцеза будет выше, чем судья эпархии. А ты — выше, чем судья диоцеза. Люди смогут подать жалобу дальше, если посчитают решение несправедливым. Это называется апелляция. И даже я сам не смогу отменить решение судьи, потому что это воля богов.

— Удивительные вещи говоришь, государь, — потер затылок Филон. — Я иногда поражаюсь твоей мудрости. И вроде не бывало такого испокон веков, а в груди у меня убеждение зреет, что это будет работать. Сам не знаю, почему. Апелляция, ишь ты!

— Кстати, — вспомнил я.- Покойный Калхас огромную работу проделал, когда уложение законов создавал. Его пересмотреть пора. Многое изменилось в нашей жизни.

— Уже занимаемся, государь, — усмехнулся Филон. — К Новому году представим тебе обновленный свод. Только вот что с купцами делать, ума не приложу. Я не понимаю в этом ничего.

— Отдельный кодекс для торгового люда сделаем, — махнул я рукой. — И суд у них тоже будет свой. Там сам даймон ногу сломит. Отдадим эту работу в Гильдию, пусть думают.

— И то дело, — с облегчением выдохнул Филон. — А мы уж как-нибудь с убийцами, украденными козами, поджогами и порчеными девками будем разбираться. От купеческих дел у меня ум за разум заходит, государь.

— К диойкету зайди, — сказал я на прощание. — Диоцез Кипр на десять эпархий будет разделен. Десять его судей будут подчиняться тебе напрямую.Диоцезы Запад, Восток, Север и Острова тоже должны получить своих судей. Это на тебе.

— Займусь, государь, — коротко кивнул Филон. — За пару лет управимся. Найдем и обучим достойных людей.

Я вышел из храма, чувствуя, что выжат как лимон. Все, домой! Хватит на сегодня!

* * *

Следующие несколько недель пронеслись в непрерывной суете. На носу праздник Осеннего равноденствия, куда съезжаются люди со всех концов Великого моря. У кого деньги есть, конечно. Паломничество по святым местам, шопинг, закупку товара и развлечения деловой народ совмещает теперь в одной поездке, отчего Энгоми в такие дни превращается в форменный муравейник. Все это время я был так занят, что, к стыду своему, несколько раз даже пробежку на полигоне отменил, отправляя туда одного Ила. А еще я совершенно упустил из виду, что уже неделю не наблюдаю в спальне собственную жену. А это на Креусу, отличавшуюся завидным постельным темпераментом, было совершенно непохоже. Последнее время она не давала мне спуску, как будто пытаясь отыграться за месяцы разлуки. У нее, в отличие от меня, нет подвластных басилеев с собственными рабынями. Схожу-ка к ней…

— Тебе нельзя сюда! — это было первое, что я услышал, войдя на женскую половину дворца.

— Царевна! — я так удивился, что даже не стал сердиться на младшую дочь. — Почему это мне нельзя? Это, вообще-то, мой собственный дворец.

— Маме нездоровится, — пояснила Береника, вставшая на моем пути в позе сахарницы. — Она не хочет, чтобы ты ее видел такой. Плохо ей.

— Она заболела? — удивился я. — Давай лекаря позовем.

— Да па! — закатила глаза Береника. — Что ж ты непонятливый такой! Мама дитя носит! Токсикоз у нее. С ведром она обнимается, если я вдруг непонятно сказала.

— Чего тут непонятного? — пробурчал я. — Просто поотвык, что у меня жена детей рожает. Ишь, какие деловые все стали! Это ведь я вас, козопасов, умным словам научил. Поеду за город. У меня там мастерская новая заработала.

Я был на месте уже через час. Огромный сарай, печи для обжига и небольшая пристань на берегу Педиеоса — вот и все хозяйство, смысл появления которого остался темен для всех, кроме нескольких человек. И впрямь, кому нужны эти невзрачные блестящие горшки? А их тут уже сотни. Они стоят в несколько рядов, безликие, одинаковые, никчемные…

— Господин, приветствую вас, — мастер-гончар согнул спину в глубоком поклоне.

— Как идут дела? — спросил я. — Глазуровку освоили?

— Да, господин, — ответил тот. — Ничего сложного. Немного пришлось повозиться с пропорциями золы, глины и песка. Но теперь все встало на свои места. Глазуровка получается тонкая и ровная, как вы и приказали.

— Пойдем в цех, — сказал я, и он открыл передо мной двери огромного сарая.

Десяток мастеров окунали готовые горшки в чаны с раствором глазури и ставили сушиться. Потом они пойдут на обжиг. Огромная печь, в которую двое крепких парней поддавали мехами воздух, уже загружена посудой.

— Сначала на медленном огне прокаливаем, господин, — пояснил мастер. — Нужно влагу выгнать. Потом еще восемь часов большой огонь. Потом сутки ждем, пока остынет.

— Хорошо, я доволен тобой, Иокаст, — ответит я, и тот замялся.

— Простите, господин, — спросил он. — А на кой-они нужны? Выходит дорого, а на вид горшок как горшок. И горло узкое очень, едва руку просунуть. Мы бы расписали их, да вы не велите.

— Потом узнаешь, — невесело усмехнулся я. — Когда время придет.

Не говорить же ему, что уже в следующем году я начну заготавливать что-то вроде пеммикана и порошка из сушеной рыбы. Целые ватаги охотников пойдут за Дунай, где будут бить тура, зубра и тарпана. Там это зверье водится в неимоверном количестве. А с ними пойдут бригады заготовителей, которые обкатают технологию за осень и зиму. Несколько волов, издыхающих от старости, уже забили, распустили их мясо на полоски и высушили. Сушеное мясо смешают с жиром и закатают в эту посуду. В обычном горшке, без глазури, все это пропадет, не продержавшись и года. А узкое горло легче герметизировать, чем широкое. Не стану я всего этого ему говорить. Не нужно нагонять панику. Когда придет год без лета, паники и так будет хоть отбавляй. Потому что этих лет будет несколько.

Глава 14

Год 12 от основания храма. День Осеннего равноденствия. г. Уасет. Верхний Египет.

Конец сезона Ахет, — это время, когда иссушающая жара уже спала, понемногу превращаясь в приятное тепло. Вода скоро отступит, напитав поля живительным илом, и на них выйдут миллионы людей, чтобы бросить в этот ил семена. Тут нет понятия осени, как на Кипре, есть лишь разливы священной реки, которым подчиняется все в этой стране. Лаодика уже привыкла к мерному течению здешней жизни, когда один год похож на другой, как два ячменных зерна. Безумный ритм Энгоми, который так поразил поначалу приехавшую с Милоса царевну, ей теперь только снился. Правда, она слышала, что новый порт на западе Дельты, откуда ей привозят серебро, тоже растет не по дням, а по часам, но здесь, в Фивах, все иначе. Огромный город засыпает с закатом, укрываясь одеялом пронзительной тишины.

Скука. Безумная скука пронизывает все ее существование. Три другие царицы разъехались по своим имениям, пока их господин отбыл в Мемфис, но и от отсутствия соперниц не стало веселее. Нестройное бренчание музыкантов и заунывное пение жриц из знатнейших семей приводили Лаодику в полнейшую тоску.

— А в Энгоми сейчас скачки! — мрачно вздохнула она, раскладывая сотый за этот день пасьянс. — Что ж тут скука такая! Если бы не карты, я бы крокодилу в пасть бросилась. Эней, братец мой милый. Ты и впрямь бог, как люди говорят. Такую хорошую штуку придумал.

— Что у тебя выходит, доченька? — участливо спросила Гекуба, которой томление дочери было понятно. Она привыкла к неспешному существованию царского гарема, но здесь царицы даже ткачеством не занимаются. На то специальные мастерицы имеются.

— То сбудется, то не сбудется, матушка, — отбросила карты Лаодика и повернула голову на шум. Кто-то вошел в ее покои.

— Пусть живет воплощенная Хатхор, здоровая и сильная, — торопливо склонился управляющий дворцом. — Будет ли угодно царице принять второго жреца Амона, благочестивого Рамсеснахта?

— Пусть войдет, — кивнула Лаодика, которая мельком взглянула в зеркало. Нет, тушь не поплыла, а прическа не растрепалась. Она села в кресло, привычно превратившись в прекрасную статую.

Второму жрецу Амона на вид лет тридцать пять. На его плечи наброшена шкура леопарда, а на груди висит золотой амулет в виде глаза Гора. Он опирается на посох, символ жреческой власти. Он статен, крепок телом, а в его глазах мелькает огонек высокомерия, царапнувший гневом сердце Лаодики. Он совершенно искренне презирает ее, как презирает всех чужеземцев без исключения.

— Да живет царская супруга Нейт-Амон, владычица Обеих земель, — зычным голосом произнес Рамсеснахт, склонив голову, украшенную высоким париком. — Пусть будут здоровы дети, которых она подарила сыну Ра.

— И тебе желаю здравствовать, слуга бога, — спокойно ответила Лаодика. — Что привело тебя в мои покои?

— Беспокойство привело, госпожа моя, — выпрямился Рамсеснахт, глядя куда-то в район подбородка Лаодики. Презрительное высокомерие в глазах жрец погасил, но оно все равно выпирало из него непроизвольно. Задранный орлиный нос, поджатые губы, побелевшие пальцы, сжимающие посох, говорили сами за себя…

— Поведай мне о нем, — Лаодика растянула губы в любезной улыбке. — Мое сердце в печали оттого, что столь достойный муж беспокоится о чем-то.

— Моя госпожа покровительствует новому богу, пришедшему из диких земель, — перешел к делу Рамсеснахт. — Его жрецы проповедуют страшные вещи, повергающие основы. Они достойны того, чтобы их побили камнями.

— За что же? — захлопала ресницами Лаодика. — Неужели за то, что они бесплатно лечат людей и утешают вдов?

— Возможно, госпожа не знает, но они внушают этим вдовам неподобающие мысли, — гордо выпрямился Рамсеснахт. — Отступники распространяют ложные идеи, смущающие умы. Люди начинают подвергать сомнению то, что является незыблемым.

— Чего ты хочешь, достопочтенный? — прямо спросила его Лаодика. — Я не слишком разбираюсь в божественных делах, но ничего странного или постыдного в учении жрецов Сераписа пока не встречала. Они учат почитать власть, любить своих родителей и детей, добросовестно трудиться и возносить молитвы богам.

— Я хочу, чтобы они покинули Страну Возлюбленную, — жестко ответил жрец. — Чтобы они уплыли туда, откуда пришли, и забрали с собой свои грязные мысли.

— Почему бы тебе не поговорить с ними самому? — удивленно посмотрела на него Лаодика. — А еще лучше вот что! Я придумала! Посрами их в споре. Такой мудрец, как ты, камня на камне не оставит от их заблуждений. Если это заблуждения, конечно. Я всего лишь слабая женщина, мне не пристало разбираться в таких сложных вещах.

— Посрамить в споре? — непонимающе посмотрел на нее Рамсеснахт. — Моя госпожа изволит шутить?

— Нет, я совсем не шучу, — покачала головой Лаодика. — Вызови их на состязание в мудрости. Ты победишь, я это точно знаю. И тогда они убегут сами, поджав хвосты, потому что ты превратишь их в посмешище.

— Нет, госпожа моя, — ответил после раздумья жрец. — Такой особе, как я, не подобает спорить с этим отребьем.

— Тогда чего ты хочешь от меня? — пристально посмотрела на него Лаодика. — Ты просишь, чтобы я изгнала слуг бога, которого почитают на моей родине? Я тебе уже сказала, я всего лишь слабая женщина. Если даже такой умудренный знаниями служитель Амона боится, что проиграет… Ты ведь боишься, Рамсеснахт?

— Конечно же, нет, — недобро зыркнул на нее жрец. — Я ничего не боюсь. Но такой спор не только подвергнет сомнению то, чему я служу, но и уравняет меня с этими отступниками. А это недопустимо.

— Тогда я не знаю, чем тебе помочь, — с сожалением в голосе ответила Лаодика.

— Госпожа услышана, — сухо произнес Рамсеснахт. — Позвольте вашему слуге, исполненному печали, удалиться прочь.

Жрец ушел, а Лаодика, побарабанив пальцами по столу, встала и пошла в соседние покои.

— Заскучал, мой хороший? — она бросила горсть зерна голубю, воркующему в клетке, сплетенной из тонкой лозы. — Ты сейчас полетишь в Энгоми, к своей милой. Она, наверное, ждет тебя, как я жду своего мужа.

Лаодика взяла крошечный кусочек кожи и нарисовала на нем крест. Сестрица Кассандра должна узнать, что второй слуга Амона не такой дурак, как они надеялись.

— Ничего не вышло, но ведь попробовать-то стоило, — сказала Лаодика, любуясь тем, как счастливая птица взмыла к небу и описала круг над ее головой. — Это ведь мой муженек его расшевелил. Интересно, чем теперь ответит эта сволочь? А ведь он точно ответит…

* * *

В то же самое время. Энгоми.

Огромная чаша ипподрома стала сердцем этого города. Сюда влезает тысяч двадцать народу, и что-то мне подсказывает, что моим потомкам придется надстраивать верхние ярусы. Пока что мы выровняли склоны холмов, засыпали промежутки между ними и выложили десять рядов каменных ступеней. Не бог весть какое чудо архитектуры, но на приезжих его вид действует ошеломляюще. Идеальный каменный овал ломает все шаблоны в их головах. Тут вообще сложно с правильными геометрическими фигурами. Их не так много встречается в нашей жизни. Энгоми — редкое исключение.

— Почтенные граждане Энгоми и гости столицы! — пророкотал глашатай, перед которым стоит огромный медный раструб. Из него льются усиленные металлом звуки. — Объявляется первый заезд! Четыре квадриги! Партии зеленых, синих, белых и красных! Я призываю вас к спокойствию! Сидите в своих секторах и не вздумайте их покидать! Напоминаю правила! Кто начнет драку, пойдет на пятнадцать суток отхожие ямы чистить. Кто вытащит нож, кистень или дубинку, поедет на год в медную шахту. Кто оружием кровь прольет, будет убит на месте! Колесницы! Ваш выход!

Восторженный рев поднял в воздух стаи птиц, облюбовавших окрестные деревья, и для этого были все основания. Я не поскупился, чтобы дать людям достойное зрелище. На поле выехали четыре квадриги, возницы которых одеты в цвета своих команд, а красоты неописуемой кони украшены разноцветными султанами из страусиных перьев. Эти лошади пришли из Фессалии, захваченной моим братом Элимом. На тамошних травах они растут куда крупнее, чем мы привыкли. Невесомые повозки с ахейскими колесами на четыре спицы прошли первый круг, чтобы разогреться. Крошечные жокеи приветственно подняли руку, вырвав из собравшихся людей восторженные крики. Этих парней в Энгоми знают все. Тощие, низенькие до того, что почти кажутся карликами, наши возницы — суперзвезды и записные сердцееды. Ни одна женщина не может устоять против их чар. Дамы перед самым финишем визжат как полоумные и порой даже падают в обмороки. Народ здесь южный, безумно темпераментный и азартный.

Колесницы заняли место на старте. Жокеи, обмотав поводья вокруг поясницы, приготовились начать разбег. Гонг! Резкий вскрик, и кони плавно побежали, понемногу набирая ход. Эти гонки лишь немногим отличаются от шахмат, ведь полный круг — это без малого пять стадиев, а таких кругов — двенадцать… Легче легкого запалить коней, которым нужно пробежать восемь километров. Это дело требует ювелирной точности и досконального знания физических кондиций своих четвероногих друзей.

— Ах, ты ж! — выкрикнул Менелай, приглашенный мной на праздник персонально. — Да как он не убился-то!

Спартанец, сам великолепный возница, даже встал, опираясь на каменные перила царской ложи. Он прилип взглядом к поворотному столбу, вокруг которого колесницы проходят нос к носу, чека к чеке. Малейшая ошибка, и колеса ударятся друг о друга, напрочь вырвав ступицу. Такое уже случалось на тренировочных забегах.

— Синий! Гони! Гони! — заорал он, совершенно растеряв весь свой суровый вид. Менелай едва не приплясывал от возбуждения. Еще бы! Он поставил на синих пять статеров, а микенский царь Эгисф, беснующийся рядом, эту ставку принял.

У кого-то праздник, а у меня работа. Мне с ними еще пить сегодня, да и завтра, скорее всего, тоже. Столбы пыли, вздымающейся над ипподромом, пробираются в горло и нос, но всем на это плевать. Истошно визжит даже моя жена, которая вдруг осознала свое неподобающее поведение и села рядом с виноватым видом. Спокоен только Ил. Его вообще сложно прошибить чем-то, когда он на людях. Худощавый мальчишка с золотым обручем на лбу неподвижен, словно мраморная статуя. Только губы шевелятся на его каменном лице, выдавая нешуточное волнение.

— Да что ты творишь! — истошно заверещала Клеопатра, которая взобралась с ногами на свое сиденье и затрясла маленьким кулачком. — Говнюк! Я твоей печенью теткиных мурен накормлю!

Да… Это эпический провал. Жокей в белом обходил поворотный круг и все-таки зацепил колесом собрата в красном. Тонкие деревянные ободы лопнули, и жалобно накренившиеся повозки взяли вправо, куда уже побежали умелые парни с запасными колесами. Первый пит-стоп на сегодня и, скорее всего, не последний…

— Я тебе голову отрежу, сволочь! — орал наместник Пилоса Муваса, и я мигнул страже. Присмотрите, мол, за царевичем. Ведь и впрямь отрежет. У него такие обещания редко расходились с делом.

— В первом заезде побеждают… — загадочно прогрохотал глашатай, когда кони, покрытые хлопьями пены, пересекли финишную линию. — Синие!

— А-а-а! О-о-о! — пронеслось по рядам, и на поле выбежали шарданы с короткими дубинками. Промежутки между секторами уже заняли легионеры, которые пинками и зуботычинами успокаивали самых буйных.

— А весело тут у вас, государь, — сел на скамью Менелай, утирая обильно льющийся пот. — Думал, сердце из груди выскочит.

— Вина? — спросил я, и слуга подал Менелаю кубок, который тот осушил в три глотка.

— Да, у нас хорошо, — продолжил я. — Как сыновья? Как Гермиона?

— Замуж выдал ее за геквета из ближних, — равнодушно махнул тот рукой. — А сыновья… ну что сыновья… дерутся и охотятся, как и пристало царям. Старшего скоро на войну возьму.

— С кем воевать собрался? — поднял я бровь. — У вас там спокойно вроде бы.

— Аркадян надо в разум приводить, — ответил Менелай. — То коров угонят, то баранов.

— То ты у них угонишь, — догадался я.

— Ну, не без этого, — хмыкнул Менелай. — Что ж мне, мхом покрываться? Надо кровушку по жилам погонять. О! А это еще кто?

А на поле началась борьба, и я не без удивления смотрел на громадную фигуру Алиата, знакомца по площади у храма. Могучий грузчик отталкивал менее массивного противника, который наскакивал на него, пытаясь подбить ногу. Ему это пару раз почти удавалось, но только что почти. Похожие на столбы ножищи гиганта оставались недвижимы. Его можно было бы взять техникой, но с техникой тут беда. В этой реальности ни фехтовать, ни бороться толком не умеют. А кулачный бой и вовсе похож на пьяную драку. Дикие времена, что еще можно сказать…

— Проклятье, — расстроился я. — Про весовые категории забыл. Вот ведь пропасть!

Впрочем, борьба оказалась не так зрелищна, как скачки, а потому большая часть гостей из царской ложи удалилась в зал, где уже накрыли столы. Разодетая знать Пелопоннеса, островов и Кипра тащила с блюд жареных цесарок и дроздов, рыбу и дичину. Возбужденные аристократы жадно чавкали, выплевывая кости на стол. Горы выпечки таяли на глазах, а кувшины с вином опустошались невиданными темпами. И даже мои собственные бутерброды с черной икрой цари и их жены отправляли в рот и пережевывали с самым задумчивым видом. Наверное, они пытались понять смысл этого столичного изыска, но судя по лицам, смысл пока оставался темен.

— Награждение, государь! — шепнул мне на ухо распорядитель игр.

— Сейчас, — сказал я и поднял чашу. — Хочу выпить, благородные, за сегодняшний праздник. Предлагаю учредить игры, подобные тем, что вы увидели. Они будут проходить раз в четыре года в… Например, в Олимпии!

— Что за Олимпия такая? — удивились гости. — Не знаем такого города.

— Дыра в Писатиде, на берегу реки Алфей, — ответил Муваса, в землях которого и находился этот славный город. — Деревня деревней. Молятся там Великой Матери, но они ее Геей называют. На редкость унылое место. Там только один раз весело было, когда я с тамошнего басилея кожу содрал и на барабан натянул. Гы-гы-гы…

— Не хотим Олимпию, государь, — зашумели гости. — Туда через земли аркадян идти! А это, считай, война. Давай что-то такое, чтобы всем удобно было.

— Тогда Коринф, — сдался я. — Истмийские игры будут. На Истме, перешейке.

— Коринф годится, — согласились все. — Туда даже из Фессалии народ придет, а еще из Беотии, Этолии и Акарнании. А никаких Олимпий мы знать не знаем.

— Значит, решили, — кивнул я. — Тогда через год и проведем.

Я вышел из своей ложи, чтобы наградить борцов. К моему величайшему удивлению, силач Алиат занял только второе место, что никоим образом его настроения не испортило. Ожидание бесплатной пирушки расцветило его простецкую физиономию широкой детской улыбкой.

— Когда тебя в господской таверне угощать будут, — негромко сказал я ему, надевая на бычью шею обруч с золотым кулоном, — объяви всем, что в следующем году в Коринф поедешь. Там призы дадут не чета сегодняшним.

— Да ты откуда про таверну знаешь, государь? — с ужасом посмотрел на меня здоровяк. — Тебе бог это сказал? Бог, да?

— Бог, — с самым серьезным видом кивнул я. — Иди, и дружку своему тощему скажи, чтобы не жадничал. Скажи, сам ванакс желает, чтобы он тебя досыта накормил.

— Убей меня гром! — прошептал грузчик, отходя от меня на негнущихся ногах. — Все знает! Все видит! Правильно люди говорят, он бога сын… А я-то, дурень, не верил… Все парням расскажу…

— Да, вот так и рождается легенда, — хмыкнул я, возвращаясь в свою ложу.

— А сейчас будет бег на дистанцию в стадий! — заревел глашатай. — Участникам выйти на старт! Зрители! Садимся на свои места! На места, песьи дети! Еще один забег колесниц будет в самом конце! Шарданы в красном секторе! Куда смотрите? Не видите, там сейчас драка начнется! Дайте им по зубам, чтобы в ум пришли!

— Государь, — тронула меня за локоть Кассандра. — Голубь из Египта прилетел. Как ты и сказал, жрец Рамсеснахт на нашу хитрость не купился. Ждем, когда на храмы нападения начнутся.

— Мы к ним готовы? — повернул я голову.

— Ну, разумеется…

Глава 15

Год 12 от основания храма. Месяц одиннадцатый, Атанайон, богине Атане-градодержице посвященный. Пер-Рамзес. Нижний Египет.

Безымянный толкался у святилища Амона уже почти час. В этом храме и так каждый день выносят к людям статую бога, поют гимны и собирают приношения, но месяц Хойяк просто переполнен священными днями. Вся страна празднует смерть и воскресение Осириса. Уже слепили из нильского ила фигуру бога, смочили ее священной водой и разрубили на куски. Жрицы в образе Исиды и Нефтиды горько оплакивают его, ибо только через скорбь происходит возрождение. Завтра в процессии понесут по священным местам ладью самого Осириса, собирая его разрубленное Сетом тело, а потом Исида сложит эти куски и вдохнет в них жизнь. Все это действо займет без малого неделю, а потому у храма Амона народ толпится с утра до вечера.

