Александр Харников, Максим Дынин

Спецназ на тропе войны: Все дороги ведут в Реймс

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Александр Харников, 2025

© Максим Дынин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается бойцам ССО, не вернувшимся с задания и до конца выполнившим свой долг.

Авторы благодарят Ярослава под ником «Frog», оказавшего огромную помощь в написании этой книги.

Пролог

23 мая 1756 года. Вольный Ганзейский город Гамбург. Гостиница «Белая чайка»

Одетый в добротную и аккуратную одежду достопочтенного бюргера постоялец медленно расхаживал из угла в угол, о чем-то крепко задумавшись. Он явно кого-то поджидал. Насущные дела требовали от него принятия единственно правильного решения. Тут главное было не ошибиться, ибо ошибка могла стоить дорого, очень дорого.

Человек машинально взял со стола продолговатую коробочку и бережно ее открыл. На алом атласе лежала его флейта. Он ласково, словно руку любимой женщины, погладил музыкальный инструмент, поднес к губам мундштук, но играть не стал.

«Нет, мне сейчас нельзя отвлекаться, – подумал он. – Вот когда я вернусь домой, тогда и…»

Вздохнув, он положил флейту в коробочку, закрыл ее серебряные застежки, и снова стал медленно расхаживать по номеру.

Внизу хлопнула дверь. Человек внимательно прислушался. Слух у него был идеальный, как у настоящего музыканта. Хотя титул, который он носил, был далек от мира музыки.

По скрипучим деревянным ступеням кто-то поднимался на второй этаж. Судя по шагам, человек этот имел отношение к армии. Он топал, словно фельдфебель ботфортами на вахтпараде в Потсдаме.

«Будем надеяться, что это тот, кого я жду, – подумал постоялец. – Мои ребята не пустили бы ко мне постороннего без сопровождения. А этот идет один».

В дверь вежливо постучали.

– Входите, не заперто, – крикнул владелец флейты.

Дверь отворилась, и в номер вошел высокий человек средних лет с ярко выраженной военной выправкой.

– Манштейн! Ну, разве можно так опаздывать! Я вас уже заждался! – воскликнул постоялец.

– Извините, ваше ве… – начал было гость, но потом спохватился и поправил себя: – Я хотел сказать, герр Крафт, что меня задержали некие обстоятельства, важность которых вы сейчас оцените. Мой человек срочно захотел меня увидеть. Сведения, которые он мне сообщил, оказались настолько ценными, что я сразу же поспешил к вам, чтобы сообщить их вашему… Простите, я все никак не могу привыкнуть к тому, что вы, подобно вашему царственному брату, русскому императору Петру, путешествуете инкогнито. Что же касается сведений, то вы сами решите, как ими лучше воспользоваться.

– Рассказывайте, герр Фогель, не тяните время! – нетерпеливо потребовал тот, кого следовало называть герром Крафтом. – Кстати, прошу меня извинить, я не должен был называть вашу настоящую фамилию. Как и вы мой титул. Итак, что вам известно о русском посольстве, следующем в Париж на коронацию нового французского монарха?

– Герр Крафт, хочу сообщить вам, что скоро русское посольство окажется здесь, в Гамбурге. И вы своими глазами сможете увидеть всех его членов.

– Вот как! – изумленно воскликнул постоялец гостиницы. – Но, как мне доложили, они собирались сделать одну-единственную остановку в Копенгагене. Почему это их вдруг потянуло в Любек?

– Виной тому сильный шторм, – ответил герр Форель. – Вспомните, как ужасно бушевал ветер пару дней назад. Русскому кораблю, на котором следовало посольство, изрядно досталось. Под ударами волн разошлась его обшивка и в трюме открылась течь. Без надлежащего ремонта он теперь вряд ли сможет добраться до Копенгагена, не говоря уже о Дюнкерке. Именно поэтому их корабль, с трудом доковыляв до Травемюнде, останется там надолго. Во всяком случае, до тех пор, пока не закончится его ремонт. Как мне сообщили, он может продлиться месяц, а то и более того. Русская же делегация, будем надеяться, уже находится в пути, следуя по дороге в Гамбург. Ведь герр Петров все-таки взял вексель, который вы поручили мне им передать.

– Понятно, – пробормотал герр Крафт. – А это значит…

– Это значит, что русским придется искать другой корабль, на котором им можно будет, наконец, завершить свое несколько затянувшееся путешествие. Иначе вице-канцлер Воронцов рискует опоздать на коронацию Людовика XVI. Опоздавших же, как известно, за общий стол не сажают. Именно поэтому я убедил их отправиться в Гамбург – ведь путь вниз по Эльбе и по Северному морю намного быстрее, чем если идти из Травемюнде через Копенгаген, огибая всю Данию…

– А в Гамбурге есть корабли, которые могли бы принять на борт русских? – спросил герр Крафт.

– Как у любого вольного города, здесь нет военного флота – только береговая охрана. Найти купеческий корабль, конечно, можно, но они, как правило, следуют по своим маршрутам и редко заходят во французские порты. А если русские попробуют отправиться по суше через Австрийские Нидерланды, то, насколько мне известно, у тамошнего губернатора уже имеется на руках приказ не дать им дойти до Реймса под любым благовидным предлогом. Или не столь благовидным…

– А вы не забыли о кораблях Эмденской компании? – хитро улыбнулся герр Крафт. – Фрегат этой компании «Король Пруссии» в данный момент стоит у причалов здесь, в порту. Как я понял, экипаж его готовится к очередному рейсу в Китай. И он с удовольствием (за деньги, разумеется) доставит русскую делегацию прямиком в Дюнкерк.

– Если капитан фрегата получит соответствующий письменный приказ от его величества… – герр Фогель вопросительно взглянул на своего собеседника.

– Он его получит, – кивнул герр Крафт.

– О, тогда это было бы большой удачей! – воскликнул герр Фогель. – Мы выручили бы русских, позволив им благополучно добраться до берегов Франции. И они, в свою очередь, постарались бы отплатить нам за это добром. Уж я-то знаю русских! Кроме того, англичане, или просто пираты (хотя часто это одно и то же), остереглись бы напасть на корабль под флагом Эмденской компании. Наши моряки опытны, а солдаты морской пехоты храбры и не раз отражали нападения разного рода морских разбойников, следуя в Китай и возвращаясь оттуда назад…

– Считайте, что приказ капитану фрегата уже лежит у вас в кармане. А что слышно о русских, которые прибыли во Францию из Нового Света? Это о тех, кто задал там изрядную трепку англичанам…

– Родственник главы делегации американских русских следует в числе прочих вместе с миссией графа Воронцова, и я через него передал для его дяди письмо. Именно поэтому я надеюсь на встречу с этими таинственными «русскими американцами». Но для этого мне следует отправиться во Францию, имея при себе бумагу, которая подтвердила бы русским мой статус.

– Нет ничего проще. Такая бумага будет у вас сегодня же, герр Фогель.

– Что ж, я готов следовать на встречу с этими таинственными русскими. Если бы вы знали, как мне хочется разгадать этот ребус!

– Не скрою, герр Фогель, я тоже желал бы разобраться во всем этом. Ведь когда загремят пушки, тогда уже не останется времени для дипломатии. Хорошо, ступайте. И держите меня в курсе всех событий. Если бы вы только знали, насколько важно для меня все то, о чем вы мне сегодня доложили…

Глава 1.Путешествие в неизвестность

11 февраля 1756 года. Франция. Версаль. Король Франции Людовик XV Возлюбленный

«L’État, c’est moi»[1] любил говорить мой великий прадедушка, король Людовик XIV. Конечно, мне далеко до его государственных талантов, но, как и в годы правления короля-солнца, решать, как поступать в том или ином случае, приходится только мне, французскому монарху, поставленному самим Господом во главе страны.

Но вот как принять это единственно правильное решение, если мои министры об одном и том же говорят диаметрально противоположное? Самое же опасное заключается в том, что основываются их убеждения не на истине, а на личных предпочтениях и заблуждениях. Да и «что есть истина?», как вопрошал Понтий Пилат Спасителя. Мне, царю земному, сие трудно решить.

Я вздохнул и положил на полированную крышку «Королевского бюро» два донесения, полученные мною накануне из Нового Света. Одно из них было написано Пьером де Риго, маркизом де Водрёй-Каваньиаль, новым губернатором Новой Франции, недавно отправленным мною в Америку. Если верить его донесению, то наши дела там идут просто блестяще. Британцы потерпели несколько серьезных поражений, и мои подданные потихоньку начали освобождать захваченные у нас ранее земли.

Второе донесение я получил от своего кузена, принца де Конти, который заправлял «Secret du roi» – «Секретом короля»[2]. Шпионам, работающим на де Конти, порой удавалось добывать сведения, которые я не мог бы получить обычным путем. Но, к большому моему сожалению, выводы, которые делал принц де Конти, часто не совпадали с выводами, сделанными нашими дипломатами.

Вот и сейчас, читая два почти одновременно полученных мною донесения, я никак не мог избавиться от ощущения, что написаны они о совершенно разных вещах. Хотя авторы обоих находились в Новой Франции примерно в одно и то же время.

Если верить человеку принца де Конти, маркиз де Водрёй-Каваньиаль совершил ужасную ошибку, отдав несколько отвоеванных у британцев островов неким русским, которые ничего особенного-то и не сделали – всего лишь оказались в правильном месте в правильное время и задурили голову сначала одному губернатору, потом другому.

А сам маркиз пишет, что именно русским мы обязаны как победой на Мононгахеле и территориальными приобретениями в тех местах, так и спасением предыдущего губернатора, маркиза Дюкеня, и его свиты у некой реки под названием Ниагара.

И, более того, именно они смогли каким-то чудесным образом отвоевать форты Босежур и Гаспаро, так бездарно потерянные прошлым летом де Вергором. За все ими сделанное маркиз Дюкень пообещал отдать этим русским остров святого Иоанна и Королевский остров. Но на этом победители при Мононгахеле не остановились – они смогли освободить всю восточную Акадию, а заодно и создали для нас армию нового образца, вооружив ее оружием своего производства, которая в ближайшем будущем займется освобождением юго-запада Акадии. И, самое удивительное, они больше ничего не потребовали сверх того, о чем договорились с самого начала.

И кому из них мне верить? Конечно, неплохо было бы дождаться прибытия губернатора Дюкеня, который по завершении его срока правления вот-вот вернется во Францию, чтобы не спеша расспросить его обо всем подробно. Но времени для этого у меня не было – решение необходимо принимать как можно скорее.

Я вздохнул, еще раз перечитал оба донесения, после чего крепко задумался. Ситуация, на мой взгляд, создалась запутанная и сложная. И ошибаться в принятии решения было нельзя.

С одной стороны, маркиз де Водрёй-Каваньиал был прав, и действовал он строго в пределах своей компетенции. В конце концов, что такое два небольших острова по сравнению с огромной Новой Францией? Ведь если дела у нас там и далее пойдут так же успешно, то мы сможем отвоевать все, что нами было потеряно. А тамошние русские… Если они не станут вести себя враждебно и не будут покушаться на наши колониальные владения, то пусть спокойно себе живут на подаренных им островах. Если же они проявят строптивость и попытаются вести самостоятельную политику, то их всегда можно будет попросить удалиться. В конце концов, как пишет маркиз де Водрёй-Каваньиаль, их в Новой Франции – точнее, на островах, отданных им новым губернатором – очень мало.

Я подчеркнул несколько строк в послании губернатора и отложил его в сторону.

Что же касается донесения человека де Конти, то следовало не забывать о том, что принц люто ненавидел русских. Его доверенное лицо, граф де Брольи, писал мне: «Что до России, то мы причислили ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить потом из этого ранга и отказать ей даже в праве помышлять об европейских делах… Пусть она впадет в летаргический сон, из которого ее будут пробуждать только внутренние смуты, задолго и тщательно подготовленные нами. Постоянно возбуждая эти смуты, мы помешаем правительству московитов помышлять о внешней политике».

Да, я и сам недолюбливал эту огромную варварскую страну, которая по какому-то недоразумению сумела затесаться в семью европейских народов. Поэтому ее при первой же возможности следовало изгнать из Европы. Пусть она, если ей так уж хочется повоевать, сражается с такими же дикими, как и она, странами Востока.

Только вот… Я чувствовал, что мне вскоре придется скрестить шпагу с Австрией и Англией. И, вполне возможно, с Пруссией, которой мы в свое время сделали столько добра. Но неблагодарность – вредная привычка, так часто распространенная среди европейских монархов. И, как бы то ни было, желательно иметь Россию на нашей стороне, или хотя бы сделать так, чтобы она находилась в нейтральном по отношению к нам статусе.

Нет, я пока еще не готов принять окончательное решение. Может быть, есть смысл посетить отель д‘Эврё? И хотя я уже давно не поддерживаю плотскую связь с маркизой – пардон, теперь уже герцогиней – де Помпадур, но мне приходится часто с нею советоваться по важным государственным делам. Эта женщина обладает мужским умом, она неплохо разбирается в государственных делах, в том числе в политике и дипломатии. Ее советы часто помогали мне принимать единственно правильные решения, и очень редко случалось так, чтобы она оказывалась неправа.

Я позвонил в колокольчик. Явившемуся на мой зов слуге я велел отправиться с запиской в отель д‘Эврё с просьбой к маркизе пообедать со мной. События в Новой Франции развивались стремительно, и стоило поспешить воспользоваться столь благоприятным для нас стечением обстоятельств.

15 февраля 1756 года. Франция. Версаль. Король Франции Людовик XV Возлюбленный

Вернувшись в Париж, я тщательно проштудировал документы, которые передала мне мадам Помпадур. Эх, как жаль, что я не могу поставить эту удивительную женщину во главе Франции! Как она умеет схватывать самое важное из того, что происходит в мире! Это просто Ришелье в юбке! Ведь большинство моих министров больше заботятся о своем кармане, забывая при этом об интересах нашего государства.

Из разговора с ней я понял, что ни в коем случае нельзя отдавать без боя наши заморские владения в Новом Свете! И если оттуда пока не хлынул поток золота, то это совсем не значит, что земли те бесполезны и бесплодны и приносят одни лишь убытки казне. Ведь не зря же министр моего прадеда Людовика XIV Жан-Батист Кольбер сумел основать столько колоний по всему миру. Мадагаскар, Луизиана, острова в Вест-Индии, обширные районы в Индии, Канада – все это сделало Францию самой большой колониальной державой в Европе. Процветала и морская торговля – Франция имела третий по численности флот в Старом Свете после Англии и Голландии.

Бедняга Кольбер, он совсем не щадил себя на службе короля и умер, можно сказать, за рабочим столом. Как жаль, что у меня нет второго такого же верного слуги, каким был он. Боюсь, что после моей смерти все плоды его трудов пойдут прахом, и королевство вынуждено будет расстаться с большей частью своих колониальных владений.

Мадам де Помпадур в переданных мне документах прямо предупреждала меня о той опасности, которая грозила территориям, все еще принадлежавшим нам в Новой Франции. Мы вынуждены были уйти в глухую оборону, с горечью наблюдая за тем, как уменьшаются наши владения в Северной Америке.

Но, с другой стороны, в документах были весьма толковые предложения о необходимости воспользоваться появлением в Акадии некой новой силы – русских войск, которые, если верить донесениям бывшего губернатора Новой Франции маркиза Дюкеня, сыграли главную роль в разгроме экспедиции британского генерала Брэддока и освобождении наших фортов, ранее захваченных неприятелем. Правда, за оказанную помощь эти русские потребовали от нас некоторые территориальные вознаграждения. И было бы глупо их за это упрекать. Но ведь они ни в какое сравнение не шли с теми потерями, которые мы уже понесли, да и могли бы еще понести, если бы моим войскам не удалось сдержать натиск проклятых англичан. Более того, те земли, которые получили русские в качестве вознаграждения за их помощь, все равно стали бы английскими – нам вряд ли бы удалось их отвоевать.

В том же, что французам придется воевать с нашими беспокойными соседями, я ничуть не сомневался. В преддверии большой европейской войны Франция искала союзников, среди которых, как ни странно, могла оказаться и Россия. И хотя многие дипломаты королевства были явными противниками этой огромной азиатской страны, их антипатии к ней имели какое-то иррациональное свойство. Я еще мог бы понять нелюбовь к русским со стороны соотечественников моей супруги Марии Лещинской, отца которой, короля Польши Станислава, русская императрица Анна силой принудила оставить трон в Варшаве. Но ведь это было так давно!

Да, мы, французы, попытались вмешаться в распри моего тестя с его соперником. В осажденный Данциг мы отправили две с половиной тысячи французских солдат. Они были разбиты войсками генерала Миниха, и остатки их попали в плен к русским. Правда, тогда я еще во всем доверял своему наставнику, кардиналу Флери. Да и экспедиция та, как мне кажется, была с самого начала обречена на поражение. Мой тесть ухитрялся выкручиваться из самых опасных ситуаций, но по жизни он явно был неудачником.

Поэтому все те, кто поддерживал его авантюры, вызывали у меня настороженность. Это касалось и моего кузена, принца Конти. Ведь именно он и посол Франции в Польше Шарль-Франсуа де Брольи, маркиз де Рюффек, ненавидят русских. Это, конечно, их право, но накануне грядущей европейской войны следует думать не о чувствах, которые тебя обуревают, а о возможных союзниках в этой войне. А что будет, если я откажу тем русским, которые в Новой Франции вместе с нашими войсками сражаются с британцами, в их требованиях? Ведь маркиз Дюкень уже дал согласие от моего имени. Получив отказ, они могут махнуть на все рукой и отправиться на свою родину, а я потеряю земли французской короны, на которых столько лет жили мои подданные.

В Европе русские, оскорбленные моим поступком, наверняка не пожелают быть нашими союзниками. Более того, они могут заключить военный союз с королем Пруссии и даже с Британией! А это будет очень опасно для Франции.

И все из-за того, что принц Конти и граф де Брольи испытывают личную вражду к императрице Елисавете. Нет, такого нельзя позволить! Это опасно и глупо! Я немедленно приму маркиза Дюкеня и русских, которые должны в самое ближайшее время прибыть во Францию. Я хочу лично познакомиться с этими людьми. Возможно, они станут тем самым мостиком, который свяжет Французское королевство и Российскую империю.

Аккуратно сложив документы, переданные мне мадам де Помпадур, в конверт, я убрал их в свой секретер. Да, надо будет серьезно поговорить с принцем Конти. Я, конечно, уважаю его опыт и ум, но король во Франции должен всегда быть тем единственным человеком, который принимает важнейшие для государства решения. И мой кузен обязан их исполнять, нравится ему это или нет.

Историческая справка

Французская Луизиана

9 апреля 1682 года Рене-Роберт Кавелье, сьёр де Ла Салль, торжественно водрузил крест на одном из островов в дельте Миссисипи и объявил о том, что весь бассейн этой великой реки принадлежит Франции. Гигантскую территорию, от Скалистых гор на западе до Аппалач на востоке, он назвал Луизианой, в честь святого Людовика и короля Людовика XIV[3].

Южной границей новоприобретенной территории был Мексиканский залив. Северной же границей являлись Великие озера, хотя они технически не считались частью бассейна Миссисипи; к северу от них находилась другая провинция Новой Франции – Канада. А на запад от Великих озер граница Луизианы включала в себя и часть территорий, с конца XIX века принадлежащих Канаде.

Луизиана состояла из двух административных единиц – Верхней Луизианы, или Страны Иллинойс, названной так в честь индейского племени иллинвек, известного на французском как illinois («иллинуа»), и Нижней Луизианы. Границей между ними была река Огайо на востоке и река Миссури на западе. Обе части королевских владений Франции заметно отличались друг от друга климатом, рельефом местности, населением, культурой и экономикой. Их связывали между собой река Миссисипи и бассейн Великих озер. Именно Миссисипи, а также ее крупные притоки, стали важнейшими артериями Французской Луизианы.

Французы весьма неохотно колонизировали доставшиеся им огромные территории в Северной Америке. Причин для этого было немало: тут и удаленность, и труднодоступность ее основных территорий, тут и южные субтропические болота, ставшие источником желтой лихорадки, а также климат, жаркий на юге и холодный на севере.

Небольшие группы французских колонистов закрепились лишь на крайнем юге страны, в окрестностях города Нового Орлеана (его население в 1803 году составило 10 тысяч человек, из них две трети – негры-рабы). В верховьях Миссисипи французы построили несколько военных фортов. Великие же равнины были заселены индейцами, с которыми колонисты попеременно то торговали, то сражались.

В 1763 году французы потерпели поражение в Семилетней войне, после чего был заключен Парижский мирный договор, согласно которому земли Луизианы к востоку от реки Миссисипи, а также Канада, перешли к Англии, за исключением Нового Орлеана. Испании же достались территории Луизианы к западу от Миссисипи.

В 1800 году Франция и Испания подписали тайный Третий Ильдефонсский договор, согласно которому Франция получила Луизиану обратно – и в 1803 году продала ее Соединенным Штатам за восемьдесят миллионов франков, или пятнадцать миллионов долларов. Если учесть, что территория Луизианы на тот момент составляла примерно два миллиона сто сорок тысяч квадратных километров, то американцы заплатили около семи долларов за квадратный километр, или около семи центов за гектар.

Из этих территорий возникли штаты Луизиана, Миссури, Арканзас, Айова, Северная и Южная Дакоты, Небраска и Оклахома, а также большая часть территории штатов Колорадо, Вайоминг, Монтана и Миннесота. Кроме того, в 1846 году территории к северу от сорок девятой параллели были признаны английскими и ныне составляют часть канадских провинций Альберта и Саскачеван.

А от Франции остались лишь французские географические наименования (от Детройта и Чикаго до Сент-Луиса, Батон-Ружа и Нового Орлеана), а также часть населения на юге Луизианы (а до недавнего времени и в Алабаме, в Мобиле и окрестностях), так называемые креолы (жители Нового Орлеана французского происхождения) и каджуны – потомки переселенцев из Французской Акадии, изгнанных англичанами после завоевания этой территории. Французский до сих пор является вторым официальным языком Луизианы, и некоторые каджуны все еще говорят между собой на каджунском диалекте французского, хотя этот язык постепенно вытесняется английским.

28 февраля 1756 года. Королевство Пруссия. Сан-Суси. Граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн, кабинет-министр королевства

Для меня не стало неожиданным приглашение моего друга детства Фридриха, короля Пруссии, срочно посетить его во дворце Сан-Суси. По должности моей мне приходилось часто вести приватные беседы с Фрицем – так по старой памяти я называл короля, коего весьма уважал и любил. Он же, в свою очередь, редко принимал важные решения, касаемые государства, без моего совета[4].

Я знал, что король сейчас напряженно размышлял, готовясь к новой войне с Австрией. То, что она была неизбежной, стало ясно после того, как Фриц победил императрицу Марию-Терезию и лишил ее Силезии. Рассказывали, что та рыдала, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, подписывая мирный договор в Дрездене, окончательно закрепивший Силезию за Пруссией. Но обиженные дети часто бывают злопамятными. Мария-Терезия поклялась примерно наказать Пруссию и вернуть утерянные земли. Для этого она стала сколачивать коалицию, направленную против нашего королевства.

Именно поэтому Фриц и стал готовиться к войне, ища союзников, которые могли бы помочь ему окончательно разгромить Австрию. Одним из самых влиятельных государств в Европе была Россия, которая еще не приняла окончательного решения, оставаться ли ей в будущей общеевропейской войне нейтральной или примкнуть к одной из противоборствующих сторон.

Хотя Россия и не граничила с Пруссией, да и явных противоречий между нашим королевством и этой огромной варварской империей вроде бы не было, стоило, однако, просчитать все возможные варианты развития событий, не исключающие возможность нападения на нас России. Мы с Фрицем обсудили в свое время вроде бы все, решив, что пока ленивая и нерешительная императрица Елизавета будет, подобно буриданову ослу, раздумывать, как ей поступить, отлично обученная и снаряженная армия Прусского королевства успеет разгромить Австрию и примкнувших к ней сателлитов, заставив Марию-Терезию признать свое очередное поражение. Но тут в Новом Свете произошло нечто, что заставило нас еще раз тщательно обдумать планы будущей военной кампании.

То, что англичане и французы постоянно сражаются друг с другом на американском континенте, ни для кого не было секретом. По всем нашим расчетам, французы в этой колониальной войне должны были потерпеть поражение и уйти из своих заморских владений. Но неожиданно в противоборство старых соперников вмешалась некая третья сила. Это были русские, которые, взявшись неизвестно откуда, наголову разбили армию генерала Брэддока на какой-то реке под труднопроизносимым на немецком языке названием Мононгахела. Практически одновременно англичане сумели захватить французскую часть местности под названием Акадия – это где-то на востоке Нового Света. И, судя по информации, полученной от коммерсантов, торговавших в тех краях, русские согласились помочь французам отвоевать эти земли – по слухам, в обмен на некие острова, на которых они намеревались создать свою колонию.

Именно поэтому, после того как мы узнали о случившемся, в Новую Францию отправился наш агент по имени Генрих Краузе. От него мы еще пока не получили никаких известий, что немудрено – моря в это время года очень бурные, а залив Святого Лаврентия, находящийся по пути к столице Новой Франции, городу Квебеку, к тому же замерзает. И тогда не только замирает торговля с этими землями, но и становится практически невозможна передача любой информации.

И вот недавно пришла новость от нашего агента в Париже – французы сумели-таки послать корабль из незамерзающего порта под названием Луисбург на самом востоке Акадии, и это судно благополучно добралось до берегов Франции. Оно привезло радостную весть о грандиозной победе новосозданной Акадской армии под командованием русских в этой самой Акадии.