Безымянный приходил сюда каждый день, слушая, как с каждым разом жрецы солнечного бога, пропев положенные гимны, все сильнее брызжут ядом лжи в размякшую, восторженную толпу. Накал страстей все усугублялся, потому что своей цели слуги Амона достичь пока не могли. Замордованное столетиями муштры, привычное к покорности население боялось гнева всех богов без исключения, и сподвигнуть его на что-то серьезное было чрезвычайно сложно. А тут уже впрямую шли призывы храм Сераписа разнести по камешкам, а его жрецов бросить крокодилам. Люди в толпе слушали, замерев от ужаса, как зловредные слуги Сета пьют кровь младенцев, но верили только самые наивные и глупые. Это было уже слишком, и многие даже качали головами, настолько нелепо все звучало. Но вот сегодня происходит что-то новенькое.

— Мужа моего убили! — завыла у входа в храм какая-то баба, и Безымянный вспомнил ее. Действительно, она приводила мужа, который харкал кровью. Они не смогли ему помочь…

— Убили! Он лодочником у меня бы-ы-ыл! — выла баба, и толпа постепенно начала гудеть, как рассерженный пчелиный рой. Кое-кто эту бабу знал, и люди понемногу начинали верить. То тут, то там особенно горластые мужики заводили людей вокруг себя, вопя и с показной яростью тряся кулаками.

— Подсадные, — понял Безымянный, которого учили хорошо. — Провокаторы!

Он пошел на вопль, что был поближе, толкаясь локтями и без разбора наступая на ноги. Его ругали почем зря, толкали в ответ, но он проскользнул через густые человеческие волны, вплотную прижавшись к голосящему мужику. Безымянный сделал легкое движение рукой, и тот издал задушенный вопль. Люди вокруг удивленно заголосили, не понимая, что случилось, но было поздно. Жрец Сераписа уже скрылся в бурлящей людской толчее, слыша сзади:

— Ты почто это сделал?

— Кто? Я? Да я и не делал ничего!

— Я тебе в морду дам сейчас! Больно-то как!

Безымянный усердно работал локтями, пробиваясь туда, где толпа редела, и едва мог скрыть довольную улыбку. Тонкая игла, застрявшая в районе почки, на некоторое время отбивает желание поорать.

— Плохо дело, — сказал он сам себе, когда выбрался наконец из месива человеческих тел и огляделся по сторонам. — Печенкой чую, дойдет все-таки дело до плохого. Дойдет!

Провокаторов он насчитал едва ли не с десяток, и те работали на совесть, разогревая своими воплями бурлящую от гнева толпу. А жрецы Амона, наученные предыдущим опытом, выводили к ахающим людям то безутешных матерей, то вдов, то каких-то рыдающих мужиков. Огромный многоголовый зверь, каким и становится толпа, вот-вот начнет искать себе кровавую жертву.

— Может, хоть дождь их разгонит? — с тоской в голосе произнес Безымянный, с надеждой глядя на чернеющее небо. Ему дали несколько заготовок на самый скверный случай, но все они на его вкус были… грязноваты, что ли… И тогда он сказал сам себе.

— Неохота мне кровушку людскую лить. Ну чем эти бараны виноваты? Я ведь художник! Я не какой-то там мясник! Что же сделать-то? Дождь вроде будет. А может, дождь мне и поможет? Помнится, господин наставник на уроке географии чудные вещи говорил…

Здесь, в Нижнем Египте, дожди идут лишь осенью и зимой. И частенько тут льет как из ведра, а на небе сверкает яркое переплетение молний. Вот и сейчас на горизонте собирается темная грозовая туча, которая совсем скоро разродится потоками воды. Где-то там уже громыхает вовсю, а в воздухе пахнет непременным коротким дождем, что прольется вот-вот.

— Поспешу-ка я, — пробормотал Безымянный и быстрым шагом понесся в сторону храма Сераписа, стены которого поднялись едва ли по пояс.

— Достойнейший, — сказал он, хрипя и задыхаясь от спешки. — Нет больше времени. Еще час-другой, и сюда толпа заявится. Нас с тобой голыми руками разорвут.

— Что ты предлагаешь, Баки? — смиренно спросил жрец Мериамон. — Мы слуги бога, а не воины. На небесах нас ждет воздаяние. Нам не пристало бояться смерти.

— Да я смерти не боюсь, — поморщился Безымянный. — Я просто пока не хочу ее. Что-то мне подсказывает, достойнейший, что мой час еще не пришел. А вот твой час пришел точно. Сегодня ты посрамишь этих высокомерных сволочей силой своей веры.

— Не то гроза идет сюда? — всмотрелся в небо Мериамон. — Неси-ка из подвала трезубец, Баки. Мы проучим этого высокомерного неуча.

— Вы просто читаете мои мысли, достойнейший, — восхитился Безымянный. — Воистину, Серапис явит сегодня свою силу.

Они подошли вовремя. Пламя людского гнева уже почти что вспыхнуло. Ревущая от злости толпа расступалась перед нестарым еще человеком, который шел, с трудом держа перед собой тяжеленный бронзовый трезубец. На него смотрели недобро, проклиная в голос. Причем делали это даже те, кому в храме Сераписа помогли. Впрочем, здесь еще не все знали, кто такой жрец Мериамон. Слишком слаб еще его бог в столице.

Горожане удивлялись. По виду этот человек служитель бога, но одеяние его весьма скромно, а для чего понадобился трезубец, здесь и вовсе никто не понимал. Людям стало до того любопытно, что даже первые капли дождя не могли прогнать их от площади у храма. Безымянный, пробирающийся в толпе неподалеку, мстительно всадил иглу в поясницу еще одного провокатора, заводящего своими воплями доверчивый народ, и подобрался поближе к Мериамону. Тот уже подошел к жрецу бога Солнца, стоявшему с воздетыми к небу руками, и спокойно ждал, когда тот обратит на него внимание.

— Тебе чего тут понадобилось? — с тупым недоумением посмотрел настоятель храма Амона на своего злейшего врага. — Ты смерти ищешь, глупец? Беги отсюда, пока я добрый. Скройся из города, и тебя не станут искать. Я обещаю.

— Люди! — зычным голосом прокричал Мериамон, отвернувшись от него. — Я настоятель храма Сераписа. На меня возводится чудовищная ложь! И я пришел доказать свою невиновность! Сами боги докажут ее. Вы хотите этого?

— Хотим! — заорал Безымянный, а вместе с ним заорала и парочка храмовых слуг, которых он благоразумно привел с собой. — Пусть бог скажет нам правду! Тогда поверим!

— И впрямь! — заворчали люди. — Если сам бог скажет, как тут не поверить…

— Я утверждаю, что жрец, стоящий рядом со мной, лжец и богохульник! — крикнул Мериамон. — И я принес трезубец Морского бога, отца Сераписа. Пусть священный предмет нас сегодня рассудит. Если означенный жрец простоит с этим трезубцем на крыше храма, пока не закончится гроза, значит, его слова истинны. И тогда слуги Сераписа смиренно уйдут из славного города Пер-Рамзес. Но если этот человек не сможет простоять и покинет свое место по любой причине, то пусть он сложит с себя священное звание, которое опозорил, и удалится в изгнание. Согласны?

— Согласны! — заорал Безымянный. — Пусть боги скажут свою волю.

— Да! Давай! — орали в толпе расставленные им слуги. — Боги не обманут! Пусть дадут знамение!

— Так что, слуга Амона? — повернулся жрец Сераписа к недоумевающему коллеге. — Ты готов испытать волю богов? Или ты уже струсил?

— Нужно всего лишь простоять на крыше моего храма до конца грозы? — презрительно выпятил тот губу. — Конечно, я готов.

— Тогда я вручаю тебе трезубец Морского бога! — торжественно произнес Мериамон. — Поспеши! Гроза надвигается! Встань так, чтобы мы все тебя видели.

— Пусть все стоят здесь и ждут! — крикнул настоятель главного храма Пер-Рамзеса. — Я приказываю! Пусть все увидят позор этого негодяя! Я погоню его палками из столицы! Смотрите все! Смотрите!

Храм Амона — самое высокое здание в Пер-Рамзесе, куда выше царского дворца или храма Сета. Его белоснежный пилон, рядом с которым и проходят богослужения для толпы, вздымается в небо на полных сорок локтей. Крыши храмов — это еще и место, откуда наблюдают за звездами, а потому туда всегда ведет лестница. К ней-то и направился великий господин Хери-иб, «Тот, кто над святыней». В руках он несет тяжеленный трезубец. С ним он встанет на краю, видимый всеми, и встретит надвигающуюся грозу.

Пока толпа ждала, затаив дыхание и задрав головы вверх, Безымянный преспокойно отошел за угол, снял с себя плащ, длинный хитон и парик, полностью преобразившись. Реквизит у него что надо. Он теперь не мастеровой средней руки. Он хери-хеб, храмовый чтец. Его череп, выскобленный до блеска, сверкает в лучах заходящего солнца, а тончайший, белоснежный лен просторного одеяния не оставляет ни малейшего сомнения в высочайшем статусе. Дополняет картину бронзовая пластина на груди с выбитыми на ней именем Амона-Ра и витая тесьма посвящения в жрецы, которую Безымянный повязал на шею.

Он откашлялся, надел на плечо полотняную сумку, куда запихнул одежду, важно выпятил грудь и пошел прямо к воротам храма, куда, будучи в здравом уме, не посмеет войти ни один из стоявшего здесь простонародья. Попасть в храм могут только жрецы, «чистые». Люди пугливо расступались перед ним, и даже стражники почтительно поклонились, не сильно-то и вглядываясь в его лицо. Им и в голову не пришло подозревать в чем-то жреца, спешащего на молитву. Ведь тот идет без парика, в простых тростниковых сандалиях, а значит, должен вот-вот приступить к своим обязанностям в храме. Кто посмеет этому помешать! В храме Амона служат три тысячи человек, из них четыре сотни жрецов. Они трудятся посменно, проводя десять дней на службе, а потом двадцать дней живя обычной жизнью в своих домах. Никто не знает их всех, это просто невозможно.

Безымянный вошел в бескрайнюю теснину пузатых колонн и остановился, немного растерявшись. Он даже приблизительно не представлял, куда дальше идти. А ведь дождь уже начинается, и раскаты грома слышны все ближе и ближе.

— Проклятье! — выругался он, ускорив шаг. — Да где эта лестница? Из-за колонн не видно ничего.

Лестница нашлась там, где ей и полагалось быть: в дальнем углу храма, у стены. Фигурка настоятеля уже мелькала на самом ее верху, и Безымянный, воровато оглянувшись, пошел вслед за ним. Впрочем, он беспокоился напрасно. Его и не видел никто. В храме и в обычное время весь обзор закрывают необъятной толщины колонны, а тут еще и смотреть некому. Все жрецы, и даже стража стоят на улице и пялятся наверх, раскрыв рот. Они не могли пропустить такого волнующего зрелища. Там, на площади, все были уверены в одном: сейчас закончится гроза, великий жрец спустится вниз, и тогда проклятые отступники будут посрамлены и изгнаны с позором из пределов столицы. Эта мысль грела души благочестивых слуг бога, которые уже мысленно представляли, как станут бросать комки грязи в убегающих сторонников чужеземного демона.

Безымянный был помоложе и покрепче, чем настоятель, потому-то на самом верху оказался совсем быстро. Он залез в суму и вытащил оттуда чудную баллисту, необычайно маленькую и искусно сделанную. Размах ее плеч едва ли две ладони, а стреляет она глиняным шариком, обожженным до состояния камня. Баллестер, так ее называют. Но почему ее называют так странно, Безымянный так и не узнал. Он натянул воротом жилы, положил в плетеный кармашек пулю и замер не дыша. Фигура жреца, стоявшего к нему спиной, была видна как на ладони. До нее всего шагов пятьдесят. Когда настанет нужный момент, он подойдет и выстрелит почти в упор, отправив настоятеля в красивый полет, прямо навстречу каменным плитам. Выжить не получится, до земли полных сорок локтей. Да и понять, отчего погиб досточтимый жрец, после падения с такой высоты будет решительно невозможно. Никто не станет ковыряться к кровавой каше, что останется от его головы. Нужный момент вот-вот наступит и, судя по раскатам грома, что подступали все ближе и ближе, ждать осталось совсем недолго.

Грозовая туча клубилась и росла. Издали казалось, что она почти неподвижна, но стоило отвести взгляд, как стена тьмы уже подошла вплотную, угрожающе близкая и осязаемая. Над головой Безымянного повис пласт чернильной, почти фиолетовой мглы, столь плотной, что, казалось, в нее можно воткнуть нож. Всполохи мерцают глубоко в ее толще, пробегая яркими ветвистыми линями.

Воздух стал вязким, как мед, и даже птицы смолкли. И в этой мертвой тишине прозвучал оглушительный удар грома. Он разорвал тишину в клочья, и небеса разверзлись. Первая капля упала с небес, крупная, как пуля пращи. Она шлепнулась на раскаленный камень крыши, разбросав щупальца брызг. Вторая холодным уколом пронзала плечо Безымянного. Потом упала третья, десятая, и вот уже между ними нет промежутков. Сплошной, яростный, отвесный поток обрушился на землю. Грохот ливня заглушил все. Сначала редкие, а потом все более частые молнии пронзали пелену воды, и гром гремел уже не умолкая, перекатываясь сплошным, оглушительным гулом. Небесная плотина рухнула и, казалось, что спасения от этого потопа нет.

— Проклятье! — Безымянный прикусил губу. — Сильно как льет!

Выстрелить из баллисты в дождь можно, да только впитавшие влагу жилы начинают тянуться по-разному. Не должно это оружие попасть под дождь. Безымянный спрятался под крышу центрального нефа, продолжая наблюдать за жрецом Амона. Тот честно выполнял уговор. Он так и стоял на краю пилона, чтобы люди на площади видели его со всех сторон. В правой руке жрец держал трезубец, который матово поблескивал в свете молний, и даже хлещущие струи ливня не могли нарушить его торжественной неподвижности.

— Ба-а-ах! — громыхнуло прямо над головой, и у Безымянного едва сердце из груди не выскочило. Но он собрался с духом и прицелился в затылок жреца, медленно, очень медленно нажимая на спусковую скобу. Он не станет подходить ближе, он будет стрелять из-под крыши. А вот и дождь почти прекратился, роняя на землю последние ленивые капли.

— На богов надейся, а сам не плошай, — усмехнулся Безымянный, когда баллестер дрогнул в его руках, отправляя глиняный шарик в свой смертельный полет. Он попал, жрец Наказующей знал это точно. Он увидел, как дернулась голова жреца, потерявшего жизнь. Только вот…

— Глазам своим не верю! — прошептал Безымянный, когда увидел, как в трезубец ударила молния, а дымящееся тело слуги Амона полетело вниз, прямо на каменные плиты, которыми была вымощена площадь у храма.

— Неужто правду нам господин наставник на географии рассказывал? — шептал он, трясущимися руками засовывая свое оружие в суму. — Говорил, что молнии притягиваются к металлу. И что нельзя под одиноким деревом в грозу прятаться. А я ведь, грешник, не верил. До самого конца не верил, что получится… Великие боги! Страх-то какой! Надо бежать отсюда! Тут еще какое-то время не до меня будет, а потом людишки удивляться начнут и вопросы задавать, что тут за жрец такой непонятный бродит.

Ему и впрямь удалось выскользнуть из храма незамеченным. До него попросту никому не было дела. Жрецы Амона бестолково кудахтали около изломанного тела своего настоятеля, маша руками, словно раненые птицы крыльями. Стражники тоже бросили свой пост и теперь жадно слушали Мериамона, который тряс оплавленным трезубцем так, как будто он был пушинкой. Дождь прекратился, словно по команде, и он говорил, говорил и говорил… А те, кто слышал его слова, передавали их дальше. Явленная Сераписом сила не оставила у горожан никаких сомнений: Молодой бог силен, а проповедь его жрецов истинна. Сотни людей разойдутся сегодня по домам уверовав. И эти люди расскажут об увиденном тысячам. Огромный город уже завтра оживленно загудит, на все лады обсуждая произошедшее, а потом лодки и путники понесут слухи во все концы огромной страны. Впрочем, множество его жителей, привлеченных странными новостями, бежали к храму Амона уже сейчас. И только один человек шел в обратную сторону.

Безымянный оглянулся воровато, сорвал с шеи знак бога Солнца, выбросил его в канал и пошел медленно и важно, не обращая ни малейшего внимания на оставшуюся позади суету. Ведь он достопочтенный жрец Сераписа, ему совершенно некуда спешить. Теперь это его город.

Глава 16

Год 13 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1162 года до новой эры. Энгоми.

Как спасти сотню тысяч человек, не привлекая внимания санитаров, то бишь широкой общественности? Подсказка: это очень сложно. Огромные запасы зерна, засыпанного в глиняные пифосы и зерновые ямы, должны пролежать несколько лет, и теперь мои тамкары скупают все излишки, до каких только могут дотянуться. Пара высоких холмов в получасе пути от Энгоми, рядом с лагерем легиона, уже освоены строителями. Их верхушки срыты, а на получившейся площадке выкопаны глубокие конусообразные ямы с узкой горловиной. Они обожжены огнем и обработаны изнутри жидкой глиной и известью. Первая яма уже полна ячменя, высушенного до состояния стекла. Несколько десятков тонн отборного зерна лежат передо мной, а староста деревни собственноручно укрывает его полотном, на которое уложит сухой камыш, полынь и мяту. Потом все это закроют глиняным замком и замажут смолой. Над зерновыми ямами построены легкие амбары, а вокруг них сделана каменная отмостка, первая в этом мире. Ни капли влаги не должно попасть внутрь, иначе пиши пропало. Сгниет зерно.

— Кошек тебе привезут, — сказал я старосте-коретеру, выбранному на эту роль за молчаливость и исполнительность. — Посели их здесь и сильно не корми. Холм вокруг засей полынью. Мыши этот запах не любят.

Староста молча поклонился, но лишних вопросов задавать не стал. Он и так под впечатлением от проделанной работы. У него появилось ощущение, что Кипр снимется с якоря и уплывет в открытое море подобно кораблю. И что там его несколько лет кряду будет носить по волнам, не давая пристать к берегу. Я сам слышал, как он говорил об этом своему зятю, который стоит тут же. Этот мужик даже не понимает, насколько он прав.

— Поехали отсюда, — повернулся я к Тарису, который привычно расположился у меня за плечом. — Когда откроется море, новых людей в Энгоми не принимать. И в других портах Кипра тоже.

— А что же с ними делать, государь? — широко раскрыл тот глаза. — Вот приехала семья голодранцев с островов работу искать и новой жизни. И куда их?

— Хм… — задумался я. — разошли весть по всем портам. Если владелец корабля или купец посадит на борт пассажира без обратного билета, то сам повезет его назад. За свой счет. Срок пребывания на Кипре — не более недели. Корабль должен будет увезти тех, кого привез, иначе не выйдет из порта. Сдавать дома, комнаты и углы приезжим теперь только через Службу охранения. А, нет… С весны вообще не сдавать! А те, кому уже сдали, должны на учет в твоей службе встать.

— А где же бездомным жить теперь, государь? — еще больше удивился Тарис.

— Я тебе чуть позже скажу, — усмехнулся я, осененный невероятно простой и прибыльной идеей. Вот я осел!

Цокающая копытами кавалькада проскакала по зимнему городу до самого акрополя. В это время года бывает довольно прохладно, а с моря то и дело налетают порывы ледяного ветра. Из порта выходят лишь самые умелые, и только в хорошую погоду. В Египет и города Финикии теперь плавают вдоль берега, не рискуя уходить в открытое море. Жизнь замерла и стала безумно скучна, ведь новогодние праздники уже закончились, а день Великой матери еще не скоро. Потому-то народ сидит дома и играет в настольные игры, номенклатура которых уже превысила всяческое понимание.

Улицу Процессий теперь узнать сложно. Простенькие изначально дома скороспелой аристократии и купцов преображаются на глазах. Мода на краску ушла отсюда, переместившись в кварталы победнее, и дома обкладываются панелями из резного камня, превращая улицу в роскошный каменный желоб. Здесь нет обычая высаживать деревья, а потому выглядит все это совершенно сюрреалистически. Я голову сломал, пытаясь вспомнить, было ли нечто подобное в какой-либо культуре, но ничего даже близко похожего в голову не приходило. Мы тут у себя породили какой-то крито-микенско-египетский симбиоз, куда были привнесены легкие оттенки средневековой Европы. Строгие фасады без окон, а за ними — пышная роспись и яркие краски. А наши храмы и вовсе больше похожи на римский Пантеон, чем на своих вавилонских и египетских собратьев. На греческих они похожи быть не могут, потому что на материке вообще никаких храмов еще нет. Их заменяют уличные жертвенники и царские дворцы.

— Анхера ко мне пригласите! — приказал я, когда пришел в свой кабинет, бросил плащ на руки слуги и плюхнулся в кресло. — И глинтвейну мне!

Разодетый в пышную ливрею мужичок скроил умильную физиономию и побежал на кухню, где его уже ждет дежурный ойнохоос, виночерпий. Еще один отставной вояка, преданный мне до мозга костей. Варить глинтвейн будут при нем, он же его попробует, и только потом лично принесет сюда. Вот такая у меня жизнь.

— Государь, звал? — Анхер склонился в поклоне.

Он уже почти не похож на египтянина. Просто южного типа мужик с челкой, подрезанной надо лбом. Почему не похож на египтянина? Наверное, потому, что из его взгляда ушел присущий этому народу униженный страх перед высшими. Анхер уже не порывается растянуться передо мной плашмя, целуя пол. Он смотрит прямо и смело, как воин. Все, кто мне служит, смотрят именно так.

— Звал, проходи, — махнул я ему. — Как у тебя с людьми? Свободные руки есть?

— Найдем, государь, — аккуратно ответил он. — А что построить нужно?

— Дом, — торжественно ответил я, и у архитектора в глазах плеснулось недоумение. Дом — это, мягко говоря, не его уровень. Анхер на такую фигню распыляться не станет.

— Какой именно дом, государь, осмелюсь спросить? — задал он вопрос.

— Такой, чтобы в нем могло жить триста человек, — ответил я. — А лучше пятьсот.

— Не бывает таких домов! — уверенно заявил он. — Это целый дворец.

— Дворец у меня уже есть, — терпеливо ответил я. — Теперь требуется доходный дом. Ничего особенного. Пять этажей, подведенная вода, отхожие места и площадка, чтобы дети играли. Построить нужно квадратом, выход через ворота.

— Бедноту селить? — задумался Анхер. — Чудная затея, но построить можно, государь. Когда должно быть готово?

— К восходу Семи сестер, — ответил я.

— Полгода? — задумался тот. — Даже меньше… Целиком не успею, только если разбить стройку на несколько этапов.

— Годится, — сказал я. — Макет мне принеси.

— Хорошо, — склонился тот. — Будет исполнено, государь.

Я потягивал глинтвейн и довольно щурился. Доходные дома — это же золотое дно. Марк Красс не даст соврать. Энгоми расползается во все стороны и скоро превратится в огромного, разбросанного на несколько квадратных километров монстра. Это случится сразу же, как только я вновь разрешу селиться здесь прибывшим. Сейчас они мне тут, в свете ожидаемой катастрофы, совершенно без надобности. Не прокормить их всех. Кстати… Я позвонил в колокольчик.

— Государь! — Тарис склонил голову, войдя ко мне в кабинет.

— Я забыл тебе сказать, — поднял я палец вверх, — всех лишних людей выселяй из Энгоми без жалости. Всем игемонам провинций Кипра и старостам передать, чтобы пришлых в общины больше не принимали. В столице останутся жить только те, кто знает ремесло и имеет постоянную работу. Остальных вон. На путину набирать теперь сразу на островах. Через пару-тройку лет всех каторжных простим именем Сераписа Милосердного и отправим по домам. Клеймо им на руку ставьте. Таким на Кипр ходу больше не будет.

— Большой голод ждем, государь? — осторожно спросил он и как-то странно замялся.

— Ждем, — коротко ответил я. — Ты что-то хотел?

— Да, государь, — улыбнулся он. — Ханно изловили, который жульничество на наших складах провернул. Я тебе про него рассказывал.

— Излагай! — я поудобней устроился в кресле. Мне сейчас хорошо. В камине трещат дрова, а по жилам бежит приятное тепло. Так почему бы не послушать…

* * *

Незадолго до этих событий.