По слухам, русские создали эту армию из французов, обучили ее доселе невиданным способам ведения войны и вооружили ее, помимо всего прочего, более дальнобойным и точным оружием. Мне неизвестны какие-либо революционные разработки русских в этой области, так что к этой информации я отнесся несколько скептически, но кто знает… Ведь факт победы, судя по всему, налицо – и это после позорного июньского разгрома находившихся в Акадии регулярных французских войск.

Еще было известно, что привезен текст договора, подписанный только что назначенным губернатором Новой Франции, Пьером де Риго, маркизом де Водрёй де Каваньияль, и русскими, а также документ о капитуляции англичан на всей территории Акадского полуострова. Далее – но это уже было на уровне слухов – рассказывали, что, согласно этому документу, русские отдали французам всю материковую Акадию в обмен на два острова, на которых они и устроили свою новую колонию. Так ли это, мне достоверно неизвестно, но я полагаю, что дыма без огня не бывает.

Фриц, обеспокоенный всем происходящим, велел генералу Кристофу Манштейну, родившемуся и выросшему в России, разузнать все, что можно, об этих «русских американцах». Меня же, имевшего счастье пробыть несколько лет послом Пруссии в Санкт-Петербурге, он пригласил для того, чтобы задать несколько вопросов.

– Карл, – сказал мне король, – из того, что мне стало известно, я сделал вывод о том, что за горсточкой русских, неожиданно объявившихся в Америке, стоит одна из влиятельных в России партий. Ну не верю я в то, что все, произошедшее в тех краях, случайно. По описанию очевидцев те русские – отменные вояки, имеющие немалый боевой опыт. И вооружены они весьма сложным и качественным оружием, которого нет ни у французов, ни у англичан.

Скажи мне, кто при дворе императрицы Елизаветы мог снарядить и вооружить этих бойцов, наводящих сейчас страх и ужас на британские колониальные войска?

Да, вопрос, который задал мне мой друг детства, был для меня непростым. Чуть подумав, я попытался объяснить королю положение дел в русских партиях, боровшихся за влияние на императрицу Елизавету.

– В России всех политиков можно разделить условно на две партии. Первую возглавляет канцлер Бестужев, которого я считаю одной из сильнейшей фигур, стоящих у императорского трона. Но канцлер – англофил, поэтому маловероятно, что он станет действовать против своих покровителей.

– Да, но я слышал, что Бестужев алчен до безобразия и за золото может предать кого угодно, – заметил Фриц.

– Не спорю, что канцлер продажен, – согласился я. – Но мои агенты при русском дворе ничего не сообщали мне о том, что французы попытались его перекупить. Бестужев к тому же много пьет и потому не умеет держать язык за зубами. Думаю, что он давно бы уже разболтал всем о пансионе[5], который пообещали бы ему агенты французского короля.

– А кто возглавляет вторую партию? – с любопытством спросил король.

– Вторая партия – это партия вице-канцлера Воронцова. Вот он-то вполне мог бы собрать небольшую армию, которая, подобно Кортесу, отправилась на завоевание Америки. Только вот…

– Говори, говори, Карл! – нетерпеливо воскликнул король.

– Воронцов – приятный в общении человек, который, правда, довольно скверно говорит по-французски и по-немецки. К тому же он ненавидит Бестужева и будет весьма рад, если тот свернет себе шею в придворных баталиях. Воронцов, состоявший при дворе тогда еще великой княжны Елизаветы Петровны, стал одним из руководителей дворцового переворота, который и возвел дочь Петра Великого на российский престол. За что он был ею обласкан и стал графом. Не назову его гением, однако отмечу, что он полон здравомыслия, а ум его если и не блестящий, то справедливый и основательный. Он честолюбив, вот только есть у него один недостаток – Воронцов робок и боязлив. Поэтому я считаю, что он вряд ли самостоятельно решился бы на столь рискованный поступок.

– Гм, Карл, – покачал головой король, – а может быть, среди русских военных нашелся некто, кто мог бы организовать и профинансировать такую экспедицию?

– Пожалуй, я знаю в России лишь одного такого человека, который мог решиться на подобную авантюру. Только он сейчас не у дел.

– Ты имеешь в виду бывшего шефа генерала Манштейна, фельдмаршала Бурхарда Миниха? – спросил Фриц. – Знаешь, я бы совсем не удивился, узнав, что за русской экспедицией в Америку стоит именно этот человек. Только ведь он был приговорен императрицей Елизаветой к смертной казни, которую в последний момент заменили ссылкой в Сибирь.

– Да, – согласился я. – Как мне стало известно, Миних живет сейчас в местах, где дикие кочевники пасут стада своих оленей. Но он здоров и бодр. Только возможности как-либо влиять на российскую политику у него нет. Других же русских военачальников, кто по собственной инициативе решился бы помочь французам изгнать британцев из захваченных ими владений короля Людовика, я не знаю.

– Ну что ж, Карл, – вздохнул король. – Будем вместе с тобой ожидать новых известий из этой Акадии. Как мне кажется, они еще немало нас удивят. Надо отдать должное русским – они умеют совершать дерзкие поступки, на которые не решились бы многие из европейцев. Если ты получишь новые известия о «русских американцах», то немедленно сообщи их мне. Я готов выслушать тебя в любое время дня и ночи.

1 марта 1756 года. Атлантический океан. Борт французского военного корабля «Жанина». Кузьма Новиков, глава посольства Русской Америки

Вот и сподобил меня Господь снова выйти в открытое море. Много лет назад я, совсем тогда еще несмышленыш, отправился в Новый Свет, сбежав из французского плена. А теперь вот возвращаюсь снова во Францию, но уже не как беглец, а как человек уважаемый, с кем вежливо раскланивается при встрече маркиз Дюкень, бывший губернатор Новой Франции.

И возвращаюсь я домой не один-одинешенек, а с Кристиной, красавицей-женой. Правда, и годочков мне за сорок, седой уже, но духом пока силен, и, даст Бог, послужу еще России-матушке. Вот только не знаю, как у меня все это получится. Времена у нас дома совсем другие, многих моих сверстников уже, пожалуй, и в живых-то нет. Ну ничего, с Божьей помощью разберемся как-нибудь.

Маркиз Дюкень меня успокаивает, дескать, встретить нас во Франции должны хорошо. Все же мы побили в землях заморских британское войско, отвоевали захваченные англичанами города и селения. Уж сам-то маркиз в этом знает толк. Он смолоду служил на флоте, как его отец и дядя. У него есть чин флотского капитана, так что в случае чего он может командовать кораблем. Во Франции, куда его отозвали с поста губернатора, маркизу обещали дать под начало Тулонскую эскадру.

Он был чуть старше меня, но внешне выглядел даже помоложе. Да и ростом его Господь не обидел. Сложения он был крепкого, осанку имел гордую, и держал себя скорее несколько высокомерно. Но мы с ним быстро нашли общий язык. К тому же он хорошо помнил, чем он был нам обязан.

В разговорах со мной маркиз Дюкень честно признался, что не все во Франции готовы сражаться, себя не жалеючи, с англичанами, которые, словно бульдоги, вцепились в заморские земли, принадлежащие королю Людовику. Многие из дворян и вельмож считали, что ни к чему королевству тратить большие деньги на содержание этих территорий. Кому они нужны, если там нет ни золота, ни драгоценных камней? То ли дело Мартиника, откуда плантаторы ввозили во Францию сахар и кофе, или Гваделупа, которую власти предержащие в Париже готовы были обменять с британцами на Новую Францию[6].

Маркиз Дюкень рассказал мне, что в Париже он будет решительно отстаивать интересы Новой Франции.

– Мой друг! – восклицал он. – Разве можно отдавать практически без боя такие огромные территории? Ведь даже если они сейчас не приносят большую прибыль, то это совсем не значит, что в ближайшем будущем эта земля станет кормилицей и родным домом для десятков тысяч наших бедняков. Пашни в старой доброй Франции истощаются, а население быстро растет. Я уже не говорю о несметных рыбных стаях, которые водятся в море у побережья Акадии! Нет, было бы просто преступлением добровольно отдать все это британцам…

– Да, но мы тоже хотим получить из рук короля Франции кое-какие земли, – деликатно заметил я. – Впрочем, права и интересы подданных его величества Людовика XV будут нами учитываться. К тому же новосозданная армия Русской Америки станет вместе с французскими войсками сражаться против нашего общего врага.

Маркиз соглашался со мной, но, как мне казалось, его все же терзали некоторые сомнения. Он пару раз намекнул мне, что в Париже среди вельмож, стоящих у трона французского монарха, нет полного согласия. Несколько партий пытаются уговорить короля принять решения, которые были бы выгодны только их сторонникам. А насколько они будут выгодны Франции – это интересовало приближенных короля в последнюю очередь.

– Мой друг, – говорил мне маркиз Дюкень, – вас надо непременно познакомить с герцогиней де Помпадур. Мнение этой женщины и сейчас очень важно для короля. Она умна, приятна в обхождении и будет рада вас выслушать. Если же вы при этом сможете убедить ее в пользе нахождения русских в Новой Франции, то считайте, что половина дела сделана. Хотя…

Я заметил тревогу, мелькнувшую на лице маркиза, и осторожно поинтересовался, не грозит ли нам неприятностями недовольство противников мадам де Помпадур.

Моему собеседнику, как я понял, не очень хотелось рассказывать мне о несогласии, царившем среди французских вельмож. Он обещал мне более подробно поведать обо всем, когда наш корабль достигнет берегов Франции. Видимо, у него на родине не все было так просто. Как сообщил мне маркиз Дюкень, в Европе в самое ближайшее время должна была начаться большая война.

Из рассказов Хаса я знал про эту войну, получившую название Семилетней. К сожалению, русские войска оказались втянутыми в нее, и хотя в сражениях они и проявили немалую доблесть, победив своих врагов, война сия оказалась абсолютно бесполезной для России. Чтобы ее предотвратить, мы и отправились в долгое и опасное путешествие. Вот только чем оно закончится?..

Глава 2. Деньги решают всё!

1 марта 1756 года. Бузонвилль, Лотарингия. Шарль-Франсуа де Брольи, маркиз де Рюффек, посол Франции в Речи Посполитой

В начале февраля я получил в Варшаве с нарочным письмо от принца Конти, моего непосредственного начальника по «Секрету короля». В нем он приказал мне оставить вместо себя своего заместителя, а самому безотлагательно направиться в городок Бузонвиль на севере Лотарингии, где мне надлежало поселиться под чужим именем в трактире «Цур Зонне». И, ничем не привлекая к себе внимания, терпеливо ждать его дальнейших указаний.

Я боялся, что с последним могут возникнуть трудности, но, как оказалось, мои опасения были напрасными. Город этот немецкоязычный, и местные называют его Бузендорф. В городе по-французски практически никто из жителей не говорил, и местным немцам не было никакого дела до приехавших французов, коих они считают лотарингцами из французской части герцогства. Ведь другие гости этого города редко появляются в здешних краях. Если бы я не знал немецкий язык, то жить мне здесь было бы очень сложно. Тем более что между собой обитатели Бузонвиля говорят на особом диалекте, который, я полагаю, даже немцы из близлежащих земель вряд ли поймут.

Трактир «Цур Зонне», хоть и считался лучшим в городе, но оказался самым настоящим клоповником, каких еще надо было поискать. Однако приказ есть приказ, и я, назвавшись шевалье де Брюлем из Вердена, провел в этой дыре, где из достопримечательностей имелось разве что небольшое аббатство Святого Креста Господня, незабываемые девять дней. Каждый день я ходил на службы (благо они были на латыни, как и везде в местах, где исповедуют истинную веру), гулял по окрестностям, давился грубой местной едой, с трудом сдерживая позывы рвоты… Но сегодня служанка наконец-то объявила, что меня желает видеть мой кузен, шевалье де Куртуа, и что он ждет меня в отдельном кабинете.

Я ожидал найти там кого-либо из приближенных принца, но, к моему величайшему удивлению, моим «кузеном» оказался он сам. И, что было для него совсем несвойственно, он сразу же перешел от слов к делу.

Я впервые узнал от него, что некие русские помогли нам победить англичан в Новом Свете на какой-то забытой Господом реке Мононгахеле, а затем и отвоевать Акадию у англичан. В заключение своего повествования принц с сардоническим выражением на лице заявил:

– Только зачем нам все это нужно? Ведь земли эти находятся за тысячи лье от нас, и освоение их ляжет тяжким бременем на нашу и без того бедную казну. К тому же населения и, следовательно, налогоплательщиков там практически нет. И из-за того, что мы любезно приняли от этих московитов помощь, Луи считает, что мы им чем-то там обязаны.

– Вы правы. Мне кажется, что Франция должна ограничить свои колониальные владения Карибами и теми территориями, которые принадлежат нашей Ост-Индской компании. Даже Новая Франция нам особо не нужна.

– Мое мнение об этом примерно такое же, как и ваше. Так вот. Я договорился с англичанами, и они готовы в обмен на возвращение им Акадии и земель у истоков реки Огайо – а именно там находится эта никому не нужная Мононгахела – гарантировать неприкосновенность наших границ на Карибах, в Новой Франции и в Индии. И даже оставить нам Луисбург для снабжения наших владений в Новом Свете.

– Но его величество, как я понял, настроен против этого? – осторожно спросил я.

– Да, против. Но его сын – внук Станислава Лещинского. И если он придет к власти, то, есть у меня такая надежда, прислушается к голосу разума и крови и не позволит русским водить себя за нос.

– Значит…

– Вы меня поняли. И меня не интересует, как именно ЭТО произойдет. Вот только… Как раз перед моим отъездом сюда я получил весточку, что вместе с маркизом Дюкенем в Париж должна отправиться русская делегация, и что они будут в Ла-Рошели примерно в середине или конце марта.

– Вот, значит, как. И их… тоже?

– Пока не нужно. А вот было бы неплохо, если смерть Луи оказалась привязана по времени к прибытию этой делегации в Версаль, чтобы в случае чего можно было бы свалить все на них. Никто же разбираться не будет – иностранцы, да еще из недружелюбно настроенной к Франции нации. А на всякий случай…

И он протянул мне увесистый кожаный мешочек. Я развязал его шнурки, заглянул внутрь и увидел золотые гинеи явно британской чеканки.

– Это мне передал один… впрочем, не будем об этом. Именно такими деньгами неплохо бы подкупить тех, кто окажет нам… эту услугу.

Я усмехнулся про себя – хоть у принца и без того прослеживались связи с британцами, но гинеи, чеканенные в Соединенном Королевстве, – это уж слишком очень ярко выраженный английский след.

– А что произойдет, если его новое величество… тоже не оправдает наших надежд?

– Тогда, мой дорогой маркиз, я не знаю, что и делать.

И он хитро посмотрел на меня.

– Я все понял, ваша светлость.

– Вот только… имейте в виду, что я не смогу прикрыть убийц ни одного величества, ни другого. Сами понимаете, посягательство на жизнь короля…

Вот, значит, как. Другими словами, делай, что я от тебя требую, а, если у тебя ничего не получится, или, если узнают, что виноват в убийстве короля ты, то я тебя знать не знаю. Ну что ж, мне не впервой попадать в такую ситуацию. «Секрет короля» – хорошая школа жизни.

– Я вас понял, ваша светлость.

– Тогда рад был вас увидеть, шевалье. Да, забыл сказать – желательно, чтобы вас никто больше не видел во Франции. А теперь прошу меня извинить – дела.

Он встал и вышел из-за стола, а я, подождав минут пять, вышел вслед за ним. Вечером я объявил трактирщику, что завтра по неотложным делам мне придется покинуть его гостеприимное заведение. Людей своих я оставил в соседнем Тионвилле, где они маялись от безделья уже десять дней. Пора бы им наконец заняться серьезным и опасным делом…

Историческая справка

«Джентльмен» из Африки

Разобраться в денежной системе Англии в XIX веке было весьма непросто. Дело в том, что в Британской империи существовали две системы денежных знаков и система мер стоимости, и эти две системы не совпадали, хотя и соответствовали друг другу.

Основные меры стоимости – это знаменитые фунты (pounds), шиллинги (shillings) и пенсы (pence). В одном фунте было 20 шиллингов, в одном шиллинге – 12 пенсов. Но самое интересное заключалось в том, что денежные знаки, имеющие хождение, были совсем другими.

Вся история на монетах

Один фунт как мера стоимости соответствовал банкноте в один фунт или монете, которая называлась совсем по-другому – не фунтом, а совереном (sovereign). А монета в полсоверена (half sovereign) была равна половине фунта, или десяти шиллингам. Четверть фунта или пять шиллингов равнялись монете под названием крона (crown). Два с половиной шиллинга – это полкроны (half crown), а два шиллинга – флорин (florin). Одному шиллингу соответствовала монета шиллинг. Но после монеты сикспенс (sixpence), равнявшейся шести пенсам, шла монета гроут (groat), равнявшаяся четырем пенсам. Дальше шли три пенса (threepence) и два пенса (twopence), один пенс как мера стоимости овеществлялся монетой пенни (penny), полпенса – полпенни (halfpenny или нередко ha‘penny), четверть пенса – фартингом (farthing), одна восьмая пенса – полфартингом (half farthing).

Но была еще одна монета, именуемая гинеей (guinea). Эта золотая монета, первоначально приравненная к двадцати одному шиллингу, и появилась она на свет в 1663 году. Отчеканена гинея была из золота, привезенного из африканской страны Гвинеи, откуда и появилось ее довольно экзотическое название.

Английский король Карл II Стюарт (правивший в 1660–1685 годах) придал этой монете статус основной золотой монеты королевства. Это была первая английская золотая монета, отчеканенная машинным способом. Вес гинеи колебался в пределах 8,3–8,5 г (содержание золота превышало 90 %), диаметр ее был 25–27 мм.

В обращении первоначально находились золотые монеты достоинством в половину гинеи, одну гинею, две гинеи и пять гиней. Позднее стали чеканиться еще более мелкие монеты: четверть гинеи и треть гинеи.

Очень часто в гинеях отражались происходящие в мире исторические события. Так, например, в 1703 году на гинее и полугинее, отчеканенных из захваченного у испанцев во время Войны за испанское наследство золота, под портретом королевы было вычеканено слово VIGO – место морского сражения, в котором англо-голландская эскадра разгромила франко-испанский флот и в качестве трофеев захватила несколько испанских галеонов, нагруженных золотом.

В 1707 году, после заключения унии Англии и Шотландии, изменилась легенда на реверсе монеты: теперь она гласила MAG BRI FR ET HIB REG (королева Великобритании, Франции и Ирландии). В данном случае речь шла о королеве Анне Стюарт, в правление которой и был заключен Акт об унии.

Некоторые монеты, отчеканенные в 1729–1739 годах, имеют отметку EIC под портретом монарха, обозначая происхождение золота, из которого чеканили монеты (East India Company).

В 1745–1746 годах были выпущены серебряные и золотые монеты, отчеканенные из металла, захваченного в результате пиратских рейдов британских военных кораблей в Тихом океане, а также разграбления южноамериканских колоний в период между 1741 и 1745 годами. Такие монеты были помечены надписью LIMA под портретом короля. В 1745–1746 годах было отчеканено золотых монет на 750 000, серебряных – на 130 000 фунтов стерлингов.

Стоимость золота относительно серебра постоянно менялась, потому соответственно менялась и стоимость гинеи в шиллингах. В 1680 году гинея уже приравнивалась к 22 шиллингам, позже стоимость достигла 23 шиллингов. Наконец, королевской прокламацией в декабре 1717 года гинея была снова официально приравнена к 21 шиллингу.

В 1799 году в связи с начавшейся войной против Франции чеканка гиней прекратилась. Продолжили чеканку только монет в полгинеи и треть гинеи. Взамен золотых гиней были выпущены банкноты.

В 1813 году, после некоторого перерыва, в последний раз был выпущен тираж 80 000 гиней. Эти деньги были предназначены для выплаты денежного довольствия английской армии герцога Веллингтона на Пиренеях. Потому эта монета и получила название «военной гинеи». На реверсе монеты был изображен орден Подвязки с девизом ордена: «Honi soit qui mal y pense» (наиболее точный перевод с французского: «Пусть стыдится подумавший плохо об этом»).

В то время драгоценные монеты были дефицитом, и гинея составляла 27 шиллингов в банкнотах. В 1817 году гинея в качестве основной золотой монеты была заменена золотым совереном. Сумма в 21 шиллинг до перехода Британии в 1971 году на десятичную денежную систему иногда называлась гинеей и применялась в качестве расчетной единицы.

С гинеей случилась и другая метаморфоза: видимо, из-за утраты гинеи положения дензнака, она как мера стоимости стала «джентльменской». Аристократы и джентльмены расплачивались в гинеях, фунты же были мерой стоимости для простолюдинов, подходившей для торговцев и неджентльменских товаров. В гинеях измеряли (и до сих пор иногда измеряют) стоимость предметов роскоши, назначались цены на землю. В гинеях, наконец, заключались пари.

Кстати, особенно на конных бегах, гинеи нередко используются до сих пор – как для ставок, так и для призового фонда; и даже скакуны иногда продаются за гинеи. Стоимость гинеи в таких случаях приравнивается к одному фунту пяти пенсам.

16 марта 1756 года. Ля-Рошель, Франция. Томас Форрестер Робинсон, помощник главы посольства Русской Америки к императрице Елисавете Петровне

Считается, что каждый отпрыск виргинской аристократии должен хотя бы раз посетить Европу, пока он не успел жениться и обзавестись собственной семьей. Я собирался это сделать после того, как окончу университет Вильяма и Мэри и отправлюсь в Лондон для врачебной практики. Между делом я надеялся провести два-три месяца в вояжах по Франции, Италии и, возможно, Голландии или германским землям. А вот в экзотические страны, такие как Польша, Россия или Турция, практически никто не добирался.

По независящим от меня причинам я покинул свой университет еще на первом курсе и был вышвырнут из родного дома. Вместо европейского турне я оказался в горах, где жили в основном индейцы. Потом мне довелось потрудиться разнорабочим у немцев и, наконец, послужить наемником в армии генерала Брэддока. Но теперь мне наконец-то улыбнулась удача, и я смотрел, как передо мной, посреди широкой равнины, открываются высокие башни и импозантные стены Ля-Рошели, главного французского порта, через который метрополия торговала с Новой Францией.

Больше месяца я провел на «Жанине», не слишком крупном, но достаточно маневренном и быстроходном корабле, на котором путешествовал бывший губернатор Новой Франции, Мишель-Анж де Меннвилль, маркиз дю Кень – или Дюкень, это как кому угодно. И наша делегация отправилась в Старый Свет с ним за компанию.

А состояла эта делегация из нас с Дженни, нескольких оружейников, кузнецов, врачей, а также дюжины солдат бывшей Акадской армии, оставшихся на службе Русской Америки. Ими командовал старший лейтенант Аластер Фрейзер, тот самый, который на четверть сасквеханнок. Вторым командиром был его тезка и кузен, сержант Аластер Фрейзер, на сей раз чистый шотландец. А всей нашей группой руководил мсье Кузьма Новиков, кстати, единственный русский в нашем посольстве, путешествовавший со своей супругой, Кристиной.

Во время нашего вояжа он настаивал на ежедневных занятиях по русскому языку для всей группы – даже для тех, кто страдал морской болезнью, в числе которых, увы, оказался и ваш покорный слуга. Кроме того, оба Фрейзера при каждой возможности занимались физическими упражнениями со всеми желающими. Вообще-то я хотел отказаться, ведь мне было так плохо при малейшем волнении, но Дженни заставила меня, сказав, что это отвлечет меня от страданий телесных. И оказалась совершенно права – да и морская болезнь к концу путешествия практически отступила от меня.

Одно радовало – в это время года море, как правило, очень бурное, после полутора недель «болтанки» стало ощутимо потише. А в последние дни плавания было и вовсе хорошо – сияло ласковое солнышко, но ветер все еще был, и дул он в правильном направлении. Потому-то мы и пришли в Ля-Рошель примерно неделей раньше, чем нам в самом начале нашего путешествия объявил капитан.

Теперь нам предстояла долгая дорога через всю Францию до Кале, из которого мы собирались отправиться в один из голландских портов, а оттуда прямиком в Россию. Но сначала нас поджидали таможенные формальности. Ведь шутка ли – у нас с собой было оружие и кое-какие лекарственные препараты, а также подарки для французского короля – и, отдельно, для ее величества русской императрицы.

Все разрешилось самым лучшим образом – маркиз Дюкень всего лишь произнес: «Эти господа со мной» и царственным жестом указал на нас. Так я сделал первые свои шаги по Европе, до кареты, на которой де Менвилля и его «самых знатных» спутников – Дженни, меня и Кузьму с Кристиной – отвезли в резиденцию губернатора Живе и Шарлемона, маркиза де Сенестэр де Пизани, где мы и остановились по его приглашению. Всем остальным пришлось поселиться в одной из местных гостиниц, где их, как впоследствии рассказал Аластер-младший, изрядно покусали блохи и клопы.

В Ля-Рошели мы решили немного отдохнуть после вояжа – все-таки дорога измотала почти всех, особенно Кристину, супругу Кузьмы, а также, увы, вашего покорного слугу. Чтобы провести это время с пользой, мы решили именно здесь приодеться по последней французской моде, будь она неладна – ведь нам предстояла аудиенция в Версале у его величества Людовика Благословенного.

Нам нужно было пошить треуголки, длинные камзолы, жилеты, короткие панталоны, а еще закупить чулки и непрактичные, но обязательные для такого мероприятия башмаки, а также трости – ведь какой же настоящий дворянин может быть без трости? Представительницам прекрасного пола нашей делегации полагались платья новейших фасонов и прочие аксессуары, считавшиеся необходимыми для каждой дамы, которая не желает, чтобы ее посчитали провинциалкой.