Безымянный вышел из затхлой, пропахшей острым бабским потом духоты и вдохнул свежий воздух всей грудью. За спиной осталось шумное веселье, хохот пьяных шлюх и стук деревянных чаш. В Босяцкой таверне ночь была тем временем, когда все самое интересное только начинается. Люди бедные, но честные уже выпили свое, поиграли в кости по халку за кон, да и пошли себе спать. Им ведь на работу завтра. А вот люди нечестные только потянулись на огонек. Мало их осталось после того, как сиятельный Тарис почистил предместья, но зато те, кто остался — не люди, звери лютые. Злые и хитрые, как матерые волки. Их на такую вонючку не взять. Тут почти у всех какие-никакие дома есть, жены, дети и работа для вида. Коли за руку не поймали, то не за что господам охранителям придраться. Неудачники да, в рудниках исчезают. Вон, как те, кто на рынке кошели резал. Людишки говорят, на кого-то из небожителей нарвались. Дворцовая стража их вязала. Там такие морды, что ни с кем не спутать. Чисто быки, как будто их одним мясом кормят.

— Погонял драхмы по столу, пора и домой, — Безымянный сплюнул через обширную прореху в зубах. — Рассвет скоро, ворота вот-вот откроют.

Молодой был когда-то, горячий, чуть что с кулаками бросался. А зубы, как выяснилось, это не волосы, они снова не отрастают. Вот поэтому тот, кого звали когда-то Хепа, улыбается редко, а говорит тихо, едва шевеля губами. Впрочем, он свое старое имя давно забыл, беря себе по надобности новое. Неподалеку, в Гадючьем углу — так прозвали острые на язык горожане улицу Владычицы, повелительницы змей, — у него имеется неплохой домик, подаренный в награду за ликвидацию предателя в Ассирии. Там он и жил уединенно, деля крышу с немногословной рабыней, которая была ему и служанкой, и кухаркой, и наложницей.

Всем его жизнь была хороша, кабы не две вещи. На денежные задания его не шлют, ибо приметен сильно, и на игру он оказался слаб. Почти все свое немалое жалование он оставляет здесь, будучи не в силах встать из-за карточного стола, пока не сольет все, что лежит в кошеле. Боги еще не лишили его разума окончательно, он не играет в долг, но навар, взятый когда-то вместе со сгинувшим без следа Магоном, уже давно перекочевал в бездонные карманы сидонцев, сидевших в потайной комнате за стойкой. Туда нет ходу посторонним. Там играют только по рекомендации, и играют по-крупному. Случайно туда забредают лишь пьяненькие купцы из приезжих, да и то их в этот гадюшник ведут прикормленные сидонцами шлюхи.

— Да где бы драхм спроворить? — простонал Безымянный, которому жизнь теперь казалась серой и тусклой, совсем не такой, как еще полчаса назад, когда он сидел за столом. Тогда она била разноцветными фонтанами эмоций, каких не получить больше нигде.

Идти на новое дело ему не с кем. Двое олухов, что были при нем, погибли на улице странной смертью. Видно, на кого-то уж очень лихого нарвались. Одному череп проломили, а второй поймал спиной метательный нож. И вот с тех пор он один. Да и ладно, все равно дела настоящего пока не видать. Резать людей за медяки Безымянный не станет, не его это уровень, а бесподобная, беспроигрышная, как казалось поначалу, тема с поддельными накладными сыграла лишь единожды. Он локти себе кусал. Такие деньги ушли! Еще три-четыре таких кражи, и он мог бы уйти на покой, окруженный тремя-пятью красавицами. Хотя… кому он врет! Никуда бы он не ушел, потому что азартен сильно. И бабы ему не особенно нужны, он к ним равнодушен. Удовольствие от игры, любой игры, куда выше, чем от их фальшивых стонов. Безымянный получает истинное наслаждение только тогда, когда переигрывает человека выше и богаче, чем он сам. Не было в его жизни дня лучше, чем тот, когда сам Господин моря, живой бог, почти что проиграл ему жизнь.

— О, горе мне! Горе! — на улицу вышел заламывающий руки мужичок, не по-здешнему полный и рыхлый. — Я разорен! Я в долгах теперь!

Безымянный неплохо его знал, за одним столом не раз сиживали. Дурак он набитый. Ходит играть сюда два раза в неделю, и еще ни разу не выиграл. И вроде бы понемногу сливает серебро, но за это время сумма набежала немалая. Все серьезные парни уже смеются над этим олухом, а он всё ходит и ходит. Больной человек, карты заменили ему разум. Безымянный презирает таких людей, ведь он сам не такой. Он может остановиться в любой момент, когда захочет.

А ведь этот дурень складом в порту заведует. Важная фигура. Складом? Складом! Волосы на затылке Безымянного встали дыбом.

— Ты чего это воешь, почтенный? — как бы невзначай поинтересовался он. — Проигрался, что ли?

— Да, — прорыдал заведующий складом. — Вдрызг! Нет у меня теперь ничего! Одни долги! Если господин начальствующий узнает, конец мне.

— А ему какое дело? — навострил уши Безымянный. — Ну, любит человек кровь по жилам погонять. Что за беда? Ты же не на его деньги играл, на свои.

— Да что ты, добрый человек! — в ужасе округлил глаза кладовщик. — Ты ведь не знаешь ничего про службу мою. Нельзя нам на деньги играть, а долгов карточных иметь тем более нельзя. Мы ведь за товар отвечаем. А если я неспособен свои страсти в узде держать, то не будет мне веры. А нет веры, нет службы. У нас в порту с этим строго. Он, негодяй, давно уже ждет, кого бы подвинуть. Ему зятя пристроить нужно. Погонит тут же!

— Да-а, — сочувственно протянул Безымянный. — Ну, не говори никому, он и не узнает.

— Да мне все равно отдавать нечем, — пригорюнился кладовщик. — Я только что расписку написал и личную печать приложил. Если за неделю не расплачусь, они в суд пойдут.

— Так ты расплатись.

Безымянный почувствовал, как жидкий огонь побежал по венам, как в голове застучали барабаны войны. Он словно охотник, который ждет, когда олень повернется боком, подставившись под выстрел. Его пальцы уже натянули тетиву лука, осталось лишь отпустить ее, и тогда добыча захрипит, забьется в кровавом кашле. А он, до бровей залитый веселым куражом, догонит ее и перережет горло. Вот для таких моментов и стоит жить.

— Да нечем мне! Я же тебе, добрый человек, только что об этом сказал! — проигравшийся кладовщик посмотрел на него с такой болью, что у Безымянного едва сердце не выскочило из груди. Вот оно, настоящее дело!

— Помочь тебе, что ли? — с сомнением протянул Безымянный. — Вижу я, человек ты хороший, только запутался.

— Да как ты мне поможешь? — невесело спросил кладовщик. — Долг мой не драхмах даже, в статерах золотых. Даже если я дом и собственных дочерей продам, мне нипочем не расплатиться с этими людьми.

— Ого! — крякнул Безымянный. — Так ты по любому человек конченый. Видно, сегодня боги отвернулись от тебя, почтенный.

— Я бы в петле удавился, — уныло ответил кладовщик, — да только на кого семью оставить. Это же позор какой. У старшей дочери свадьба скоро. Я уже и соглашение о приданом подписал. А чем отдавать, и не знаю.

— Ладно, добрый я сегодня, — покровительственно хлопнул его Безымянный по плечу. — Хочешь долг свой закрыть, да еще и в прибыли остаться?

— Да кто на моем месте не хотел бы? — непонимающе посмотрел на него неудачливый игрок. — Да только о чем ты говоришь, почтенный? Не пойму я…

— Какой, говоришь, у тебя склад? — небрежно спросил Безымянный.

— Восемнадцатый, почтенный, — торопливо ответил игрок. — Ткани у меня там хранятся. По большей части те, что у государыни нашей во дворце ткут. Лен еще привозят, но его быстро разбирают. Армейские мастера на доспехи берут много.

— Три дня, — хлопнул его по плечу Безымянный. — Через три дня делаем дело, а через шесть ты свой долг закроешь, почтенный… как так тебя?

— Упирокор я, почтенный, — спохватился кладовщик. — Мой род испокон веков в Энгоми живет, я не какой-нибудь ахеец пришлый. Только я на преступление не пойду! Вон из восьмого склада товарищ мой разума от жадности лишился, и на крест попал.

— Да какое там преступление! — усмехнулся Безымянный. — Так, баловство детское. Никто и не заметит ничего. А если и заметит, то ты ни при чем будешь.

— Тогда я согласный, добрый господин, — по-собачьи преданно посмотрел на него кладовщик. — Ты уж помоги мне, а я за тебя до конца жизни буду жертвы богатые приносить.

* * *

«Если человек подделал печать, продал её или без разрешения использовал чужую печать на товарах, — этого человека следует казнить».

Так говорит закон царя Хаммурапи, непревзойденного в своей мудрости. А раз такое пришлось оговорить отдельно, то это означало целых три вещи. Первая: печати вовсю подделывали. Вторая: их продавали. И третья: их использовали без разрешения, то есть или крали, или брали на время. Все это Безымянный прекрасно знал, потому как в Вавилонии бывал, и не раз. В Талассии за подобное тоже по головке не гладили. За такое полагалось от пяти лет в рудниках и вплоть до распятия.

Впрочем, суровость наказания еще никогда не приводила к искоренению преступности. Те, кто по кривой дороге пошел, и так знают, что их ждет, только считают себя умнее других. Вот и в Энгоми был искусный резчик, к которому в тот вечер завалился Безымянный, положив перед ним лист бумаги, украшенный разноцветьем оттисков, и глухо звякнувший кошель. Уже через три дня он держал в руках печать царского тамкара, печать портового писца и печать таможенного инспектора.

— Да что за слова такие! — в который раз удивился Безымянный. — Не людские какие-то. Таможня! Инспектор! Горазд наш государь на придумки. Ну так и мы не дурней его будем. Два раза уже поимели его царственность, и еще не раз поимеем. А то важный он у нас очень. Надо бы спесь с него сбить.

Он пошел в порт, живущий пока что в зимней праздности, и направился на склад, в котором скучал его компаньон. Кораблей сейчас раз в десять меньше, чем летом. Тогда порт гудит как пчелиный улей, не смолкая до глубокой ночи. А сегодня Безымянный едва-едва три телеги встретил, что везли товар из порта в сторону ворот, ведущих прямо в бездонное чрево городского рынка.

— Надо же! И не отличить! — изумился кладовщик, поставив оттиски на лист бумаги и сравнив их с оригиналом. — А что делать теперь будем, добрый господин?

— А теперь возьми лен техен, — пояснил Безымянный, — и погрузи на мою тележку. — Я его купцам на рынке в полцены отдам. И ты свои долги с лихвой закроешь, и я заработаю.

— Так у меня же недостача будет? — с недоумением посмотрел на него кладовщик.

— Бери старую накладную, которая с товаром из Египта пришла, — усмехнулся Безымянный. — Напиши все, что было в той поставке, а лен техен не вноси. Потом печати поставим, и дело сделано. Этот лен к тебе никогда не поступал.

— Глупость это, — насупился кладовщик. — На таможне вторая накладная есть. Проверить легко. И тогда я на кресте повисну за такое воровство.

— А здание таможни сегодня сгорит, — скучным, бесцветным голосом произнес Безымянный. — Не будет второй накладной. Там пьяный сторож светильник опрокинет. И сам сгорит, и все документы пропадут.

— Ах ты ж! –заведующий складом даже задохнулся. — Тогда да, господин. Нипочем не докопаются. Вот ведь мудрая голова у тебя! Всех богов молить буду! А когда я свои деньги получу?

— Да сегодня после заката к таверне приходи, — ответил Безымянный. — Там, шагах в ста дерево приметное есть. Я около него тебя ждать буду. Нас вместе никто видеть не должен.

— Приду я, господин, — закивал кладовщик. — Но и ты уж приходи, не обмани меня. Если гладко все пройдет, мы с тобой большие дела будем делать. Я в порту все знаю.

— Богом Тешубом клянусь! — поднял руку Безымянный. — Пусть меня молния убьет. Поеду я, почтенный, меня уже купец на рынке ждет.

Крошечная тележка, влекомая осликом, пошла вовсе не в сторону рынка. Безымянный поехал к собственному дому, где и сложит бесценное сокровище, доставшееся ему от наивного простака. И да, здание таможни он жечь не станет. Сегодня он был правдив только в одном: он и впрямь придет вечером под то самое дерево, чтобы встретиться с незадачливым игроком.

Ждать пришлось недолго, ведь зимой темнеет рано. Безымянный лежал в кустах, в буйном беспорядке растущих неподалеку от таверны, в пяти шагах от того самого дерева. Все нужно сделать быстро и чисто. Ни с кем он делиться не собирается, потому что шкурой чует: провернуть два раз один и тот же фокус ему не позволят. Слишком уж резвые ребята в службе охранения трудятся. А раз так, Безымянный не оставит в живых дурака, который видел его лицо. Вон он идет, пугливо оглядываясь по сторонам и пугаясь темноты. Безымянный вышел на лунный свет, приветливо махнув рукой, и кладовщик ускорил шаг.

— Ну, иди ко мне, барашек, — едва слышно шепнул Безымянный, вытащив из рукава нож и спрятав его за предплечьем.

Вдруг, не дойдя шагов двадцать, кладовщик остановился как вкопанный, глядя в лицо Безымянного с нарастающим ужасом. Как будто смерть свою в его глазах увидел. Он попятился, а потом развернулся и бросился бежать.

— Куда, сволочь? — прошипел Безымянный и бросился за ним, в темный переулок, идеально прямой, как и все улицы в этом городе.

Толстый, страдающий одышкой чинуша не соперник ему, жилистому и сильному, как дикий кот. Но тот вдруг проявил недюжинную прыть, неожиданно резво переставляя жирные ноги. Видно, понял, что его ждет, глупый гусь… А это еще кто? Безымянный резко остановился, с тоскливой злобой наблюдая, как из дома выходят господа охранители, собственной персоной.

Засада! Засада! — Безымянный едва не взвыл и повернулся было, чтобы сбежать. Но и сзади ему уже перекрыли путь. Трое стражников, посмеиваясь, целили в него из луков.

— На крышу! — выдохнул Безымянный. — Только так уйду!

Он схватился за край невысокой плоской кровли и одним движением подтянулся, выпрямив руки. Но перекинуть тело не успел, потому что ноги пронзила резкая боль. Лучники не промахнулись. Тут всего-то шагов двадцать.

— Попался, негодяй! — над Безымянным навис мужчина лет двадцати пяти, с короткой воинской бородкой. — Знаешь, кто я? — спросил он.

— Знаю, — с ненавистью в голосе прохрипел Безымянный.

— Вот и славно, — ответил тот. — Значит, быстрее все расскажешь. Поехали с нами, дружок, в храм Наказующей. Ты не поверишь, но там уже разожгли огонь. Я лично попросил брата-дознавателя дождаться тебя.

* * *

— Погоди, Тарис! — не понял я. — А почему его сразу не взяли, когда он с краденым льном со склада выехал?

— Я еще не знал, что это тот самый, государь, — ответил он. — Подумал, а вдруг он и впрямь на рынок поедет. Тогда бы я еще и скупщика краденого прихватил. А он не поехал. А ведь у нас за кражу не казнят. Вот я и решил его еще и под мокрую статью подвести. Не хотел такого негодяя в живых оставлять. Мне и в голову не могло прийти, что он по ведомству госпожи Кассандры проходит. Это мне уже в храме сказали, как только мы его притащили туда.

— А как ты заставил кладовщика на такой риск пойти? — изумился я.

— Проворовался он, государь, — развел руками Тарис. — Я ему выбор дал: или конфискация и пять лет каторги, или он работает на меня, возмещает украденное и уезжает из Талассии навсегда. Он и согласился. А плакал он, государь, вполне убедительно. Он ведь на свои кровные играл.

— А как ты узнал, что его нужно именно к этому человеку подослать?

— Да я и не знал, — усмехнулся Тарис. — Этот был уже четвертый, кто его на воровство подбивал. Мы их по очереди брали, государь. Те трое полные дурни оказались. Простые, как весло. Им нипочем хитрость с накладными не провернуть. Они и слова такого не знают. Мы и сами не ожидали, что в наши сети целый жрец Немезиды заплывет.

— А как ты догадался, что его нужно на живца ловить? — никак не мог понять я.

— Карты, государь, — ответил Тарис. — Должны у такого человека какие-то слабости быть. Ну хоть какая-нибудь слабость, она ведь у всех есть. Я же весь город, как через сито просеял, и всех подозрительных на заметку взял. Кто-то любит одеваться нарядно, кто-то любит вкусно пожрать, кто-то любит баб, а кто-то красивых мальчиков. И они все ни при чем оказались. Оставались только карты или кости. Ни к чему на разбой идти, если деньги потом под каким-нибудь дубом будут закопаны. Лихой человек сразу тратить начинает. Он ведь денег не жалеет, знает, что потом еще возьмет. Потому-то и выявили сначала всех, кто слишком много тратит, а потом всех, кто очень много проигрывает. А потом по одному их отработали.

— А как ты узнал, что он именно там будет в карты играть? — не унимался я.

— Так больше ведь негде, государь! — белозубо улыбнулся Тарис. — Я все игорные дома извел, только этот и оставил. Про него все знают, туда тайком даже эвпатриды и гильдейские купцы захаживают. А эти… как ты их называл еще… каталы… Они мне стучат. Кстати, а почему вместо «доносить» ты говоришь «стучать»? Никак я эту загадку не решу.

— Вот оно, значит, как, — потер я подбородок, оставив его вопрос без ответа. — Большую ты работу провел. А вот Хепа не оценил моей милости. Кстати, где он сейчас? В Храме Наказующей?

— Никак нет, государь, — помотал головой Тарис. — Госпожа, когда все нужные признания от него получила, решила не тянуть. Она на берегу моря сейчас. Она и все, кто в храме Немезиды служит.

— Для чего? — удивился я.

— Госпожа Кассандра кормит своих рыбок, — ответил Тарис, лицо которого исказила мимолетная гримаса отвращения. — А остальные подносят ей корм. Мне сказали, она начала с пальцев.

Глава 17

Год 13 от основания храма. Месяц второй, называемый Дивойо Омарио, богу Диво, дождь приносящему, посвященный. Февраль 1162 года до новой эры. Энгоми.

Цилли-Амат изрядно намучилась за последние месяцы. Ее тощий зад превратился в сплошную мозоль, а от одного запаха верблюда несчастную женщину уже начинало мутить. Она и не подозревала, что мир настолько огромен. Цилли лишь однажды побывала в эламских Сузах, и совершенно искренне считала, что это и есть край обитаемых земель. И что за ними живут рогатые гадюки и люди с песьими головами. Но вот, пройдя за месяц от Вавилона до Угарита, она поняла, что здесь, на берегу Великого моря, настоящий мир только начинается. А ведь она поначалу даже слышать не хотела о том, чтобы уехать из родного Вавилона. Настолько, что закатила своему мужу скандал, впервые в жизни. А он впервые в жизни показал, кто в доме хозяин. Раньше в подобном нужды не было, так договаривались. Кулли в тот раз оказался необыкновенно убедителен, а синяк у нее под глазом уже давно сошел.

Всему виной стала болезнь царя Мардук-апла-иддина, который после тринадцати лет царствования решил слечь, и никаких признаков скорого выздоровления не подавал. Царю чуть больше тридцати, но он харкает кровью, и чем дальше, тем хуже ему становится. В купеческих кругах циркулировал упорный слух, что жрецы и вельможи хотят отдать престол некоему Забабе-шум-иддину, а это прямой вызов грозному Шутруку, царю Элама. Ведь как-никак, еще живой царь приходится ему родным внуком, а его дети — правнуками. Видимо, вавилонских вельмож боги покарали безумием, раз они решили провернуть такое дело без ведома великого государя Востока. Шутрук-Наххунте I не без оснований считал, что цари Вавилона должны есть с его руки, как охотничьи собаки. Все это Цилли на пальцах объяснил ненаглядный муж, но, поскольку голос разума и здесь оказался бессилен, то ему пришлось привлечь на помощь все свое красноречие, что увенчалось полным успехом. За время дороги синяки сошли, а почтенная Цилли-Амат окончательно примирилась с тем, что покидает родину навсегда. Уехали из Вавилона даже ее братья с семьями, один из которых осел в арамейском Эмаре, а второй — в хеттском Каркемише. Там кризиса власти не наблюдалось, и купцов с капиталами привечали.

— Иштар, владычица небесная, помоги мне! — прошептала Цилли-Амат, увидев странное.

Их караван переправлялся через Оронт у пограничного городка Каркар, и неподалеку от него она увидела несколько высоченных колес. Они вращались течением, наливая воду в деревянные желоба, по которым бежали веселые ручейки. Привычные каналы тут тоже были, но Оронт — не Евфрат, здесь их куда меньше, чем в Вавилонии. Единственная река в этой части света густо обсижена деревушками, вокруг которых покрывались первой листвой груши и инжир. Народ здесь живет неплохо. Поля везде и стада баранов, которых пасут полуголые мальчишки. И беспокойства особенного у крестьян нет, их тут неплохо охраняют. Цилли дважды заметила конные патрули, шедшие на разведку в арамейские земли.

Второй раз она помянула богиню, когда увидела высоченные стены Угарита и акведук, который шел к ним со стороны гор.

— Кулли, а это что? — спросила она, так и не разгадав секрет каменной стрелы, идущей в сторону города.

— Это акведук, — охотно ответил ей муж. — Каменный желоб такой, по нему воду из горных ручьев в город подают. В Угарите тысяч десять народу живет, а вода там чистейшая. И даже баня там есть, как в Энгоми.

— Что такое баня? — подозрительно уставилась на него Цилли. — Дом с блудными девками, где ты наше серебро тратишь?

— Все тебе девки мерещатся! Моются там порядочные люди, — возвел очи к небесам Кулли, проклиная про себя проницательность жены. Нюх ее был подобен собачьему.

— Почему в доме помыться нельзя, в тазу, как все порядочные люди делают? — непонимающе посмотрела на него Цилли.

— Поймешь потом, — отрезал Кулли, — а когда котлет поешь в Энгоми, и вовсе про Вавилон думать перестанешь.

Тот вечер Цилли не забудет никогда. Целый бассейн с водой, в котором она поплескалась вволю, сменился парной, где ей чуть плохо не стало от нестерпимого жара. А потом ее зачем-то дубовыми ветками слегка побили, отчего тело почтенной купчихи погрузилось в легкую, приятную истому. Впрочем, Кулли, этот негодяй, окатил ее холодной водой, а потом снова потащил в парную, где ее опять побили ветками.

— Мне так хорошо еще никогда не было, — простонала Цилли-Амат, когда мучения ее, наконец, закончились, и она лежала на деревянном ложе, укутанная в льняную простынь. Холодное вино с медом и смолами она тянула через трубочку как пиво. Ей даже руку поднять было невмоготу.

— Мы тут немного пробудем, — сказал Кулли. — Я уже договорился с кораблем. Если боги будут к нам благосклонны, через три дня доберемся до дома.

— До дома! — грустно вздохнула Цилли. — Я вот скучаю по своему дому. Убила бы тебя, негодяй. Да только чую я, прав ты. Бежать из Вавилона надо. А кто не сбежит вовремя, горько об этом пожалеет. Шутрук-Наххунте нипочем не потерпит, чтобы там царя без его воли на трон посадили. Разорит все в дым.

Молитвы Кулли оказались по сердцу Морскому богу, и воды были спокойны. Они вышли еще до рассвета, когда робкий розовый луч только намекнул на уход ночи. Энгоми неблизко, плыть туда целый день, если не собьешься с курса, но Цилли-Амат не замечала бега времени. Она, намертво вцепившись в планшир, смотрела на бирюзовые волны просыпающегося после зимы моря, и не могла на него насмотреться. Прежняя жизнь казалась ей теперь смешной, жалкой и ничтожной. И ее страхи перед этой поездкой тоже показались ничтожными. Сейчас она люто завидовала собственному мужу, который мог наслаждаться этой красотой сколько хотел. Она вдыхала соленые брызги, что бросал ей в лицо ветер, и не могла ими надышаться. Страх в ней боролся с восторгом. Сын и дочь, вцепившиеся в ее подол, тоже не могли отвести глаз, провожая взглядом каждую чайку, летевшую рядом.

— Мардук, податель жизни, помоги мне, — шептала Цилли. — Сидишь вот на одном месте и не видишь ничего. Вон оно как бывает, оказывается.

— Энгоми, госпожа! — владелец зафрахтованного судна, коренной угаритец, показывал в горизонт, где огромной тучей раскинулась темная громада острова.

Язык Угарита близок аккадскому. Цилли даже уличный говор понимала с пятое на десятое. А вот койне, язык столицы, на котором бойко лопотал Кулли — это было нечто. Дикая мешанина из ахейских, ханаанейских, аккадских, лувийских и каких-то совершенно непонятных слов обрушилась на Цилли-Амат, словно шторм. Количество новых понятий и незнакомых вещей никак не помещались в ее многострадальной голове. Родной ей аккадский оказался скуден и убог, не имея и малой доли всей этой словесной роскоши. Цилли и не знала до этих пор, что можно соединить два обычных слова и получить из них третье, очень обидное. Потому-то и слушала с замиранием сердца кудрявые переливы, с которыми матросы снимали мачту и укладывали ее на палубу. Войти в порт нужно было на веслах.

Два земляных крыла, обнявших круглую гавань Энгоми, пропустили корабль через узкий проход. Цилли до боли в глазах вглядывалась в огромный город, окруженный двумя кольцами стен. Царская гора, обитель ванакса, окружена своей стеной, а сам город окружен своей, сложенной из чудовищно огромных каменных блоков. Не из кирпича, как привыкла Цилли. Эти стены не взять кирками ассирийской пехоты. Их даже таранами не взять. Удивительно правильная россыпь домов предместья удивила Цилли больше всего. С борта корабля она видела далеко не все, но те улицы, что она смогла рассмотреть, оказались прямыми и ровными, как стрела.

— Удивительно, — прошептала Цилли.

— Груз заявлять будешь, почтенный Кулли? — дружески кивнул портовый писец.

— Нет, уважаемый Анубаал, — покачал головой тот. — Это мое имущество. Вот разрешение на ввоз из канцелярии диойкета.

— Я это возьму? — вопросительно уставился писец. — Мне отчитаться нужно будет, почему с целого корабля ни халка пошлины не взято.

— Да, бери, — ответил Кулли. — И вот договор на фрахт корабля. Он весь мой.

— Хорошо, — кивнул писец, шлепая печати на поданные ему бумаги. — Не слышал еще новости, почтенный?

— Что за новости? — навострил уши Кулли, который новости очень любил. — Я с прошлой весны на том берегу.

— Кладовщик из восьмого в воровстве замешан оказался, — ответил таможенник. — И писец из порта. Вон они висят, видишь? — писец ткнул в сторону стены. — Второй и третий слева. Там, правда, их уже не узнать, они до костей обклеваны. У сиятельного Тариса не забалуешь. Столько швали из города выгнал, ты бы знал.

— Вот дурни, — хмыкнул Кулли, разглядывая тела. Он получил разрешение на въезд и спустился по сходням на причал, где на него с недоумением смотрела Цилли.

— Сколько ты ему дал? — спросила она свистящим шепотом. — Я что-то не увидела.

— Ничего я ему не давал, — помотал головой Кулли. — А за что? Пошлин с меня не положено брать, а последнего, кто в карман к государю залез, уже птицы клюют. Вон! — и он ткнул в кресты, хорошо заметные в розоватых лучах догорающего солнца. Спешить надо, жена, — засуетился Кулли. — Ворота скоро закроют.

— Ничего не дал? Писцу на таможне не дал взятку? Как можно в порт зайти и никому ничего не дать? — потрясенно произнесла Цилли. — Энгоми, я тебя уже люблю! Благословенное богами место! Ты еще скажи, что нам бесплатно дадут ослов, чтобы перевезти наше добро?

— Не дадут, — расстроил ее Кулли. — Но их можно нанять. И я тебя уверяю, моя дорогая, возчики, которые имеют патент на работу внутри городских стен, стоят весьма недешево. Знаешь, какой штраф им грозит, если осел нагадит на плиты мостовой, и они не уберут за собой? Тебе лучше не знать, а то спать не будешь. Вот поэтому и работают по двое, отец и сын. Видишь, у мальчишки в руках метелка, лопатка и мешочек. Это для дерьма.

— Чем царю твоему ослиное дерьмо не угодило? — не поняла Цилли.

— Сейчас поймешь, — уверил ее супруг.

— Иштар, владычица небесная, помоги мне! — прошептала Цилли-Амат в который раз за время пути. — Красиво-то как!

Прямая, словно копье, улица Процессий поразила ее в самое сердце. Не было в Вавилоне ничего подобного(1). Вымощенная каменными плитами, она радовала глаз веселым разноцветьем домов. Тут, у ворот, жил не такой богатый люд, как у подножия акрополя, но все равно, стены были или покрашены, или побелены, придавая улице необыкновенно нарядный вид.

— Это что за храм? — жадно спросила Цилли, — разглядывая мраморные колонны и купол, вздымающийся над жилыми кварталами.

— Храм Гефеста, бога-кузнеца, — пояснил Кулли. — Это с незапамятных времен главный бог Кипра. А вон тот, огромный, это Великой Матери святилище. Те, кто Иштар почитают, ей молятся. Это она и есть, только в другом обличии.

— Поняла, — кивала Цилли, разглядывая все более и более богатые дома, где краска на стенах сменилась резными каменными панелями. Она не выдержала. — А где наш дом-то, муженек? Мы уже почти к царской горе подошли.

— Да я около нее самой и живу, — усмехнулся Кулли. — Я же государя знаю с тех самых пор, когда он еще обычным воином был, правда, из царского рода. Он возвысился сам и возвысил меня.

— Царь дозволяет простым купцам около своей особы жить? — поразилась до глубины души Цилли-Амат.

— Не всем, — кивнул ее муж. — Только ближним самым. Я как раз из ближних. Вот наш дом, жена.

— Этот? — Цилли даже рот раскрыла, когда увидела украшенный львами и быками резной фасад. — Да ты спятил, дурень? Ты зачем богатство такое на люди выставил? Тут же камня одного… Не пойму, на какую сумму… Я и цифр таких не знаю!

— У нас неопасно быть богатым, — усмехнулся Кулли. — А притворяться голодранцем не принято, уважать перестанут. Привыкай.

— Привыкну… наверное… — промямлила Цилли, которая думала, что ее больше ничем удивить нельзя. Но она ошибалась.

Выложенный мозаикой пол и печь с трубой уже были ей знакомы, но вот потом…

— Иди сюда, — поманил ее Кулли, который покрутил какую-то непонятную бронзовую штуковину, из которой вдруг потекла вода.

— Ай! — взвизгнула Цилли. — Почему вода из стены течет? Зови заклинателя духов! Это колдовство злое!

— Нет, — хохотал Кулли, который наслаждался ее испугом. — У меня свой колодец есть и бронзовый насос. Наверху медный бак стоит, куда вода подается. А сюда она уже сама течет.

— Не говори мне, сколько ты за это заплатил, — простонала Цилли, схватившись за голову. — Я этого не вынесу. Бак из чистой меди! Да ты спятил! Разведусь с тобой, дурак!

— Теперь не разведешься, — успокоил ее Кулли. — В Талассии нет разводов. Государь не одобряет. Говорит, что от этого только бабы выигрывают, а мужики ни с чем остаются. Не знаю, почему он так считает. Я вот всегда думал, что наоборот.

— Тут он прав, — хмыкнула Цилли. — Если бы я с тобой развелась, ты бы у меня голым ушел и еще должен остался.

— Отдай детей нянькам и пошли наверх, — щипнул ее Кулли за то, что в его понимании являлось задом жены. — У меня там такой матрас, что ты с ума сойдешь. Вставать не захочешь.

— Что я точно не захочу, — вздохнула Цилли, оглядывая резную мебель, ковры и окно из разноцветных стекол, — так это знать, сколько маленьких кругленьких статеров ты на все это извел. А ведь ты мне говорил, сколько денег оседает здесь. У меня все до драхмы записано.

— Мы с тобой сядем и все пересчитаем, — Кулли опять игриво ущипнул ее за зад. — Сразу, как в спальню сходим.

— Ну уж нет, — решительно заявила любящая женушка. — Веди меня прямо в кладовую, иначе мне не до спальни будет.

— Так она в спальне и есть, моя дорогая, — шепнул ей Кулли. — За резной панелью. Если не знаешь, нипочем не догадаешься. И она заперта на ключ.

— Пошли скорее, — потащила его Цилли, которую вдруг охватило невероятное возбуждение. — В жизни еще так в спальню не хотела!

Следующий полдень они встречали в трактире, который в народе называли Господским. Босякам тут было не по карману, а вот поднявшиеся в удачном рейсе матросы или небедные купцы могли себе позволить посидеть здесь. Подчиняясь веяниям времени, к заведению пристроили еще один зал, для публики почище, и, как оказалось, это было верным решением. Эвпатриды, заезжие басилеи и царские тамкары перли косяком, чтобы отведать новых изысков. Они и не подозревали, что автором большей части меню была сама госпожа Кассандра, которая к вкусной еде питала необыкновенное пристрастие. Именно с царской горы шли в народ новые блюда, неслыханные и невиданные раньше. Именно отсюда высокая кухня расползалась по всему миру, привыкшему к каше из распаренного ячменя, пресному хлебу, сыру и едва обжаренному мясу.

— Да куда же сесть? — Кулли, который привел жену в лучшее заведение города, растерянно водил взглядом по переполненному залу. Разместиться им было решительно негде.

— Простите, почтенный, — перед ним вырос трактирщик. — По записи теперь работаем. Бронь за две недели у нас.

— Что у вас? — поразился Кулли. — Я давно в столице не был, дружок. Просвети меня, что за новое слово такое.

— Бронь, господин, — покорно ответил трактирщик, — это когда вы заранее слугу присылаете и две драхмы платите. Тогда к указанному дню столик за вами. А те драхмы в ваш счет пойдут.

— Совсем с ума посходили, — изумился Кулли, но тут ему повезло. Анхер, сосед по улице, махал ему рукой.

— Ко мне садись! — показал он на свободные стулья. — Жена твоя?

— Да, Цилли-Амат, — представил жену Кулли и повернулся к супруге. — Это Анхер, это Нефрет. Они соседи наши. Слева их дом стоит.

— Я язык Энгоми плохо знать, — извиняющимся тоном сказала Цилли, беззастенчиво разглядывая тоненькую, как тростинка, красавицу египтянку с густо подведенными глазами. Ее изящные, почти детские запястья звенели золотом тяжелых браслетов. Да и лазуритовое ожерелье на шее было достойно князей. Здесь и впрямь не нужно прятать свое богатство.

— Мы все на аккадском говорим, — махнула рукой Нефрет. — Садись рядом, милочка, поболтаем. Ты в карты играешь?

— Конечно, — оживилась Цилли. — У нас это теперь первое дело.

— Как тебе столица? — словно невзначай спросила Нефрет. — Ты же не бывала здесь. Я права?

— В первый раз, — кивнула Цилли. — Голова кругом пока идет. Не могу поверить, что возможно такое.

— Я вот тоже до сих пор не верю, — прыснула вдруг Нефрет, сразу став похожа на девочку-подростка. — Представляешь, я прошлой весной в Пер-Рамзес плавала, к родителям в гости. Хожу по столице мира, и сама себе не верю. Словно в деревню захолустную попала. Отхожее место — дырка на улице, воду слуги кувшинами носят. Помыться — целая беда. А чтобы пойти куда-то и пообедать, как здесь, даже думать нечего. Я даю драхму торговцу, а он мне в ноги бросается, бедолага, и рыдает от счастья. Ему же все зерном, финиками и кувшинами пива платят. А если повезет, то серебряной проволокой и кольцами. А сколько в том кольце серебра, одним богам известно. Я там побыла пару недель, с матерью пообщалась, ведь столько лет не виделись. Сидишь, языком чешешь, а сама думаешь: да когда же домой! В Черной земле ведь одни и те же платья тысячу лет носят. Тоска там смертная, милая Цилли, даже в карты поиграть не с кем. В них только во дворце и играют. Кстати, а ты на скачках когда-нибудь была?

— Н-е-ет, — замотала головой Цилли, впервые в жизни чувствуя себя какой-то убогой деревенщиной.

— Знаешь, я ведь тебе даже немного завидую, тебя ждет столько всего интересного, — улыбнулась Нефрет, подняв узкий стеклянный бокал. — Твое здоровье, милочка. Тебе сильно повезло с мужем.

— Это ему со мной повезло, — пробурчала Цилли-Амат, но особенной уверенности в сказанном она почему-то не ощущала. Да и прозвучало это как-то беспомощно, совершенно непохоже на нее обычную.

— Что закажете, господа? — у столика вырос угодливый слуга в нарядном ярко-синем хитоне.

— Котлеты нам, — оживился Кулли.

— Говяжьи, бараньи, свиные, свиноговяжьи, — заученно пробарабанил слуга. — Рыбные появились. Рекомендую балык из осетра отведать. Нежнейший! И новое блюдо: пицца Четыре сыра. Гости весьма хвалят, господин. Котлеты немного подождать придется, а пицца через четверть часа подойдет. Дрозды очень хороши. Осенний улов.

— А как вы дроздов храните? — не выдержала Цилли.

— На леднике, госпожа, — ответил слуга. — Большими глыбами с Ливанских гор лед доставляем, и только зимой, когда море неспокойно. Весьма дорогое удовольствие. Летом лед нипочем не довезти.

— Я все хочу, — решительно сказал Цилли.

— Я понял вас, госпожа, — кивнул слуга. — Делаем ассорти. У нас иногородние гости его часто заказывают. Небольшие котлетки разных вкусов, жареные дрозды, рыбка, пицца и тарелку пирожных на меду.

— Мне принеси омлет сфунгато и бутерброды с черной икрой, — распорядился Кулли. — И самовар нам на стол поставь.

— Конечно, господин, — кивнул слуга и резво побежал в сторону кухни.

— Знаешь, Кулли, — задумчиво заявила Цилли-Амат. — Я вот одного понять не могу. Почему ты, негодяй, раньше не увез меня из Вавилона, из этой проклятой дыры? Ты здесь живешь столько лет. И без меня! Да как у тебя совести хватило! Я сейчас опять тебя убить хочу.

1 Улица Процессий в Вавилоне, чудо античной архитектуры, была построена в гораздо более позднее время. Весь ансамбль, по которому мы оцениваем наследие великого города, сложился не ранее 7 века до н.э. Старый Вавилон был полностью уничтожен по приказу ассирийского царя Синаххериба, а его руины затоплены водами Евфрата. В описываемое время Вавилон находился в упадке, в промежутке между периодами ассирийской и эламитской оккупации.

Глава 18

Год 13 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Энгоми.

Храм Немезиды пугал Нефрет до колик. Она с превеликим удовольствием не появлялась бы там никогда, но если и был в столице человек, чья просьба равнялась приказу, то это именно госпожа. Точнее, Госпожа. Ее чаще всего называли так, с непременным придыханием в голосе. Великая жрица у знающих людей вызывала лишь почтение и затаенный ужас. И было это не только потому, что она родная сестра самой ванассы, но и потому, что разные слухи ходили о ней среди эвпатридов Энгоми, и все до единого скверные. Другие сестры царицы, кстати говоря, никакого ужаса не вызывали, а эта вот была иной.

Вот поэтому, когда на пороге их дома снова, как и год назад, возник немногословный жрец Наказующей, Нефрет не колебалась ни секунды. Какой бы избалованной дочерью и любимой женой она ни была, боги не обделили ее толикой благоразумия. Нефрет молча кивнула и сказала, что прибудет к означенному времени. Впрочем, никаких усилий от нее для этого не потребовалось. В тот день за ней прислали закрытую коляску.

Госпожа ждала ее в саду, в увитой виноградом беседке. На столе, как и в прошлый раз, исходил жаром начищенный до блеска самовар, и стояли блюда с выпечкой, издающей одуряющие запахи. В этот раз госпожа Кассандра смогла ее удивить.

— Присаживайся, милочка, — радушно взмахнула она пухлой рукой, сверкающей переливами тяжелых перстней.

Нефрет, послушно, словно кукла, опустилась на краешек стула, вспоминая, что в прошлый раз подобной чести не удостоилась. Ей было не по себе. Она нутром чуяла, что эта любительница погонять чаи и вкусно покушать не просто так служит поводом для жутковатых сплетен. Она догадывалась, что тот дикий слух про жреца-предателя, которого скормили муренам, является чистейшей правдой. Нефрет, как и любая женщина, муж которой мог неожиданно уйти в запой, обладала обостренной интуицией. И интуиция эта ей шептала, что сейчас ее попросят о небольшом одолжении. Но на самом деле это не будет ни одолжением, ни тем более небольшим. И она не ошиблась.

— Попробуй вот эти, — Кассандра показала на пышнобокие булочки с яркой глянцевой корочкой. — Они очень хороши.

— Да, госпожа, — Нефрет послушно взяла сдобу и откусила. — И впрямь вкусно.

— Я туда сливочное масло добавляю, — заговорщицким шепотом произнесла Кассандра. — Но ты никому не говори. Пусть это будет наш с тобой секрет. А в Египте есть булочки?

— Таких нет, госпожа, — ответила Нефрет. — Но есть много других. Там невероятное количество видов хлеба. И плоские лепешки, и пышный хлеб на закваске. В хлеб добавляют мед и финиковый сироп для сладости. Только вот в нем много песка. Даже у знати сточены зубы до самых десен. Я Великую Мать благодарю, что имею возможность здешний хлеб есть. Моя мама очень зубами мается.

— Ужас какой! — округлила глаза Кассандра. — Бедная моя сестра! Куда она попала! Отвезешь ей бронзовую ступу и пестик? Мне кажется, мы забыли их положить, когда отправляли ее в Египет. Такая суета была! Такая суета!

— Как прикажет госпожа, — послушно ответила Нефрет. — Но царица Нейт-Амон, наверное, сейчас в Уасете, в южной столице. Это очень далеко.

— Заодно и к своей сестре заедешь, — легкомысленно махнула рукой Кассандра. — Она ведь тоже там живет. Ты же у нас придворная дама, и имеешь право приходить к царице, когда захочешь. Кстати, у меня для тебя подарок. Вот!

Кассандра легким движением сдернула полотно с невысокого столика, стоявшего рядом, и Нефрет непроизвольно вскрикнула. Воротник усех, отличие высшей знати, лежал перед ней, тускло поблескивая золотом и камнями. Он не выглядел чрезмерно богато, напротив, вид его весьма сдержан. Но это только на первый взгляд. Стоимость этого ожерелья, которое ляжет на плечи и грудь Нефрет, была такова, что даже ее весьма небедный муж не смог бы оплатить его. Узор из десятков драгоценных жемчужин, крупных бусин из бирюзы и лазурита, золота и серебра притягивал взгляд своей красотой, исполненной благородного достоинства. На фоне этой невероятной роскоши даже лежавшие рядом золотые браслеты с тончайшими узорами выглядели весьма скромно.

— Я не могу принять это, госпожа, — испуганно замотала головой Нефрет. Она вдруг представила, как появится в таком воротнике в родительском доме, и ей чуть дурно не стало. Да ей собственный отец в ноги кланяться начнет.

— Не говори глупости, — поморщилась Кассандра. — Конечно же, можешь. А парик уже доставили тебе домой. Он такой огромный! Его пришлось на распорки поставить и сделать для него специальный ящик. И как ты это на голове носить будешь, не представляю!

— Но это очень дорого, госпожа, — промямлила Нефрет, которая поняла, что ее только что купили с потрохами. Причем даже не спрашивая, согласна ли она на это. У нее просто нет выбора. Теперь она собственность Госпожи, и этим все сказано.

— Пустое, — отмахнулась от нее Кассандра. — Ты меня тогда изрядно выручила, дорогуша, и я тебе очень благодарна. Вот и сейчас! У меня просто сердце разрывается, когда я думаю, что моя любимая сестра вынуждена есть хлеб с каменной крошкой, словно какая-то крестьянка. Ты ведь выручишь меня, когда я попрошу?

Немигающий, гадючий взгляд пронзил Нефрет насквозь, и ее непослушные губы сами ответили.

— Конечно, госпожа. Я сделаю все, что прикажете, госпожа.

— Вот и славно, — расплылась в милой улыбке Кассандра. — Наливай себе еще. Твой чай уже совсем остыл.

* * *

Полтора месяца спустя. г. Уасет, более известный как Фивы. Верхний Египет.

Нефрет безумно устала. От Пер-Рамзеса, где она оставила детей, до южной столицы без малого четыре недели пути. Обратный путь вдвое быстрее, ведь тогда корабль плывет по течению. Бесконечное однообразие Земли Возлюбленной и ее бесконечные же расстояния превратили эту дорогу в форменную муку. Сейчас идет время Перет, время всходов, и весь Египет покрыт ровной зеленью. Водяные колеса, столь частые на севере, южнее Мемфиса совсем не встречались, и это очень удивило Нефрет. Зрелище белоснежных городов и крошечных деревушек, усеявших берега Нила, было совершенно чудесным, но уже на третий день у нее от него сводило скулы. Она и не догадывалась, что Страна Возлюбленная настолько огромна. Она плывет уже целый месяц, а ни конца, ни краю ей не видно. А ведь Уасет — это вовсе не граница. Владения Великого дома простираются до второго порога Нила, а это еще один месяц пути.

— Богиня Нейт! Великая Мать! Неужто добралась я! — простонала бедняжка, когда перед ее глазами раскинулся чудовищно огромный город, который не мог быть ничем иным, кроме как великой столицей Уасет. Городом, где правят боги Мут, Хонсу и Амон. Тут живет ее сестра Ити, что вышла замуж за дворцового писца. Тут живут царские жены, покинувшие нездоровую Дельту вслед за своим супругом. Сюда переехал весь двор, на время превратив Пер-Рамзес из столицы мира в сонный пограничный город, пусть и невероятно большой. Двор оттуда уехал, и торговые обороты тоже понемногу переезжали в новый порт на Западе, Пер-Месу-Нейт. Он куда удобней для морских судов. Теперь им не нужно пробираться через мешанину мелеющих нильских рукавов и каналов. Теперь можно строить чудовищных размеров зерновозы, каких раньше никто не видел. Новый порт принимал абсолютно все.

— Готово, госпожа, — немногословный слуга, которого ей предоставила великая жрица, сделал приглашающий жест, и Нефрет, важно задрав нос, села в приготовленные для нее носилки.

— Мама! — думала Нефрет, мерно покачиваясь в трех локтях от земли. — Мне это снится! Это не со мной происходит! Я сейчас проснусь, и меня погонят палками, как блудную женщину. А потом поставят на площади, остригут волосы и забросают грязью. Мой отец будет опозорен…

Немудрено думать так той, кто всегда смотрел на знать снизу вверх. А теперь она сама знать. Титул Хенерет-несут, Та, что при царе, вознес ее над толпой. Платье из тончайшего льна с мелкой плиссировкой создали специально для нее искуснейшие мастерицы с Царскозятьевой улицы. В нем и впрямь не стыдно показаться даже во дворце. И таких платьев у нее теперь несколько. Ни парик, ни воротник-усех, ценой в небольшое состояние, ни золотые браслеты, ни эти злосчастные платья, ни даже носилки со слугами не стоили ее мужу ни драхмы. Все оплатила Госпожа. И всего-то нужно передать царице подарки от сестер да шепнуть несколько слов, которых не доверить папирусу. Ах да! Голубь взамен того, что прилетел в Энгоми. Она везет еще и голубя. Плевое дело, казалось бы. И если бы не ужасная даль, в которую ей пришлось тащиться, то Нефрет, пожалуй, даже обрадовалась бы таким переменам в своей жизни. Только вот отец, услышав про ее возвышение, и как оно состоялось, почему-то совсем не обрадовался. Он обнял ее на прощание и прошептал на ухо.