Маркиз де Сенестэр немедленно послал за соответствующими людьми. Наших дам увели бойкие девушки из мастерских, занимавшихся пошивом женской одежде, а мужскую часть нашей делегации утомили показом моделей и примерками. Нас попытались уговорить еще и купить новые, более элегантные шпаги, но тут уж мы уперлись – те, что мы привезли с собой из Нового Света, были боевыми, и с ними мы решили не расставаться. Нам пообещали, что все будет готово не более чем за три дня, дабы мы смогли уехать в Париж вместе с маркизом Дюкенем.

17 марта года. Франция, Ля-Рошель. Кристина Новикова, супруга главы посольства Русской Америки

Наконец-то закончились наши морские приключения (а точнее, мучения), и мы ощутили под ногами земную твердь. Но сие совсем не означало, что теперь мы, измученные долгим путешествием через океан, можем наконец отдохнуть. Мой любимый муж предупредил меня, что самое трудное впереди, а передвигаться по дорогам Европы не менее опасно, чем по бурным океанским волнам.

Впрочем, об этом я могла догадаться и сама – несмотря на то, что маркиз Дюкень был не последним человеком во Франции, ему приходилось прилагать немало усилий для того, чтобы те, кому полагалось встретить нас и оказать посильную помощь, по крайней мере, не чинили нам препятствия. Французы это умеют делать – на словах они любезно улыбаются, кланяются и говорят вам комплименты, а на самом деле под разными предлогами стараются вам помешать. Маркиз Дюкень сказал мужу, что во Франции существуют партии, цели которых далеко не совпадают. И все они пытаются повлиять на короля, который часто под их влиянием принимает прямо противоположные решения.

– Кристя, – не раз говорил мне мой любимый муж, – помни о том, что друзей у нас в здешних краях не так уж много, а вот тех, кто захочет сделать нам гадость, найдется предостаточно. Поэтому смотри в оба и, если что-то тебе покажется странным и непонятным, спрашивай у меня, не стесняйся.

А окружали нас действительно разные люди, по поведению которых было сложно понять – то ли они пытаются выведать у нас нечто очень важное, то ли просто удовлетворяют свое неумеренное любопытство. К тому же хватало и обычных жуликов, пытавшихся проникнуть в дом, предоставленный нам губернатором Ля-Рошели, и нагло стащить какую-нибудь вещь, имеющую ценность.

Впрочем, местный губернатор, маркиз де Сенектэр, оказался весьма радушным хозяином. Он пригласил нас с мужем, а также Томаса Робинсона и его замечательную супругу, Дженнифер, поселиться в своем дворце, во флигеле с отдельным входом. И в первый же день, по нашей просьбе, он пригласил целую кучу мастеров и мастериц, дабы соорудить для нас наряды, коих будет не стыдно показаться в высшем свете.

А на следующий день, когда мы завтракали у милого маркиза, какие-то злоумышленники открыли дверь отмычкой и стали рыться в наших вещах. К счастью, оружейники изготовили для нашего вояжа крепкие сундуки с надежными замками. Причем если человек, не знающий секреты этих замков, попытался бы их открыть, то специальные колокольчики начали бы громко звенеть, заставляя вора спасаться бегством. Именно это и произошло, но, пока слуги маркиза прибежали в наши апартаменты, воры успели сбежать, не прихватив с собой ничего интересного и даже потеряв с перепугу отмычку.

Как оказалось, один из наших оружейников, Жак Беливо, в молодости сам ходил по кривой дорожке, но сумел в свое время бежать в Акадию, когда арест, казалось бы, был неминуем. Неисповедимы пути Господни – Жак сначала стал подмастерьем у кузнеца, специализировавшегося по замкам, а потом, бежав из Акадии в Порт-ля-Жуа, сделался учеником у Кинцера. А теперь он – член нашей делегации. Кстати, именно он руководил изготовлением наших сундуков. Посмотрев на отмычку, он с видом знатока произнес:

– Это были не простые воры, мсье Новиков – так искусно почти никто бы не смог открыть входную дверь. И заметьте, что они ничего не взяли из того, что лежало на столах либо висело в армуарах – а там были кое-какие украшения и мадам Новиков, и мадам Робинсон. Я подозреваю, что они искали либо документы, либо что-то еще. Неплохо было бы организовать дополнительную охрану флигеля – они вряд ли отступятся от своих намерений.

Сказать, что маркиз де Сенектэр был вне себя от ярости – это означало не сказать ничего. Он переселил нас в комнаты, расположенные рядом со своими покоями, а в коридоре денно и нощно теперь дежурили его слуги. Кроме того, он пообещал сделать все, чтобы злодеи были пойманы. И попросил, чтобы в город мы отныне ходили лишь в сопровождении вооруженной охраны.

– Мои друзья, – сказал он покаянным тоном. – Видите ли, Ла-Рошель была гнездом гугенотов, которые восстали против законной власти короля после отмены Нантского эдикта. К счастью, справедливость тогда восторжествовала, и местное население частично уехало в другие страны, а перешло в истинную католическую веру. Но я подозреваю, что многие из них до сих пор не смирились с происшедшим, и вполне вероятно, что напали на вас именно эти гугенотские недобитки.

Единственное, что нас несколько огорчило, так это то, что он отказал нам в организации охраны наших помещений силами наших ребят во главе со старшим лейтенантом Фрейзером. И, когда мы остались одни в своей компании, Томми Робинсон лишь сказал:

– Если учесть, что ничего не было взято, я подозреваю, что это был заказ кого-либо из тех партий, которые противостоят созданию Русской Америки. Тогда понятно, почему губернатор не захотел, чтобы наши люди нас охраняли – а вдруг мы узнаем что-нибудь эдакое… Так что следует держать ухо востро.

На следующий день нам привезли наши новые наряды. Тогда же нам доставили нужное количество карет и фур, в которых мы и наш груз должны были отправиться к месту назначения. Мы вздохнули с облегчением и приготовились к выезду. Но наутро выяснилось, что за ночь от неизвестной болезни пало несколько лошадей, выделенных нам маркизом де Сенектэром. Он немедленно послал за новыми, а также начал поиски виновных. Но, как бы то ни было, наш выезд на время откладывался.

– Кристя, – со вздохом сказал мне муж, когда мы остались с ним вдвоем. – Мне все это очень не нравится. Мне кажется, что гибель лошадок – это предупреждение для нас. Их определенно отравили. В следующий раз могут подбросить отраву в пищу нашим людям – особенно тем, кто живет вне особняка губернатора. Нам это грозит меньше – мы питаемся за столом губернатора тем, что его повара готовят только для него и его близких. И вряд ли злодеи рискнут отравить и его. Но ни в чем нельзя быть уверенным. А потому, как говорят на Руси: «Держи ухо востро!» И еще. Всем членам посольства надо будет внимательно наблюдать за поведением тех, с кем им приходится иметь дело. К нам могут подослать людей, больных заразными болезнями. Всем нам отныне следует вести себя так, словно мы находимся на враждебной для нас территории.

– Кузьма, – недоуменно спросила я, – но почему здешние люди так относятся к нам? Ведь мы помогли им побить англичан в Акадии. Да, нам за нашу помощь отдали кое-какие территории, но ведь это вполне справедливо – наши люди рисковали жизнью и проливали свою кровь в борьбе с общим врагом.

– Видишь ли, Кристя, – со вздохом ответил мой любимый муж. – Дело даже не в тех землях, которые перешли к Русской Америке. Тут главное – кто будет решать судьбу Франции, и будет ли Россия воевать в войне, которая вот-вот вспыхнет в Европе. И на чьей стороне она будет сражаться. По мне, так воевать русским вообще ни с кем не стоит. Страна наша большая, и дай нам Бог освоить те земли, которые у нас пока никем не заселены.

– Кузьма, – я прижалась к мужу, рядом с которым порой чувствовала себя маленькой и глупой девочкой. – Ты самый умный и добрый человек на свете. Пусть все будет так, как ты хочешь. А я постараюсь помочь тебе в этом…

– Аминь, – улыбнулся муж и стал осторожно расстегивать пуговицы на моей рубашке. – А пока иди ко мне, краса моя. Нам надо не забывать о том, что мы с тобой молодожены. И вспоминать об этом как можно чаще…

Глава 3. Заботы земных владык

20 марта 1756 года. Российская империя. Великий Устюг. Бывший лейб-медик императрицы Елизаветы, а ныне опальный ссыльный Иоганн Герман Лесток

Древние говорили, что жизнь человеческая подобна колесу Фортуны. Сегодня ты находишься на подъеме и снисходительно поглядываешь на тех, кто копошится внизу под тобой. А завтра судьба швыряет тебя наземь, и те, кто недавно лебезил перед тобой, теперь с высоты с презрением наблюдают за твоими конвульсиями в грязи и нечистотах.

Так случилось и со мной – отправившись больше полувека назад на поиск счастья и богатства из своего тихого и спокойного Люнебурга, я оказался в далекой Московии, где сумел понравиться ее грозному властителю царю Петру. Мой покойный батюшка считался неплохим лекарем и сумел научить меня искусству врачевания, после чего я отправился в Париж, где уже обосновался мой старший брат Жан-Поль.

Правда, в столице Франции он занимался не только тем, что пускал кровь и давал своим пациентам пилюли, возбуждающие плотские желания. И без помощи таких пилюль Жан-Поль сумел вступить в связь с внебрачной дочерью французского короля Людовика XIV Франсуазой-Марией Орлеанской. Именно тогда я получил первый в жизни урок – следует держаться подальше от дворцовых интриг. По неопытности я оказался вовлечен в заговор французских вельмож, за что на целый год угодил в замок Малый Шатле[7].

Выйдя из тюрьмы, я устроился в качестве хирурга в один из королевских полков. Но выковыривать на поле боя пули из ран наших солдат, рискуя при этом своей головой, мне не очень-то нравилось. К тому же офицеры смотрели на меня как человека, не равного себе. У каждого из них в предках было несколько поколений дворян. А мой же почтенный отец хотя и принадлежал к дворянству Шампани, но из-за приверженности к кальвинизму его семья после отмены Нантского эдикта была вынуждена покинуть родину и отправиться в далекий Люнебург.

Наблюдая за их богатой, полной удовольствия жизнью, я завидовал этим нарядным бездельникам. Мне тоже хотелось, подобно им, не считать золотые экю, иметь богатых любовниц и занимать достойное место в обществе. Но во Франции мне вряд ли удалось бы сделать блестящую карьеру. И потому-то я и решил отправиться в далекую и дикую Московию, где правящий там царь Петр решил приобщить свой народ к европейской цивилизации.

Да, это было славное время. Царь, сумев разбить своего соперника, грозного шведского короля Карла XII, стал императором, а созданные гением Петра армия и флот заставили все окружающие Россию страны относиться к ней с должным почтением.

Правда, служить при дворе русского императора было непросто. Он мог наградить по-царски, а мог, разгневавшись, отлупить любого из своих вельмож тяжелой тростью. Признаюсь, что и мне порой доставалось от царя. Но я не был на него в обиде.

Я сумел занять достойное место в окружении императора Петра. Его супруга Екатерина благоволила мне. Она, став российской императрицей, повелела мне быть ее лейб-медиком и определила состоять при дворе великой княжны Елизаветы Петровны. И я, забыв уроки молодости, снова пустился в придворные интриги, за что впоследствии жестоко поплатился.

Самое печальное, что пострадал я не от новой русской императрицы Анны Иоанновны, а от той, которую я фактически посадил на русский престол. Да-да, тот самый золотоволосый ангел по имени Елизавета поверила наветам канцлера Бестужева, велела арестовать меня и бросить в страшные застенки Тайной канцелярии. Меня пытали – я до сих пор с ужасом вспоминаю залитый кровью подвал и ужасный скрип дыбы, на которой подвешивали узников. Меня били кнутом и, в конце концов, приговорили к смерти.

Но перед тем как занять трон своего грозного отца, Елизавета торжественно дала обет, что в годы своего правления не подпишет ни одного смертного приговора. Только поэтому я и остался жив. Смертную казнь мне заменили ссылкой в Углич. Позднее меня перевели в Великий Устюг – старинный русский город на севере России. Здесь я и прозябал в бедности и забвении, лишь изредка получая сообщения из Петербурга о том, что там происходит.

У меня остались кое-какие связи с Францией, от которой в бытность мою лейб-медиком получал ежегодный пансион в 15 тысяч ливров. Неплохие у меня сложились отношения и с прусским послом в России Карлом Финком фон Финкенштейном, который в свое время добился того, что по ходатайству короля Пруссии Фридриха II император Священной Римской империи Карл VII даровал мне графское достоинство.

Мой друг не забыл меня, и окольными путями я получал из Пруссии вспомоществование, которое позволяло мне сводить концы с концами. Радовало меня и то, что ко мне оставалась благосклонной супруга цесаревича Петра Федоровича Екатерина Алексеевна, бывшая принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская. Ведь в немалой степени благодаря моим стараниям и советам удалось уговорить императрицу, когда она выбирала невесту для своего племянника, остановить свой выбор на этой смышленой девице.

Сегодня я получил с оказией очередное послание от моего прусского благодетеля. Он просил меня разузнать, каковы намерения России в отношении Пруссии. Граф Финк фон Финкенштейн не скрывал, что в самое ближайшее время в Европе может начаться большая война. И королю Фридриху очень хотелось знать, на чьей стороне будет Россия в этой войне.

Было и отдельное поручение – разузнать у купцов и моряков, которые были частыми гостями в Великом Устюге, не известно ли им чего-либо о неких русских военных, которые неожиданно объявились в Новой Франции и начали там войну против Англии. Мой друг особо отметил – короля Фридриха интересует все, что я узнаю об этих людях. В подтверждение серьезности этого дела, к посланию прилагался мешочек с золотыми и серебряными монетами. А они были мне весьма кстати – хоть я и зарабатывал на жизнь, леча местных жителей, но денег мне всегда не хватало. Так что порой я вынужден был отказывать себе во многих вещах, крайне мне необходимых.

В конце послания граф Финк фон Финкенштейн намекнул, что моя помощь будет крайне важна не только для короля Пруссии, но и для короля Франции Людовика XV. И в случае, если мои усилия останутся не напрасными, то эти два монарха постараются добиться от императрицы Елизаветы моего полного прощения, и я смогу вернуться на родину с графским титулом и тугим кошельком, полным золотых монет.

Да, очень интересное предложение… Я еще раз перечитал послание графа, после чего прилег на кровать и стал думать о том, что я смогу сделать для выполнения его задания…

23 марта 1755 года. Фонтенэ-ле-Конт, Франция. Постоялый двор «У Гаргантюа». Томас Робинсон, врач русско-американского посольства

К этому прекрасному городу мы подъехали вчера поздно вечером. Оказалось, что именно здесь жил Франсуа Рабле, автор бессмертной комедии «Гаргантюа и Пантагрюэль». В честь героя произведения Рабле и был назван постоялый двор у въезда в город.

Некогда Фонтенэ был очень богат, но, как нам рассказал хозяин постоялого двора, после отмены Нантского эдикта его покинули местные гугеноты. А именно на них держалась вся экономика городка. Сейчас город уподобился старухе-аристократке, обедневшей на закате своих лет – прекрасные здания, которым срочно требуется ремонт или хотя бы покраска, дороги, изобилующие ямами и колдобинами, которые, должно быть, не ремонтировались со времен старика Рабле, шаткий мост через реку Вандея, через который мы переправились на следующий день с замиранием сердца. Но, мост, как ни странно, хотя скрипел и шатался, но устоял… А в день нашего прибытия нам сокрушенно пожаловался маркиз де Меннвилль, что в окрестностях не было ни одного достойного имения, в котором мы могли бы остановиться.

Так что сегодняшнюю ночь мы решили провести «у Гаргантюа» – нам понравилось как название постоялого двора, так и то, что фасад главного здания был недавно покрашен, а номера оказались в достаточно приличном состоянии.

Пока мы дожидались ужина, хозяин, которого, как и Рабле, звали Франсуа, приказал подать нам лимонада. Как он сказал, его лимонад считался самым лучшим во всей округе. Но неожиданно я услышал вопли, а затем выбежал кто-то из слуг и закричал:

– Жак отравился! Жак!

Я помчался посмотреть, что случилось – все-таки я врач. Кухня была на удивление опрятной – все чисто, вымыто, все орудия труда поваров тоже содержались в чистоте и лежали там, где им и было положено лежать. Посередине большого кухонного стола – большой стеклянный кувшин, в котором, как я понял, делали лимонад. А рядом со столом в луже извергнутой из желудка еды лежал, скорчившись, словно эмбрион, мальчик лет двенадцати и жалобно стонал.

– Это младший сын хозяина, – пояснил мне один из поваров. – Он попросил попробовать лимонад, мсье, и я не смог ему отказать. Жак ведь такой хороший и послушный мальчик. Боже, и зачем только я позволил ему пить этот лимонад?! – И повар закрыл лицо руками. Мне показалось, что еще чуть-чуть, и он расплачется.

– И что было потом? – поинтересовался я.

Повар поднял голову и, всхлипывая, ответил:

– Жаку сразу стало плохо. Его вырвало, а потом он потерял сознание. Посмотрите, мсье, какой он бледный. Неужели он умрет?!

Я внимательно осмотрел мальчика. По его расширенным зрачкам и обильному слюнотечению мне показалось, что в лимонад неизвестный отравитель добавил раствор корня аконита. Мне было знакомо это растение. В свое время меня предупреждали об опасности препаратов, изготовленных из этого красивого цветка.

Мальчику становилось все хуже и хуже. Я стал лихорадочно вспоминать, что следует делать в случае отравления аконитом. Перво-наперво надо промыть желудок больному. Потом не помешал бы прием активированного угля. Один из людей Хаса рассказал мне, как изготовлять этот самый уголь. Оказалось, что дело это довольно простое. Я перед отъездом из Акадии сделал некоторый запас этого угля, и теперь предложил принять его мальчику. Но сделать это можно было лишь после того, как он придет в сознание.

А в качестве противоядия я решил дать ребенку раствор белладонны. Как ни странно, это не менее опасное, чем аконит, растение в небольших дозах можно использовать в качестве противоядия.

Я, конечно, сильно рисковал. Если мои старания оказались бы напрасными, то отец Жака и его друзья могли бы подумать, что я шарлатан и ни черта не смыслю в медицине. Но, хвала Господу, мальчику стало немного лучше. Я заставил принять его активированный уголь (видели бы вы, с каким отвращением он это сделал) и порекомендовал вконец расстроенному отцу продолжить лечение сына.

Стоявший все это время неподалеку от меня Аластер Фрейзер-старший стал расспрашивать поваров – кто и как изготовил отравленный лимонад. Выяснилось, что делал его человек, которого всего несколько дней назад нанял в качестве кухонного рабочего хозяин постоялого двора. Кстати, этого человека сейчас ищут, но он как сквозь землю провалился. Аластер о чем-то переговорил с Кузьмой, после чего строго-настрого запретил всем есть пищу, которую готовят случайные люди, и вообще усилить бдительность. Похоже, что люди из «Секрета короля» уже начали охоту на нас.

23 марта 1756 года. Англия. Лондон, Тауэр-Хилл. Подполковник Роберт Монктон, недавно еще всемогущий, а ныне жалкий узник королевской тюрьмы

– Да помилует Господь душу твою, – равнодушно произнес священник, и топор высоко поднялся вверх под улюлюканье огромной толпы, пришедшей поглазеть на бесплатное зрелище. Голова моя лежала на плахе, стоявшей на самом высоком месте Тауэр-Хилл, невысокого холма у стен Тауэра. Эта самая голова вот-вот должна была скатиться в специально подготовленную для этого корзину. И это можно было бы посчитать большой удачей – редкому палачу удавалось снести голову приговоренному к смерти одним ударом.

Могло быть, конечно, и хуже – его величество запросто мог бы лишить меня дворянского звания, и тогда я болтался бы в петле на площади Тайберн. Но все равно было ужасно обидно так рано умирать, причем, что называется, ни за понюшку табака.

«Ну что ж, – подумал я, – а ведь сколько людей, не дрогнув, послал я на смерть? И не только английских солдат и их врагов – французов, индейцев… Они хотя бы были воинами. Зато мирные акадские – и, если уж на то пошло, индейские женщины и дети… Да и те крестьяне и ремесленники, которых я заставлял строить форт в Кобекиде… Многих из них убили за недостаточно хорошую работу, другие умерли от голода, а что оставшиеся выжили, так это не моя заслуга – я приказал выгнать их на тонкий лед залива Фанди. Кто же знал, что эти проклятые русские их спасут…»

Ранее я никогда бы не почувствовал угрызений совести, но когда сидишь в полном одиночестве в сырой камере в самом сердце Лондона – в крепости Тауэр – и ждешь, когда наконец тебя выведут на Тауэр-Грин – лужайку, где обычно казнили узников… Тут есть над чем задуматься. И я вспоминал всю свою судьбу – взятие обоих фортов на перешейке Шиньекто, строительство Кобекидской крепости, а потом, увы, и сам плен.

Да, я тогда поверил информации, полученной от Пишона, моего агента, которого, как я потом понял, перевербовали русские, и совершил несколько ошибок, впоследствии оказавшихся для меня роковыми. Но русские полностью сдержали слово и не казнили меня, хотя я бы на их месте поступил именно так. Более того, мне предложили свободу с условием, что я никогда больше не буду воевать ни против русских, ни против французов, и что я передам письмо от новоявленных властей Русской Америки его величеству Божьей милостью королю Георгу II. Естественно, я с радостью согласился.

Сказать честно, я и не собирался выполнять первую часть моего обещания, зато не увидел ничего плохого в том, чтобы передать письмо. Скорее всего, подумал я, там содержится предложение о заключении вполне достойного для нас мира. Я не сомневался, что его величество или премьер-министр, либо хотя бы государственный секретарь Северного департамента захочет выслушать мои соображения, и я дам им понять, что я не считаю подобное предложение реалистичным. Но к кампании по выдворению русских и французов из бывшей Акадии следует подготовиться как следует. Ибо господа в Лондоне до сих пор не поняли, насколько опасна ситуация, сложившаяся в наших заморских владениях.

Сразу после Нового года меня под конвоем отвезли в Луисбург и посадили на «Санчо», испанский корабль, следовавший в Виго. Почему в разгар зимы? Как оказалось, он прибыл в Луисбург еще в октябре и должен был вернуться в том же месяце. Но по пути в Новый Свет испанцы попали в шторм, и их корабль получил серьезные повреждения, которые сумели устранить только к концу года. Должен сказать, что путешествие обратно в Старый Свет оказалось на удивление спокойным – я был готов к худшему. Зато небольшой «променад» на суденышке из Виго в близлежащий Порту оказался намного более тяжелым, несмотря на то что я провел на борту менее суток. И наконец, из Порту я отправился домой на борту «Белого слона», купеческого корабля, перевозившего замечательное крепленое вино из этого португальского города, которое я любил с юности. Впрочем, пассажиров поили этим вином ежедневно, и мне оно, признаться, стало надоедать к концу вояжа. Но я был почти дома, и даже погода, которая становилась все более промозглой с приближением к берегам Англии, не могла омрачить мою радость.

В Лондоне я остановился у одного из своих сослуживцев и сразу же написал письмо его величеству, приложив полученное от русских послание. На следующий день за мной приехали двое йоменов и отвезли в Букингемский дворец. Вели они себя уважительно, и, когда я вошел в тяжелые ворота, то находился в отличном расположении духа.

Меня сразу же отвели в небольшой кабинет, где на столе стояли три пузатых бокала и бутылка все того же портвейна. Сразу после меня в помещение зашли три шотландских гвардейца в красных мундирах и медвежьих шапках. Смешно, конечно – посмотрел бы я на них, таких красивых, в Новой Шотландии, – но они все были при палашах, и я подозревал, что они ими умеют неплохо пользоваться. Именно тогда у меня закрались первые сомнения по поводу благоприятной для меня встречи на родине.

Вскоре в зал вошли его величество король Георг, а за ним Томас Пелэм-Холлс, первый герцог Ньюкасл. Когда я отбыл в Новый Свет, Ньюкасл был секретарем иностранных дел Северного сектора, но еще по дороге сюда я узнал, что его не так давно назначили премьер-министром.

– Подполковник Монктон, – произнес король с сильным немецким акцентом после того, как я отвесил ему поклон. – Рад видеть вас целым и невредимым.

У меня отлегло от сердца, и, приободрившись, я сказал:

– Ваше величество, и вы, герцог, я полагаю, что мы проиграли битву, но не войну. Вот здесь – и я протянул королю конверт с соображениями, записанными мною вчера вечером, – план того, как именно мы можем вернуть себе то, что враги именуют Акадией, а также острова, которыми противозаконно завладели эти русские. Для этого…

Король неожиданно перебил меня:

– Да, подполковник, вы-то живы и здоровы, и находитесь здесь, в Лондоне. Тогда как ваши подчиненные… Кто-то из них лежит в холодной новошотландской земле, а кто-то умирает от голода и болезней в узилищах этих русских зверей. Как так получилось, подполковник? Вам не кажется все это весьма странным?

На мои возражения, что, дескать, русские меня специально отпустили, чтобы я мог донести до его величества их послание, он лишь покачал головой и сказал:

– Возможно, что все было именно так. Но объясните, подполковник, каким образом вы потеряли форты Босежур и Гаспаро, а затем и почти всех ваших солдат у Кобекида?

Я попробовал разъяснить ситуацию, которая сложилась на тот момент, но король прервал меня и сказал, обращаясь к Пелэму-Холлсу:

– Не кажется ли вам, герцог, что мы имеем дело с государственной изменой?

– Именно так, ваше величество! – впервые за все время аудиенции подал голос премьер-министр.

Тогда король сделал знак, и трое шотландцев скрутили меня и связали мне руки.