— Будь очень осторожна, девочка моя. Ты влезла в игры великих. Не переходи им дорогу, иначе будешь горько плакать над своей несчастной судьбой.

— Как будто у меня выбор был, — невесело сказала сама себе Нефртет, а потом спохватилась. — Да я же не знаю, где дом сестры!

— Не беспокойтесь, госпожа, — склонился старший из слуг. Тот самый, невозмутимый. — Мы знаем, куда идти. Осталось совсем недалеко.

Муж Ити, сестры Нефрет, служил в канцелярии градоначальника и имел свой дом в Фивах. Довольно неплохой дом, как заметила Нефрет, когда ее носилки остановились около потемневшей от времени двери. Носильщик замолотил в нее от всей души, а когда на улицу высунулась голова слуги, заявил.

— Госпожа Нефрет, сестра хозяйки. Вам сообщали.

— Ити! — закричала Нефрет.

— Сестра! — тоненькая женщина в простом парике смотрела на нее, закрыв обеими руками рот. — Глазам своим не верю! Нефрет! Пусть богиня Мут благословит этот день! Да как ты тут оказалась? Тебя ведь украли и увезли в неведомые края! И ты теперь такая… Такая… Откуда у тебя богатство взялось? Ты развелась, наконец, со своим каменщиком и вышла замуж за приличного человека?

— Вот только не начинай, — обняла ее Нефрет. — А то мы опять поругаемся, как тогда, в детстве, и тебе снова щеки расцарапаю.

— Не буду я с тобой ругаться, — грустно усмехнулась Ити, держа сестру за руки и не отрывая от нее глаз. — Да будь ты хоть женой разбойника из пустыни, мне все равно. Когда тебя украли, я каждую ночь плакала. Я прощения просила у Исиды за то, что ругалась с тобой. Тебя не стало, и я только тогда поняла, что ближе тебя у меня и не было никого. Я любые жертвы богам обещала, лишь бы ты вернулась.

— Вот я и вернулась, — снова обняла ее Нефрет.

— Но как ты смогла? — непонимающе посмотрела на нее Ити. — Я не видела маму с тех пор, как вышла замуж. А ты просто взяла и приехала? Мне передали письмо, да я не верила. Думала, это какая-то жестокая шутка. Нельзя просто взять и поехать куда хочешь. Это ведь… это ведь нельзя…

— Как я приехала? — усмехнулась Нефрет. — Да очень просто. Села на корабль и приплыла в Пер-Рамзес. Оставила детей маме, а потом приплыла сюда. Только не говори мне, что это невозможно. Я это и без тебя знаю. И вообще, ты когда-нибудь пригласишь меня в дом? Я ужасно устала. И мы обязательно с тобой поболтаем, моя хорошая. Мне столько нужно тебе всего рассказать…

* * *

Количество праздников в этой земле не поддается никакому осмыслению. Лаодике казалось, что они идут без остановки. И это действительно было так. Ее муж большую часть года переезжал из города в город, где непременно имелся какой-то свой бог и посвященные ему ритуалы. Но вот сейчас, в конце времени Перет, он оставался здесь, в Фивах. И все почему? Правильно. Великий день настал. Праздник Долины, когда бесконечные процессии жрецов тянутся из храма в храм. Они снова тащат на своих плечах священные ладьи со статуями великой троицы: Амона, его жены Мут и их сына Хонсу. Царская семья шествует из одного поминального храма в другой, отдавая дань памяти каждому из великих фараонов прошлого, а простой народ брал хлеб, пиво и брагу из фиников, и шел на могилы предков. Там крестьяне и горожане, что попроще, пили, гуляли и радовались, подкармливая заодно Ка усопшего и лаская его Ба добрыми воспоминаниями.

На сегодня празднества закончились, и Лаодика, которая хоть немного отвлеклась от тягучей скуки дворцовой жизни, рассеянно слушала игру на флейте, которой ее развлекала дочь знатнейшего жреца Амона. Заунывные звуки нагоняли на царицу невыносимую зевоту, но она держалась, как могла. Скоро ужин, а за ним — вечерние посиделки с царицами и непременные карты. Надо просто подождать.

— Пусть живет Хатхор, госпожа двух земель, — в ее покои вошел управляющий дворцом. — Некая дама по имени Нефрет утверждает, что царственная даровала ей титул Хенерет-несут, и просит принять ее.

— Зови ее, — оживилась Лаодика, раздраженно взмахнув рукой. Флейтистка, униженно склонившись, попятилась задом и шла так, пока не скрылась за дверью.

— Ого! — восхитилась царица, оборвав поток славословий, которые приготовила для нее Нефрет. — Вот это ты нарядилась!

— Должна соответствовать милости моей госпожи, — порозовела Нефрет. — Что, плохо? Да?

— Да нет, отличное платье, — одобрительно кивнула Лаодика. — И до чего воротник усех у тебя роскошный! Вот управляющий удивился-то. Он ведь тебя не знает. Ну, давай, рассказывай! Все сплетни, что скопились за год. И, смотри, ничего не пропусти!

Через полчаса, когда поток историй с блудными женами, не дождавшихся мужей-кентархов из дальнего плавания, иссяк, Лаодика встала и поманила Нефрет за собой.

— Пойдем, прогуляемся, — сказала она, оглядев служанок, столбами стоявших вдоль стен. — Ты теперь знатная дама, тебе дозволено сопровождать мою особу.

— Красиво как! — восхитилась Нефрет, когда они вышли из царских покоев прямо в сад, окружавший дворец.

— Это Шед, священное озеро, — Лаодика показала на Т-образный пруд, где плавало множество уток. — Он символизирует первозданные воды Нун, из которых вышло все живое. На его берегах мы проводим омовения и молитвы. — Тут она фыркнула не удержавшись. — А когда не проводим, то в нем выращивают рыбу и уток для царского стола.

Нефрет пожирала взглядом высаженные с идеальной точностью деревья, уходящие вдаль прямыми линиями. Акации, сикоморы, пальмы и даже какие-то неведомые растения, привезенные из страны Пунт. Множество маков и лотосов, васильков и ирисов радовали глаз яркими пятнами цветов. Тут и там стояли беседки, увитые виноградом, своими листьями укрывающим цариц от палящего солнца. В одну из них и вошла Лаодика, а за ней и Нефрет, следующая в шаге позади.

— Отстали, — с облегчением выдохнула Лаодика, увидев в отдалении свою свиту. — Следят за мной, змеюки. Ну, слушай! В Пер-Рамзесе Серапис набирает силу, но строить его храмы я больше не могу. Сын Ра запретил.

— Государь просил передать на этот случай, чтобы строили храмы Нейт, — выдохнула Нефрет. — Ее жрецы — ваши верные друзья, госпожа.

— Ага, — задумалась Лаодика. — Поняла. Слушай дальше. Среди жрецов Амона паника. Они проиграли северную столицу и теперь свирепствуют в других городах. Уже готовы тех, кто верит в Сераписа, объявить отступниками и грозят им самыми страшными карами. Имя Рамсеснахта больше не звучит нигде. Он притаился. Этот жрец опозорился перед самим фараоном, когда ближайшего к нему человека убило молнией. Он пока просто не знает, что делать. Но будь уверена, он что-нибудь придумает. Он хитрая сволочь. Через Фивы ходят караваны из Энгоми в Нубию. Мне докладывают, что у купцов появились какие-то дела со слугами Амона. Но что за дела, я не знаю. Пусть Кассандра проверит.

— Да, госпожа, все в точности передам, — продолжила Нефрет. — Государь попросил госпожу узнать, не отдаст ли сын Ра свою дочь от царицы Тити замуж за наследника Ила.

— Пойдем-ка еще погуляем, — задумалась царица. — А то эти гусыни сейчас подойдут и развесят уши. Дочь Тити, значит… Я сначала с ней самой поговорю. Они все трое так меня презирают, что даже немного любят. Они воюют только между собой, а меня в расчет не берут. Мой сын десятый в очереди на трон, я для них не опасна. Исида — великая царская супруга, но зато Тити — родная сестра своего мужа. Ее власть велика, и пока что она Исиду переигрывает.Все может получиться, если забросаю эту гадюку подарками.

— Еще государь просил передать, что готов выделить дополнительные средства для закупки зерна, — сказала Нефрет. — Если госпоже будет нужно сделать… дорогостоящие подарки некоторым вельможам или жрецам, она получит необходимые средства в золоте, серебре или тканях. Есть ароматные смолы, железо и медь. Никаких ограничений. Если понадобится, государь даст даже олово в слитках.

— Зачем ему это? — вскинула брови Лаодика. — В ваших землях неурожай?

— Нет, госпожа, — ответила Нефрет, — напротив. Очень много зерна везут с Сицилии и из Италии. И оно дешево.

— Вот даже как? — удивилась Лаодика. — Но ведь голода пока нет, и когда он будет, никто не знает. Он делает большие запасы. Но зачем их делать именно сейчас? Он ждет большую войну?

— Я и сама не знаю, — развела руками Нефрет. — Я всего лишь посланник, госпожа. Но он велел сказать, что это очень важно. И последнее. Его царственность передал еще одно сообщение. Про обещание, что давал вам когда-то. Сообщение странное, госпожа. В нем всего одно слово.

— Ну! — с жадным нетерпением посмотрела на нее Лаодика. — Говори! Да, говори же скорее! Что он передал?

— Красная, — чувствуя себя полной дурой, ответила Нефрет. Она ничего не могла понять.

— Вот, значит, как… — задумчиво пробормотала Лаодика, отвернувшись от Нефрет и рассеянно глядя куда-то вдаль. — Не белая, красная. Что же, это ожидаемо. Матушка была права. Пойдем-ка, Нефрет, в мои покои. Хочется в Козла перекинуться. С этими надутыми гордячками нормально не поиграешь, а я так по этой игре соскучилась.

— Как прикажет госпожа, — Нефрет склонила голову и покорно пошла за ней. В ее голове отчаянно билась мысль, которую она никак не могла поймать. Она словно дразнила ее, то давая себя схватить, то снова убегала, смеясь над глупой бабой.

— Белая… Красная… Белая… Красная… — одними губами шептала Нефрет, почти бездумно бросая карту за картой.

И тут, когда догадка пронзила ее, словно молния, она едва не вскрикнула от ужаса. Она поняла, от чего предостерегал ее многоопытный отец. Она все-таки влезла с головой в игры великих. Есть только одна вещь в Стране Возлюбленной, где сочетаются красный и белый цвет. И эта вещь называется па-схемти, двойная корона, венчающая голову сыновей Ра. Господин Моря только что ее устами пообещал своему племяннику Нижнее царство. И по какой-то непонятной причине мнения законного владельца этого самого царства он спрашивать не собирался.

— Четверых вам, гусыни! — завизжала счастливая Лаодика.

— Да, госпожа, — бездумно ответила Нефрет. — Как прикажет госпожа…

Ей уже было все равно.

Глава 19

Год 13 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Энгоми.

Глазурованный горшочек, стоявший рядом с печкой, наконец-то стал подавать признаки жизни и многообещающе пованивать. Мука, размешанная в теплой воде, ложечка меда и несколько немытых виноградин, безжалостно раздавленных во имя науки, наконец-то подружились, булькая мелкими пахучими пузырьками. Что именно меня сподвигло сделать хлебопекарные дрожжи, я уже и не помню. Жрал до этого тридцать лет пресную лепешку тире лаваш, и в ус не дул. А тут настоящего хлеба захотелось. И, как говорится, нет препятствий патриотам. Кто мне запретить может?

В первые три дня я с упоением наблюдал, как в горшке поднимается пена и бегут мелкие пузырьки, и как потом пошел сладковатый фруктовый запах. Я понемногу подливал теплую воду и добавлял муку, подкармливая растущие грибы, но потом завоняло так, что я едва не вылил эту дрянь. Впрочем, ученый во мне все-таки победил, и я продолжил кормить живность, которая завелась в горшке, пугая собственную прислугу. Та брезгливо зажимала нос, но вылить горшок не смела, получив самый недвусмысленный приказ. Дней через десять я дождался, когда резкий запах ацетона ушел полностью, а его место занял такой знакомый запах дрожжей. Да и само содержимое горшочка стало густым и тягучим, как домашняя сметана.

— Та-а-к! — с удовлетворением протянул я, повернувшись к собственной жене, относившейся к моим биологическим опытам с явным неодобрением. — Теперь нужно хлеб приготовить.

— Хлеб вот с этим, господин мой? — на всякий случай уточнила Креуса, глядя на чудо прогресса с нескрываемым отвращением. У нее уже прошел токсикоз, но к резким запахам она пока что относилась отрицательно.

— Большую ложку вот этого! — показал я на получившиеся дрожжи. — Размешиваешь в чаше теплой воды и добавляешь чашу муки. Оставляешь в теплом месте на полдня. Как начнет пованивать, значит, готово. Это называется опара. Добавляете ее на ночь в тесто и оставляете ждать. Только тряпицей накрыть не забудьте.

— Зачем ждать? — с тупым недоумением спросила Креуса. — Может, если оно вонять начнет, сразу выбросить? Зачем хорошее тесто портить?

— Надо, — с загадочным видом ответил я. — Когда тесто увеличится в размере вдвое, его нужно будет вымесить хорошенько и сделать из него шар. Потом еще раз поставить в горшок и снова ждать, когда увеличится.

— Да? Оно увеличится? — с сомнением посмотрела на меня Креуса, но больше ничего не сказала. — Хорошо, господин мой. Ты увидишь, что получится.

— Только ты кухарке не говори, что оно увеличится, — таинственным шепотом попросил я, и совершенно сбитая с толку Креуса взмахнула ресницами в знак понимания. Слов у нее в этот момент не нашлось.

Почему я так поступил? Потому что скучно у нас зимой. Я же говорил, чувство юмора у меня просто ураган. Комик столетия, блин.

Следующее утро ознаменовалось протяжным воплем, идущим с направления кухни. В нем отчетливо слышался смертельный ужас человека, увидевшего воплоти даймона Мормо, вылезающего из-под кровати. Ужас раненого охотника, на которого несется голодный лев. Ужас египетского крестьянина, напоровшегося на разъяренного гиппопотама… В общем, кухарка орала так, что я проснулся еще до рассвета.

— Видно, убежало все-таки тесто, — решил я, не найдя другой причины для столь бурного проявления эмоций. — У нас тут народ непривычен к тому, чтобы продукты питания своим ходом передвигались. Испугалась, бедная.

В Энгоми приличные люди ложатся рано, и рано же встают. Огромный дворец, занимающий теперь почти весь акрополь, просыпается с первыми лучами солнца, когда в его ворота везут дрова и продукты. Здесь обитает человек семьсот-восемьсот. Рабы, стража, некоторые вельможи, царская семья. У Кассандры, вся семья которой — две кошки, здесь имеются собственные покои. Она не хочет жить наособицу, считая моих детей своими.

Я вышел из спальни, приготовившись к обязательной пробежке, и приказал управляющему дворцом.

— Новый хлеб к обеду испечь! И булочки для госпожи Кассандры.

— Слушаюсь, господин, — поклонился тот.

Несколько часов воинских упражнений — штука, не только способствующая поддержанию хорошей физической формы, но и изрядно поднимающая аппетит. Потому-то я вошел в столовую, где уже собрались все мои близкие, и где был накрыт стол, в немалом предвкушении. Виновник торжества, пышный каравай, очень похожий на тот, что когда-то пекла моя бабушка, стоял на серебряном блюде прямо посередине стола. А вот когда виночерпий-ойнохоос разрезал его и подал мне, хорошее настроение улетучилось без следа.

— Первый блин комом, — расстроился, получив кусок непропеченного хлеба. — Вот ведь! Одно расстройство! Гадость какая-то вышла.

— Па, а что такое блин? — спросила Клеопатра, которая аккуратно обобрала сыроватые участки, а все остальное слопала с видимым удовольствием.

— Да так, штуковина одна, ничего сложного, — рассеянно ответил я, пробуя те куски, что все-таки пропеклись. — Стакан молока, стакан муки и яйцо. Взбиваешь, наливаешь тонким слоем на раскаленную сковородку и печешь пару минут. Можно в него завернуть что-нибудь, а можно медом намазать. Вкусно. Да, забыл! Нужно чуть маслица в тесто добавить, чтобы к сковороде не липло. А вот хлеб жалко! Надо было предупредить, чтобы сначала печь прокалили как следует.

Оглушительная, липкая тишина, воцарившаяся в столовой, выдернула меня из пучины нахлынувших воспоминаний. Я уж думал, что и не было ТОЙ жизни никогда. Я ведь даже сны про нее видеть перестал. А тут взял и вспомнил рецепт тонких блинчиков, которыми баловал себя иногда по-холостяцки.

— Что? — недоуменно посмотрел я в расширившиеся глаза собственной жены и в глаза Кассандры. Женщины начали переглядываться с самым растерянным видом.

— Да вот, господин мой, — выдавила из себя Креуса, — все пытаюсь вспомнить, когда же я так про свой женский долг забыла, что мой муж сам себе еду готовил. Нет на мне вины, я это точно знаю. Неужели тебя в походах такими яствами потчуют?

— Вот и мне стало интересно, — задумчиво протянула Кассандра, которая разрезала пышную булочку и намазала маслом. Вот булочки как раз пропеклись, они все же поменьше.

— Ну как? — жадно спросила Креуса, которая задумчиво жевала краюху.

— Наше бабье с ума сойдет от зависти, — заявила Кассандра. — Сода с уксусом тоже неплохо разрыхляют тесто, но тут ведь вкус какой.

— Действительно, — согласилась Креуса, намазав маслом вторую половинку и откусив. — Если добавить малость тертого миндаля… — и тут они с сестрой погрузились в кулинарные тонкости совершенно недоступного мне уровня.

— Соус Англез, — вспомнил вдруг я. — Мед, яичные желтки и сливки. Заварной крем. Есть некоторая заморочь при его приготовлении, слишком легко перегреть. Но результат того стоит. Эффективность моей внешней разведки вырастет кратно. Я уверен в том на все сто.

* * *

Что такое талант? Талант — это не поцелуй бога, вовсе нет. Это фанатичная увлеченность, помноженная на упорство и трудолюбие. Главное — это найти то, что человеку станет по-настоящему интересно. Вот мой сын помешан на разных военных машинах. Он ненавидит занятия со щитом, потому как еще довольно слаб. Да и конный лучник он пока что посредственный. Но вот среди артиллеристов равных ему нет. И в первую очередь потому, что количество подходов к баллисте и катапульте у него неограниченное, а число выданных шаров с огненной смесью равняется его успехам в науках. Я даже дышать в его сторону боюсь, видя, как оживает этот высокомерный и нелюдимый мизантроп, вставший на место командира расчета. Он просто изнутри светится, а на всех стрельбах показывает отличные результаты. Пожалуй, лучшие из всех.

Таким вот незатейливым способом Ил понемногу повышает свой авторитет в глазах эвпатридов и простых воинов. Все знают, как он свой трезубец получил. И если бы эта награда была незаслуженной, то мой наследник вызывал бы только жалость и презрение. Сейчас не девятнадцатый век, когда избалованные детишки ехали в действующие части для того, чтобы получить цацку на грудь и потом форсить перед телками на балах. Тут пока что нравы весьма суровы. Все до единого легаты вышли из рядовых воинов, а их сыновья стоят в пехотном строю и жрут кашу из общего котла.

Сегодня я решил побаловать сына и подарить ему новую игрушку. Чо-ко-ну, многозарядный китайский арбалет, рожденный каким-то бессмысленным гением. И вроде бы хорошая штука, но она ни разу не помогла Китаю отбиться от нападения кочевников. Скорострельность ее искупалась малой убойной силой. Монгольские и прочие лучники просто отъезжали немного подальше и засыпали китайскую пехоту стрелами с безопасного расстояния. В армии я эту штуковину вводить не стал, ее ведь даже использовать негде. Единственное применение для него — палить по толпе бродяг, не имеющих щитов, а такие у нас давно закончились. Впрочем, одно применение для него все-таки есть: ребенка порадовать. Вот, мой наследник, едва не визжа от восторга, дергает за рукоять, подавая из деревянного магазина стрелу за стрелой и пуская их в соломенную мишень. Неслыханная для наших времен скорострельность, чудовищная настолько, что даже Абарис, стоящий рядом со мной, задумчиво кусает длинный ус.

— Хорошая штуковина, государь, — прогудел, наконец, мой родственник, получивший высшее воинское звание — стратег.

— Игрушка, — презрительно махнул я рукой. — Пусть мальчишка развлечется. Куда ее применить-то?

— Ополчению из горожан раздавать, — сказал он, наконец. — С ней ведь даже ребенок справится. Правда, я и сам не понимаю, для чего ее раздавать нужно. Только если со стены бить в тех, кто на штурм пойдет. Но я пока даже представить не могу, кто в здравом уме на стены Энгоми полезет. Вокруг нас и армий таких нет. А в бою да, толку от нее немного. Свинцовая пуля куда сильнее и дальше бьет.

— Если сделать помощнее, тогда его можно против тяжелой пехоты использовать. Так ведь нет ее ни у кого, — сказал я и вдруг осекся. Кроме нас, тяжелая пехота есть у египтян. Элитные царские полки и шарданы в бронзовых доспехах. Но ведь мы с ними пока не воюем. Пока…

— На флот сгодится, — сказал после раздумья Абарис. — Там немногие со щитами воюют. Гребцов выбивать — самое милое дело. И купцы тоже возьмут.

— Подумаю, — сказал я, и Абарис, приложив руку к груди, ушел.

Раскрасневшийся Ил, сияющий улыбкой до ушей, подошел ко мне, сжимая самострел в руках. Он вытянулся и раздался в плечах, но все равно еще остается нескладным подростком, который растет подобно взрыву. То вытянется за лето как былинка, то потом начинает расти вширь, по несколько часов в день работая со щитом и мечом. Он явно хочет сказать что-то, даже рот открывает и закрывает снова, не решаясь начать.

— Говори уже, — не выдержал я. — Чего мнешься?

— Скажи, отец, — заявил он. — А ты можешь мне несколько мастеров дать?

— Зачем? — не понял я. — И каких мастеров?

— Разных, — порозовел сын. — Я бы кое-что поправил в баллистах наших. Станины трескаются быстро, дерево неудачное подобрано. И прицел они держат плохо. Я много стреляю, куда чаще остальных. Мне и видно больше. Для воинов орудия наши — это божий промысел. Они и помыслить не в состоянии, что там неверно что-то может быть. Для них сама мысль об этом кощунственна. А ведь мы молимся каждый день и обещаем богу, что будем улучшать сделанное нашими отцами. Ты вот сделал, а я улучшить хочу. Прости за дерзость, отец. И еще… Я сам научиться хочу. Своими руками чтобы… Не гневайся… дозволь!

— Ты уверен? — потрясенно смотрел я на него.

— Никто не узнает, клянусь, — от впился в меня умоляющим взглядом. — Я понимаю, что это позор великий для наследника. Но я ведь как лучше хочу. Я некоторые вещи вижу, а объяснить не могу. Самострел вот этот… Дрянь ведь, пустая забава, но если плечи лука побольше сделать, да на повозку его поставить, страшное оружие будет.

— Даже не знаю, — задумался я. — Обычная колесница такое точно не выдержит. Но если подумать… Ладно, сын! Ты получишь все, что захочешь. Мастеров, любое дерево, бронзу, железо. Делай то, что посчитаешь нужным.

— Спасибо!

Елки-палки! Да он же по-настоящему счастлив. Я ведь и не видел его таким никогда. До чего же я был слеп! Ведь у мальчишки заветная мечта была, а никто не хотел этого замечать. Он, зажатый в тисках условностей, неимоверно тяготится своей жизнью. С одной стороны мать, которая долго внушала ему, что он будущий повелитель мира и живой бог, а с другой стороны отец, давящий авторитетом так, что не вздохнуть. А ему просто нравятся машинки, как и многим пацанам. Только в отличие от девяноста девяти процентов его сверстников, у него есть выбор и почти безграничные возможности. Он ведь полнейший интроверт. Ему не нравится человеческое общество. Он устает от общения и долгих разговоров. Для таких, как он, увлечение, требующее тишины и сосредоточенности — лучший подарок.