– Полковник, посидите в Тауэре и подумайте о вашей горькой судьбе. Если вы захотите сохранить вашу презренную жизнь, то вы расскажете мне всю правду о том, что произошло на самом деле. Увести!

Шотландцы выволокли меня в коридор и отвели в небольшое помещение, где передали меня четверке людей в партикулярной одежде. Те развязали веревки на моих руках, после чего снова связали, но более надежно и умело. На глазах у меня оказалась повязка, а во рту кляп. Вскоре я очутился на деревянной скамье, причем с обеих сторон у меня сидело по человеку. Заскрипели колеса кареты, и мы куда-то поехали.

Вскоре карета остановилась, а через две минуты вновь тронулась, но очень быстро вновь застопорила ход. Меня вытолкнули, причем я упал лицом в холодную грязь. Меня подняли и развязали мне глаза, а затем и руки. Я увидел, что нахожусь во дворе Тауэра.

– Добро пожаловать в ваше новое обиталище! – с издевательским поклоном сказал мне какой-то йомен. – Ну что ж, пойдем, мистер, как вас там, осмотрим ваши новые апартаменты!

«Номер», в котором я оказался, представлял собой небольшое помещение с окошечком, забранным металлическими прутьями. В одном углу валялся тюфяк, набитый соломой. В другом стоял стол без стульев и под ним ночная ваза. Меня стала колотить мелкая дрожь. Не скажу, что в помещении было так уж холодно, просто я был сильно взволнован всем происходящим. Закутавшись в плащ – его у меня – хвала Господу! – не отобрали, я попытался уснуть. Но сон не шел ко мне. В животе бурчало – у меня весь день не было маковой росинки во рту, и я был очень голоден.

На следующее утро ко мне пришел человек в штатском и спросил, готов ли я дать показания судьям. Я ему сказал, что готов, но виновным себя не считаю. Я никогда не изменял своему монарху, и моя вина заключается лишь в том, что неправильно оценил русских. Тот лишь усмехнулся и оставил меня в покое. Впрочем, вскоре мне принесли какую-то прогорклую овсянку с куском хлеба и ржавую чашку с водой. Я с жадностью набросился на еду. Вечером я получил еще один кусок хлеба – на сей раз заплесневелый – и ту же чашку, опять же с водой, от которой пованивало протухшей рыбой.

То же повторилось и в следующие дни, а позавчера меня еще раз крепко связали и отвели в небольшой зал, усадив на скамью в углу. Я вспомнил, что перед входом в судилище стоял прислоненный к стене топор палача, лезвие которого было повернуто в противоположную от меня сторону. Значит, судьи могут вынести смертный приговор! И я пойму, что меня ждет, когда меня поведут назад – если лезвие топора будет развернуто в мою сторону, значит, мне крышка.

Вскоре в зал, где решалась моя судьба, вошли незнакомые мне судьи и человек в мантии юриста. Я понял, что это прокурор. Адвоката мне конечно же не предоставили.

Главный судья, посмотрев на меня, объявил:

– Роберт Монктон, вас обвиняют в измене и пособничестве врагам Королевства Великобритания. Признаете ли вы себя виновным?

– Нет, ваша честь, я невиновен. И я требую суда присяжных на основании Великой хартии вольностей.

– Он будет еще требовать! – Судья ударил изо всех сил кулаком по столу. – Он будет еще требовать! Роберт Монктон, ознакомившись со всеми предоставленными мне материалами, я признаю вас виновным и приговариваю к казни путем отсечения головы, каковое состоится послезавтра на Тауэр-Хилл. Увести преступника!

– Но… – попытался подать голос я. – Можно меня хотя бы расстрелять? Все-таки я солдат. Ну, или хотя бы пусть казнят на Тауэр-Грин, где не будет зевак…

– Ну уж нет. Пусть весь Лондон видит, как королевское правосудие карает государственных изменников.

– Но…

Мне не дали договорить, загнали в рот кляп и потащили обратно в камеру. Ни тебе последнего слова, ни даже последнего желания… У входа в тюрьму я увидел топор, повернутый лезвием в мою сторону. Завтра он отрубит мне голову.

А сегодня утром на меня надели тяжелые цепи и вывели из Тауэра на Тауэр-Хилл. И если бы мне хотя бы дали слово, я бы объявил, что не запятнал себя изменой и чист перед королем и Англией. Но меня заставили встать на колени и положить голову на плаху. Палач хекнул, поднял над головой топор на длинном топорище и ударил меня по шее.

Перерубить мне голову, как я и предполагал, ему удалось не сразу – я хрипел из перерубленной гортани, но еще был жив. Последовал второй удар, затем третий, свет померк перед моими глазами, и на сем закончился мой земной путь. Последней моей мыслью было: и почему я не остался в Испании или Португалии?

24 марта 1756 года. Люневиль, Лотарингия. Герцог Лотарингский Станислав Лещинский, он же дважды король Польши, ныне в изгнании

Я шел из дворцовой часовни, где только что закончилась месса, и размышлял о делах и заботах, которые много лет не давали мне покоя. Хотя, казалось, что еще можно было пожелать человеку моего возраста?

Через два года мне исполнится восемьдесят лет. Немногие из моих сверстников еще живы. Войны и болезни свели большинство из них в могилу. А я все никак не могу уйти в царство мертвых, где создатель каждому воздаст по заслугам за его грехи, вольные и невольные, совершенные им на этом свете.

Мне судьба дважды давала шанс стать королем Польши, пусть и с помощью чужеземцев. И дважды другие чужеземцы сгоняли меня с престола. Мне, королю, приходилось тайно, словно преступнику, в одежде холопа скрываться от врагов. Правда, к тому времени я уже стал тестем короля Франции, да и я сам, согласно условиям подписанного в 1735 году мира, сохранил за собой титул польского короля. Только что такое титул без реальной власти? Так, видимость одна…

В утешение мой зять, король Франции Людовик XV, сделал меня герцогом Лотарингским. Моя дочь Мария произвела на свет десять детей, но многие из них умерли еще в младенчестве. Вся надежда моя была на великого дофина – Людовика Фердинанда, который после смерти отца должен был наследовать французский престол.

Огорчало лишь одно – мой зять оказался похотливым бабником, и фактически королевами были развратные фаворитки, для которых Людовик готов был исполнить все их капризы. Особенно бесила меня герцогиня де Помпадур – умная и хитрая бестия, которая, даже перестав греть постель короля, продолжала быть его ближайшей советницей.

Кроме придворных распутниц, я ненавидел русских, по милости которых я был вынужден бежать из Польши, отдав престол в Варшаве саксонским недоноскам из династии Веттинов. Нет, москали были, есть и будут моими вечными врагами. И как хорошо, что мой зять и его кузен принц Конти тоже терпеть не могут русских. Москали считались моими холопами – ведь титул мой, как короля Польши, который у меня пока еще никто не отобрал, звучит так: Божиею милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский, Смоленский, Северский, Черниговский. Только где сейчас Пруссия и Ливония, Смоленск и Чернигов? У них теперь другие правители, а от былой мощи Речи Посполитой не осталось и следа…

Сегодня утром мои люди из окружения короля Людовика XV сообщили, что из Новой Франции прибыла делегация русских, которые в далекой Акадии решили выступить на защиту французов, живущих в тех забытых богом землях и жестоко теснимых британцами. Самое удивительное заключалось в том, что русские эти оказались военными, подданными императрицы Елизаветы! Откуда они там взялись?!

Московия сейчас ни с кем не воевала. Стычки с татарами на южных ее окраинах – это не в счет. До меня доходили слухи, что в грядущей европейской войне, которую намеревался со дня на день начать enfant terrible[8], прусский король Фридрих, Россия намеревалась выступить на стороне Англии и Австрии. Так это или не так – пока неизвестно. Во всяком случае, мои люди в России, которые входили в окружение митрополита Новгородского, Тобольского и Сибирского Филофея – в миру Рафаила Лещинского, – получили задание тщательно собирать все, что им станет известно о русских в Новой Франции. Но, к сожалению, мой родственник, пусть даже он и был схизматиком, умер, и до меня теперь доходили лишь отрывочные сведения о тамошних событиях.

Я получил письмо от французского посланника в Польше, маркиза де Рюффека, графа де Брольи, который, сидя в Варшаве, делал все, чтобы регулярно подогревать ненависть поляков к русским. Помимо всего прочего, де Брольи был одним из тех, кому был ведом «Секрет короля». Он посчитал, что союз между Россией и Францией может стать серьезной угрозой для всех тех, кто ненавидит варварскую Московию. И, к сожалению, выяснилось, что король Людовик склоняется к заключению подобного союза.

Де Брольи намекнул мне, что в интересах Франции (а также в моих личных) было бы дождаться скорой кончины Людовика XV, чтобы объявить новым монархом моего внука великого дофина. Вполне возможно, что у меня тогда может появиться еще один шанс вернуть принадлежащую мне по праву польскую корону. Вот только Новую Францию в этом случае Франция наверняка потеряет. Хотя кому она нужна – эта страна кровожадных дикарей, немногим отличающихся от москалей?

Сегодня утром я послал своего человека с запиской в Париж. Я попросил принца Конти найти время и выбраться ко мне в гости в Люневиль. Думаю, что нам с ним будет о чем поговорить…

Глава 4. Королевская охота

29 марта 1756 года. Франция. Сенарский лес неподалеку от Парижа. Король Франции Людовик XV Возлюбленный

Я с наслаждением втянул в себя морозный лесной воздух. Воспоминания всколыхнули мое сердце. Ведь именно здесь я впервые увидел Жанну – тогда еще супругу Шарля д'Этиоля. Она промчалась верхом передо мной в ярко-красной накидке, держа на запястье своей прелестной ручки ловчего сокола. Промчалась… и скрылась из глаз. Лишь через несколько месяцев на балу в Версале я снова встретил ее, и с тех пор Жанна, ставшая вскоре после развода со своим увальнем-мужем маркизой де Помпадур, превратилась в моего самого лучшего друга. Она дарила мне не только изысканные наслаждения в постели, но и толковые советы, позволявшие разобраться в том, что творилось во Франции и в мире.

Сейчас Жанна далеко отсюда. Я же решил вспомнить молодость и выехать на охоту. Ведь страсть к этому благородному мужскому занятию была для меня всего лишь немногим меньше, чем страсть к чувственным забавам. В детском возрасте я был слаб и часто болел. Благодаря охоте я стал мужчиной, который не знал усталости. Ни в погоне за дичью, ни в постели. Мой егерь Ламартр подсчитал, что за тридцать лет я добыл две сотни оленей. А сколько вепрей и волков – не упомнить. Охотничий азарт заставлял меня преследовать дичь, несмотря на то что схватка с разъяренным кабаном порой могла стоить мне жизни.

Мне вдруг вспомнился бедняга граф Мелен, который погиб, растерзанный вепрем, что, собственно, не особо огорчило его возлюбленную девицу де Клермон, сопровождавшую нас на охоте. Одетая в «амазонку» – расшитый золотом охотничий костюм, с маленькой треугольной шапочкой на голове, грациозно поигрывая изящным сапожком с маленькой золотой шпорой, де Клермон сделала вид, что все произошедшее с ее возлюбленным – дело обыденное для настоящего дворянина, легко расстающегося с жизнью на бранном поле, на дуэли и на охоте.

Вечером после ужина она азартно играла в карты, радуясь золоту, которое рекой лилось в ее расшитый жемчугом кошелек. Наверное, все женщины таковы – жизнь и смерть они воспринимают равнодушно, как нечто обыденное. Таким их, видимо, создал Господь…

«Интересно, – вдруг мелькнуло у меня в голове, – как встретит известие о моей смерти маркиза де Помпадур? Будет ли она расстроена этим известием? Ведь всем, что она сумела получить в этой жизни, она обязана мне».

Где-то неподалеку раздался протяжный звук охотничьего рожка. Это означало, что свора моих собак, которых я выписал из Англии, взяла след зверя. Я пришпорил коня и помчался в ту сторону, откуда доносился этот звук. Теперь оставалось лишь загнать оленя или кабана и прикончить его. Я любил делать это сам, своими руками. Зверя, чтобы он не мучился, я пристреливал из охотничьего карабина. Зная это, мои помощники старались мне не мешать. Стрелял я отменно, но все равно любой из них мог случайно угодить под шальную пулю.

Мой конь мчался по лесу, не выбирая дороги. Когда он перескакивал через поваленное бурей дерево, у меня невольно захватывало дух. Но я был прекрасным наездником, и бешеная скачка по лесу доставляла мне ни с чем несравнимое удовольствие.

Неожиданно я почувствовал, что седло подо мной поехало куда-то вбок. Похоже, лопнула подпруга. Земля стремительно понеслась мне навстречу. Последнее, что я запомнил – это ствол дерева, в который я неминуемо должен был удариться головой. Неожиданно передо мной появилось милое лицо Жанны, которая улыбалась мне. Это было последнее, что я увидел в этой жизни…

30 марта 1756 года. Орлеан, Франция. Старший лейтенант Армии Русской Америки Аластер Фрейзер

Орлеан… Город, основанный римским императором Аврелианом, назвавшим его civitas Aurelianorum – «городом Аврелианов». Город, где прославилась во время войны с британцами Жанна д’Арк. Город, который, оказывается, некогда был столицей королевства франков и в котором короновали одного из французских королей.

Сегодня же он является богатым портом на реке Луаре и столицей огромного Орлеанского герцогства. Все великие дофины по традиции носили титул герцога Орлеанского. И Новый Орлеан, столица Луизианы, тоже получил свое название в честь герцога Орлеанского.

Так рассказывал мсье Новикову и его супруге про историю города, в котором мы сейчас находились, маркиз Дюкень, а я стоял рядом с ними – ведь именно мне была поручена охрана нашей делегации после событий в Ля-Рошели. Сам маркиз попросил меня тогда взять на себя командование и его людьми. И если мои ребята знают, что они делают – ведь мы не зря тренировались перед поездкой, – то людей бывшего губернатора всему приходилось учить, что называется, на ходу. Должен сказать, что к концу нашего путешествия и они кое-чему научились.

По дороге я не раз и не два чувствовал, что за нами следят. Вполне вероятно, это было потому, что я на четверть индеец. Должен сказать, что во время нападения англичан у Ниагары, когда погибла немалая часть свиты маркиза, а сам маркиз чудом избежал смерти, мне тоже казалось, что за нами кто-то постоянно наблюдает. Но тогда я так и никому не решился об этом рассказать – к своему стыду. После боя я доложил о своих предчувствиях тогда еще майору Хасханову, и он, немного подумав, сказал мне, чтобы я в будущем больше доверял своим ощущениям.

Мы выехали из Ля-Рошели девять дней назад. Останавливались то у местных губернаторов, то на постоялых дворах высшей категории – оказывается, во Франции были и такие. Тем не менее на второй же день пути нас пытались отравить в Фонтене-ле-Конт. После этого каждый раз, по благословению маркиза, кто-нибудь из наших врачей следил за приготовлением пищи для нас. Сложнее было, когда мы были гостями местных губернаторов – теперь маркиз настаивал, чтобы хотя бы часть наших людей ночевала с нами. Мало кто разрешал нам присутствовать на кухне, где священнодействовали повара наших хозяев. Впрочем, каждый раз кто-нибудь из людей маркиза пробовал все принесенные блюда, словно все происходило во времена французской королевы Екатерины Медичи, обожавшей отправлять своих недругов на тот свет с помощью яда.

К счастью, ничего больше с нами за все время пути так и не произошло, и я даже подумал, что на сей раз мое чувство меня обмануло. А когда мы миновали Блуа – последний крупный город перед Орлеаном – слежка, если она действительно была, прекратилась. Тем не менее я не терял бдительности и не давал своим людям и слугам губернатора расслабиться.

В самом Орлеане нас ожидал сюрприз – обычно герцог Орлеанский практически никогда не посещал свою столицу, предпочитая оставаться в Версале. Но именно сейчас он неожиданно оказался в Орлеане. Наследник французского престола поспешил принять маркиза, а потом и нам было объявлено, что мы можем считать себя личными гостями его высочества – и что великий дофин желает видеть у себя нашу делегацию через четыре дня. В числе прочих перед ним должен был предстать и я, один из немногих, кто непосредственно участвовал в сражениях при Мононгахеле, на Ниагаре, да и во всех основных боях в Акадии.

Пришлось доставать парадный мундир, обвешивать его полученными наградами, временно передавать командование моему кузену, сержанту Аластеру Фрейзеру-младшему, и идти вместе со всеми на прием к будущему монарху[9].

Дофин оказался высоким молодым человеком весьма приятной наружности. Мсье Новиков опасался, что, будучи сыном королевы Марии Лещинской, урожденной польской принцессы, он будет весьма предвзято относиться к нашей делегации. Но с самого начала дофин объявил, что благодарен русским за то, что именно они отстояли как форт Дюкень, так и саму Акадию.

Я опасался, что моя индейская кровь – а кожа моя смуглая, да и в лице имеются сасквеханнокские черты – ему может не понравиться. Во Франции меня, думая, что я ничего не слышу и не понимаю, за спиной нередко обзывали «singe» – обезьяной. Конечно, я, памятуя, что любой инцидент может привести к серьезным последствиям для всего нашего посольства, с трудом сдерживал себя, делая вид, что я этого не слышал и не понимаю сказанного. Но дофин отнесся ко мне весьма благожелательно и расспросил меня о событиях, в которых мне довелось участвовать, добавив:

– Мадам Новиков, мадам Робинсон, мсье Новиков, мсье Робинсон, мсье Фрейзер, – он, в отличие от большинства французов, правильно выговорил мою фамилию, – Франция многим обязана нашим русским друзьям, и вы – желанные гости в моем скромном обиталище. Его величество ознакомил меня с подробностями договора между Францией и вами, и я полностью его поддерживаю. Еще я хочу отметить, что многие из вас – католики, и что Русская Америка, согласно тому, что я слышал от маркиза Дюкеня и мсье Новикова, не препятствует тем, кто исповедует истинную веру, возносить молитвы во славу Господа нашего, Иисуса Христа.

Дофин при этих словах перекрестился, мы тоже осенили себя крестным знамением. Причем мсье Новиков перекрестился так, как это принято у тех, кто исповедует восточную ветвь христианства.

Он хотел продолжить беседу с нами, но тут кто-то постучал в дверь, и вошедший слуга, бледный, как тень отца Гамлета, объявил:

– Ваше высочество, мсье Гийом де Ламуаньон, сеньор де Бланмениль и де Мальзерб, канцлер Франции, просит немедленно принять вас по делу государственной важности!

Дофин коротко ответил ему:

– Я сейчас приму мсье канцлера в малом кабинете.

Повернувшись к нам, он развел руками:

– Господа, простите меня. Надеюсь продолжить нашу встречу после моей беседы с господином де Ламуаньоном.

И он вышел из зала. Мы не знали, что и подумать. А через несколько минут мы услышали приглушенный стенами возглас:

– Le roi est mort, vive le roi! Король умер, да здравствует король!

30 марта 1756 года. Орлеан, Франция. Дофин Луи-Фердинанд де Бурбон. Точнее, уже король Людовик XVI

Полтора месяца назад мой любимый отец вызвал меня к себе и, взглянув мне в глаза, сказал:

– Сын мой, сожалею, что в свое время я отстранил вас от дел государственных.

– Отец, я осознаю, что этого заслужил, – тихо ответил я.

Да, почти двенадцать лет назад, во время Войны за австрийское наследство, он, несмотря на все мои просьбы, запретил мне любое участие в этой войне. Но, узнав, что он тяжело заболел в лотарингском Метце, я нарушил его приказ и навестил его в этом городе, что привело отца в ярость. Много после я понял, что был виноват – если бы я заразился от него и умер, для него лично это было бы огромной трагедией – он всю жизнь меня очень сильно любил. Но, помимо всего прочего, была и более весомая причина – если бы мы умерли оба, у Франции не осталось бы прямого наследника престола, что было бы чревато борьбой уже за французское наследство.

Именно после этого случая отец более не допускал меня к каким-либо тайнам. Мне оставалось лишь производить детей, непрестанно молиться, и мечтать о том, что я смогу сделать для Франции, если когда-нибудь унаследую престол. Но я слишком любил отца и каждый день многократно просил Господа дать ему еще много лет жизни.

Но теперь отец, покачав головой, сказал мне с печалью в голосе:

– Сын мой, я не знаю, сколько лет Господь мне позволит прожить на этом свете, но у меня появилось чувство, что вскоре мне предстоит предстать перед Всевышним. Я виновен в том, что не подготовил вас к трону. А это – нелегкая ноша, и нужно очень много знать и уметь, дабы быть хорошим монархом. Я постараюсь рассказать вам как можно больше, а также попрошу трех моих самых близких советников стать вашими наставниками. Это будут: мсье де Ламуаньон, канцлер Франции; мсье Руйе, государственный секретарь по иностранным делам; и наконец, герцогиня де Помпадур.

Услышав это ненавистное для меня имя, я непроизвольно поморщился, но отец продолжил:

– Сын мой, я знаю, что вы не одобряете того, что мадам де Помпадур некогда была моей любовницей. Поверьте мне, уже давно никаких плотских отношений между нами нет. Но именно она лучше всех разбирается как во внутренней, так и международной политике. Она необыкновенно умна, и я ни разу не пожалел о том, что следовал ее советам. Кстати, именно она посоветовала нам сочетать вас браком с Марией Йозефой Саксонской после кончины Марии Терезии, вашей первой супруги.

Этого я не знал, но до сих пор помнил, как после той трагической смерти при родах – а через три дня после этого не стало и маленькой нашей дочурки – я не мог даже представить себе нового брака. Но отец мне дал понять, что, так как других сыновей у него не было, ему необходим еще один наследник, и предложил мне в качестве супруги кандидатуру Марии Йозефы. И я вновь стал безмерно счастлив в браке – и, должен сказать, как и при жизни моей первой супруги, ни разу даже не посмотрел в сторону другой женщины. И на этот раз Господь нам послал уже несколько детей обоих полов.

– Отец, я выполню вашу волю и сделаю все, чтобы научиться всему, что должен знать монарх. Но я буду и впредь молить Господа, чтобы он даровал вам еще много-много лет жизни – и правления.

Его величество обнял меня тогда впервые с сорок четвертого года, добавив:

– Я полагаю, что оба министра и герцогиня смогут дать вам полную картину того, что ныне происходит в нашей стране и за ее пределами. Они же объяснят причины тех или иных решений, а также традиций и законов. Но есть вещи, о которых рассказать вам смогу лишь я один. Самая главная из них – это «Секрет короля». Я покажу вам секретер, в котором содержатся все бумаги, связанные с этой таинственной для большинства моих подданных организацией. Я не удивлюсь, если кто-нибудь из придворных – или наших родственников – постарается завладеть бумагами, которые я получил благодаря стараниям людей, которые служат «Секрету короля». Некоторые из хранящихся в секретере документов настолько опасны, что могут повлечь за собой объявление войны. Если меня не станет, то первым делом после моей кончины вам необходимо выставить надежную охрану у комнаты, где этот секретер находится. И, как только сможете, ознакомьтесь с его содержимым – и уничтожьте все то, что вы сочтете нужным. Насчет же самой этой службы… Мне кажется, что в последнее время она становится все опаснее для нашего государства, и что она далеко не всегда действует в интересах Франции, а скорее служит лично принцу Конти. Вы можете сохранить эту организацию, если сочтете это необходимым, либо расформируйте ее. Конечно, полезно иметь секретную службу, независимую от прочих. Но в любом случае она должна работать только в ваших интересах.

С тех пор его величество постоянно выделял мне время, но в основном со мной занимались оба министра, которых он определил мне в опекуны. А месяц назад я впервые поехал в Креси-Куве, к мадам де Помпадур. Не могу сказать, что мы сразу же подружились, хотя герцогиня и отнеслась ко мне весьма тепло. Но я тогда впервые оценил ее ум, такт и мудрость и позднее навестил ее еще два раза.

Она же порекомендовала мне время от времени наведываться в мой титулярный удел, в Орлеан, и учиться для начала управлять герцогством Орлеанским. Именно поэтому я неделю назад приехал в этот город. И когда я услышал о прибытии канцлера, то подумал, что тот, как и было оговорено, навестил меня, чтобы ознакомить с тем, что происходит во Франции и за ее пределами.

Но, увидев мсье де Ламуаньона, я сразу понял, что произошло нечто ужасное. Он был в запыленном плаще, лицо его было печальным и усталым. Канцлер вздохнул и произнес:

– Ваше высочество, у вашего августейшего отца во время охоты лопнула подпруга, и он… Он погиб… – Голос канцлера задрожал, но он совладал с собой и воскликнул: – Король умер, да здравствует король!

После чего, посмотрев на меня, продолжил:

– Ваше величество, похороны состоятся в базилике Сен-Дени четвертого апреля. Это даст вам время вернуться в Париж и по дороге заглянуть в Версаль. Незадолго до смерти король передал мне этот конверт, попросив вручить его вам, если с ним что-либо произойдет… Я не знаю, что в нем, но кое-что я уже сделал, простите, не поставив вас в известность. Во-первых, я поставил охрану из королевских мушкетеров у тайного кабинета его величества. Доверять нельзя никому, но им больше, чем другим, кроме, пожалуй, королевских драгун. Именно драгуны будут сопровождать нас по пути в Версаль и Париж. Как скоро вы сможете отправиться в путь?

– Через полчаса. Поешьте, мсье канцлер, вы, наверное, голодны? А я пока соберусь в дорогу.

Перед отъездом я вызвал молодого шевалье Дюпона. Он должен будет передать маркизу Дюкеню, что ему следует срочно отправиться в Париж, а затем и в Сен-Дени, на похороны его величества. Русских же – хотя русским из всей делегации был лишь один мсье Новиков – я попросил остаться пока в Орлеане. Никто не знает, что теперь будет происходить во Франции, и мне не хотелось бы, чтобы с посольством другой страны что-либо произошло.

После чего я подождал, пока все выйдут, повернулся к стене и горько заплакал. Рыдал я не более минуты. Потом взял себя в руки, умылся и отправился во внутренний двор, где нас уже ждали кони и драгуны сопровождения. Мы поскакали в Версаль, чтобы стать участниками печальной церемонии – похорон умершего монарха.

30 марта 1756 года. Орлеан, Франция. Кузьма Новиков, глава посольства Русской Америки

Услышав за стенкой здравицу новому королю, я сразу все понял. Тот человек, с которым я разговаривал всего несколько минут назад, теперь уже не наследный принц, а король Франции. И отныне встретиться с ним будет гораздо труднее. Ведь новому монарху явно будет не до нас.

Кто мы для него, в конце концов? Забавные странствующие людишки, за которыми фактически никого нет. Что-то вроде скоморохов, развлекающих прохожих и тем зарабатывающих себе на жизнь. Правда, где-то там, в Новой Франции, есть пара сотен отменных воинов, которые могут постоять за себя. Но они остались там, а мы здесь…

– Милый, что теперь будет с нами? – испуганно спросила меня Кристя. – Надеюсь, что ничего плохого не случится?

– Не бойся, – я прижал встревоженную жену к себе. – Мы – гости короля Людовика XV. Думаю, что и его сын будет продолжать считать нас своими гостями.

– Мсье Новиков, – тихо шепнул мне Аластер Фрейзер, – я полагаю, что было бы правильным усилить охрану нашей делегации и ее имущества. Смена монарха всегда связана со сменой политического курса и политики государства. Вполне вероятно, что нечто подобное может произойти и во Франции.

– Да, друг мой, ты прав, – сказал я Фрейзеру, – распорядись усилить посты и смени пароли. И смотри, чтобы без моего разрешения никто отсюда не уходил, и никто из посторонних не мог проникнуть в помещения, которые нам отвели для постоя.

– Все будет исполнено, мсье Новиков, – кивнул мне Фрейзер.

Вскоре в зал вошел Робинсон, успевший вооружиться тяжелой шпагой и двуствольным кавалерийским пистолетом. Он пришел не один – рядом с ним шел бледный и взволнованный дворянин из свиты дофина, пардон, нового короля.

– Мсье Новиков, как вы уже поняли, произошло трагическое событие. Наш король Людовик XV Возлюбленный покинул нас, отправившись к Всевышнему. О подробностях случившегося я ничего вам пока сказать не могу. Могу лишь сообщить вам, что вашей жизни и здоровью ничего не угрожает.

Мой собеседник внимательно посмотрел на меня.

– Да-да, я пока не могу рассказать вам, как и при каких обстоятельствах произошла трагедия. Нам и самим многое непонятно. Но, как бы то ни было, теперь у нас новый король – Людовик XVI. Он срочно отбывает в Версаль, дабы там принять в свои руки бразды правления государством. По этой причине он на некоторое время будет лишен возможности общаться с вами.

– Я все понимаю и прошу вас высказать его величеству наши самые искренние соболезнования, – ответил я. – Надеюсь, что чуть позже новый король найдет время для беседы с нами.

– Именно это я и хотел сказать, мсье Новиков, – кивнул мой собеседник. – Его величество просил вам передать, что вы можете оставаться здесь, в Орлеане, в герцогской резиденции. Местному губернатору будут даны на сей счет все надлежащие распоряжения. Вполне вероятно, что их величество в самое ближайшее время найдет для вас резиденцию, расположенную поближе к Парижу. Об этом вас известят письмом. Как вы понимаете, временной неразберихой, связанной со сменой правительства, могут воспользоваться, гм… Скажем так, не совсем порядочные люди. По чести говоря, мсье Новиков, у вас во Франции имеются не только друзья, но и недоброжелатели.

Я понимающе кивнул. События последних недель подтверждали все им сказанное.

– Потому, мсье Новиков, все письма, полученные вами от имени его величества, должны будут иметь особый знак. Вот такой, – мой собеседник протянул листок, на котором было изображение индейского томагавка. Причем боевой топорик индейцев был французского производства, с лезвием, напоминающим лист ивы.

– При этом лезвие этого оружия должно смотреть не направо, а налево. Если в присланной на ваше имя бумаге этого знака не будет, то сие будет означать лишь то, что она написана не в королевской канцелярии. И с посланцами, вручившими такую бумагу, вы можете поступать по своему усмотрению.

– Я все понял, мсье…

– Шевалье Дюпон к вашим услугам, – мой собеседник вежливо раскланялся со мной, после чего в сопровождении Фрейзера направился к выходу.

А я задумался. И мысли мои были тревожны. Вот уж угодили мы, что называется, из огня да в полымя. Действительно, что могло случиться с королем Людовиком XV? Ведь, по словам маркиза Дюкеня, он чувствовал себя прекрасно, был бодр и полон сил. Король очень любил охоту. А из обрывков разговоров я выяснил, что он еще и охоч до женского пола.

Конечно, последнее редко приводит к смертельному исходу – какой-нибудь муж-рогоносец вряд ли посмеет поднять руку на короля. А вот охота… Я помнил многих хороших охотников из числа индейцев, которые гибли во время охоты. А что, если и королю на этот раз не повезло?

Впрочем, теперь у Франции новый король. Лучше это будет для нас или хуже – бог весть. Ни о чем сейчас нельзя было судить определенно. Главное же для меня – доставить в Россию в целости и сохранности людей, которые мне доверились. И среди них мою Кристю – удивительный подарок для меня под старость лет.

Неплохо было бы посоветоваться с маркизом Дюкенем – он лучше меня знает здешние порядки. Но где он? Я огляделся по сторонам. Маркиза нигде не было видно. Что ж, он сейчас, наверное, среди придворных, окружающих нового короля. Не буду его за это порицать – так ведут себя все вельможи во всех странах мира. Франция это или Россия – со сменой государя люди их окружающие, как слепые щенки в поисках мамкиной сиськи, старательно отталкивают ближних своих, чтобы первыми добраться до молока…

1 апреля 1756 года. Франция. Версаль. Еще не коронованный король Франции Людовик XVI

Наконец-то я дома, подумал я, увидев прекрасный Версальский парк, а в глубине его – дворец, построенный моим прапрадедом, королем-солнцем Людовиком XIV. Я это здание не слишком любил, и наши с супругой апартаменты находились в отдалении от основной части дворца, зато с выходом прямо в парк, где мы с моей Марией Йозефой и детьми часто прогуливались по тенистым аллеям, а зимой катались на санях.

Да, я знаю, многие придворные острословы издевались надо мной – мол, он, глупец, обожает свою жену и – представьте себе – у него даже нет любовницы! Неприлично это, видите ли. Но я всегда был верен Седьмой заповеди – «не прелюбодействуй», да и не нужна мне была другая женщина. И мы с супругой проводили как можно больше времени вместе.

Вообще-то планировалось, что, как только станет теплее, она с детьми переберется ко мне в Орлеан. Теперь, конечно, мы так и останемся в Версале, либо, возможно, переедем в Фонтенбло, подальше от того средоточия греха, в которое превратился Версаль. Вот только находится Фонтенбло далековато от Парижа. А зимы можно будет проводить в одном из парижских дворцов. Но это все – в будущем, когда все устоится. А пока…

Фонтенбло я раньше знал плохо, но вчера первый этап нашего путешествия привел нас из Орлеана именно в Фонтенбло – резиденцию моих предшественников, французских королей, с XII века. Замок был намного меньше Версаля, далеко не столь пышный, но намного более уютный и, как мне кажется, красивый, с прекрасным парком и большим лесом.

Мне, увы, было на сей раз не до его красот – надо было выспаться, чтобы на следующее утро как можно скорее отправиться дальше в Версаль. Конечно, можно было следовать и по прямой – расстояние между Орлеаном и Версалем не превышало тридцати лье[10], но канцлер настоял на том, чтобы мне, как монарху, останавливаться по возможности лишь в королевских резиденциях – не только из-за своего положения, но и из соображений безопасности. Поэтому мы и поехали в Фонтенбло, задерживаясь лишь для замены лошадей – даже пищу мы принимали сидя в королевской карете.

Сегодняшний отрезок дороги был короче вчерашнего, и к трем часам дня мы уже въезжали в Версальский парк, у которого меня встречали не только слуги, но и все министры, а также многие аристократы, включая моего кузена Луи-Фердинанда, принца Конти. Отношения с принцем у меня были не самыми лучшими. Впрочем, и мой светлой памяти отец с прошлого года не слишком его жаловал – после того, как тот категорически потребовал польский трон, а его величество предпочел помочь с этим отцу моей супруги, саксонскому курфюрсту Августу.

Впрочем, на людях принц старался всячески показать свою глубокую скорбь и свою верноподданность и попросил об аудиенции, которую я ему назначил на вечер, после совещаний с кабинетом министров и министрами по отдельности. Проведя всего полчаса в обществе Марии Йозефы и детишек, я перешел к этим встречам.

А потом настало время принца. К моему удивлению, он пришел один, и, войдя, чуть поклонился, показывая мне, наверное, что он не столь высоко меня ценит. Когда же протокольная часть аудиенции была позади, я услышал от него следующее:

– Ваше величество, у меня есть сведения, что его величество светлой памяти Людовик XV погиб не в результате несчастного случая, но был коварно убит.

– Вы в этом уверены?

– Уверен. И даже знаю имена убийц. И сведения самые свежие, от «Секрета короля».

Я привстал, надеясь, что его информация прольет хоть какой-либо свет на безвременную кончину моего горячо любимого отца. Но тот неожиданно сказал:

– По моим сведениям, это были русские, члены так называемой делегации. Двадцать пятого числа они были в Блуа, а двадцать девятого добрались до Парижа, где кто-то из них и подрезал подпругу у вашего августейшего родителя.

Я внимательно посмотрел на принца. На лице его я увидел плохо скрываемое торжество. Желание покончить с русскими, которые сейчас гостили у меня в Орлеане, как я слышал, у него превратилось в идею фикс. Вздохнув, я произнес:

– Вот только вся русская делегация была моими гостями в Орлеане в это время и никак не могла сделать то, о чем вы говорили. Да и как они вообще бы узнали, что король собирается охотиться, а также где именно и у какой именно лошади нужно было повредить подпругу?

– В любом случае, ваше величество, они – враги Польши, а следовательно, вашей матушки и вас самих, – упрямо произнес принц. – И я требую, чтобы они как можно скорее были арестованы и подвергнуты строгому допросу. Этим могут заняться мои люди из «Секрета короля». Тогда вы узнаете всю правду.

– Хорошо, я обдумаю ваше предложение, кузен, – сказал я ледяным тоном. – Но в данный момент они – наши гости, и я прошу вас оставить их в покое.

Принц переменился в лице и начал было выходить из себя. Потом он опомнился, поклонился мне, добавив лишь:

– Ваше величество, прошу вас подумать, как следует. Ведь нельзя исключить, что русские попытаются убить и вас.

И, еще раз поклонившись, вышел. А я вдруг вспомнил, как отец мне рассказал о том, что принц пытался надавить на него, чтобы он отменил решение о передаче русским двух островов, бывших ранее частью Акадии. Его величество тогда добавил:

– Сын мой, я отказался делать то, что так настойчиво требовал от меня принц. Более того, я теперь думаю о том, как бы побыстрее распустить «Секрет короля», заменив его новой службой под новым руководством – и со значительно урезанными полномочиями.

И тут меня словно ударило молнией. Больше всего смерть его величества была выгодна именно принцу и его людям. И то, что он сказал мне перед уходом, было не чем иным, как завуалированной угрозой.

Ну что ж… Я понял, что мне необходимо срочно посоветоваться с герцогиней де Помпадур – ее ум и рассудительность подскажут, как мне следует поступить в этой столь непростой ситуации. Она непременно будет на похоронах моего бедного родителя в базилике Сен-Дени. Траурная церемония назначена на завтра. Надо будет с ней поговорить сразу после окончания похорон.

3 апреля 1756 года. Англия. Лондон, Кенсингтонский дворец. Король Великобритании и Ирландии Георг II

– Ваше величество! – взволнованно воскликнул сэр Генри Фокс, государственный секретарь по Южному департаменту, вбежав в мой кабинет. – Ваше величество! Срочная и печальная новость из Парижа. Король Людовик XV погиб на охоте.

Его лицо неуловимо напоминало хитрую мордочку лисицы – что немудрено, ведь его фамилия и означало «лиса» – и внешне оно выглядело печально. Кажется, еще немного, и он расплачется. Я бы поверил ему, если бы не помнил, о чем мы с ним неоднократно говорили – о желательности скорейшей смерти французского короля.

В январе этого года мне доложили о том, что этот проклятый Монктон не только сдал недавно захваченные им же форты на перешейке Шиньекто, но и сложил оружие практически без боя в каком-то забытом Богом городке Кобекид, который он якобы пытался превратить в крепость. Около трех тысяч солдат – не только неотесанных и грубых колониалов, но и отборных воинов из метрополии – были уничтожены либо попали в плен.

Тогда я уединился в своем кабинете, катался по полу и кричал, уподобляясь римскому императору Августу после битвы в Тевтобургском лесу: «Роберт Монктон, верни легионы!»[11] Да-да, именно так. Но только вот Квинтилий Вар погиб в той битве, искупив кровью свою ошибку, чего нельзя было сказать о Монктоне. Я знал, о чем идет речь – ведь мне самому довелось повоевать – я командовал ганноверскими войсками в битве при Деттингене, когда наша армия сумела-таки побить французов, хотя все тогда висело на волоске. И я никогда бы не проявил подобного малодушия.

Узнав о преступной халатности (или откровенном предательстве?) Монктона, я созвал свой кабинет и поставил перед ними задачу – во что бы то ни стало отвоевать Новую Шотландию и как можно скорее уничтожить эту проклятую Русскую Америку, и особенно русских, которые неизвестно откуда пришли, но уже успели так нам навредить.

Помнится, первый лорд Адмиралтейства, Джордж Ансон с ходу предложил начать войну с Россией. Но герцог Ньюкасл заметил, что Россия на данный момент – по крайней мере, пока канцлером является граф Бестужев – дружественна Англии, и, судя по всему, станет на ее сторону, если начнется война в Европе. И что, по его сведениям, в Петербурге точно так же, как и у нас, никто не знает, что это за русские такие объявились в Новом Свете и откуда они вообще там появились.

А вот сэр Генри Фокс высказал достаточно дельную мысль. Мол, главная проблема заключается в том, что король Людовик XV, который обыкновенно не может ничего решить, на сей раз, увы, все же решился и стал на сторону Русской Америки, согласившись заключить союз с этой новообразованной то ли колонией, то ли страной. И что есть люди, которые хотят его устранить. Но им нужны в первую очередь деньги – ведь желательно все обставить так, чтобы замаскировать его смерть под несчастный случай. И что он готов выделить эту сумму из бюджета своего департамента – тем более что канал для передачи денег имеется.

Я первоначально посчитал, что это уже слишком. Но когда я узнал, что и Гамильтон в Новой Шотландии пал еще перед Рождеством, а за ним и Аннаполис-Ройял, я понял, что медлить нельзя, и дал сэру Фоксу добро на устранение узурпатора моего престола[12].

Потом в Англию прибыл этот грязный предатель и трус Монктон. Не знаю до сих пор, впрочем, было ли это предательство или он просто оказался некомпетентным, но топор палача отделил его голову от тела и показал всем моим подданным, во что им может обойтись предательство интересов королевства. В письме, которое он доставил в Лондон, русские предлагали мне мир в Новом Свете и обещали гарантировать границы к югу от Акадии по состоянию на 1702 год, то есть до Войны королевы Анны.

Нетрудно заметить, что это означало не только потерю этой самой Акадии, но и севера провинции Массачусетс, к которой по результатам той войны были присоединены обширные земли Юго-Западной Акадии[13]. И я тогда запросил у сэра Генри, когда же, наконец, произойдет смена власти в Париже – на что тот ответил мне, что это должно случиться очень скоро. Как оказалось, люди сэра Генри свое дело знали неплохо, и вот во Франции появился новый король.

Я спросил у сэра Генри:

– А как именно он погиб?

– Рассказывают, что на охоте у него лопнула подпруга, и он при падении с коня сломал себе шею.

– Какая невосполнимая утрата… Впрочем, мистер секретарь, а что, если новый король не захочет изменить политический курс своего отца?

– Тогда, ваше величество, как меня заверили, и он может отправиться вслед за своим батюшкой в райские кущи.

– Это было бы очень грустно, сэр Генри. Спасибо, вы можете идти.

А сам я распорядился послать гонца в Париж с выражением глубочайших соболезнований и приказал подготовить делегацию на коронацию нового короля. Если, конечно, он доживет до этой коронации.

3 апреля 1756 года. Франция. Париж. Жанна-Антуанетта Пуассон, герцогиня де Помпадур

Я никогда не верила в «женскую интуицию», о которой так любят рассуждать мужчины. Нет никакой причины отрицать очевидное. Можно, конечно, рассуждать о том, почему у женщины не может быть аналитического ума – и тогда любое ее решение будет приниматься на основе данных, а не благодаря некой «интуиции», результаты которой могут быть как положительными, так и отрицательными. Просто в первом случае многие женщины утверждают, что это заслуга их интуиции, а во втором, что, мол, так получилось…

Но когда я в последний раз расставалась с его величеством, ничто не предвещало его скорой смерти. Но я вдруг почувствовала ледяной холодок на сердце. Я даже думала упросить его остаться у меня подольше, но мы уже давно не были любовниками, и я побоялась, что его величество меня неправильно поймет, и малодушно промолчала. А в тот вечер, когда его не стало, я вновь почувствовала, как какой-то ледяной обруч сжимает мою грудь, и сразу же поняла, что душа моего милого друга покинула его бренное тело.

Да, я была обязана ему очень многим, если не всем. Ведь я не была дворянкой по рождению, а происходила из почтенного, но не знатного семейства. Мой отец, купец Франсуа Пуассон, принадлежал к «третьему сословию». Дворянкой же я стала раньше, чем познакомилась с Людовиком. Мой отец разорился и бежал из страны, и о моей семье стал заботиться мсье Ленорман де Турнем. Он же и выдал меня замуж за своего племянника, Шарля Гийома д’Этиоля. Именно тогда я стала мадам д’Этиоль и перешла в дворянское сословие.

Позже, когда официальная фаворитка его величества, герцогиня де Шатору, скоропостижно скончалась, я заняла ее место. Не могу сказать, что его величество был хорошим любовником – как правило, наши постельные игры продолжались не более минуты, после чего король попросту засыпал. Но мне с ним было все равно хорошо – и он довольно-таки быстро понял, что, хотя я и женщина, но могу порой давать ему толковые советы. В результате наша дружба продолжалась и после того, как четыре года назад у него появились новые любовницы, которые были гораздо моложе меня.

Кстати, именно я сообразила, что подобные девы должны быть тщательно отобраны – это не только предохраняет их возлюбленного от дурных болезней. Для любовницы короля необходимо было не только здоровье, но и такие вещи, как красота, добрый характер и шарм… Отобранные мною лично девицы ходили гулять в Олений парк, и Людовик каждый раз знакомился с одной из них, а после определенного времени, когда он остывал к прелестнице, ее выдавали замуж с хорошим приданым. Так что, как говорится, все были этим довольны, кроме, пожалуй, дофина, который сам был однолюбом и не одобрял внебрачные связи его отца.

А меня то и дело удостаивали королевских милостей. Сначала я получила участок рядом с Версалем, где построила особнячок, названный мною Эрмитажем. Потом мне в дар был принесен дворец в Креси-Куве. Денег у меня было столько, что я не только смогла обставить все так, как мне хотелось, но нередко могла себе позволить даже купаться в шампанском, не говоря уж о том, что на моем столе постоянно присутствовали такие изысканные деликатесы, как трюфеля. Да и титулы у меня постоянно менялись – вскоре после начала наших с его величеством любовных игрищ он презентовал мне имение Помпадур в Лимузене, которое принесло мне титул маркизы. А в позапрошлом году я стала герцогиней. В последний свой визит, за день до его безвременной кончины, мне принесли известие о том, что ее величество назначила меня гофдамой, что было самым высоким званием, которое могла получить особа, не имеющая в своих жилах ни капли королевской крови.

Но, главное, для короля я стала самым его главным советником по делам внутренним и международным, и без излишней скромности смею утверждать, многие из самых удачных решений его величества – моя заслуга.

И одно из них – это договоренность с русскими в Акадии, в результате чего мы получили обратно не только те территории, которые так бездарно потеряли в прошлом году, но и многие земли, утраченные еще в начале этого века. Вот только юго-запад Акадии до сих пор в английских руках – но, я надеюсь, ненадолго. И это стоило нам всего двух островов, которых мы и так лишились бы в ближайшем будущем.

Конечно, теперь мое положение, возможно, резко изменится – все-таки дофин меня всегда недолюбливал. Но не так давно он совершенно неожиданно приехал ко мне в Креси-Куве и даже извинился за свое поведение в прошлом. Он попросил меня стать одним из его наставников. Нет, не подумайте, не в делах сердечных – здесь он был примерным семьянином, за что я его весьма уважаю – а в политике и искусстве правления. Что будет теперь, я не знала, но уповала на Господа нашего Иисуса Христа, надеясь, что все обойдется.

Не дожидаясь официального известия о смерти моего бывшего сердечного друга, но почувствовав, что произошло непоправимое, я облачилась в траур и отправилась в Париж, где у меня до сих пор оставались апартаменты во дворце Тюильри. И, действительно, прибыв в город, я узнала, что на сей раз моя проклятая интуиция меня не подвела, и Людовика действительно более нет в живых.

А сегодня в базилике Сен-Дени моего друга похоронили – там, где покоятся практически все короли Франции, начиная с самого первого, Кловиса. Я не в силах была совладать со своими эмоциями и горько зарыдала. К моему великому изумлению, сама Мария Лещинская, вдовствующая королева, подошла ко мне и обняла за плечи. А после похорон, когда я хотела поскорее уехать из Парижа, меня окликнул новый король и сказал:

– Моя дорогая герцогиня, прошу вас, уделите мне немного времени завтра с утра. Ведь я не только осиротел, но и остался без наставника, которым был для меня мой покойный отец. Теперь мне самому придется царствовать и править. Я уже поговорил с министрами, но больше всего меня интересует именно ваше мнение.

– Конечно, ваше величество, – я сделала книксен, а сама подумала, что, увы, мне еще пока рано покидать Париж. – Где я смогу встретиться с вами?

– Лучше всего в ваших апартаментах. Я знаю про тайный ход, которым некогда пользовался мой отец. Таким образом, никто не будет знать про мой визит.

И действительно, в девять часов утра в замаскированную дверь, ведущую из тайного хода, робко постучали, и дофин – точнее, уже король – вошел ко мне. Тем для обсуждения было множество, но в конце разговор зашел о русских в Америке – и о «Секрете короля».

– Я считаю, что договор ни в коем случае нельзя нарушать, а тем более денонсировать, ваше величество, – сказала я. – На кону не только слово короля, пусть ныне и покойного, но и будущее наших колоний в Северной Америке. А насчет «Секрета»… Может, вы и правы, и в том виде, в котором он существует в настоящее время, он слишком опасен. И не врагам Франции, а вам, ваше величество. Но имейте в виду, что теперь его члены могут начать охотиться и на вас. И потому вам нужна собственная служба, которая заменит «Секрет короля».

– Давайте обсудим это в Креси-Куве в ближайшее время. И вот что еще. Русская делегация, направлявшаяся в Париж и далее в Россию, ныне – мои гости в Орлеане. И мне очень не хотелось бы отправлять их в Париж или даже Версаль – вполне возможно, что именно здесь «секретчики» начнут за ними охоту с удвоенной энергией.

– А что, если я их приглашу в Креси-Куве? А вы им это порекомендуете.

– Очень хорошо! Так я и сделаю. Заодно смогу с ними еще пообщаться, когда загляну к вам.

Глава 5. «Значит, нам туда дорога…»

6 апреля 1756 года. Орлеан, Франция. Старший лейтенант Аластер Фрейзер, Армия Русской Америки

Едва мы расселись за столом, чтобы поужинать, как в дверь неожиданно постучали.

– Войдите! – сказал Кузьма Новиков, а ребята по моей команде достали оружие и приготовились к встрече нежданного гостя.

– Господин русский посол, – с почтительным поклоном ответил слуга, появившийся в дверях. – К вам шевалье Дюпон.

Я с трудом узнал дворянина, неделю назад сообщившего нам о смерти старого короля. Тогда он был хоть и бледен, но безупречно одет. Теперь же на нем был пропыленный камзол, шляпа с обвисшими полями и грязные кавалерийские сапоги. Сам же он был небрит, а его лицо осунулось, словно последние несколько дней он питался лишь одним хлебом и водой. Дюпон, однако, попытался изобразить бодрость, и, чуть склонив голову, торжественно объявил:

– Личное послание его величества короля Людовика XVI мсье Новикову!

Один из моих людей сделал шаг вперед и протянул руку, чтобы взять послание короля. Но курьер – если он и в самом деле был королевским курьером – тихо, но твердо произнес:

– Его величество приказал передать это ЛИЧНО мсье Новикову.

Прежде чем я успел возразить, наш шеф встал, подошел к нему и с улыбкой взял из запыленных перчаток курьера большой конверт с вензелем, состоявшим из буквы L, на который были наложены буквы X, V и I, добавив при этом:

– Благодарю вас, шевалье. Я расскажу его величеству о том, как вы, не жалея себя, выполнили его поручение.

– С вашего позволения, мсье посол, я временно удалюсь. Слуги будут знать, где меня найти.