Тамерлан знал кузнечное дело, Людовик XVI был одним из самых квалифицированных слесарей своего времени. Георг III прекрасно работал на токарном станке. Император Карл V изготавливал часы, а Генрих VIII, когда не рубил головы женам, делал неплохие украшения и писал песни, которые пошли в народ. Шведский король Карл XII разрабатывал новые разновидности мушкетов, а Фридрих Великий лично спроектировал свой дворец Сан-Суси. Про Петра и говорить нечего. Для нашего времени все это, конечно, нонсенс. Царь должен пить с вельможами, охотиться и воевать. Все остальное для него под запретом. Но ведь должен же быть какой-то выход.

— Никто не узнает, отец! — восторженным, щенячьи преданным взглядом смотрел на меня Ил. — Клянусь, я не опозорю тебя.

— Ты ведь жрец Бога-кузнеца, — с самым серьезным видом сказал я. — Как ты можешь отца опозорить! А Гефест у нас не только ремеслу покровительствует, но и мастерам, которые оружие делают. Любое оружие, сын.

— А когда это я жрецом успел стать? — раскрыл он рот.

— Да только что и стал, — стараясь не засмеяться, ответил я. — Я сам проведу посвящение. Вот пообедаем и пойдем в храм. Тот, что в нашем дворце еще при старом царе стоял. Твоя мастерская при нем будет.

Мы поскакали домой. Счастливый Ил даже песенку напевал, чего, положа руку на сердце, за ним отродясь не водилось. А вот я всерьез задумался о создании инженерных частей. Ведь даже у ассирийцев саперы были, а у нас это пока еще в зачатке. Ну чем я хуже… У меня вот и начальник подрастает.

По возвращении в собственный кабинет меня ждал сюрприз. Кассандра стояла у двери, проявляя непривычное для нее нетерпение. Она переминалась с ноги на ногу, расхаживая по немалой приемной, словно тигрица в клетке. Не помню ее такой. И Тарис не помнит. Он удивленно провожает ее взглядом, но не говорит ничего, снова погружаясь в гору бумаг, которые ему подтаскивали помощники из канцелярии.

— Проходи, сестрица, — махнул я рукой и прошел в рабочие покои. — У тебя очень задумчивый вид.

— Было о чем задуматься, — ответила та, усевшись передо мной.

В немалом кабинете распространился легкий, едва уловимый аромат. Розой пахнет. Надо же, у нас и парфюмерия на новый уровень выходит. Мой химик отдал низменную перегонку нефти подмастерьям, а сам экспериментирует со всевозможными лепестками и косточками. Он делает вытяжки, смешивает их с аравийскими смолами, создавая довольно устойчивые ароматы. И от них уже не хочется зажмуриться, как раньше, когда они били по носу, словно кувалдой. Женщины у нас начали пахнуть ненавязчиво, неуловимо и очень приятно. Син-аххэ-эриба, алкоголик-игроман из Вавилона понемногу становится весьма небедным человеком, попутно обогащая податями мою казну. А чтобы он и дальше оставался небедным, я его женил на одной не слишком молодой, не слишком красивой, но зато весьма ответственной женщине. Я-то сам ее никогда не видел. Но так Кассандра сказала, и у меня нет ни одной причины ей не доверять. После блинчиков с заварным кремом мой авторитет в ее глазах улетел куда-то в стратосферу.

— Рассказывай, — подбодрил ее я, видя, что она непривычно долго собирается с мыслями.

— Лаодика передала через Нефрет, — начала она, — что у наших купцов, которые идут через Египет к этому… озеру Чад за слоновой костью и золотом, появились какие-то дела с жрецами Амона. Мы подняли накладные в порту, но там нет никаких следов из Фив. Все как обычно. Или моя сестра ошибается, или занимаются они там совсем не торговлей.

— Ты считаешь, купили их? — задумался я.

— С потрохами, — поморщилась Кассандра. — И даже знаю почему.

— Креуса, — понимающе кивнул я. — Слишком хитрая, но не очень умная баба, переживающая за судьбу сына, разворошила осиное гнездо? Теперь кое-кто думает, что с моим наследником вести дела будет проще, чем со мной?

— Я совсем не это хотела сказать! — с ужасом посмотрела на меня Кассандра, побледнев как полотно. Она даже рот ладонями закрыла, сдерживая рвущийся наружу всхлип. — Но ты… в чем-то прав… Но не Креуса, нет! Она не виновата! Не тронь ее, молю! Ей ведь рожать со дня на день.

— Не трону, — поморщился я. — Она мать моих детей. Но если она еще раз проявит подобную глупость, я ее сошлю на острова. Навечно. И виновата в этом будешь ты, потому что не помешала ей вовремя.

— Я поняла, — прошептала бледными губами Кассандра. Она затараторила, как будто боясь, что я ее остановлю. — Я клянусь, она предана тебе. Она любит тебя всей душой… Просто ей страшно стало… Подумала, что ты ее сына ненавидишь, хочешь зятю трон отдать. А тот бы Ила со свету сжил. Ни к чему живой наследник ему. Это же как меч, занесенный над головой. Сестра моя ведь годами ложилась и вставала с этой мыслью, едва не рехнулась от страха за сына. У какой матери сердце выдержит, когда ее дитя лютая смерть ждет. Но теперь она поняла все. Я Великой Матерью клянусь. Я ведь знаю, о чем она богиню молит. Она плачет и прощения просит у нее за глупость свою. Прости ее.

— Я ее уже почти простил, — кивнул я. — И даже другую жену не взял, как видишь. Только вот теперь сделай так, чтобы она сама разгребла то, что натворила. Это ей уроком будет.

— В грязи ее измазать хочешь? — совершенно серьезным взглядом посмотрела на меня Кассандра, которая уже пришла в себя.

— В крови, — уточнил я.

— Имеешь полное право, государь, — склонила голову Кассандра. — Так у нее все пути назад отрезаны будут. Ты ее единственной опорой станешь.

Робкий стук в дверь прервал наш разговор. Было только одно дело, которого я ждал с нетерпением. И это точно не роды моей жены. Рожала она куда чаще, чем я получал телеграммы с Сицилии.

— Сообщение из Сиракуз получено, государь! — немало удивленный Тарис протянул мне бумагу, на которой было написано два слова: «проверка связи».

Он, дитя своего времени, не успел еще закоснеть, смолоду впитывая новое, но даже ему происходящее казалось чудом. Световой телеграф, который давно работал на Кипре, дотянулся аж до самой Сикании. Безумно дорогая затея, которая сопровождалась кучей ошибок и пустых расходов, наконец-то заработала на полную мощь. Станции пришлось ставить чаще, но все равно, серьезные морские проливы световой луч мог перебить разве что случайно. Кое-какие уже построенные башни пришлось переделать в маяки, потому как толку от них не было никакого. А несколько протяженных морских участков все равно приходится закрывать с помощью маленьких юрких корабликов.

Ионийские острова я попросту выкупил у Одиссея за символическую цену. Буйная знать Закинфа попробовала было возмутиться, но наместник Пилоса, сиятельный Муваса, мающийся от безделья, посетил острова с дружеским визитом, в ходе которого разъяснил непонятливым значение слова децимация, казнив каждого десятого. Надо ли объяснять, что вся элита острова и оказалась этим самым каждым десятым. В общем, теперь у меня там тишина, покой и телеграфная станция. После некоторого размышления от башен в Италии и на южном берегу Малой Азии мы отказались, посылая патрульные кораблики прямо с Закинфа в Сиракузы, и с Родоса на Кипр. По времени почти то же самое, но намного дешевле.

— Восемь дней, — задумчиво пробарабанил я по столу, — слишком долго!

— Так ведь морем только от Закинфа до Сикании добрых три дня, государь, — непонимающе посмотрел на меня Тарис. — А если вдоль итальянского берега идти, то и все пять. Да от Крита до Родоса плыть нужно. И от берегов Родоса до Кипра тоже… Там далеко слишком, луч не берет. Быстрее никак, государь. Я, руку на сердце положа, и в восемь дней с трудом верю.

— И это летом, — поморщился я. — Зимой, когда море закрыто, мы вообще без связи будем. Плохо.

Тарис ничего не сказал, представляя из себя аллегорию понятия «Зажрался». В смысле, это я зажрался. Тут еще десять лет назад Италия островом считалась, а про путешествия туда песни складывали, все до одной переполненные немыслимым, хвастливым враньем. А тут эти восемь дней.

— Ладно, — вздохнул я. — Пошли Коросу сообщение: «прием подтверждаю».

— Слушаюсь, — кивнул мой секретарь. — Тут, государь, новость одна есть, не слишком приятная.

— Какая? — поднял я на него тяжелый взгляд, поняв вдруг, что они с Кассандрой идут нос к носу.

— Да убить тебя хотят, — взгляд Тариса был ясен и светел, как майское утро. — Я прошу прощения за дерзость, но тут в головах некоторых людишек сомнения поселились. А людишки эти с египетским берегом дела ведут, с Сидоном и Библом. Видно, решили они, что нет согласия в царской семье. А раз так, то почему бы молодого наследника на престол не возвести. С ним-то куда как легче договориться будет, чем с тобой. Считают, что смогут по своей воле молодым царем вертеть.

— Купцы? — поморщился я, и Кассандра даже наклонилась вперед, жадно впитывая каждое слово.

— И купцы тоже, — кивнул Тарис. — Думается мне, там куда дальше нити тянутся. На самый юг. Только доказательств у меня пока нет.

— Доказательства найдем. Говори, — кивнул я, понимая, что не имея плана этот парень ко мне ни за что не пришел бы. И я не ошибся. План у него был, правда, довольно неоднозначный.

— Толковый парень, — благосклонно кивнула тяжелой прической Кассандра, когда Тарис вышел. — И план его весьма хорош. Только мы его малость переделаем, чтобы сестра моя на себя весь удар приняла.

— Да, подумай, как лучше поступить, — кивнул я. — Повитухи говорят, Креусе недолго ходить осталось, вот-вот родит. Ты пока ее не беспокой. Тарис начнет, а потом ее подключим.

— Он лучший из всех, кого ты для Клеопатры приберег, — хмыкнула вдруг Кассандра. — Да и Креусе он тоже больше остальных нравится. Хороший зять получится. Он не будет на власть ее сына покушаться, но станет ему верным помощником. А с такой женой сможет собственное мнение иметь, и сумеет на своем решении настоять. Когда о помолвке объявишь? Я предлагаю сразу, как только с заговором разберемся.

— Да… ты… — поперхнулся я. — Да ты с чего это взяла?

Она не удостоила меня ответом, загадочно улыбнувшись. Урожденные царевны, они такие, пуля мимо не пролетит. М-да… А ведь все равно, иметь две спецслужбы куда лучше, чем одну, и даже денег не жалко почти. Я ведь знал, что по мою душу снова придут. В этой эпохе легко делают из царей богов, и так же легко их режут. А я не хочу, чтобы меня резали. Уж очень еще пожить хочется. Мне ведь около тридцати. Я молод, силен и пока что не выполнил того, для чего меня забросила сюда судьба-злодейка. Я еще не спас этот несчастный мир.

Глава 20

Виноватый вид и тоска во взоре — верный признак того, что моя жена снова родила дочь. Можно даже пеленки не разворачивать, и так все понятно. Креуса только что покормила ребенка и попыталась встать, когда я вошел.Остановил ее и сел рядом. Она смотрит в сторону, отодвинув малышку, которая уже явно наелась и теперь довольно посапывает. Служанки, выстроившиеся вдоль стены, напряглись, и мне на секунду показалось, что их уши вытянулись, как у ослов. Им страсть как хочется услышать, что я сейчас скажу, чтобы потом разнести сплетни по всему базару.

— Ты родила мне здоровую дочь, царица, — торжественно сказал я. — Ты снова сделала меня счастливым. Я приготовил тебе роскошный подарок за это.

— Благодарю тебя, господин мой, — с каменным лицом произнесла Креуса. — Я счастлива, что смогла угодить тебе. Все вон! Заберите царевну. Гания, встань у двери.

Понятно, не хочет, чтобы служанки ее слабость видели. Да, так и есть. Как только все вышли, а у двери встала верная, как собака, привезенная еще из Трои служанка, она сломалась. Задрожали губы, глаза налились слезами, и она зарыдала в голос, уткнувшись в подушку. Плечи моей жены вздрагивают, а вместо слов я слышу только сдавленные всхлипы. Поглаживаю ее, но это не помогает. Она уже ревет в голос.

— Ну, чего ты… — глажу ее, но все становится только хуже.

Вот не умею я плачущих женщин успокаивать, хоть убей. Да и не принято это здесь. Бабские слезы почитаются за блажь, на которую никакого внимания обращать не стоит.

— Чего я? — прорыдала Креуса. — Еще спрашиваешь? Меня сама богиня благословила таким мужем, а я ему еще одного сына родить не могу! Только девки, пропади они пропадом… Да за что мне это? Разве мои жертвы были скупы? Моя матушка отцу могучих воинов родила, как на подбор все. А я… А я… Дура набитая! Урод среди людей! Видно, карает меня Великая Мать за то, что клятву верности тебе нарушила. Сомневаться в тебе посмела. Подумала, что ты свое дитя ненавидишь. За это наказание мне богиня шлет. За то, что долг свой забыла.

— Так искупи свою вину, — ответил я, продолжая гладить ее трясущиеся в рыданиях плечи. — И тогда ты узнаешь, почему рожаешь одних девчонок. После этого не будет на тебе вины. Я обещаю. Мы превратим твою ошибку в нашу общую победу.

— Как? — жадно впилась она в меня заплаканными глазами. — Как ее искупить?

— Тебе отдыхать нужно, — я поцеловал ее мокрые щеки и поднялся. — Три дня не вставать. Лед на живот. Пусть из харчевни привезут. У них есть, я точно знаю. Когда на ноги встанешь, тебе Кассандра растолкует, что к чему. Как все исполнишь, богиня простит твою вину. Все будет как прежде. Я обещаю.

— Все сделаю! Клянусь! Не могу больше жить так! — Креуса, словно побитая собака, ловит мой взгляд и покрывает поцелуями руку. При этом сдавила мне запястье так, что оно того и гляди, посинеет.

— Я имя для дочери придумал. Арсиноя. Как тебе? — бросил я, уходя, и она равнодушно кивнула. Ей и впрямь все равно. Она, как и многие здесь, считает девочек лишь обузой для семьи.

— Как бы ей попонятней про Х и Y хромосомы объяснить? — задался я непростым вопросом, шагая в сторону конюшни. — Ведь совсем изведет себя дурная баба. Запуталась вконец, выбирая между мужем и сыном. Да и я тоже хорош, любящую женщину до такого состояния сумел довести. Когда сына к деду посылал, мог бы догадаться, о чем она в первую очередь подумает. Тут ведь не средневековая Европа. Нет здесь обычая принцев в семьях бедных родственников воспитывать. Вот она и надумала себе невесть чего. Да что ж у меня не ладится с женами? И тут и там. Они меня не понимают, а я не понимаю их…

Уже через час я стоял на берегу нового водохранилища, выкопанного в двух сотнях шагов от нашей единственной реки. Удобное местечко. Глубокая котловина, которую очистили от кустов и деревьев, укрепили берега и превратили в небольшой пруд. Этот пруд невелик, но довольно глубок. Его специально сделали таким, иначе будет высыхать за лето. От реки он отделяется небольшой плотиной. Ее открыли зимой, когда каждая речка-переплюйка в этой части света превращается в бурный, порой даже грозный поток. Вот и Педиеос наш, который летом пересыхает до того, что вода в нем едва прикрывает колени, становится настоящей, внушающей почтение рекой. И самое поганое, что драгоценная влага уходит при этом в море безо всякой пользы. Безумное расточительство для нашего климата. Этому пруду уже пара лет. Мы постепенно смогли перенаправить часть воды, заполнив его чашу. И там уже успели завестись лягушки, кувшинки и прочая речная зелень. Лягушек этих жрали невесть откуда взявшиеся аисты, оглашающие жидкие еще камыши сухим, трескучим клекотом.

— Ну, показывайте! — скомандовал я, мечтая увидеть самую дорогую рыбу на свете. И это точно не голубой тунец для японского ресторана. Это самый обычный сазан размером с ладошку, в количестве двадцати штук в двух горшках. Все, что доехало сюда прямиком из Дона и теперь обойдется мне в приличную сумму серебром. Куда больше своего веса.

— Как вы это сделали? — спросил я сияющего Рапану, люди которого везли сюда разную рыбу каждый год, и почти все время это либо было не то, что нужно, либо она не доезжала сюда вовсе.

— Воду часто в пифосах меняли, государь, — ответил Рапану. — И кормить перестали. Поняли, что если поест рыба, а потом погадит, то тут же ей и конец. Гнилая вода становится.

— Ну, сейчас уже можно, — задумчиво ответил я, высыпая в кувшин горстку запаренного дробленого ячменя. — Вон как проголодались, бедные.

Сазанчики смели угощение за пару секунд и жадно вытянутыми над водой губами намекали на продолжение банкета. Я бросил им еще горсть каши, а потом еще.

— Выливайте один, — скомандовал я. — А второй в большом водохранилище выльете, прямо у кузни.

Счастливые рыбки, измученные дорогой, попав в воду, тут же исчезли в мутной глубине пруда. Не один год пройдет, пока начнем в товарных количествах карпа получать, но лиха беда начало. Таких прудов на Кипре можно сотни накопать, а потом наполнить их за зиму, перенаправив туда воду мелких речушек. Какая-никакая, а подмога крестьянам, которые отродясь речной рыбы не ели. Да и неудивительно, ведь ее тут нет. Большая часть рек летом пересыхает полностью. Иногда в их устьях ловят кефаль, но эта рыба сюда с моря заходит. А в Египте в прудах и в каналах нильскую тиляпию разводят. Неубиваемая рыба, в любой воде живет.

— С удочкой охота посидеть, — почему-то подумалось мне. — И посижу потом. Правда, снасти тут… Хм… Буду просто скучать пока. События вот-вот понесутся вскачь, и моя роль во всем этом безобразии — статист. Очень странно чувствую себя, впервые в новой жизни отдав поводья своей судьбы в руки посторонних людей. Ну, да ничего… Справятся, не дураки.

* * *

Две недели спустя.

Почтенный купец Ахирам напевал что-то на языке ханаанеев, пребывая в наилучшем настроении. Разве есть ощущение приятней, когда ты и так довольно богат, но совсем скоро станешь богат несметно? Нет, это самое острое, самое волнующее чувство, равному которому нет. Даже скачки не могут дать такого всплеска эмоций, не говоря уже о бабах…

— Баба! — задумался вдруг Ахирам. — Новую наложницу позвать, что ли?

Он уже брал ее сегодня утром, вконец измучив юную совсем девчушку, но сейчас опять ощущает прилив сил, да такой, что нужно снова опорожнить чресла, до предела заполненные семенем. Он словно летает, залитый хмельным предвкушением. Хитер великий жрец в Фивах. Хитер, как сто цариц, непрерывно плетущих заговоры в тишине дворцов. Это он пообещал почтенному торговцу столько, что ему и во сне присниться не могло. И после этих обещаний царь Эней, благодетель, поднявший его почти что из нищеты, показался ему алчным вором, обирающим догола бедного купца.

— Это я путь к Великому озеру нашел! — твердил себе Ахирам. — Я с ливийцами договорился! Я своей шкурой рискую, когда через дикие места иду! За что с меня брать столько? Вот в Фивах пополам пошлину срезали. А тут я ее целиком показываю. Хи-хи-хи! Дурни. И не догадаются нипочем, что мое добро там теперь сложено. А если я останусь единственным тамкаром, который с Черной Землей дела ведет, то…

Тут Ахирам даже задохнулся, представив ревущий поток золота, что течет в его сундуки. Что в сравнении с этим жизнь царя? Сколько их гибнет от рук разгневанных вельмож? Да великое множество. Долго правят только те, кто угоден лучшим людям своей земли. А царь Эней, хоть и велик, но крут не в меру. Не дает развернуться по-настоящему. Сущие крохи оставляет купцам. Все под себя подмял: железо, медь, землю, пурпур, рыбу… Кое-кто из знати тоже злобится. Земли дает мало совсем, да еще и в пользование. Ее даже детям не предать, службы требует, как от черни. И остались бы мечты Ахирама лишь мечтами, но шепнул ему достопочтенный слуга Амона, что еще один человек в Энгоми есть, который большего хочет. И что этот человек на все готов, чтобы в самые небеса взлететь. И он слово заветное сказал, с которым к этому человеку подойти можно. И когда узнал Ахирам, кто этот человек, то понял, что вот оно, счастье-то. Все у них сладится!

— Хозяин, гость к тебе, — в комнату сунул нос слуга. — Господин Хрисагон.

— Зови! — торопливо поднялся с места купец.

Мысли про наложницу исчезли из его головы, словно и не было их никогда. Ахирам разглядывал фигуру легендарного эвпатрида, магистра пехоты, подчинившего треть Сикании и восточные земли от Алалаха до самого Арвада, и проникался всё большей уверенностью. От Хрисагона исходит такая скрытая сила, что у купца даже мурашки по спине пробежали. Он едва хребет не согнул по привычке, как пристало сделать торговцу перед знатным воином. Хотя… какой это знатный воин. Рыбак он бывший, которого воля государя подняла на самый верх. И не воины они сейчас, а солдаты. Странное слово, а прижилось вмиг, потому как прямо в точку оно. Воин — это из потомственной знати человек, со своей землей и слугами. Даже бедный воин, который одно копье имеет и за господином идет, куда выше торговца стоит. А царская солдатня — это нищеброды, набранные из пастухов Арцавы и с ахейских островов. Они ничего своего не имеют, кроме царского жалования. Им землю после выслуги дают, через пятнадцать лет. Ни один еще не получил ее, кроме тех, кто награды имеет и по ранению отставлен. Не вышел еще положенный срок.

— Благородный Хрисагон! — Ахирам раскинул руки и улыбнулся так широко, как только сумел.

— Почтенный Ахирам, — обнял его в ответ Хрисагон. — Как твое здоровье? Как твои жены? Как сыновья? Как красавицы дочери?

— Слава богам! — погладил завитую бороду купец. — Слава богам! Гермес не оставляет меня своей милостью. Вина?

— Не откажусь, — не стал чиниться Хрисагон.

Ахирам хлопнул в ладоши, и уже через мгновение на столе появился кувшин вина и нарезанный кубиками сыр, надетый на шпажки. Еще одна чудная мода, пришедшая с царской горы. Хрисагон осушил кубок в три глотка, крякнул, вытер короткую уставную бородку и бросил в рот закуску.

— Доброе вино, — сказал.

— Хиос, — ответил Ахирам. — Царские виноградники. Басилея тамошнего за морской разбой на крест вздели, а земли его отписали на дворец. На Хиосе, оказывается, отменный виноград вызревает. Кто бы знал!

— Да, — кивнул Хрисагон. — Государю столько известно, сколько никому из людей.

— Так что, может, остановимся? — тонко усмехнулся Ахирам. — Разойдемся по домам и сделаем вид, что ничего не было?

— Вот еще, — фыркнул Хрисагон. — У меня пять десятков верных людей только и ждут. Каждому надел лучшей земли обещан, три семьи рабов и по кошелю золота. Народ отчаянный. Они еще не знают, на кого пойдут, но поверь, за такую награду эти парни даже Великую Мать скопом попользуют, а потом зарежут.

— Плохие ты вещи говоришь, благородный Хрисагон, — побледнел Ахирам и в испуге схватился за связку амулетов, что болталась у него на шее.

— А ты не бойся, купец, — жутким взглядом душегуба посмотрел на него магистр. — Боги тоже смертны. От железа они не хуже простого человека умирают. Ты уже придумал, как тайком во дворец пробраться?

— Тебя и твоих людей впустят, — ответил Ахирам. — Во дворце уже договорились.

— Кто еще в деле? — жестко взглянул на него Хрисагон.