И он вышел, прежде чем кто-либо успел ему что-либо сказать. Походка его была нетвердой, он слегка пошатывался при ходьбе. Я только сейчас понял, что Дюпон смертельно устал, и что ему сейчас больше всего на свете хочется лечь в постель и хоть немного поспать. Тем не менее я не мог исключать возможности, что сей дворянин был прислан для того, чтобы отравить Кузьму Ивановича (так русские называли нашего посла), и распорядился, чтобы Люк Бержерон проследил за курьером. И лишь тогда, когда тот доложил, что Дюпон, не раздевшись и даже не сняв сапог, спит богатырским сном в помещении для слуг, храпя при этом на весь дом, я приготовился вскрыть конверт, причем лично – ведь я намного менее важная фигура нашего посольства, чем мсье Новиков.

Но когда я подошел к столу, то увидел, что Кузьма уже успел самолично разрезать конверт своим острым ножом с деревянной рукояткой и в ножнах из лосиной шкуры (этот нож он всегда носил при себе), и достал из него три листа бумаги. На первом из них я увидел изображение томагавка с лезвием, повернутым налево.

Кузьма Иванович прочитал послание короля, а потом развернул листок отличной белой бумаги, от которого на меня повеяло тонким и немного сладковатым ароматом духов. Я напрягся – мне доводилось слышать про яды, убивающие запахом, – но мсье Новоиков лишь улыбнулся и протянул письма господину Робинсону, произнеся при этом:

– Дамы и господа, нас приглашает к себе в гости мадам Помпадур – и его величество также просит нас воспользоваться ее гостеприимством. Мы получили право пользоваться королевскими ямскими станциями. Юноша, доставивший письмо, послужит нашим проводником.

Я облегченно выдохнул – наконец-то появилась хоть какая-то ясность. А ведь последние дни мы просто извелись от неизвестности.

Тридцатого марта, сразу после отбытия его нового величества, Кузьма Иванович созвал совет, состоявший из Томми и Дженнифер Робинсонов и вашего покорного слуги. Разговор шел на английском – этот язык так или иначе знали все четверо из нас, а вот из тех, кто, возможно, нас подслушивал, его, скорее всего, не понимал никто. Да если бы даже он его и знал, то вряд ли на достаточном уровне для того, чтобы понять наш разговор, который к тому же мы вели достаточно тихо.

– Сдается мне, – сказал тогда глава нашего посольства, – что лучше всего будет выполнить просьбу нового сюзерена – по крайней мере, пока.

– Но это не означает, что нам не нужно вообще ничего предпринимать, – возразил я.

– Именно так. Вот только неплохо бы понять, что именно нам сейчас лучше всего будет делать. И вот что я думаю об этом. У меня есть рекомендательное письмо от маркиза де Риго к маркизе – ныне, как я слышал, уже герцогине – де Помпадур.

– И, насколько нам известно, она – человек, который добился того, чтобы де Риго получил полномочия подписать договор с нами, – кивнула Дженнифер. – Так что я предлагаю написать письмо герцогине и в нем сообщить о рекомендательном письме, а также попросить о встрече.

– Вот только я вряд ли смогу его написать так, как надо, – покачал головой Кузьма Иванович. – Маркиз Дюкень и маркиз де Риго не обращали внимания на мою манеру разговаривать и на неправильность моего произношения. А в данном случае необходима куртуазность. Нужно соблюдать протокол и использовать правильные формулировки.

– Давайте я его напишу, – предложила Дженнифер. – Все-таки дочерей герцогов с детства учат как французскому языку, так и эпистолярному жанру на этом понятном всем дворянам языке. Напишите, как сможете, примерный текст, дорогой друг, и я его переделаю так, как надо.

– Благодарю вас, миссис Робинсон, – мсье Новиков поцеловал ручку Дженнифер. – И второй вопрос – уже к старшему лейтенанту. Аластер, мой друг, как вы оцениваете наше положение – теперь, когда все изменилось неожиданным образом, а люди маркиза де Риго отбыли без нас?

– На этих людей и так не было особой надежды. Но пока мы путешествовали с маркизом де Риго, наши недоброжелатели могли пакостить нам лишь исподтишка. Теперь же все стало для нас намного проще, хотя и опаснее.

– У меня есть несколько рекомендательных писем к своим бывшим сослуживцам, любезно написанных для меня мсье Габеном, – задумчиво произнес Кузьма Иванович. – По его словам, с их помощью мы сможем набрать команду, состоящую из ветеранов последней войны в Европе. Понятно, что они не сравнятся с твоими людьми, но все равно они будут более надежными, чем люди, которых мы наймем или найдут для нас, не зная, кто они и кому служат.

– Согласен. Вот только в город мы пойдем с четверкой моих людей. Но где они живут, адресаты этих писем?

– По крайней мере, один из них, некто Бенжамен Будро, живет в Орлеане.

Будро поначалу встретил нас неприветливо, но, увидев (и прочитав) письмо от Габена, заулыбался и сказал:

– Рад получить весточку от своего старого друга. И конечно, постараюсь ему помочь. Я могу найти человек десять. Конечно, это обойдется вам недешево, но эти люди – старые и опытные бойцы, которые не боятся ни Бога, ни черта.

И он назвал примерную цену – не чрезмерную, но все же достаточно большую.

– Договорились, – кивнул Кузьма Иванович, даже не торгуясь.

Люди, которых порекомендовал нам мсье Будро, и впрямь оказались неплохими бойцами. А узнав, что я воевал и на Моногахеле, и в последующих сражениях, и кем именно я командовал, он по-солдатски отчеканил:

– Мы готовы исполнить любой ваш приказ, мсье лейтенант. В пределах разумного, понятно.

– Для начала скажите, знает ли кто-либо из вас дорогу в Креси-Куве?

Один из новичков подал голос:

– С вашего позволения, господин лейтенант, меня зовут Поль Ленотр. Я из Дрё, это в двух лье от Креси-Куве.

– Отлично. Тогда будьте готовы завтра с утра отправиться в путь.

В тот же вечер Дженни завершила перевод письма для мадам де Помпадур с грубого простонародного на изящный придворный язык. Ранним утром Ленотр, в сопровождении одного из своих бывших сослуживцев, Андре Эрве, повез его герцогине. А остальных я, как мог, обучил кое-каким приемам ведения боя, а также провел две тренировки с участием всего личного состава во внутреннем дворе.

Новички все схватывали на лету, и я подумал, что пусть они еще не идеальны, но наши шансы отбиться от нападения бандитов в случае чего сильно возросли. В частности, все они – и наши, и не наши – отрабатывали навыки работы ножами и индейскими топориками, а также приемы рукопашного боя. К сожалению, мы не могли позволить им потренироваться в стрельбе из мушкетов и пистолетов. Для этого следовало бы выехать за пределы Орлеана. Мсье Новиков же категорически запретил это делать в городе.

Кроме того, Кузьма Иванович ежедневно проводил с нами занятия по русскому языку. Скажу честно, несмотря на все трудности этого языка, я уже научился немного понимать достаточно сложные предложения. Во всяком случае, так мне сказал мсье Новиков. У других дела шли не так блестяще, как у меня, но мы могли вполне внятно поприветствовать друг друга и в трех-четырех словах попросить что-либо у собеседника.

Одновременно Том Робинсон учил всех наших французскому языку, а также простейшим способам оказания первой помощи.

– Учтите, друзья мои, – не раз повторял он нам, – путешествие наше полно опасностей, и тот, кто сумеет быстро остановить кровь, которая вытекает из поврежденного сосуда, или правильно зафиксировать сломанную кость на руке или на ноге, фактически спасет жизнь своему товарищу. И еще, – тут Томми обычно хмурился и подозрительно начинал оглядываться по сторонам, – во Франции есть один не самый лучший обычай – подсыпать яд в пищу тому, кто сильно мешает тому или иному нехорошему человеку. Говорят, что это пришло в эту прекрасную страну из Италии, вместе с королевой Екатериной Медичи. Чаще всего она травила неугодных ей людей мышьяком. Это очень сильный яд, но, если вовремя распознать, что его вам подсыпали, есть шанс остаться в живых. Я потом отдельно расскажу, что именно следует делать, но мой добрый совет – будьте осторожны, не ешьте то, что вам предлагают незнакомые люди. Причем это могут быть не только поляки или те, кто принадлежит к друзьям Польши, но и просто люди, для которых сам факт нашего появления во Франции может вызвать желание отправить нас к праотцам.

Предостережения Томми Робинсона были восприняты правильно, и наш небольшой отряд пока, слава Господу, не потерял ни одного человека. Были отдельные неприятности – вывихи при занятиях рукопашным боем, расстройства желудка от непривычной пищи, но все они не могли привести к смерти, и больные довольно быстро излечивались Томми и его подручными.

Но мы все равно сидели как на иголках, тем более что ни Ленотр, ни Эрве так до сих пор и не вернулись. Зато сегодня прибыл Дюпон с долгожданным известием от короля, и отдельно – с приглашением от герцогини.

6 апреля 1756 года. Англия. Лондон. Адмиралтейство. Сэр Генри Фокс, государственный секретарь по Южному департаменту

– Я попросил вас о встрече, барон, чтобы разъяснить свою позицию по ситуации в Северной Америке. И по России.

Сидевший по другую сторону стола хозяин кабинета, Джордж Ансон, посмотрел на меня с нескрываемым неудовольствием. Мои возражения против его призывов к немедленным действиям против России, неоднократно высказанных им во время заседаний «малого кабинета» после кризиса в Северной Америке, привели к тому, что наши с ним отношения стали весьма натянутыми. О чем я очень сожалел, ведь этого человека – в отличие от многих других политиков – я действительно уважал.

Сын небогатого дворянина, он посвятил всю свою жизнь нашим военно-морским силам и добивался блестящих успехов практически на каждом своем посту, что командование, как ни странно, оценивало по заслугам, и к 1737 году он получил звание коммодора. А в 1739 году, после начала так называемой «Войны за ухо Дженкинса»[14], было решено послать эскадру из шести вымпелов под его командованием на Тихий океан к западным берегам Южной и Центральной Америки. Поставленная ему задача была невыполнимой – захват порта Кальяо и самой Лимы в Перу, затем Панамы с ее «сокровищницей» и с манильским галеоном, и, наконец, поднять восстание против испанцев в Перу.

Выход в море планировался в начале лета, чтобы пройти через Магелланов пролив в декабре. Но, как у нас часто бывает, тыловые крысы в Адмиралтействе не доставили необходимых припасов до августа. Обещанные пятьсот солдат были попросту набраны из инвалидов[15], пациентов больницы Челси.

Таким образом, из Портсмута эскадра вышла лишь восемнадцатого сентября. После ряда непредвиденных неприятностей по дороге (кому интересны подробности, рекомендую прочитать мемуары лорда Ансона, «Мое путешествие вокруг света») он добрался до входа в Магелланов пролив в апреле, в сезон бурь – и чудом ушел от испанской эскадры. Пришлось обходить мыс Горн, где он потерял один корабль, а два других не смогли обогнуть мыс и ушли обратно в Англию. На оставшихся кораблях люди массово умирали от цинги и других болезней, и от первоначальных планов пришлось отказаться – о захвате Кальяо и Панамы при таких силах нельзя уже было и мечтать.

Тем не менее Ансон смог занять Пальту, небольшую гавань в Перу, а затем захватить два небольших корабля с их грузом. Но когда он пришел к Акапулько, то от местных рыбаков узнал, что галеон уже ушел в Манилу, и принял решение отплыть к Филиппинам.

Не буду описывать всех его приключений, но он сумел-таки захватить этот галеон под названием «Нуэстра Сеньора де Ковандога», который оказался не только набитым дорогостоящими товарами, но и перевозил более миллиона трехсот тысяч испанских песо – это просто баснословная сумма! Товары Ансон продал китайцам в Макао, после чего, обойдя мыс Доброй Надежды и пополнив команду в Кейптауне, он вернулся в Англию. Последним победным аккордом стало то, что Ансон сумел в тумане пробраться сквозь французский флот, блокировавший Ла-Манш, и вернуться в Англию пятнадцатого июня сорок пятого года.

Именно тогда он не просто разбогател – ему принадлежало три восьмых всего дохода от вояжа – но и был произведен в контр-адмиралы, а затем и в вице-адмиралы. Во время Войны за австрийское наследство его эскадра в битве при мысе Финистерре захватила целый французский флот, потеряв всего пятьсот двадцать человек. За этот подвиг он получил баронский титул и место в Палате лордов. А в пятьдесят первом году он стал первым лордом Адмиралтейства.

Так что передо мной сидел человек, которым можно только восхищаться. Но именно как военным – для политика он был, увы, чересчур прямолинейным. И после той памятной встречи он смотрел на меня, как на врага. Так что теперь, когда мне было о чем перед ним отчитаться, пришло время приоткрыть мои карты. Именно приоткрыть, и не более того.

– Милорд, – сказал я с легким кивком. – Вы, я так понял, не считаете мой подход к решению русской проблемы правильным.

– Если называть вещи своими именами, сэр Генри, то ваше поведение я назвал бы трусостью. Уж простите мою прямоту, я человек военный и знаю, что зачастую прямота – залог успеха.

– Вы же были в Китае во время вашего кругосветного путешествия… Знаете, есть такая китайская пословица: если достаточно долго сидеть на берегу реки, то рано или поздно увидишь, как по ней плывет труп твоего врага. А мы не просто сидели, мы действовали. И обратите внимание, что теперь колода карт в Париже перетасована совсем по-другому.

– Вы хотите сказать, что ваши люди приложили руку к тому, что произошло во Франции?

– Я или мои люди, не все ли равно? Главное, результат. У власти там теперь внук бывшего польского короля, который ненавидит русских. Дед же его уверен, что новый король не пойдет на поводу у мадам де Помпадур и не будет потакать этим русским. Тем более что он очень не любит новоиспеченную герцогиню. То есть вполне вероятно, что новый король денонсирует договор с русскими в Америке. А это приведет к боевым действиям между нашими врагами, что для нас было бы подарком судьбы.

– Или тех людей, которые исполнили ваш… заказ.

– Именно так. Да и в Европе любое ухудшение и до того непростых отношений между Парижем и Санкт-Петербургом играет нам только на руку – тогда Россия точно пойдет на поводу у их канцлера Бесто… Бесту… эх, не могу выговорить эту проклятую русскую фамилию. В любом случае она вступит в назревающую европейскую войну на нашей стороне.

– А что делать, если новый французский монарх поведет себя не так, как предсказал его дед? Вы на встрече с королем что-то говорили еще об одном несчастном случае?

– И новым регентом станет либо Мария Лещинская – дочь бывшего польского короля Станислава – либо, как мы надеемся, кузен короля, принц Конти. А этот ненавидит Россию всеми фибрами души. В любом случае все произойдет так, как мы хотим.

– Ну что ж, сэр Генри, я вас, похоже, недооценил. И в самом скором времени мы сможем отвоевать наши колонии и навсегда вышвырнуть русских из Нового Света.

– Лучше подождать, пока война в Европе начнется всерьез. А пока что подготовить флот и десант. Причем из хороших солдат, а не из пациентов госпиталя в Челси.

Барон мрачно улыбнулся:

– Теперь чиновники Адмиралтейства себе такого позволить не смогут.

– А через год примерно можно будет перебросить эскадру в Новую Англию и на Ньюфаундленд…

– Сэр Генри, если мы это сделаем, то с ходу откроем свои карты. В Ньюфаундленд – да, частично, но и там это надо будет сделать весьма осторожно. А в Новую Англию… Французы и русские узнают об этом практически сразу. Намного лучше для этого подходят Бермуды – а от них до Новой Шотландии от недели до десяти дней пути, в зависимости от ветра, и там намного проще создавать группировку в секрете.

– Милорд, – улыбнулся я. – В делах военных я полностью вам доверяю.

– Должен сказать, сэр Роберт, что и я более не буду сомневаться в правильности ваших действий на поприще политики… А теперь позвольте угостить вас несравненной малагой, захваченной мной на испанском галеоне. Из личных запасов испанского капитана…

9 апреля 1756 года. Франция. Недалеко от Креси-Куве. Людовик XVI, Божьей милостью король Франции

После похорон я еще на три дня задержался в Париже. Бесконечная вереница людей, якобы пришедших принести соболезнования и поздравить меня с восхождением на престол. И практически у каждого из них какая-нибудь просьба… Кто-то ищет для себя местечко потеплее, кто-то хочет пристроить отпрыска или родственника туда, где хорошо платят и не требуется особо трудиться во славу нашей Франции. Есть и те, кто просит помиловать его за совершенные преступления, начиная с обычной растраты и заканчивая убийством… И такое продолжается целый день. По-настоящему государственными делами я занимался хорошо, если два-три часа в сутки.

Единственное, что было действительно важно и что я сделал в первый же день – это назначил дату коронации. Вообще-то я предпочел бы дождаться окончания траура, но отец в прощальном письме, которое передал мне канцлер, просил, чтобы я с этим не затягивал. Нужно было, впрочем, дождаться приезда делегаций из других стран, а также от Святого престола. Именно поэтому назначена была эта дата на первое июля. И я распорядился, чтобы приглашения были высланы монархам практически всех европейских стран, от короля Португалии до императрицы России. Подобное приглашение было послано даже английскому королю Георгу, несмотря на сложные отношения между нашими странами.

Конечно, вряд ли кто-нибудь из них прибудет самолично, но я ожидал полномочной делегации от каждой из этих стран. Ведь можно будет попробовать добиться, чтобы те проблемы, которые в данный момент омрачают наши отношения, были бы если и не решены, то хотя бы смягчены.

Шестого апреля я с облегчением покинул Париж и отправился в Версаль. Но и там я не нашел покоя – все продолжилось примерно в том же ключе, разве что я хоть и с трудом, но находил время для семьи. И наконец, сегодня с раннего утра я, взяв с собой лишь двух дворян из свиты и шестерых королевских драгун, отбыл в направлении Креси-Куве.

Я не хотел, чтобы кто-либо знал, куда именно я направляюсь, дабы никто не нашел бы меня и там. Ведь бесцеремонные просители не дадут мне покоя даже у герцогини де Помпадур. Конечно, я не отказался бы взять супругу, которая находилась с герцогиней в достаточно дружеских отношениях. Но она вновь была непраздна и сказала мне, что лучше будет, если она останется дома.

День был на удивление теплым и сухим, и карета двигалась довольно быстро по дороге, помнившей еще времена короля Людовика XIII и кардинала Ришелье. Выехав на рассвете, мы остановились два раза, чтобы сменить лошадей, поели в городке Удан и около четырех часов пополудни проехали Треон – последнюю деревню перед Креси-Куве.

Неожиданно для всех Бронислав Коморовский, единственный поляк из свиты, приходившийся дальним родственником моей матушки, поднял руку, что означало, что ему нужно срочно справить нужду. Видимо, еда в Удане пришлась ему не совсем по вкусу. Мы остановились, и Коморовский вышел из кареты и, озираясь по сторонам, проследовал в придорожные кусты.

А через несколько секунд с обеих сторон дороги загремели выстрелы. От неожиданности мы опешили. Мой кучер и трое драгун, обливаясь кровью, рухнули на землю. Никто не успел даже взяться за оружие. Через пару секунд снова раздались выстрелы из мушкетов. Еще несколько драгун, два лакея и форейтор были убиты наповал. Хуже всего, что пули поразили двух лошадей из упряжки, постромки перепутались, и карета не могла сдвинуться с места. Я понял, что у нападавших были заранее приготовлены заряженные мушкеты, и они могли безнаказанно расстреливать нас на дороге.

Я хотел было выскочить из кареты со шпагою в руке, но мой спутник, маркиз де Сен-Фаржо, не дал мне это сделать, решительно заявив:

– Не надо, ваше величество, помните – ваша жизнь принадлежит Франции.

Сам же он выбрался из кареты, держа наготове длинноствольный кавалерийский пистолет. Из кустов вышла дюжина людей в черном, со шляпами, надвинутыми на глаза. В руках они сжимали мушкеты и шпаги. Меня весьма неприятно удивило то, что с ними был и Коморовский. Он закричал, показывая рукой на карету:

– Tam on jest! Tam![16]

«Ну что ж, – подумал я. Никто не посмеет сказать, что Людовик XVI умер трусом». Я обнажил шпагу и выскочил – и тотчас же Коморовский, успевший дойти до кареты, сделал длинный выпад, проткнув мне плечо шпагой. Кто-то сзади схватил меня за руки, а еще один мерзавец приставил острый кинжал к моему горлу.

Не знаю, хотели ли они меня взять живьем или убить. Во всяком случае, мысленно я уже приготовился к встрече с моим бедным отцом, который, теперь я был в этом уверен, тоже стал жертвой подлых убийц. Но, видимо, Господь решил, что мне еще рано покидать этот мир.

Откуда-то сбоку прогремел оружейный залп. Звук выстрелов был несколько иной, чем у мушкетов, которыми были вооружены напавшие на меня бандиты. Угрожавший убить меня злодей, державший приставленный к моему горлу кинжал, захрипел, упал на колени, а потом вытянулся ничком на земле. Из его простреленного виска толчками била черная кровь. Коморовский жалобно заскулил, словно побитая собака, бросил свой пистолет на землю и истошно заорал: «Ne me tuez pas, je suis blessé. Je vais vous dire tout ce que je sais!»[17] Хотя все его ранение – простреленная кисть левой руки.

Откуда-то сбоку на дорогу выскочили всадники в странной одежде, напоминающей кожу древесных лягушек. Они сразу же обезоружили нападавших. Те же, кто заупрямился и не пожелал бросить оружие, были ими безжалостно убиты. Ко мне подбежали двое. Я узнал – это были члены русской делегации, с которыми я познакомился в Орлеане. Я даже вспомнил их имена – Томас Робинсон и Аластер Фрейзер.

– Ваше величество! – закричал Робинсон. – Присядьте! Вдруг кто-то из этих каналий захочет вас убить! К тому же вы ранены – я вас сейчас перевяжу!

Всадники в пятнистом прочесали кусты вокруг места сражения, но никого больше там не нашли. Если кто-то из нападавших и уцелел, то он успел сбежать.

Вскоре меня усадили на набитый сеном плащ, и Робинсон, словно опытный хирург, разрезал рукав моего камзола и обнажил колотую рану. Лезвие шпаги Коморовского проткнуло мышцу предплечья. Рана болела, но рука двигалась. Это означало, что ранение не опасно.

Робинсон сполоснул свои ладони чем-то, что сильно пахло спиртом. Затем тем же составом он промыл мою рану – мне стало больно, но я терпел, хотя никогда не слышал о таком способе обработки ран – и, перевязывая, подтвердил мои мысли:

– Ничего страшного, ваше величество. Ваша жизнь вне опасности. Надеюсь, у мадам де Помпадур найдется для вас чистая постель. Мы вас вылечим, но вам на какое-то время будет необходим постельный режим.

– Что с моими людьми?

– Мои люди проверили драгун, ваше величество. К сожалению, бандиты убили почти всех – выжил лишь один. Он тяжело ранен, но, как я полагаю, мы сумеем и его вылечить. Увы, ваш спутник мертв, ваш кучер и форейтор тоже. Мы захвали относительно целыми троих нападавших. Несколько человек, оказавших сопротивление, убиты. Оставшиеся ранены, и я не уверен, что удастся всех их довезти до Креси-Куве…

– Моих людей надо бы похоронить. Ведь они добрые христиане, отдавшие жизнь за короля.

– Ваше величество, до Креси-Куве, как нам сказал наш человек, около половины лье. Когда мы приедем, мы попросим прислать телегу – ваших героев нужно будет похоронить в ближайшем аббатстве со всеми воинскими почестями. Они до последнего защищали своего монарха. А этих… Пусть их закопают где-нибудь в лесу.

– А тех, кто выжил? Надо будет их примерно наказать. Особенно Коморовского.

– Необходимо их прежде всего допросить, ваше величество. Если вы не против, сначала это сделаем мы. Одновременно нужно будет послать гонца в Париж за теми, кто займется расследованием с вашей стороны.

– Благодарю вас, мсье Робинсон. А где мсье Новиков и дамы?

– Ваше величество, мы – головной дозор. Большая часть делегации и охраны примерно в миле – английской миле – за нами. Скоро они будут здесь.

Глава 6. «Романтики с большой дороги…»

9 апреля 1756 года. Франция. Недалеко от Креси-Куве. Лейтенант Аластер Фрейзер

Вчера утром мы выехали из Орлеана и отправились в Шартр – именно там мы решили остановиться на ночлег. По дороге мы не раз меняли лошадей, хотя на двух станциях нам начали было чинить препоны, мол, коней нет, да и кто вы, собственно говоря, такие. В одном случае письма от его величества оказалось достаточно, во втором же нам было сказано, что начальника нет на месте, а тот, кто замещал его на станции, неграмотен. И этот заместитель даже посмел, ухмыляясь, сказать нам, что не верит ни одному слову каких-то там иностранцев.

Но шевалье Дюпон мгновенно вмешался, и было забавно наблюдать, как этот человек моментально спрятал в карман всю свою наглость и чванливость, а потом встал на колени и принялся умолять шевалье никому не сообщать об этом инциденте. И мы получили лучших лошадей, которые были на станции, попав в Шартр даже раньше, чем рассчитывали.

Город был очень красив. Особенно нам понравился собор. И те из нас, кто исповедовал католичество либо (как наш мсье Новиков) православие, поклонились там покрову Мадонны[18]. А утром мы отправились в Креси-Куве, до которого уже было достаточно близко.

И представьте себе нашу радость, когда, проезжая через небольшую деревушку, мы встретили Ленотра и Эрве. Оказалось, что герцогиня де Помпадур прибыла в Креси-Куве вчера вечером, весьма милостиво их приняла, а сегодня утром передала через них приглашение для нашей делегации.

– Вот только, мсье лейтенант, – добавил Эрве, – мне показалось, что между Треоном и Креси-Куве в кустах на обочине кто-то прячется. Но Ленотр ничего не заметил, я спрашивал у него.

Я посмотрел на Ленотра, но тот лишь покачал головой:

– Мой друг нередко замечает то, чего нет.

– Все равно, надо бы сначала посмотреть, что там происходит. Господин Новиков, я бы предпочел, чтобы вы с дамами остались здесь, а мы тем временем проверим подозрительный участок дороги.

– А может, я с вами? – спросил глава нашей делегации. – Я столько лет жил среди индейцев и кое-чему научился. В том числе и бесшумно двигаться по лесу. Стрелять я тоже умею, а силы… Ее у меня тоже немало, все-таки я кузнец.

Я немного подумал, а потом отрицательно покачал головой.

– Мы не имеем права рисковать вашей жизнью. Без нас наше посольство вполне может увенчаться успехом, без вас же…

– Вы, наверное, правы, – Кузьма Иванович огорченно развел руками. – Хорошо. Вон там я вижу трактир, где мы можем немного отдохнуть и перекусить.

Узнав на всякий случай, что деревня, в которой находился трактир, именовалась Буле-ле-дёз-эглиз[19], мы отправились дальше, захватив с собой Эрве. Вскоре эта дорога соединилась с другой, на которой были отчетливо видны следы недавно проехавших карет – и, по крайней мере одна из карет, как мне показалось, прошла тут совсем недавно. А вскоре Эрве поднял руку – мол, до места, где, как ему показалось, находилась засада, оставалось не более трехсот туазов[20].

Мы спешились и растворились в местном лесу, оставив Эрве на месте – я не мог положиться на то, что он сумеет двигаться по лесу так же, как мы. Но не успели мы добраться до места, как услышали треск мушкетных выстрелов. Сквозь кусты были видны с десяток человек – и карету на дороге, вокруг которой лежали трупы. Из кареты выбежал человек – и тут же был застрелен злодеями, прячущимися в кустах.

Один из нападавших что-то закричал на непонятном мне языке, и убийцы побежали к карете, из которой – о, ужас! – вышел дофин, точнее, уже король Людовик XVI. Я сделал знак своим стрелкам, и точный залп из «фридолинок» скосил большую часть нападавших. По моей команде все дружно выскочили на дорогу, несколько человек заслонили его величество, а остальные в короткой, но жестокой рукопашной схватке перебили бандитов.

Пока Томми Робинсон перевязывал короля, мы связали выживших нападавших, и двое из наших поскакали обратно в Буле, а остальные поспешили отправиться в Креси-Куве. Когда мы к нему подъехали, из дворца выскочили несколько слуг, а потом вышла женщина лет, наверное, тридцати или чуть больше. При ее виде у меня впервые в жизни подкосились колени – настолько она была прекрасна. Только тогда я понял, что выражает словосочетание «убийственная красота».

– Господа, – сказала она. – Я – герцогиня де Помпадур. Вы из числа тех, кто сопровождает русскую делегацию?

– Мы – ее часть, ваше сиятельство, – ответил Томми. – Но с нами его величество, которого ранили из засады неизвестные пока убийцы. Я дал ему успокоительное, и он сейчас спит. Но его нужно срочно определить в теплое помещение.

– Жером, Анри! – обернулась она к слугам. – Вы слышали? Разместите его величество в Голубой спальне. Жанетта, Мари, срочно постелите там. Вы поступаете в полное распоряжение мсье…

– Робинсону, – поклонился Томми. – Томасу Робинсону.

– Жак, поскачешь в Дрё за доктором де Ранкуром.

– Ваше сиятельство, – возразил Том. – Прошу вас позволить мне заняться его величеством. Поверьте, так будет лучше.

– Хорошо, мсье Робинсон, – кивнула герцогиня. – Только пусть доктор де Ранкур все равно прибудет сюда.

Робинсон хотел что-то сказать, но из здания вышел Жером и с поклоном пригласил его к королю. Томми лишь произнес:

– В мое отсутствие главным у нас является старший лейтенант Аластер Фрейзер, – и он кивнул в мою сторону, после чего вошел в здание.

– Мсье Фрейзер, рада с вами познакомиться, – сказала ее сиятельство, протягивая мне для поцелуя свою прекрасную белую ручку. Я приложился к ней, ощутив аромат неизвестных мне растений, стараясь при этом не смотреть в ее бездонные и синие, как незабудки, глаза.

– Ваше сиятельство, – сказал я, – мои люди доставили пленных убийц. Надо бы их определить в какое-нибудь надежное место, откуда они не смогут сбежать. Кроме того, неплохо бы послать людей на место битвы – там лежат тела убитых спутников его величества, которые надо бы похоронить с честью. И там же – убитые бандиты, которых следует где-нибудь закопать.

– А вас и ваших людей я распоряжусь определить на постой, – сказала она своим мелодичным голосом и улыбнулась.

Нет, подумал я, мысленно пытаясь прогнать наваждение – эта женщина никогда не будет твоей, даже не мечтай об этом. Но я понимал, что впервые в жизни по-настоящему влюбился – так, как никогда еще не влюблялся. Эх, дай мне, Господи, сил выстоять…

10 апреля 1756 года. Потсдам, Пруссия. Дворец Сан-Суси. Генерал-майор Кристоф Герман Манштейн

Я мчался, как молния, в Сан-Суси, чтобы сообщить королю срочную новость. Но, как оказалось, спешил я зря – он уже получил сообщение о смерти на охоте французского короля Людовика. Откуда?! Я давно уже подозревал, что помимо меня у его величества были свои агенты в городах Европы, которые поставляли полученную информацию лично ему. Конечно, такое положение дел вызывало у меня досаду, хотя, с другой стороны, можно было понять желание короля получить сведения об одном и том же событии из разных источников. Что могло пройти мимо моего агента, узнавал агент короля. Ведь окончательное решение принимал его величество самостоятельно, как и нес за это личную ответственность перед своим народом и страной.

– Ну что, мой верный Манштейн, – с кривой усмешкой произнес король, – король Людовик покинул нас, оставив вместо себя еще одного Людовика, только с другим порядковым номером? Я не был знаком с дофином, но, по отзывам знающих его людей, ему далеко до своего отца. Тот был нашим союзником, когда австрийцы хотели заставить всех признать право этой ханжи Марии-Терезии на имперский престол[21]. Но он был и нашим противником, причем вполне достойным, во время войны за корону Польши[22]. Мне нравился Людовик XV, несмотря на его расточительство и страсть к женским ласкам, – тут король брезгливо поморщился, затем продолжил:

– Каким, по вашему мнению, будет новый король? Я слышал, что он однолюб, и у него нет фавориток, которые вечно суют свои напудренные носы в государственные дела. Что вы думаете по этому поводу, Манштейн?

Я немного замялся с ответом. Действительно, дофин почти все время находился в тени своего отца. Он не был трусом – достаточно вспомнить его поведение при Фонтенуа, – но особой страстью к делам военным тоже не отличался. Хотя обстоятельства могли заставить нового короля взять в руки оружие. Ведь Англия, узнав о смерти своего давнего недруга, могла с еще большим усердием продолжить попытки захватить французские колонии в Индии и Новой Франции. Именно об этом я и сказал королю.

Его величество со мной согласился, заметив, что воевать с Францией ему совсем не хочется.

– Знаете, Манштейн, я с детства испытывал глубокую симпатию к Франции. Я до сих пор переписываюсь с Вольтером, восхищаюсь французскими поэтами и композиторами. Но, с другой стороны, Франция может помешать мне примерно наказать мою сварливую кузину Марию-Терезию.

– Ваше величество! – воскликнул я. – Надо просто сделать так, чтобы новый король забыл о делах в Европе и отправил свое войско и свой флот на защиту заморских территорий.

– Браво, Манштейн, браво! Вы верно судите о возможностях, которые открываются перед нами. Только было бы совсем замечательно, если каким-то образом нам удалось бы отвлечь от наших дел в Европе и русских… Если это получится, то мы останемся один на один с Австрией, и тогда…

Король плотоядно потер ладони, показывая, что мы в случае успеха ободрали бы Вену как липку, забрав самые лакомые куски ее территории. Пруссия стала бы доминировать в Европе.

– Ваше величество, – сказал я, – а не направить ли нам посольство в Париж, которое достойно бы представляло Пруссию во время коронации Людовика XVI, и прямо там, без излишней волокиты, постараться решить многие вопросы? Мне удалось узнать, что сейчас в Париже находится посольство таинственных русских из Новой Франции. Таким образом, мы можем прибить двух мух одной мухобойкой[23].

– Манштейн, вы действительно, просто умница! – воскликнул король. – Было бы просто замечательно, если бы нам удалось уговорить этих русских по дороге в Петербург посетить Берлин. Ну или любой другой прусский город, где я мог бы с ними встретиться. Я бы исполнил для них лично лучшее свое произведение на флейте, чтобы их суровые сердца оттаяли, и они бы поняли, что Пруссия больше всего на свете желает дружить с Россией.

– Да, но все может испортить один человек, – я пожал плечами, показывая, что мечты короля могут остаться просто мечтами, – а именно – русский канцлер Бестужев, который делает все, чтобы втянуть Россию в войну с нами.

– Бестужев, Бестужев… Какая отвратительная фамилия у этого ганноверского пьяницы[24], – король в ярости топнул ногой. – Неужели ничего нельзя с ним сделать?

– Ваше величество, я слышал о существовании одной секретной бумаги, которая, попав в руки русской императрицы, может поставить крест на карьере Бестужева. Только бумага эта находится в Дрездене в личном архиве саксонского канцлера графа Брюля, и потому раздобыть ее будет не так просто.

– Манштейн, найдите ее во что бы то ни стало! Я не пожалею золота для того, чтобы свалить канцлера Бестужева. Сделайте все, чтобы к приезду русского посольства эта бумага оказалась у меня.

– Ваше величество, я готов выполнить любой, даже самый невозможный ваш приказ. Что же касается золота…

– Манштейн, я уже сказал, что его вы получите столько, сколько вам будет нужно. Я верю, что только вы сможете справиться с этим заданием. Вперед, мой друг, и да пребудет с вами Господь!

12 апреля 1756 года. Франция. Париж, Бастилия. Витольд Игнаций Коморовский. Недавно друг и конфидант Людовика XVI, а ныне государственный преступник

Сколько я всего натерпелся за эти неполные две недели… Так люто измывались у нас в Польше только над казаками-схизматиками, которые посмели поднять руку на ясновельможных панов. Но это – быдло, а я ведь как-никак благородный шляхтич, сравнить которого с грязными москалями было страшным оскорблением…

Должен сказать, что французские каты понимали толк в своем ремесле. Пытки каленым железом, пытки на дыбе, переломанные кости… Но когда мне деловито расставили ноги и приготовились кастрировать, да еще и раскаленными докрасна щипцами, я не выдержал и прохрипел:

– Не надо, не надо – я все расскажу!

Но рассказал я именно ту версию, которую от меня требовали мои мучители. Тогда меня подлатали и сказали, что мне отрубят голову, как только его величество прибудет в Париж – ведь он, наверное, захочет лично полюбоваться на казнь такого мерзкого предателя, как я. А сегодня с утра мне объявили, что со мной хотят поговорить еще двое дознавателей и что в моих интересах ничего от них не утаивать.

На сей раз меня отвели в небольшой кабинет, где не было ни одного пыточного инструмента. Это меня, конечно, поразило и обрадовало, но еще больше меня удивили сами дознаватели. Первый из них был молодым, крепко сложенным человеком со светлыми волосами и бледно-голубыми глазами, одетый примерно так, как одеваются мелкопоместные дворяне.

Зато второй… Про себя я окрестил его «мавпой» – обезьяной[25]. Это был еще более внушительного сложения человек с лицом, в котором прослеживались некие то ли азиатские, то ли какие-то другие черты, хотя глаза и не были раскосыми. Он щеголял в наряде, напоминавшем то, во что одеваются мушкетеры из не бедных, но и не из самых богатых семей. Самое интересное, что на нем это смотрелось абсолютно органично.

И, самое странное, мне казалось, что я уже видел «мавпу», но где и когда? Такой типаж был весьма редким в этой стране. В Польше, еще в детстве, мне как-то раз удалось увидеть татар, живших издревле в Вильно, и они были чем-то похожи на этого, с вашего позволения, человека.

– Мсье Коморовский, – произнес первый с чуть заметным акцентом, но я не сразу понял, каким именно. – Меня зовут Робинсон, а это мой коллега лейтенант Фрейзер. Мы зададим вам пару вопросов, если вы, конечно, не против.

«И с чего это мне быть против? – подумал я. – Пытки ведь могут возобновиться, а мой бывший друг, носящий теперь французскую корону, вполне может лишить меня права быть казненным на плахе. Болтаться же в петле я совсем не хочу – не по чину мне это».

Впрочем, и петля – это еще не самое страшное… Меня могли четвертовать – привязать руки и ноги к четырем сильным лошадям, которые, подхлестываемые палачами, двигались в разные стороны и отрывали конечности приговоренного… Вспомнился рассказ одного из приближенных дофина, только что ставшего королем, о казни убийцы доброго короля Генриха IV, бывшего учителя из Ангулема Франсуа Равальяка. Чтобы не мучить лошадей (ха-ха, эти душегубы больше заботились о скотине, а не тех, кого казнили), пришлось подрезать сухожилия обреченному на смерть. Затем изуродованное и еще бьющееся в конвульсиях туловище Равальяка бросили в огонь.

После этого парижская чернь, парижане стали глумиться над останками убийцы короля. Окровавленные части тела казненного таскали по улицам, и это не только не было запрещено, но даже поощрялось властями. Кому-то из парижских подонков достались пальцы рук, кому-то – пальцы ног, кто-то успел отрезать кусок желудка… Каждый старается лично бросить доставшуюся ему часть в костер или в виде трофея отнести домой – показать близким и соседям. Говорят, что наиболее яростные почитатели покойного короля отрывали куски плоти погибшего собственными зубами, а затем глотали…

По приговору суда, из Франции были изгнаны родители убийцы (их дом был снесен); им запрещено было под страхом смертной казни возвращаться во Францию. А всем прочим его родственникам (братьям, сестрам, теткам и потомкам) запретили на веки вечные носить фамилию Равальяк. Неужели такое произойдет и с моими родственниками?

Парочка, заявившаяся ко мне, судя по их фамилиям, была родом то ли из Англии, то ли из Шотландии. На секунду я решил, что это те люди, от которых Брольи получил английские монеты. Я не знаю, кто их ему дал, но это были новенькие гинеи. Именно этими гинеями я заплатил моим соотечественникам, устроившим это, увы, неудачное покушение. Но это было бы очень вряд ли, подумал я; ни им нет смысла себя афишировать, ни Брольи светить свои связи с этими людьми.

Следовательно… То ли новый король якшается с англичанами, что было бы весьма маловероятно, либо… Неужто это – люди из русской делегации? Скорее всего, они англичане, возможно, колониалы? Тогда понятно, почему этот Фрейзер – метис. Наверное, он белый с изрядной долей индейских кровей.

– Итак, пане Коморовский, – сказал тот, первый, назвавшийся Робинсоном. – Я ознакомился с протоколами ваших допросов. И у меня сложилось впечатление, что вы озвучили лишь то, что от вас требовали. Именно поэтому мы и попросили возможность поговорить с вами лично.

– А какой мне в этом интерес? – горько усмехнулся я.

– Понятно, какой, – покачал головой Робинсон. – Именно тогда вас не будут больше пытать, а также казнят так, как полагается дворянину. Согласитесь, что удар меча гораздо менее мучителен, чем четвертование. Мне известно, что вам это уже обещали. Но они не знали, что вы не были с ними откровенны.

– Они считают иначе, – спокойно ответил я.

– Считали, вы хотите сказать, – усмехнулся тот. – Смею надеяться, что наше слово чего-нибудь да значит для здешних властей. Особенно после того, как именно мы не дали вам совершить столь тяжкий грех, как регицид[26].

«Так все-таки это русские», – подумал я. Но почему они прибыли во Францию с вероломного Альбиона или из его колоний? Я наконец-то сообразил, что именно они помешали нам у Креси-Куве убить короля.

Помнится, в начале марта меня навестил Игнаций Карашевич, которого я знал еще по Варшаве. Вряд ли кто-нибудь что-нибудь заподозрил – все решили, что ко мне приехал старый друг. Мало кто знал, что Карашевич – человек Брольи, и что прибыл он для того, чтобы передать мне его инструкции.

К наследнику престола меня некогда отправил его дед, герцог Лотарингии Станислав, но моим негласным начальником должен был стать герцог Конти, а непосредственным – Брольи. Вообще-то я уже привык к неспешной жизни при дворе дофина и не горел желанием делать то, что моя совесть, пусть загнанная где-то в угол моего сознания, считала подлостью, несовместимой не только с дворянской честью, но и с истинной католической верой.

Я попытался было спорить с Карашевичем, но тот мне дал понять, что сделано это будет со мной или без меня, зато все тогда узнают, что я – не более чем gonfleur[27]. И что я окончу свои дни с позором либо в Бастилии, либо на плахе, а то и на виселице. А если я сделаю то, что от меня требуется, меня щедро наградят. Как именно, впрочем, он так мне тогда и не сказал.

Вообще-то моей первоначальной задачей было убийство членов русской делегации, прибывшей из Нового Света. Мои люди попытались их отравить, но, как оказалось, безуспешно. А потом мне было сказано, чтобы я русских оставил пока в покое – для меня у них нашлись цели поважнее. Сначала король, а теперь и дофин.

Я задумался – что-то надо было им подкинуть, но не все же? Тут я взглянул в глаза того, второго, которого я про себя называл «мавпой», и понял – эти поймут, если я совру или не расскажу всей правды. Конечно, смерть на виселице будет позорной, но ее я как-нибудь переживу, простите уж за каламбур. Зато я все еще помнил раскаленные, пышущие жаром щипцы, приближавшиеся к моим гениталиям, и понял, что не хочу подобного развития событий.

– То, что я рассказал ранее, имело некоторое отношение к действительности. Я и правда являюсь польским патриотом. Я и на самом деле был оскорблен до глубины души, когда я понял, что новый король не только не собирается вступаться за Польшу, родину его матери, и за своего деда короля Станислава – для меня он все еще был королем – но и собирается оставить русским земли, захваченные ими в Новом Свете.

По тому, как мои собеседники посмотрели друг на друга, я понял, что попал в точку насчет того, откуда они сюда приехали. Но, чуть подумав, решил, что хуже Польше все равно не будет. И продолжил:

– Инициатором обеих акций был де Брольи…

– Позвольте, но ведь он вроде как французский посол в Польше.

– Некто Игнаций Карашевич прибыл сюда в марте и привез инструкции от де Брольи. Подозреваю, что сам де Брольи в это время находился либо в Лотарингии, либо в близлежащих к ней землях Священной Римской империи. Убийством короля занимался не я, мне было поначалу поручено… скажем так, устранение вашей делегации. И я даже послал людей, которые пробовали вас отравить.

– Было такое, – усмехнулся Робинсон. – Но почему вы больше не делали попыток нас убить?

– Мне был дан новый приказ – вас пока не трогать, но проследить, куда вы направляетесь. И когда я доложил, что вы будете в Версале через два дня, произошел тот самый несчастный случай с его величеством. А мне было поручено подготовить засаду, как на вас, так и на дофина. И когда дофин – точнее, уже король – отказался отменять родительский указ о признании договора с Русской Америкой, я приступил к организации покушения на нового короля. Мы собирались это обставить так, что убийство – якобы ваших рук дело. Но получилось то, что получилось…

– Хорошо. Вы сейчас напишете чистосердечное признание в двух экземплярах. Напишете все, начиная с того, что именно вас заслали к дофину, и до последних событий. Если мы решим, что вы ничего существенного не утаили, вас не будут пытать и казнят так, как приличествует дворянину. Мы свое слово держим.

– Согласен, – уныло кивнул я.

Мои гости оставили меня в кабинете, а вскоре мне туда принесли бумагу, чернильницу, песок и набор гусиных перьев, предупредив, чтобы я не выбрасывал и черновики. И я уселся за работу.

Глава 7. Война или мир?

13 апреля 1756 года. Российская империя. Петергоф. Большой дворец. Вице-канцлер Михаил Воронцов

Известие, полученное мною из Парижа, заставило меня бросить все дела и поспешить в Петергоф. Похоже, что в самое ближайшее время должны произойти большие перемены в европейской политике – царствовавший во Франции король Людовик XV трагически погиб на охоте. Подробности его смерти в присланной мне записке отсутствовали, но важен был сам факт – один из последних великих французских монархов ушел из жизни, и вместе с ним уходила в прошлое целая историческая эпоха. Новый же король еще никак себя не проявил – он мог быть более благосклонен к России или, наоборот, более враждебно к ней настроен. Я подозревал худшее – все-таки он наполовину поляк и внук короля Станислава Лещинского, которого фельдмаршал Миних изгнал из Польши.

О смерти Людовика XV я решил доложить государыне лично. Как сообщили мне верные люди, канцлер Бестужев вчера вечером изрядно проигрался в карты, потом с горя напился. Теперь он будет отсыпаться до полудня, а вечером отправится отыгрываться. А ведь еще не кончился Великий пост!

Государыня его строго соблюдала, несмотря на плохое самочувствие. Так что на изысканные блюда, которые мне в другое время поднесли бы во дворце, я особо не рассчитывал. Бог с ним, будет Пасха – разговеемся. Пока же подходила к концу шестая неделя Великого поста.

Государыня встретила меня невыспавшаяся и встревоженная. Она была извещена о моем внезапном визите и, как всегда, предполагала самое худшее. Мне стало жалко ее, но такова царская работа – смиренно нести свой крест, управляя такой огромной державой, как Россия.

– Михаил Илларионович, – с ходу набросилась она на меня, – скажи мне Христа ради, что случилось?

– Матушка, – я почтительно поцеловал пухлую ручку царицы, – верные люди из Парижа сообщили мне о кончине короля французского Людовика XV. Что и как случилось, мы пока не знаем, известно лишь, что произошло это на охоте.

Государыня охнула и по-бабьи всплеснула руками:

– Какие страсти Господни! Вот горе-то! А ведь этого самого Людовика мой батюшка прочил мне в женихи! Меня стали учить французскому языку, придворному политесу и танцам. Но не вышло у батюшки выдать меня за него замуж. Что ж, видимо, такова воля Божья.

Императрица повернулась к иконостасу и перекрестилась. Я сделал то же самое. Пусть этот Людовик и папист, но все же человек, и Господь на том свете спросит с него за все его грехи, вольные и невольные.

Государыня задумалась, смахнула со щеки слезу и присела на краешек оттоманки. Я терпеливо молчал, ожидая того момента, когда она возьмет себя в руки и будет готова к серьезному разговору.

– Жизнь царей, как и жизнь простых людей, в руце Божьей, – смиренно произнесла наконец царица. – Всем нам уготован смертный час, вот только неизвестно, когда он настанет, и где именно ждет нас смерть.

– Матушка, уж ты-то нас всех переживешь. Посмотри на себя – ты словно и не постарела совсем!

– Мне-то не лги, Михайло Илларионович, – укоризненно покачала головой государыня. – Знал бы ты обо всех моих болячках…

– Ну, о них никто лучше Жано Лестока не знает, – усмехнулся я. – Только нос свой он совал куда ни попадя, за что чуть было и не лишился его вместе с головой.

Услышав о Лестоке, государыня нахмурилась. Жано был один из тех, кто посадил ее на трон покойного императора Петра Великого. Он знал о ней столько, сколько не знал, наверное, никто. Но знания свои он сообщал в письмах в Париж, где фабриковались пасквили на Елизавету, оскорбляющие ее не только как царицу, но и как женщину. А вот этого ему делать не стоило. Впрочем, за свой длинный язык Жано изрядно пострадал. Он побывал на дыбе, отведал кнута и едва не лишился головы.

– Матушка, как бы то ни было, нам стоит подумать о том, как помириться с Францией и обменяться посланниками. Ведь государства не могут вечно враждовать друг с другом.

Елизавета задумчиво посмотрела в окно. Уже явственно пахло весной, в парке таял снег, и на ветках задорно чирикали воробьи. Скоро в Петергофе заработают фонтаны, и он снова превратится в «парадиз», о котором так мечтал отец императрицы Елизаветы царь Петр Алексеевич.

– Хорошо, Михайло Илларионович, в честь коронации нового французского монарха я, так и быть, помилую Жано. Вот только в Петербурге ему делать нечего. Пусть забирает свои книги и пилюли и поскорее уезжает в Париж, а то и куда подалее.

– Матушка, вы само милосердие, – попытался подольститься я. – Думаю, что французы правильно поймут освобождение Лестока из ссылки. Кроме всего прочего, стоит отправить в Париж официального посланника, который поздравил бы сына погибшего французского монарха с восшествием на престол. Надо только подумать, кого именно послать…

– А ты подумай, Михайло Илларионович, подумай хорошенько, – кивнула императрица. – Может быть, новый Людовик поймет, что Франции лучше дружить с Россией, чем воевать.

– Вот только канцлер Бестужев… – озабоченно произнес я.

– А что нам Бестужев? – государыня пренебрежительно махнула рукой. – Дай нам Господь время и силы разобраться с делами европейскими, и я тогда отправлю господина канцлера на отдых желанный в его вотчины. Чай, не один он такой умный в России.

Императрица снова взглянула в окно.