— Тебе не нужно этого знать, — попробовал было увильнуть купец, но и сам не понял, как начал задыхаться. Хрисагон неуловимым движением притянул его к себе, каким-то странным образом скрутив ворот рубахи. Ткань затрещала, в глазах почтенного купца зароились кровавые мухи, а горло загорелось огнем. Вдруг Хрисагон его отпустил и почти что спокойно сказал.

— Не играй со мной, лавочник. Я тебя насквозь вижу. Думаешь попользоваться мной, как портовой шлюхой? Не выйдет. У меня будут условия.

— Какие? — прохрипел Ахирам, потирая шею. — Мы же договорились о деньгах и звании стратега. Чего тебе еще нужно?

— Этого мало, — отрезал Хрисагон. — Я хочу получить не только армию. Я хочу девчонку Клеопатру в жены и титул Архепромахос. И чтобы никто, даже сам царь, не мог сместить меня.

— Защитник государства? — задумчиво посмотрел на него Ахирам. — Надо поговорить с людьми…

— С какими людьми? — впился в него взглядом Хрисагон. — Кто еще в деле? Говори, или я тебе кишки выпущу. Я не пойду на копья дворцовой стражи вслепую. Да, великий человек на юге знает тебя, но этого мало. Твое слово, купец, стоит не больше, чем пердеж шелудивого осла. Я с места не сдвинусь, пока не узнаю, с кем имею дело. А сами вы не сможете ничего. У вас кишка тонка такого воина завалить.

— Царица Креуса в деле, — неохотно ответил купец. — Ну что, полегчало тебе?

— Немного, — потер подбородок Хрисагон. — Это уже на что-то похоже. Я в жизни не поверил бы, что ты один такое решился. У тебя же сердце оленя, как и у всех вас, купчишек. Только не пойму я, для чего ей это. И как ты вышел на саму госпожу?

— Мы с диойкетом Акамантом общаемся близко, — признался купец. — Он кое-какие дела мои кроет… Ну, ты и сам понял, не маленький. Царица как-то с ним разговор завела. Так, мол и так. Жизнь у нашего государя тяжелая. Вдруг корабль утонет, или стрела шальная прилетит. За кого, мол, ты будешь тогда, почтенный Акамант. Под тобой писцы дворцовые, рудники и царские земли. Поддержи юного наследника и будешь вознагражден так, как тебе и не снилось.

— Ну и что? — наморщил лоб Хрисагон. — У государя и впрямь жизнь такая. Боится баба за сына.

— Ты в столице совсем недавно, — с сожалением посмотрел на него купец, — а потому не все понимаешь, благородный. У государыни нашей с мужем размолвка случилась, давно уже. Они ведь не спали даже, а наследник во Фракии баранов пас, как последний босяк. Слухи по дворцу ходили, что Илу трона не видать, а царицей Клеопатра станет. Мужа только ей найдут с железными яйцами, да и все. Так что не просто так этот разговор случился. Верных людей царица ищет. Хочет сына на трон посадить.

— Во-о-т оно ка-а-к! — протянул Хрисагон. — Так ведь она только что родила.

— Люди из дворца говорят, игра это, — понимающе усмехнулся купец. — Не хочет наш царь показать, что в его семье прогнило все. Долго ли бабе дитя заделать?

— Ну а ты зачем диойкету сдался? — не мог понять Хрисагон.

— А затем, — поджал губы купец, — что за мной заморское золото стоит. Через меня платят и тебе, и людям твоим. А если не секрет, благородный… Ты-то как с египтянами сошелся? Где ты, и где они. Давай уж откровенность за откровенность. Мы с тобой вместе на это дело идем.

— У меня на Сикании дела с сидонскими купцами были, — неохотно ответил Хрисагон. — А государь меня оттуда убрал. Я много тогда потерял, никаким жалованием тех потерь не перекрыть. А потом один из тех купцов меня здесь нашел и подарок передал. Ну, ты понял, от кого. А потом еще передал. А потом еще.

— Да, — удовлетворенно кивнул купец. — С этим человеком можно вести дела. Он воистину велик. И не мелочится, когда чего-то хочет.

— Раз уж мы о жрецах заговорили, — зыркнул Хрисагон. — Безымянные с кем? Они большая сила.

— Госпожа Кассандра царице сестра родная, — усмехнулся купец. — Сам думай, с кем она.

— А стража дворцовая? — не унимался Хрисагон.

— Караул ночью два десятка, остальные спать будут, — пояснил купец. — Те, кто на воротах, уже куплены. Они вас пропустят, а казарму запрут. Вы остальных порубите, а тех, кто спит, сожжете.

— Уличная стража? — кусал ус Хрисагон.

— Побежит пожар в Мокром переулке тушить, — весело оскалился Ахирам. — Это ведь будет Тариса дом. Этот пес туда всех пинками сгонит, не захочет добра лишиться.

— Вроде все ровно выходит, — неуверенно протянул Хрисагон, не зная, к чему бы еще придраться. Получалось, что придраться не к чему.

— Говорю тебе, дело верное, — жарко зашептал Ахирам.

— Я хочу с царицей увидеться, — решительно заявил Хрисагон. — Пусть сама мне все скажет, и дочь в жены пообещает. Без этого я даже пальцем не пошевельну.

— Хорошо, — кивнул Ахирам после недолгого раздумья. — Это разумное желание. Ты ее увидишь. Но у меня есть требование. Твои люди должны умереть. Все до единого.

— Договорились, — усмехнулся Хрисагон. — Их награда мне пойдет. Но раз так, то и меня еще одно требование будет. Голова Абариса.

— Это ты сам на будущее с царицей договаривайся, — поднял перед собой ладони купец. — Большая война на носу. Государь ведь наш от рук проклятых мятежников-троянцев умрет. Там у него после прошлого раза много кровников осталось. За его смерть мстить придется. Не время войско шатать.

— Да, раз так, убивать Абариса не ко времени, — поморщился Хрисагон. — Пусть поживет пока, сволочь. Когда я царицу увижу?

— Пару дней дай мне, я все устрою, — уверил его купец Ахирам. — Ты не один такой умный. Много людей нас поддержать хотят, и все желают государыню увидеть. Царь наш на неделю в горы Троодоса уедет. Там на медном руднике какую-то новую печь сложили. Жди, магистр. Тебя позовут.

Глава 21

Год 13 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. г. Уасет. Верхний Египет.

Рамзес упивался унижением этого человека. Тот, кто совсем недавно собирал вокруг себя недовольных жрецов из знатнейших семей, теперь покорно лежал на полу, вытянув вперед руки. Так обычно лежат гребцы царского корабля, когда государь шествует рядом. Людям высокого статуса фараон подавал знак, что можно ограничиться глубоким поклоном. Сегодня он делать этого не стал, что на языке дворца означало глубочайшую степень презрения к собеседнику.

— Мое величество ждет объяснений, Рамсенахт, — произнес он, когда униженный жрец произнес все положенные славословия, лежа на полу. — Почему в Пер-Рамзесе не утихает возмущение? Почему люди перестали нести жертвы в храм Амона? Почему градоначальник пишет мне, что скоро служители этого храма будут голодать? Или же им придется есть то зерно, что было приготовлено на продажу. Люди отворачиваются от слуг Амона, как от святотатцев. Ты моя правая рука. Я поручил тебе заменять мою особу в ежедневных делах. Так-то ты справляешься с ними?

— Это какое-то злое колдовство, о сын Ра, — выдавил из себя Рамсеснахт. — Промысел чужеземного демона убил настоятеля столичного храма. Нужно покарать виновных.

— Ну и как ты хочешь это сделать? — с насмешкой в голосе спросил фараон. — Люди узрели чудо, и теперь они верят в нового бога. Может быть, ты выйдешь к ним сам и переубедишь их? Кстати, почему ты не сделал этого раньше? Ведь царица Нейт-Амон предлагала тебе это. Ты струсил, Рамсеснахт? Или твоей учености недостаточно, чтобы посрамить в споре этих жрецов?

— Простые люди увидели бы это, господин. Они сделали бы неверные выводы. Спор со слугами Сераписа поднял бы их до моего уровня. А это слишком большой подарок этим негодяям, — ответил жрец, сгорающий от стыда. Его позор видят писцы из царской канцелярии, сидящие тут же с каменными лицами. Они разнесут эту весть по всему дворцу.

— Ну теперь-то, конечно, — тонко усмехнулся Рамзес, — никто ничего не видит. Зато я кое-что вижу. Мои собственные слуги опозорили меня, первого жреца Амона, потому что были слишком высокомерны.

— Я все исправлю, господин, — ответил Рамсеснахт. — Солнце Амона-Ра вновь воссияет на Пер-Рамзесом.

— Когда оно воссияет? — едва пряча усмешку, спросил Рамзес.

— Не успеет Нил вернуться в свои берега после разлива, — торопливо ответил Рамсеснахт. — Я клянусь в этом.

— Ты можешь идти, — бросил фараон, и второй жрец солнечного бога, не смея выпрямиться, попятился в сторону двери.

Рамзес резко встал и пошел по коридору дворца, заставив перепуганную свиту спешно догонять его и, толкаясь, выстраиваться в должном порядке. Он шел на женскую половину. Шел, не замечая росписей, на которых обустроивший это место Аменхотеп III разит с колесницы крошечных врагов. Эта резиденция не идет ни в какое сравнение с грандиозным дворцовым комплексом в Пер-Рамзесе и, положа руку на сердце, Рамзесу изрядно надоело фиванское захолустье, в котором он живет только для того, чтобы обуздать обнаглевших жрецов. Ведь это именно они хозяева юга, а вовсе не он. Он едва-едва расставил своих людей на ключевые посты, сменив и казначея храма, и жреца, занимавшего должность Ими-р пер эн Амун, Управитель Дома Амона. Теперь богатства храма под его полным контролем, а потому незачем больше ютиться в старом пыльном дворце. А теперь, когда Рамсеснахт растоптан, так и вовсе…

— Все вон! — обронил он, и служанки его четвертой жены прыснули в стороны, словно мыши, увидев голодного кота.

— Господин мой! Прости, меня не предупредили… — сдавленно произнесла Лаодика, из ослабевших рук которой от неожиданности выпали карты. Пасьянс так и остался неразложенным.

— Нейт-Амон, — подошел к ней Рамзес, разглядывая идеально правильные черты ее лица, искаженные испугом. Этого он, собственно, и добивался. Не дать ей времени подумать над ответом.

— Да, господин мой, — царица пыталась собраться с мыслями, но не могла. Она ничего не понимала. Визит сына Ра никогда не бывает случайным. К нему готовятся долго и тщательно.

— Как он это сделал? — в лоб спросил ее Рамзес, сверля пристальным взглядом.

— Я должна сейчас спросить тебя, о чем ты говоришь, — усмехнулась вдруг Лаодика, — а потом глупо похлопать ресницами. Но я этого делать не стану. Мой ответ таков: я понятия не имею. Кто-то говорит, что Эней сын Морского бога от смертной женщины. А кто-то — что он и есть сам бог Серапис. Точнее, его Сехем, земное отражение жизненной силы. Или же одна из его десяти Ба. Жрецы еще спорят об этом.

— Если это так, то это многое объясняет, — Рамзес уселся на стул и молча показал жене на кувшин с вином. Лаодика торопливо налила ему чашу и поднесла с поклоном.

— Хорошее вино, — крякнул Рамзес в немалом удивлении. — Оттуда привезли тебе?

— Да, мой господин, — кивнула Лаодика. — Это вино из царских виноградников, откуда-то с островов. Я прикажу, чтобы сюда доставили еще полсотни кувшинов. Специально для тебя.

— Сюда их везти не нужно, — покачал головой Рамзес. — Наши дела здесь закончены. Мы уезжаем домой, в Пер-Рамзес. Мне безумно надоело это сонное захолустье. Кстати, напиши ему. Я даю свое согласие на брак моей дочери с его сыном. Я ведь понимаю, что это не сама Тити до этого додумалась. Наша дочь Хенут-Тауи еще мала. Она выйдет замуж, когда достигнет положенных лет.

* * *

В то же самое время. Энгоми.

Царский дворец — место, куда ходят или по приглашению, или по делам службы. И никак иначе. Но вот сегодня приглашенных что-то уж слишком много. Хрисагон, шагая по улице Процессий, видит множество знакомых лиц. Купцы, парочка трибунов из старых, дворцовые чинуши, тоже все больше из тех, что служили еще покойному царю. Все эти люди ехали на своих колясках либо во дворец, либо из дворца, делая вид, что чрезвычайно озабочены государственными вопросами, а на самом деле жадно сверлили взглядом всех, кого встречали по дороге. Они знали, что эти случайные встречи совершенно не случайны, и понимающе улыбались друг другу.

Каменная роскошь домов, сгрудившихся около единственных ворот акрополя, заставила Хрисагона сжать зубы от злости. Его собственное жилье и куда дальше, и намного беднее, чем у тех, кто лизал задницу царю, пока он проливал за него свою кровь. Пока завоевывал новые земли! И осознание этого вызвало такой огонь ненависти, что Хрисагон даже сам себе удивился. Как далеко все это пряталось, пока не появилась возможность взять свое. То, что заслужено и причитается по праву.

— Стой! — поднял руку дворцовый стражник, закованный в железо фракиец, говоривший на общем языке с сильным акцентом. — Кто таков? И по какому делу?

— Магистр Хрисагон. К царице иду, — коротко, по-военному, ответил он. — Госпожа вызывала.

— Обождать придется, благородный, — приглашающе повел рукой стражник. — Люди у нее. Тебя в покои проводят. Посиди там пока. За тобой придут.

Люди у нее, — задумался Хрисагон, располагаясь в полутемной комнате, разрисованной какими-то цветами, резвящимися дельфинами и осьминогами. — Ишь ты! Побежали купчишки и чернильные души, когда почуяли, что в воздухе кровью запахло. Я ведь только по дороге четверых знакомых встретил. А сколько их на самом деле? Да не все ли мне равно!

— Пойдем, благородный, — в покои вплыл диойкет Акамант, собственной персоной, и это окончательно убедило воина в серьезности происходящего. Не станет персона такого ранга посыльным работать, если только не желает, чтобы чужие глаза и уши лишнего не увидели.

Хрисагон встал, нервно оправил рубаху и зашагал за вторым человеком государства, который тоже вдруг решил, что с молодым царем он будет жить куда вольготнее и богаче. А ведь и его государь с самого низа поднял. Хрисагон даже хмыкнул, оценив такую превратность судьбы. Многие из них впервые увидели серебро, получив его из рук царя Энея. А вот теперь они готовы благодетеля со свету сжить, потому как лишний он им. Мешает, не дает людям настоящей воли. А что дела необыкновенные свершил, так с этим ведь никто и не спорит. Великий человек, почти что бог. Ему уже по окраинам жертвенники ставят, а воины его именем клятвы приносят.

— Место бога рядом с другими богами, — уверил сам себя Хрисагон, пригладил непослушные волосы и вошел в покои царицы, освещенные тусклым светом масляных ламп. Пока он ждал, солнышко уже успело спрятаться за горизонт.

— Здравствуй, магистр, — услышал Хрисагон мелодичный голос той, кто на людях показывался исключительно редко.

— Приветствую тебя, госпожа, — склонился он, жадно поедая ее глазами.

А ведь до чего хороша, — совершенно не к месту подумалось ему.

Он любил таких баб. Невысокая, ладная, с пышной грудью. Нежная кожа лица как будто светится изнутри. Не у каждой девчонки такая кожа, а ведь четверых родила. И запах! Тонкий аромат благовоний закружил голову Хрисагона, непривычного к такой роскоши. Он сам вдовец, и довольствуется одними рабынями. Какие там могут быть благовония. У него таких баб никогда не было, да и быть не могло, он ведь из черни выслужился.

— Ты хотел видеть меня, — царица уставилась на него вопросительным взглядом огромных ореховых глаз, опушенных густыми ресницами.

— Я… — Хрисагон облизал пересохшие губы. — Я царица, пришел сказать, что готов тебе свой меч предложить. Тебе и молодому царевичу. Я на многое готов…

— И на что же ты готов ради молодого царя? — спросила Креуса, вновь затопив его разум тонким, волнующим ароматом. Хоть и нервничал изрядно Хрисагон, но он заметил, как она назвала своего сына. И тогда он набрал в грудь воздуха и выпалил.

— На все готов, царица, — произнес Хрисагон и остановился ненадолго. — Только у меня требование будет. Желаю за свою услугу царевну Клеопатру в жены получить и чин Архепромахоса, защитника государства. Царь наш молод пока. Ему воинские труды не по силам.

— Много просишь, — глаза царицы сузились, став похожи на щелочки. — А что же ты дать готов за такую цену?

— Царя Энея убью, — выдохнул Хрисагон. Словно шаг в ледяную воду сделал.

— Государь наш сегодня к ночи вернется, — произнесла вдруг царица и протянула руку для поцелуя. Тут еще не знали такого обычая, но Хрисагон тут же все понял, руку схватил и чмокнул с такой страстью, что царица даже усмехнулась. Она взмахнула ладонью, украшенной россыпью перстней, и он с поклоном выкатился за дверь.

А ведь до чего хороша, — снова подумал он, чувствуя, что пьянеет от накатившего звериного желания. — Огонь-баба. Когда сделаю все, она точно со мной ляжет. А чего бы и не лечь? Когда Абариса убью, все войско подо мной будет. Я ее и спрашивать не стану. Кто мне тогда перечить сможет? Мальчишка? Да я его щелчком зашибу.

Хрисагон вышел. Двери за ним закрылись, а Креуса, совершенно без сил, опустилась на кресло и придвинула к себе кувшин с вином. Она налила кубок трясущейся рукой и осушила его наполовину, давясь от жадности. Этот негодяй был последним из всех. Два десятка человек прошло сегодня через ее покои. Все как один — богатые люди, обласканные ее мужем. И все до одного предали его. Ей пришлось каждого из них вывести на откровенность, иначе не получится ничего. Не вырвать заразу с корнем. И Тарис, сидящий за тонкой перегородкой, не запишет слов, нужных для суда. Каждый из них своего подхода требовал. Хрисагон вот посмел на нее, как на простую женщину посмотреть, а ей пришлось это стерпеть. И даже легкую надежду в нем поселить.

— Богиня! — Креуса встала на колени перед статуэткой Великой Матери, держащей на руках младенца Сераписа. — Дай мне сил! Вразуми глупую бабу. Запуталась я совсем, приняла белое за черное. Помоги мне! Пусть мой муж простит меня. Я тебе небывалые жертвы принесу.

— Госпожа, — тихонечко кашлянул за ее спиной Тарис. — Извольте с детьми в подвал пройти. Мы готовы, конечно, но мало ли как оно повернется. Мы ведь даже не знаем, ни скольких он приведет, ни когда они тут появятся. Но кого бы он ни привел, это народ отчаянный будет.

— Ты стражу возглавишь? — подняла на него Креуса испытующий взгляд.

— Да, госпожа, — спокойно ответил Тарис. — Мне так велено.

— Наследник Ил пусть людей поведет, — сказала она вдруг. — А ты рядом с ним будь.

— Исполню, госпожа, — уверенно кивнул Тарис. — Грудью прикрою царевича, если понадобится.

— Иди, — отпустила Креуса. — Я все, что мне государем велено было, исполнила. Теперь мое дело ждать.

* * *

Хрисагон втянул воздух всей грудью. С той встречи прошло три дня, а его люди по одному-по два просачивались в дома заговорщиков, живущих на улице Задранных носов, притворяясь кто слугой, кто рикшей. В этом районе всегда стражи полно, не собрать толпу. А оружие они и вовсе через ворота Большого базара провезли. Сказали, что для торговли. Вот смех-то! Там ведь и впрямь лавки с оружием есть.

Он ждал условленного знака, и ближе к полуночи его услышал. Истошные крики в двух кварталах от дома купца Ахирама и звон колокола на воротной башне. Это означало, что в городе начался пожар.

— Пора! — скомандовал Хрисагон пятерке своих самых верных людей, что прятались вместе с ним. — Выходим!

Купец сказал правду. На улице Процессий нет стражи, только любопытные слуги, которые тут же засовывали свой нос назад в дом, когда видели, как на улице собирается немалая толпа крепких мужей с оружием и короткими воинскими бородками. От этих людей веяло такой жутью, что напыщенная публика, живущая здесь, обмерла от страха. Притаились царские тамкары и эвпатриды из тех, кого в дело не взяли. Многим из них сегодня умереть придется. Конкуренция, мать ее так. Они тоже в этой жизни лишние. А добро их в общий котел пойдет. Награда будет тем, кто рискнул.

— Готовы? — Хрисагон окинул взглядом свое воинство, а когда услышал согласное урчание, достал короткий меч и показал в сторону дворца. — Тогда пошли! Только царь! Больше никого не трогать! Грабить потом будем, после дела. Все, что вокруг видите, будет ваше. Любых баб возьмете. За мной!

До ворот дворца всего ничего, пара стадий. Тут, у самой царской горы, живут из богатеев богатеи. Три дома рядом. Кулли, Рапану и Анхер. Они еще вернутся сюда, помнут сладкую как мед египтянку и трех жен Рапану. А жену Кулли… Тут Хрисагона передернуло. Он видел пару раз эту бабу и никак не мог вспомнить, кого же она ему напоминает. А вот сейчас вспомнил. Статую Немезиды, вот кого. Баба эта похожа на жуткую птицу с круглыми глазами и крючковатым носом, и она тощая, как дротик. Ее он мять точно не станет, парням отдаст. Это обязательно. Обнаглевший купец, забравший под себя большую часть потоков из Вавилонии, должен страдать перед смертью. Уважаемые люди, когда-то обиженные им, на этом настаивали особо.

Ворота крепости скрипнули, и левая створка откинулась, словно приглашая войти. Воины достали мечи и пошли в темноту двора, напоминавшего здесь широченный колодец. Высокие стены и громада царских хором, нависающая впереди, закрывали собой небо, а ледяного сияния месяца не хватало, чтобы осветить тут все. От небольшой площади, где все они скопились, веером расходятся две дороги, ведущие вглубь акрополя. Но им туда не нужно. Двери во дворец — вот они, прямо перед ними.

— Ох! — вскрикнул кто-то, и остальные вторили ему.

Бронзовая жаровня, которая почему-то стояла у стены, вспыхнула вдруг ярким пламенем, а за ней еще одна, и еще, и еще. Такой знакомый запах огненной смеси ударил в нос тяжелой удушливой вонью. Хрисагон со своими людьми стоял в кольце огня, а со стены на него пялились царские стражники, из которых, судя по довольным рожам и натянутым лукам, не спал ни один. И ворота за их спинами закрылись, что неудивительно. И не просто закрылись, их еще и подперли сзади. Это один из парней проверил. А еще улицы акрополя были намертво перекрыты телегами, из-за которых на них смотрели наконечники стрел и копий.

— Оружие на землю кладите, изменники! — услышал Хрисагон ломающий мальчишечий голос.

— Царевич? — совершенно растерялся Хрисагон, разглядывая нескладную фигуру в золоченом доспехе и в шлеме, к которому был приклепан такой знакомый обруч с трезубцем. — Да ты почему здесь? Мы же за тебя…

— Оружие на землю! Руки над головой! Чтобы я видел! — повторил наследник, направив на него какую-то чудную баллисту, без бронзовых цилиндров, больше похожую на приделанный к ложу короткий лук.

— Ловушка! — Хрисагон заревел, как раненый тур. — Обманули нас, братья! Режь их! Сопляка не трогать! Я сам ему кровь пущу! Он мо-о-й!

С немыслимой скоростью Хрисагон рванул в сторону проклятого мальчишки, который словно превратился в каменную статую. Как тогда, когда на троне рядом с отцом сидел.

Ничего, — подумал Хрисагон. — Не возьмешь стрелой! У меня доспех добрый.

— А-а-а! — летел он на царевича, раззявив рот в яростном крике, но вдруг совершенно отчетливо понял, что это конец. Не выпутаться ему. Короткая толстая стрела, выпущенная с непривычной, чудовищной силой, ударила его в грудь и опрокинула наземь, когда до тонкой шейки надменного щенка оставалось не больше десяти шагов.

Боль. Темнота. Хрисагон умер.