– Как быстро время летит, Михайло Илларионович. Уже весна-красна наступила. Скоро придет лето, когда все твари земные солнышку радуются. Эх, помнишь, Михайло Илларионович, как мы на Ивана Купалу через костер прыгали и ночью нагишом в реке купались? Страшно было до жути, но рядом со мной были верные люди… Только иных уж нет, а те далече…

Я понимающе кивнул. Я помнил многих, и знатных людей, и мужиков, кто во время обрядов языческих славили Ладу и Ярило. Ох, как ругал нас за это местный батюшка. И правильно делал. Хотя в Святом Писании и говорится: «…и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть»[28]. Грешили мы в молодости изрядно, а теперь к старости нам остается лишь вспоминать о своих грехах да каяться.

– У тебя все, Михайло Илларионович? – зевнув, спросила государыня. – Ну, если так, то ступай себе с Богом. И подумай хорошенько, кого бы стоило послать в Париж. Себя даже не предлагай – вполне вероятно, что я скоро отправлю в отставку канцлера Бестужева, и ты займешь его место. Кстати, можно будет отправить во Францию и тезку твоего, Михайло Ломоносова. Он тут опять повздорил с господами академиками и учинил непотребство в храме науки. Пусть посмотрит, над чем сейчас работают французские ученые, и себя покажет. Хоть Ломоносов и строптивого нрава, но учен зело, и за него нам не будет стыдно.

– Все сделаю, матушка, все, как ты сказала, – я отвесил поклон государыне, снова облобызал ее прелестную ручку и отправился по своим делам, коих у меня было немало.

16 апреля 1756 года. Люневиль, Лотарингия. Луи-Франсуа де Бурбон, принц де Конти, бывший глава «Секрета короля»

– Здравствуйте, ваше величество, – произнес я с легким поклоном, когда Станислав Лещинский, герцог Лотарингский и бывший король Польши, вошел в кабинет, куда меня отвел пожилой слуга.

Конечно, если говорить по правде, он уже давно не «величество», да и титул польского короля по закону мой, но что поделаешь – в данный момент это один из немногих моих союзников, и приходится соответствовать. Лещинский благосклонно посмотрел на меня и мягко возразил:

– Уже не величество, а светлость, как, впрочем, и вы, мой дорогой принц.

Но голос его выдавал радость – во-первых, потому, что я назвал его бывшим титулом, которым он очень дорожил а, во-вторых, это был завуалированный намек на то, что и мне титул «круля Речи Посполитой» не достался. Причем меня поначалу поддержал мой кузен Людовик XV, но эта проклятая шлюха, Анн-Мари Пуассон, нагло именующая себя «герцогиней де Помпадур», все испортила. Ничего, хоть смерть кузена и не на моей совести, но именно я дал понять Брольи, что не буду препятствовать подобному решению возникших проблем. Так что в гибели коронованного ничтожества есть и моя заслуга.

Вот только после этого все у нас пошло не по плану. Оказалось, что новоиспеченный король не только не собирается ничего менять в отношениях с русскими, но и успел сдружиться с потаскухой из Креси-Куве. Похоже, все его причитания о том, что нужно хранить верность жене, не более чем разговоры. Ему просто захотелось попробовать то, что некогда привлекло внимание его похотливого отца. А для мадам появилась новая возможность и далее влиять на политику Франции, так что она была рада услужить. Впрочем… Как мне когда-то рассказывал Людовик, в постели она была само совершенство, и ей, судя по всему, весьма нравилось это дело. И сейчас, скорее всего, с ее стороны в шашнях с молодым королем присутствует не только расчет, но и похоть.

Увы, этот авантюрист Брольи, даже не посоветовавшись со мной, послал команду поляков, чтобы прикончить и сына короля. Мне это было бы, скорее всего, на руку – я бы, вероятно, сумел-таки стать регентом при дофине Людовике, ведь Мария Йозефа, его мать, слишком молода и не имеет опыта правления, а его бабушка Мария Лещинская всего-навсего бабушка, а не мать. Но, как бы то ни было, люди Брольи попытались убить внука моего теперешнего собеседника, что могло привести к весьма печальным для Франции последствиям. Именно поэтому я и поспешил в Люневиль, и именно поэтому я здесь.

Как обычно, разговор начался с бутылки вина – вино из своего виноградника Романе-Конти, считавшегося лучшим во Франции, а значит, и в мире, привез лично я[29]. И только после того, как герцог оценил его качество, и мы закусили тем, что принесли его люди, я перешел к делу.

– Ваша светлость, вы, возможно, слышали о покушении на вашего внука.

– Да, мне донесли, – кивнул тот. При этом он посмотрел на меня так, словно именно я гонялся со шпагой в руках за молодым королем.

– Спешу вас заверить, ваша светлость, что на сей раз исполнители действовали по… своей воле, – осторожно сформулировал я. – Я узнал об этом лишь потом, и я…

– Можете не продолжать, ваша светлость, – понимающе кивнул Лещинский. – Я рад, конечно, что мой внук выжил. Рад по-человечески. Но нужно признать, что его действия шли вразрез с нашими, скажем так, надеждами. Так что я могу в чем-то понять тех патриотов Франции – или Польши? Говорят, что все они были моими соотечественниками.

– Именно так, ваша светлость.

– Может, мой внук и изменится, ваша светлость, но я должен с горечью констатировать, что пока что это не совсем тот человек, который должен стать во главе вашей великой державы. Именно поэтому, если бы покушение было удачным, я был бы весьма опечален, как дед, но для страны это был бы неплохой вариант. Впрочем, как если вдруг случится нечто, что помешает ему короноваться.

Я с изумлением посмотрел на герцога, но на лице его не увидел и тени старческого слабоумия. Он действительно готов был пожертвовать жизнью внука для достижения своих целей. И, вспомнив, что вся команда «ассасинов»[30] состояла из поляков, подумал, что вполне вероятно, что именно Лещинский предоставил ее моему подчиненному.

Но вслух я лишь заметил:

– Все же хотел бы пожелать новому королю многих лет жизни и правления, но одновременно и мудрости, которой ему сейчас так не хватает.

– Давайте выпьем за это, – кивнул герцог, и мы чокнулись остатком божественного напитка.

18 апреля 1756 года. Российская империя Петергоф. Большой дворец. Вице-канцлер Михаил Воронцов

Государыня сегодня была в плохом настроении. Слава богу, я знаю ее уже не первый год и научился по лицу и манере поведения императрицы определять – стоит ли ей сообщать неприятные известия или нет.

Но то, о чем я хотел ей сегодня рассказать, было очень важно и для меня, и для самой государыни. Мне удалось с помощью кузена моего благодетеля Ивана Ивановича Шувалова раскрыть очередную каверзу канцлера Бестужева. Просто замечательно, что Канцелярию тайных розыскных дел возглавляет Александр Иванович Шувалов. Сам по себе он был человеком нерешительным и послушно следовал советам своих близких – кузена Ивана Ивановича и брата Петра Ивановича. Именно такой человек и нужен был нам для того, чтобы свалить ненавистного мне канцлера Бестужева.

О деле купца Зубарева Александр Иванович рассказал нам совсем недавно. Он лично допрашивал этого авантюриста, вся жизнь которого была больше похожа на плутовской роман.

Успев нашкодить у себя на родине в Сибири, Зубарев подался в Петербург, где ухитрился подать в руки государыни челобитную. В ней он доносил, что в Исетской провинции неподалеку от Оренбурга им в старых копях найдены породы, содержащие золото и серебро. Императрица, всегда нуждавшаяся в деньгах, велела проверить предоставленные Зубаревым образцы породы на наличие золота и серебра.

Пробу образцов проводил лично профессор столичной Академии наук Михайло Ломоносов. Он донес, что все образцы представленных ему руд содержат в себе признаки серебра (с расчетом от 2 до 7½ золотников на пуд); между тем Берг-коллегия и Монетная канцелярия в тех же образчиках Зубарева ни золота, ни серебра не обнаружила вовсе. Вызванный для дачи объяснений по этому поводу в Кабинет ее императорского величества Михайло Ломоносов признал свою ошибку и заявил, что во время проб руды Зубарев неоднократно приходил к нему в лабораторию, а иногда и в его отсутствие. Ввиду всего изложенного в объяснении профессора Ломоносова, Кабинет пришел к заключению: «…что при пробе в лаборатории Академии наук Зубарев такое ж воровство учинил, как в Сибири, что показалось серебро, чего не бывало, и то знать можно по примеру прежде таких воров бывших, что неосторожностью пробовщика (ежели воровски не подкупил оного), приближась к месту, где горшок с рудою в огне стоит, и тертого серебра, смешав с золою или другим чем, в горшок бросил, почему и оказывался в пробе выход серебра».

В итоге этот мерзавец Зубарев был отправлен в Шлиссельбург, где им занялась Тайная канцелярия. Там он продолжил врать, рассказав на допросе, что сообщит всю правду только лично государыне. В конце концов, его допросил сам Александр Иванович Шувалов, которому он сообщил, что, дескать, в Сибири многие из числа местного купечества грабят инородцев и утаивают свои доходы от казны. Он также рассказал, что зимою 1751 года был представлен наследнику Российского престола, великому князю Петру Федоровичу, якобы заинтересовавшемуся его открытиями. Однако уже через четыре дня после первого допроса Зубарев заявил в Канцелярии тайных дел, что все эти показания он сделал «вымысля собою». Не удалось доказать и его связь с великим князем.

Тогда у Александра Ивановича лопнуло терпение, и он велел допросить с пристрастием этого авантюриста. Под пыткой Зубарев сознался, что имел намерение или вступить в военную службу, или получить привилегию на устройство заводов, чтобы таким путем оставить за собою во владение купленную отцом его на чужое имя деревню с крестьянами. Розыск по этому делу продолжался около двух лет, и в 1754 году Зубарева отослали в Сыскной приказ, откуда ранней осенью того же года ему удалось бежать. Окольными путями он добрался до границ Польши, а оттуда махнул в Пруссию.

А вот дальше началось самое интересное. Зубарев был пойман в раскольнической Климовой слободе при попытке украсть чужих лошадей. Его доставили в Киевскую губернскую канцелярию, и здесь выяснилось, что он не кто иной, как «приезжий из Пруссии шпион», именовавший себя Иваном Васильевым, о котором еще в июле 1755 года доносили на пограничном между Россией и Польшей Злынском форпосте – беглый крепостной помещика Загряжского. По их словам, Зубарев поднимал раскольников против правительства, обнадеживал их заступничеством прусского короля и уговаривал их помочь возведению на престол императора-младенца Иоанна Антоновича, для которого и корабли уже «в пристойном месте изготовлены».

Доставленный в Канцелярию тайных дел мошенник и вор стал рассказывать Александру Ивановичу Шувалову совершенно невозможные вещи. Дескать, зимой этого года он оказался в Кёнигсберге, где встретился с самим Манштейном, адъютантом прусского короля. Тот отвез Зубарева в Берлин, где с ним якобы беседовал король Фридрих. Беглого мошенника стали склонять к похищению из Холмогор содержавшегося там под стражей Иоанна Антоновича. В случае, если похищение удастся, предполагалось, что король прусский объявит войну России и насильно возведет Иоанна Антоновича на русский престол.

Дальше шло нагромождение самых разных нелепиц, после которых словам Зубарева уже никто не верил ни на грош. Но государыня, которая всю жизнь опасалась дел, связанных с брауншвейгским семейством, на всякий случай велела перевезти Иоанна Антоновича в Шлиссельбург, где содержать под крепкой охраной. В той же «российской Бастилии» все это время находился и сам Зубарев.

Александр Иванович еще раз тщательно проверил показания этого авантюриста и пришел к выводу, что он выдумал все – и встречу с Манштейном, и беседу с королем Фридрихом, который якобы произвел Зубарева в полковники прусской армии.

А вот некоторые моменты главе Канцелярии тайных дел удалось установить. Зубарев оказался пешкой в игре, которую вел против прусского короля канцлер Бестужев. Он хотел, чтобы государыня осерчала на Фридриха и согласилась-таки начать войну с ним. Именно это я и собирался рассказать императрице, и заставить ее задуматься, стоит ли верить канцлеру, для которого личное благо было важнее, чем благо России.

Я рассказал государыне историю с Зубаревым. Она хорошо ее помнила – ведь все, что касалось императора-младенца Иоанна Антоновича всегда волновало императрицу.

– Да, Михаил Илларионович, – вздохнула она, – я даже не знаю, огорчил ты меня или обрадовал. Хорошо то, что король прусский не имеет к этому делу никакого отношения. Плохо же то, что мой канцлер обманывает меня, желая ради своих пенсионов денежных начать войну, которая нам совершенно не нужна. Ну, скажи мне – ради чего мы должны воевать с Фридрихом? Ведь он полководец изрядный, да и войско его сильно…

Я был полностью согласен с императрицей. Последняя наша война была со Швецией, и начата она была еще при правлении матери малолетнего императора – Анне Леопольдовны. Шведы хотели пересмотреть условия Ништадтского мира, но потерпели страшное поражение под Гельсингфорсом. Тогда наша армия под командованием фельдмаршала Петра Петровича Ласси окружила шведскую армию генерала Жана Буске и принудила ее к капитуляции. В результате заключенного в 1743 году в Або мирного трактата шведы признали все условия Ништадтского мира и отодвинули на запад границу между нашими странами.

Больше России воевать вроде бы было не с кем. На юге, правда, на наши рубежи совершали разбойные набеги татары. Но для того, чтобы отбросить их в Крым, у нас пока не хватало сил. А в Европе Россия ни с кем не ссорилась, и встревать в грядущую войну между Англией и Францией нам было не с руки.

– Послушай, Михаил Илларионович, – задумчиво произнесла императрица, – я получила приглашение на коронацию нового французского короля, Людовика XVI. Состоится она в Реймсе первого июля по их летосчислению, а по-нашему двадцатого июня. Подумав как следует, я все-таки решила послать тебя во главе нашей делегации. Ну, в самом деле, не Бестужева же мне туда посылать! Да он там точно напьется вина и поскандалит с французами или пруссаками, опозорив нашу державу. Нет, надо ехать тебе, и никому иному. Тут за тебя и Иван Иванович Шувалов просит. А он человек умный и знает, что говорит. К тому же ты уже бывал в Париже и кое-кого знаешь из тамошних политиков.

Я низко поклонился государыне. Нет, не зря мы обсуждали этот вопрос с Иваном Ивановичем. Он обещал уговорить императрицу назначить меня главой русского посольства. Если мне повезет, то, вернувшись из Реймса, я привезу для России мир. Нам не придется воевать с пруссаками на радость британцам, которые только об этом и мечтают. Эти торгаши привыкли стравливать между собой европейских правителей. Сами же они при этом получают барыши от грабежей иностранных кораблей и захвата чужих колоний.

– Скажи мне, Михаил Илларионович, – поинтересовалась государыня, – кого ты еще хочешь взять с собой на коронацию? Про профессора Ломоносова мы уже с тобой говорили. Кто еще, по твоему мнению, достоин представлять Россию при сем великом событии?

Я сказал, что не готов прямо сейчас назвать фамилии членов делегации, которая поедет в Реймс. Но в самое ближайшее время я это сделаю. В частности, неплохо было бы взять с собой человека, которого можно будет оставить в Париже поверенным в делах, ведь у нас там никого не было с той поры, как оттуда в 1748 году уехал Алексей Леонтьевич Гросс. Именно так мы могли бы посодействовать сближению нашему с французской державою.

– Ты, Михайло, наверное, прав, – задумчиво произнесла императрица. – Но кого ты видишь на месте нашего представителя в Париже?

– Надо подумать, ваше императорское величество. Возможно, надворного советника Федора Дмитриевича Бехтеева; он уже показал себя весьма искусным дипломатом, а, кроме того, он неплохо знает французский язык[31].

Я напомнил императрице и о ссыльном лейб-медике Лестоке. Если мы помилуем его, то сие положительно оценят во Франции. К тому же добрые отношения между нашими державами лишь улучшатся. Что же касается Лестока, то я предложил государыне милостиво попрощаться с ним, проявив при этом христианское милосердие. А сам бывший лейб-медик, как я полагаю, сделает из того, что с ним произошло, должные выводы и больше не будет давать волю своему длинному языку.

Императрица хмыкнула, поморщилась, подумала немного и кивнула мне в знак согласия. Все-таки этот хитрый француз имел немалые перед ней заслуги. Об этом не стоило забывать.

– Пусть Бог нас рассудит, Михаил Илларионович, – наконец решила она. – Токмо он решит, кто из нас был прав или виноват. И с Жано я переговорю. Человек он в общем-то неплохой, только болтлив не в меру, да и гордыня, самый страшный грех, его сильно мучила последнее время. Думаю, что в ссылке он не раз об этом задумывался. А что касается канцлера Бестужева… – тут государыня взглянула мне прямо в глаза и покачала головой, – я тоже подумаю. Если мне станет известно, что он пытается за моей спиной вести свои интриги, то пусть пеняет на себя. Такого я ему не прощу. Ступай с Богом, Михаило Илларионович. Готовься к дороге дальней. И думай – как сделать так, чтобы Россия осталась в стороне от этой ненужной ей войны. А она будет, чует мое сердце! – государыня вздохнула и, повернувшись к иконам, вновь отвесила поклон и перекрестилась.

20 апреля 1755 года. Санкт-Петербург. Особняк Ивана Ивановича Шувалова на Итальянской улице. Профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов

Сегодня утром ко мне в дом на Васильевском острове прибежал слуга моего благодетеля Ивана Ивановича Шувалова с запиской. В ней была просьба – как только у меня появится возможность, посетить его. Более в записке не было никаких подробностей, поэтому, весьма заинтригованный, я сразу же после завтрака отправился к Шувалову.

Иван Иванович радушно встретил меня и сразу же приступил к изложению того, ради чего он хотел меня увидеть. Суть же дела заключалась в следующем.

В самое ближайшее время в Реймс из Петербурга должно отправиться посольство, которое будет присутствовать на коронации нового французского монарха. Помимо этого, возглавляющий наше посольство Михаил Илларионович Воронцов встретится с новым королем Людовиком XVI и передаст ему послание нашей государыни императрицы.

Я знал, что уже несколько лет отношения между Россией и Францией были хуже некуда, что входило в планы канцлера Бестужева, но явно противоречило государственным интересам нашей державы. Государыня, которой Бестужев подсунул тексты писем, тайно отсылаемых в Париж ее лейб-медиком Жаном Лестоком, пришла в ярость. В посланиях любимца, которому она в свое время полностью доверяла, наша императрица представлялась глупой и капризной барыней, которая думает лишь об одних развлечениях, а судьба нашей страны и нашего народа ее совершенно не интересуют.

Лестока арестовали, пытали, приговорили к смертной казни, но потом сослали сначала в Углич, а потом в Великий Устюг, где он сейчас и пребывает под строгим надзором. Посла же французского маркиза Шетарди выслали из России. Во Франции он сперва попал в опалу и был даже заключен в тюрьму, но вскоре прощен. Он отправился на войну в Италию, дослужился там до генерала. Там он и остался в качестве посланника при дворе короля Сардинии.

Сейчас, похоже, государыня решила восстановить нормальные отношения с Францией. Давно пора – ведь худой мир всегда лучше доброй ссоры. Но только какое я имею отношение ко всем этим делам?

Иван Иванович рассмеялся и сказал, что государыня хочет, чтобы я пренепременно отправился в Реймс вместе с нашим посольством.

– Михаил Васильевич, – сказал он, – а разве вам не хочется встретиться со знаменитыми французским учеными и лично обсудить с ними темы, о которых вы рассуждаете в ваших научных журналах? Вы могли бы заехать и в Париж, где, полагаю, вам будет о чем поговорить с герцогом де Шольном, маркизом де Куртанво или мсье Хелло, который, как и вы, занимается рафинированием металлов и по праву считается первым химиком Франции.

Я ответил Ивану Ивановичу, что, конечно, буду счастлив встретиться с упомянутыми им господами, но как быть с нашими делами в России? Иван Иванович усмехнулся и сказал, что дел в нашем отечестве всегда полно, и для того, чтобы их все переделать, мало одной человеческой жизни. Кроме того, отправить меня во Францию – это пожелание государыни. И не следует упрямиться и перечить ей.

Он был прав, и я, вздохнув, дал согласие, оговорив, что жалованье профессора в мое отсутствие будет своевременно поступать Елизавете Андреевне – моей супруге. Иван Иванович обещал уладить этот вопрос и попросил меня в самое ближайшее время предоставить записку, в которой я изложил бы пожелания, с кем мне следует встретиться в стране галлов и какие вопросы обсудить в первую очередь.

– Да, Михаил Васильевич, – вспомнил Шувалов, – надеюсь, что в Реймсе вы встретитесь с представителями таинственных русских, которые так славно показали себя в Новой Франции. Они уже во Франции и успели наделать много шума. Ведь именно они спасли нового короля от смерти. Мне сдается, что с этими людьми нам стоит подружиться. Тем более что, по некоторым сведениям, они из Франции намерены приехать в Россию.

– Вот как! – я был, прямо скажем, удивлен. – Только ради встречи с ними стоит отправиться в те края. Я часто думал об этих людях, которые непонятно откуда взялись, объявились там, где русские ранее никогда не жили, и сразу же вступились за французов и местных туземцев, которых пытались покорить алчные и наглые британцы. Иван Иванович, а может быть, стоит послать во Францию кого-нибудь из военных? Ведь, как я слышал, умение вести бой новым, необычным способом помогло этим русским и союзным им французам разбить хорошо обученные полки англичан. Думаю, что и нашим военным есть чему у них поучиться.

– Я тоже думал об этом, – задумчиво произнес Шувалов. – Но у меня нет на примете никого, кого можно было отправить с посольством Михаила Илларионовича Воронцова. Люди в высоких чинах очень плохо воспринимают все новое. Они считают, что им нечему учиться.

– А что, если… – сказал я, вспомнив вдруг о поручике Ингерманландского полка Суворове, с которым я случайно встретился в особняке Иван Ивановича. Он почему-то сразу же пришелся мне по душе. Может быть, потому что он, как и я, был пиитом? Только неплохо было бы сначала переговорить с ним и узнать, желает ли он отправиться во Францию, чтобы встретиться там с русскими, живущими и сражающимися в Новой Франции. Поэтому я не стал пока ничего говорить почтенному Ивану Ивановичу, лишь намекнув ему, что у меня есть на примете человек, который мог бы с пользой для нашей армии обсудить новые приемы боя с теми, кто так лихо разгромил британцев.

Шувалов пообещал мне, что прислушается к моей рекомендации и своевременно ознакомит с предложенной мной кандидатурой государыню.

– Думаю, что каждый русский офицер посчитает за честь выполнить поручение императрицы. Так что, прошу вас, Михаил Васильевич, поспешайте и готовьтесь к вояжу во Францию. Я переговорю с Михаилом Илларионовичем Воронцовым, и надеюсь, что в самое ближайшее время вы с ним встретитесь, чтобы обсудить все вопросы…

21 апреля 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Каменный остров. Дворец канцлера Российской империи Бестужева. Секретарь английского посла в России Станислав Август Понятовский

Вечером, выполняя приказ своего патрона, сэра Чарльза, я приехал во дворец русского канцлера Бестужева, чтобы передать этому ненасытному пияку[32] штоф с гданьской «Золотой водой». И заодно выполнить одно деликатное поручение.

Сэр Чарльз поручил разузнать про состав русской делегации и маршрут, по которому она будет двигаться в Париж. Кроме того, мой патрон поручил мне уломать Бестужева и добиться у него разрешения включить в число тех, кто отправится в столицу Франции, одного моего знакомого. Как я понял, у сэра Чарльза уже были люди в этой делегации. Но лучше будет, если шпионов – назовем вещи своими именами – будет как минимум двое. Нужно, чтобы вице-канцлер Воронцов и его люди не смогли добраться до Парижа и встретиться с новым французским королем.

Дело в том, что сближение России и Франции было бы опасно не только для Англии, страны, послом которой был сэр Чарльз. Опасно это было для меня, точнее, для нас – патриотов Речи Посполитой, представителей партии, противостоящей ныне правящему польскому королю Августу III. Точнее, курфюрсту Саксонии, которому Польша была нужна лишь как бездонный кошелек, откуда можно черпать деньги для своих нужд. Наша партия, получившая среди патриотов Речи Посполитой название «Фамилия», боролась с поляками, которые поддерживали саксонского выродка и получали деньги из Франции. Они выступали за сохранение старых порядков, когда любой захудалый шляхтич мог сорвать решение, принятое Сеймом, выкрикнув «Не дозволям!». Из-за них наша Великая Польша докатилась до того, что на престол Пястов лезли те, кого иностранные державы решили сделать польскими королями.

Я посоветовался с главой нашей партии, своим дядей по матери, великим канцлером Литовским Михаилом Фредериком Чарторыйским. И он решил, что жизненно необходимо разрушить намечающийся союз между Россией и Францией. Но еще он мне написал, что не знает, как это сделать, и умывает руки. Пусть, мол, все идет, как идет.

Канцлер Бестужев был трезв и хмур. Сегодня поздним вечером его ждала аудиенция у российской императрицы Елизаветы. Он принял от меня штоф с «Золотой водой», вздохнул и убрал его в свой поставец, где хранились рюмки, серебряные стаканы и все необходимое для выпивки.

Потом Бестужев повернулся ко мне, внимательно посмотрел мне в лицо и, не говоря лишних слов, протянул листок бумаги.

– Запомните, что здесь написано, – сказал он. – Я при вас сожгу эту записку, и вы в точности передадите написанное в ней уважаемому сэру Чарльзу.

Я внимательно перечитал записку. В ней было написано: «Либава – Штеттин – Копенгаген – Дюнкерк».

– Понятно, – пробормотал я. – Посольство отправится во Францию морем.

– Именно так, мой друг, именно так, – кивнул Бестужев. – В их распоряжении будет 54-пушечный военный корабль «Шлиссельбург». Капитан