* * *

Я стоял на башне крепости, слушая все нарастающий шум. Обычно отсюда я смотрел на море, но сегодня смотрю вниз, где избивают изменников, пришедших по мою душу. Вот упал Хрисагон, поймав грудью арбалетный болт. Туда рванул еще десяток, но половина из них тут же повисла на копьях стражи. А Тарис, соблюдая все положенные для царственной особы церемонии (если что, это был сарказм), за шиворот выдернул моего сына из свалки и что-то ему сказал. Я не понял, что именно, слышал только мать… мать… мать. Ил покорно кивнул и натянул арбалет, прицеливаясь из-за спин стражи. Свистнула стрела, еще один упал.

— А ведь он легко убивает, — сказал я сам себе.

— Он воин, — услышал я такой знакомый голос за спиной.

— Первый бой, царица, — объяснил я. — Должен или в штаны надуть, или ужин на мостовую отправить. А он уже… вон, третьего застрелил. Это не храбрость, жена моя. Это опять-таки высокомерие. Наш сын до того презирает этих людей, что даже их не боится. А это очень опасно. Тарис не зря его из боя вытащил. В настоящей битве ему придет конец. Нельзя недооценивать врага.

— Тебе видней, господин мой, — не стала спорить она.

— Кстати, ты почему не в подвале? — недовольно спросил я ее.

— А ты почему не там? — показала она вниз.

— Люди должны научиться жить без меня, — ответил я. — Все сделали Кассандра и Тарис. Я хотел было пару правок внести, а потом решил не вмешиваться. Да и наследник должен был себя показать. Это ты хорошо придумала.

— Что будет с остальными? — спросила она.

— Их сейчас вытаскивают из домов, — показал я в густую темноту за стеной. — Охранители и воины из легиона. Абарис ввел в город когорту старослужащих. Сначала следствие, потом суд, потом казнь. Их семьи пойдут на острова, в ссылку. Навечно.

— А ведь у Тариса дом сгорел, — с сожалением в голосе произнесла Креуса. — Как жаль! Подаришь ему новый?

— Само собой, — кивнул я. — В городе немало хороших домов освободится. Пусть выбирает любой. А то, что его собственный дом сгорел, не беда. Этот план он и придумал. Кстати, среди заговорщиков не все предатели, моя дорогая. Один работал на Тариса, второй на Кассандру.

— Акамант? — посмотрела она на меня, но я не ответил. Креуса поморщилась. — Жаль! Полезный человек. Умный. Он почти с самого начала с нами был. И Ахирам из первых купец. Э-эх!

— Надобны не только умные, жена моя, — сказал я ей, — но и верные. Иначе когда-нибудь нас с тобой все-таки зарежут. Кстати, ты прощена. Это я на всякий случай сказал. Вдруг ты специально, чтобы это услышать, из подвала вылезла.

— Хрисагон просил себе титул Архепромахос, защитник государства, — сказала она вдруг. — Мне кажется, он подойдет для мужа нашей старшей дочери.

— Да, красиво, — покатал я на языке новое слово. — Мне нравится. Покойник был парень умный, хоть и дурак редкостный. Так иногда бывает. Только вот защитником царства будет сам Ил, а наш зять получит титул Дексие ванактос.

— Десница царя царей? — наморщила лоб Креуса. — Действительно, так намного лучше.

Ну, подумаешь, накатила на меня небольшая ностальгия. Бывает…

Глава 22

Год 13 от основания храма. Месяц седьмой, Даматейон, богине плодородия и сбору урожая посвященный.

Следствие затянулось на несколько недель, и даже я сам удивился, какая толпа народу оказалась замазана в дерьме этого заговора. На прием Креусы пришла едва ли треть мятежников, только самые главные. А ведь были еще слуги, приказчики, мелкие и средней руки писцы. Палачи трудились круглосуточно, добывая информацию, которую потом сравнивали между собой дознаватели, жрецы Немезиды, Ищущей Истину. Те, у кого рыльце оказалось в пушку, попытались бежать морем. Их снимали с кораблей, вытаскивали из-под мешков в трюмах и даже ловили, когда они пытались уйти на рыбацких лодках. У меня уже и подвалы закончились, а людей все волокли и волокли. Больше сотни человек получилось.

Впрочем, были и те, кто, узнав про заговор, первым делом побежал доносить. И они, пересидев дома свой короткий страх, теперь ходили гоголем, выпятив грудь, на которую я повесил какую-то специально придуманную для них медальку. Купцы жаждали передела торговых маршрутов и квот, а приказчики, которые настучали на хозяев, не без оснований ждали получения богатого наследства. Ахирам пойдет на крест, его семья до конца своих дней будет ловить рыбу и пасти коз, а бывший слуга станет тамкаром и поведет царский караван к озеру Чад, получая свою законную долю. Он знает там каждый куст, ведь он столько лет верой и правдой служил хозяину.

Донесли на своих начальников и писцы, надеясь занять их места. И они тоже получат положенную награду. В общем, в столице шел многодневный кровавый карнавал, развлекавший чернь не хуже скачек. А вот Креуса, выступившая свидетелем на суде, вызывала теперь у понимающих людей только панический ужас. Выглядело ведь все это так, как будто разыграли мы с ней эту комедию. Сначала длинная размолвка, в которой она поманила к себе всех недовольных. А когда недовольных пересчитали по головам, то спровоцировали их на бунт и прихлопнули одним коротким, точным ударом. Никто даже и подумать не мог, что это именно я, так и не научившись за две жизни понимать женщин, от души наломал дров. Живу с человеком, продуктом своего времени, а все еще подхожу к нему с меркой двадцать первого века. Глупость несусветная, конечно. Спасибо Кассандре и Тарису, разгребли за меня.

— Надоело все! — сказал я, когда суды закончились, и я, ко всеобщему изумлению, помиловал всякую мелкую шелупонь, которая знала про заговор и выжидала, как дело повернется. — Пусть едут на десять лет в медные шахты без права на помилование. Хватит уже крови!

Впрочем, тут я загнул, крови почти не было. Казнь на кресте кровопролития не предусматривает. А вот с одним ушлым товарищем из Фив срочно нужно что-то решать, и при этом как-то умудриться не нарушить наших договоренностей с Рамзесом.

* * *

Второй слуга Амона проснулся от того, что на него вылили кубок пива. Он всегда ставил его рядом с собой, вдруг ночью захочется пить. Пить не хотелось, зато дико болела голова, где нарастала пульсирующая боль. Огнем горел висок, куда пришелся удар, а еще болели руки, безжалостно стянутые веревкой, и саднил рот, в который засунули какую-то вонючую тряпицу. Он не мог пошевелиться, потому что его намертво примотали к узкой кровати. Он лежал на животе, повернув голову набок, и едва мог вздохнуть. Ему было ужасно неудобно, да и пиво промочило постель своей липкой, мерзкой жижей. Рамсеснахт замычал, но тут же ощутил на своей шее леденящий холод кинжала.

— Тихо! Тихо! Тихо! — услышал он успокаивающий шепот. — Ты чего это разошелся, дружок? Если твоя возня разбудит даже кошку, мне придется перебить всех, кто сейчас спит в этом доме. И твоих жен, и детей, и слуг. Поэтому не шуми, жрец. Мы с тобой просто поговорим, а потом я уйду. Если понял, моргни.

Рамсенахт глупо заморгал, пытаясь разглядеть того, кто посмел разбудить его таким жутким образом. Он скосил глаза в сторону, но лица обидчика так и не увидел, оно закрыто платком. А вот рядом… Рамсеснахт снова замычал в ужасе. Голова купца Ахирама лежала на расстоянии ладони от него, оскалив зубы в смертной муке. Ее поклевали птицы, но она неплохо сохранилась, благоухая запахом тлена, соли и меда.

— Я буду говорить, ты будешь слушать, — сказал тот, чье лицо было закрыто платком. — Если будешь шуметь, выколю тебе глаз. Итак, кто я? Я Безымянный. Ты должен был слышать обо мне. Я един во многих лицах, и я служу Богине Справедливого Воздаяния. Дальше! Сегодня ты не умрешь. Моя душа пребывает в печали, но такова воля высших. Твой земной путь еще не закончен. Ты совершил зло, и ты заплатишь за это, жрец. Завтра ты сядешь на корабль и поплывешь в Пер-Рамсес. Ты припадешь к стопам повелителя и будешь умолять, чтобы он позволил тебе оставить свой пост и удалиться в поместье. Там ты сможешь прожить до старости, если не сделаешь еще какую-нибудь глупость. Я ухожу, а ты лежи до утра и думай. Ты можешь поговорить с тем, кого подбил на измену, но он тебе не ответит. Его душа сейчас в Тартаре, и это именно ты его туда отправил. Ты, конечно, можешь проявить отвагу и не послушать меня, но тогда я приду опять, но уже в новом обличье. Это может быть мужчина, женщина, ребенок или старик. Это все равно буду я. И тогда я уже не стану с тобой разговаривать. Ты умрешь очень плохой смертью и будешь страдать каждое мгновение, пока твои глаза видят свет. А потом умрут все, кто тебя любит, и кого любишь ты. Я зарежу даже твою кошку, если ты хоть раз ее погладил. Прощай, жрец. Надеюсь, ты станешь немного умнее, чем был до этого.

Свет лампы потух, и гость вышел из спальни. Раздался шорох на крыше. Безымянный ушел тем же путем, каким и пришел. Рамсеснахт осознал вдруг, насколько он слаб и уязвим. У него ведь даже стражи нет. Ни к чему это здесь, в Стране Возлюбленной. Кто посмеет поднять руку на особу такого ранга! Жрец зажмурил глаза, чтобы не видеть больше жуткой засоленной башки рядом с собой, но он продолжал ощущать ее мерзкий холод. Безымянный, уходя, заботливо подсунул ее к самому лицу, нос к носу. Рамсеснахт сжал зубы в бессилии, он ведь даже не может утереть слез, что текут по его щекам. А еще под ним расплылась постыдная лужа, и с этим он тоже ничего сделать не может. Ему долго придется так лежать, до рассвета не один час.

* * *

Пару месяцев спустя. Пер-Рамзес. Египет.

До сих пор этот разговор вспоминаю. В тот день после некоторых размышлений я решил совершить маленькое чудо. Бог я или не бог, в конце концов. Дело было так.

— Государь!

Кассандра зашла в свой обычный понедельник, держа в руках кипу бумаг. Обычно она без них приходила, потому как памятью обладала исключительной. Но, видимо, сегодня у нее просто какой-то завал случился. Она явно хотела поработать, но было уже поздно. Я всерьез настроился на чудеса, почувствовав себя Дедом Морозом.

— Ты знаешь, Кассандра, — сказал я ей, пристально глядя в глаза. — Мне сегодня во сне Великая Мать явилась. Вот прямо как тебя ее видел. И она сказала, что ты прощена. Она когда-то, очень давно наложила на тебя проклятие, и двое твоих мужей погибли. Проклятия больше нет, твой третий муж подарит тебе дитя.

Знаете, есть такие женщины, которые говорят на каждом углу, что замуж они не хотят, и что детей они не хотят тоже. Что все мужики козлы, а от детей одна морока. Вот и Кассандра стала понемногу походить на таких, заведя для верности двух кошек. Только вот ни хрена она, оказывается, не такая. Я смотрю в огромные ореховые глаза, точно такие же, как и Креусы, и вижу, как они наливаются соленой влагой. Я вижу, как мелко задрожали губы, и слышу, как негромкий всхлип переходит в истошный плач. Бумаги разлетелись по всему кабинету, никому не нужные, а Кассандра уткнулась мне в плечо, содрогаясь от рыданий. Ее хватило минут на десять. Она вроде бы успокоилась, но потом из глаз снова начали литься слезы, а я терпеливо гладил ее по плечам и шептал на ухо какую-то успокаивающую чушь.

— Разводы разреши, государь, — отчеканила она, всхлипнув на прощение и утерев последнюю слезинку. Если бы не распухший нос и не красные глаза, сроду бы не подумал, что она рыдала почти час.

— Тебе зачем? — растерялся я.

— Замуж хочу, — резонно пояснила она. — На один день разреши, потом можешь снова запрещать.

— Да я тебя не тороплю, — удивленно посмотрел я на нее. — Присмотрись, выбери…

— Одного дня хватит, — уверила она меня и пулей выскочила из моего кабинета, так и оставив на ковре разбросанные бумаги с грифом «Совершенно секретно».

К моему удивлению, ей и впрямь одного дня хватило с лихвой. Уже к обеду объявил о расторжении брака один трибун из второго легиона, и она тут же выскочила за него замуж. Никогда не думал, что в результате развода могут быть счастливы все, но Кассандра выплатила его жене такие отступные, что та просто рыдала от счастья, понимая, что обеспечена до конца жизни. Этот мужик Кассандре, оказывается, давно нравился, да и она ему. Между ними такой электрический ток пробегал, что об этом судачил весь Энгоми, по своему обыкновению делая ставки, когда великая жрица все же сдастся. Причем не если, а именно когда. Вариант «если» никем всерьез не рассматривался. Об этом даже Клеопатра с Береникой знали, но ничего не сказали родному отцу. Такие вот дела… Никогда мне женщин не понять. Загадка они для меня.

Впрочем, это с женщинами у меня не очень, но зато чувство юмора о-го-го! Всем на зависть. Видели бы вы лица простонародья и портовых писцов в Пер-Рамзесе, когда моя гексера причалила прямо у царского дворца. Позади меня плыл корабль пограничной стражи Египта, под завязку набитый лучниками. И им явно не по себе, потому как кормовая баллиста все это время была недвусмысленно направлена в их сторону. Рамзес знал, что я приеду, и согласился на этот небольшой перфоманс, видимо, тоже обладая некоторой толикой юмора. Лаодика потом рассказала, как он давился смехом, видя ужас на лицах своих сановников, которые докладывали ему о моем прибытии. Здесь такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Цари не ходят друг к другу в гости, просто заглянув на огонек. Почему? Да потому что гладиолус. Точка. В размеренной, наполненной бессмысленными ритуалами жизни этого мужика такой визит, определенно, событие века. Он тот еще бунтарь, оказывается.

— Ты отказался от церемонии встречи, — спросил Рамзес, когда мы расположились в беседке, стоявшей в глубине дворцового сада. — Почему?

— Мне нет нужды подчеркивать свое величие, — усмехнулся я. — Я приехал к тебе в гости как обычный человек. Как будущий родственник, если хочешь. Мой сын сейчас знакомится с невестой. По-моему, они нашли общий язык.

— Хенут-Тауи еще очень мала, — сказал Рамзес. — Ей всего десять. Но ты можешь забрать ее с собой. Ей нужно будет привыкнуть к вашим обычаям и научиться языку. Это займет время.

— Заберу, — кивнул я. — Обещаю, она будет окружена почетом в Энгоми. Я и сам хотел попросить тебя об этом, как о знаке нашей дружбы.

— У меня остался вопрос, — лицо Рамзеса на мгновение окаменело. — Как ты это сделал? Я говорю сейчас про молнию и при второго жреца Амона. Я ведь чую, что без тебя там не обошлось.

— Молния — это промысел богов, — с серьезным видом сказал я ему. — Я не могу вызвать молнию. Она либо есть, либо нет. Но я иногда могу догадаться, куда именно молния ударит. Понимаешь?

— Ах, вот оно как, — задумался Рамзес. — Полезное знание. Лучше даже, чем изображение земель, которое ты мне подарил. Ну а жрец?

— Он организовал заговор, — пояснил я. — Мне пришлось казнить два десятка человек и еще сотню отправить в рудники. Я не мог не наказать его. Но я помню нашу договоренность. Я не своевольничаю в твоих землях. Его всего лишь напугали, но как с ним поступить, решать тебе. Мои люди передадут твоим записи допросов. Ты увидишь, что он виновен.

— Хорошо, — небрежно кивнул Рамзес. — Если это так, то я полагаю, полученного наказания будет достаточно. Для такого человека, как он, ссылка и унижение хуже любой казни. Поверь, я очень хорошо его изучил. Да и казнь такого знатного жреца — не самый благоразумный поступок. От этого мне будет куда больше вреда, чем пользы.

— Решать тебе, — развел я руками. — Но я бы казнил. Это очень умный и опасный враг. И он непременно вернется, если будет такая возможность. Но это всего лишь мое мнение, — спешно поправился я, видя поджатые губы фараона. — Безусловно, ты волен сам казнить и миловать своих слуг.

— Безусловно, — брюзгливо согласился он. — Кстати, зачем ты уничтожил страну Ашшура? Чем они тебе помешали?

— Они посмели ограбить мой караван, — ответил я. — А еще лет через двести ассирийцы стали бы самой страшной силой в этом мире. Весь Восток оказался бы под ними, залитый кровью.

— И Страна Возлюбленная? — глаза Рамзеса расширились.

— Ненадолго, — ответил я. — Им пришлось бы уйти. Слишком много земли они тогда захватили, и слишком многие их ненавидели. Они откусили кусок, который не смогли проглотить.

— Вот даже как… — рассеянно произнес Рамзес. — Значит, тебе все-таки ведомо будущее…

— Будущее уже изменилось, — ответил я. — Когда мы узнаём о нём, нарушается предопределенный ход событий. Человек не песчинка перед вечностью. Он сам творец истории, потому что у него есть свобода воли.

— Так учат слуги Сераписа, — поморщился фараон. — Жрецы моей страны в ярости. Эти идеи рушат все, на чем стоит эта земля. В головах простонародья появляются неподобающие мысли, а это недопустимо. Удел низших — плодиться, трудиться и почитать власть. Они не должны думать о чем-либо еще.

— Лучшие мои воины еще недавно пахали землю и пасли баранов, — сказал я. — На место чати — у нас он называется диойкет — я назначил мужа, выросшего в нищем селении. Он был пастухом, но скоро станет моим зятем. Командующий войском Талассии — сын рыбака из Дардана. И он женат на сестре моей жены. Просто потому, что он полезный человек. Один из богатейших купцов Энгоми — бывший раб из Сиппара, а множество писцов в моем дворце выросли в крестьянских семьях. Все они были бы чернью, если бы не их воля и желание возвыситься.

— Как ты узнаешь, кого нужно возвысить? — впился вдруг в меня взглядом фараон. — Ты не можешь знать всех писцов, и неизбежно на самых доходных местах вскоре окажутся чьи-то зятья и сыновья.

— Экзамены, — пояснил я, но на лице его я вижу только непонимание. Этого слова он не знает. — Чиновник, который хочет получить следующий чин, выполняет разные задания. Например, рассказывает законы и правила, по которым мы живем. Или как нужно управлять царскими землями. Его начальник дает ему рекомендацию, где честно пишет о его сильных и слабых сторонах. Без этой рекомендации его к экзамену не допустят.

— Ага! — азартно уставил на меня палец Рамзес. — Вот тут-то все и произойдет. Толковый человек рекомендацию не получит вовсе, зато чей-то сын окажется так хорош, что и не выговорить.

— Да, это возможно, — признал я. — Поэтому приходится следить за людьми. У нас не наследуют должности, это запрещено отдельным законом. А сыновья и зятья не могут служить там, где служит их родня. За ложную рекомендацию можно потерять пост. Хотя ты прав, даже так они умудряются двигать своих.

— Это все равно лучше, чем ничего, — задумчиво произнес Рамзес, добела сцепив узловатые пальцы. — У нас семьи жрецов столетиями сохраняют за собой должности. И даже я ничего не могу с этим поделать.

— Один фараон у вас как-то попробовал, — тонко намекнул я. — Его звали Эхнатон, и у него получилось.

— Ты говоришь про отступника? — Рамзес даже вздрогнул. — Мы не называем его по имени, да его уже никто и не знает. Даже мне было непросто найти хоть что-то, кроме туманных слухов. Они еще живы в старых жреческих семьях. Я все знаю о нем и не хочу себе такой судьбы. Он давно умер. Память о нем проклята, а его сердце сожрал зверь Амит. Никому не избежать суда Осириса, и там придется ответить за свои грехи.

— Только если Осирис — твой бог, — усмехнулся я. — Я вот на этот суд не попаду. И мой сын тоже. Мы не приносим жертв Осирису, поэтому у него нет власти над нами.

— Ты к чему ведешь этот разговор? — Рамзес даже побледнел. — Я не отрекусь от веры своих предков! Я знаю, что есть вечность после смерти. Я проживу добродетельную жизнь, и тогда мое сердце не перевесит пера Маат. Сорок два судьи признают меня праведником, и я по праву займу свое место среди других богов.

— Конечно, — я примирительно поднял перед собой руки. — Делай, как считаешь нужным. Ну а вот я верю в то, что мертвый враг уже не воткнет тебе нож в спину.

— Да, — поморщился Рамзес. — Мне докладывали, как ты разобрался со своими врагами. Говорят, в Энгоми вороны уже не могут летать. Они обожрались человечины. Дикари вы все-таки. У нас знатные люди, приговоренные к смерти, могут выпить яд и умереть в кругу семьи.

— А незнатные? — фыркнул я.

— А незнатных мы просто бросаем священным крокодилам, — отмахнулся от меня Рамзес. — Кому до них есть дело!

— Великий голод не за горами, брат мой, — наклонился я к нему. — Тогда придут большие потрясения, и все будет не так, как прежде. Враги ударят со всех сторон. Я не могу оставлять за спиной предателей. Это грозит гибелью и мне, и стране.

— А что будет с нами? — голос фараона дрогнул на мгновение. — Что будет со Страной Возлюбленной?

— Да ничего особенного не будет, — пожал я плечами. — Так ведь уже было не раз. При Мернептахе Нил не разливался три года. Ну, подумаешь, снова умрет половина населения. Бабы новых нарожают. Вы же примерно так рассуждаете?

— А… со мной что случится? — голос фараона опять дрогнул.

— Я ведь тебе уже говорил, — напомнил я ему. — Тридцать лет правь спокойно, а потом бойся каждого шороха. Тебя попытаются убить.

— Но ведь теперь, — задумчиво произнес он, — я могу все изменить. Так учит Серапис?

— Ага, — ответил я, некультурно сплевывая в ладонь длинную косточку. — Финики у вас замечательные. К нам только сушеные везут.

— При чем тут финики? — Рамзес посмотрел на меня расширенными глазами, словно пытаясь найти связь между его смертью и расставленной на столе закуской.

— Да ни при чем, — честно ответил я. — Просто люблю свежие финики. Нечасто поесть удается. Не растут они у нас.

— Понятно, — лицо Рамзеса снова окаменело. — Мы-то пройдем это испытание. Мы знаем, каково это, когда не разливается Нил. Каждый седьмой год именно таков. И с большим голодом справимся тоже. Он приходит к нам дважды за сотню лет. Мы уже ставим водяные колеса. Даже если Нил не разольется, поднимем воду и польем огороды. Посеем чечевицу и горох, они хранятся очень долго. Так что боги не оставят нас и в этот раз. Но вот как будешь спасаться ты, на своих скудных землях?

— Рыба, ячмень, репа, бобы, — ответил я. — Когда наступит год без лета, я не стану сажать пшеницу. Она просто вымерзнет.

— А когда он наступит? — впился в меня пристальным взглядом Рамзес.

— Это мне неизвестно, — честно ответил я. — Я просто знаю, что он придет, и все. И вот тогда всем нам придется очень тяжело. Опять голодные люди побегут туда, где еще есть еда. Готовься к новым войнам, брат. Ты слишком рано спрятал свой доспех. Поверь, он тебе еще пригодится.

— Я всегда готов к войне, — невесело усмехнулся Рамзес. — Скажи, брат мой, что ты хочешь получить в виде ответных даров? Твои мастера так искусны, что я пребываю в некотором затруднении.

— Покажи мне великие пирамиды, — не задумываясь, ответил я. — Ведь они сейчас покрыты белоснежной штукатуркой, а их вершины — позолотой. Это так?

— Конечно! — кивнул удивленный Рамзес. — Мы тщательно ухаживаем за усыпальницами великих царей прошлого.

— Я хочу это увидеть, — счастливо улыбнулся я. — Всю жизнь об этом мечтал.

Конец книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Поступь молодого бога

Content

Поступь молодого бога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene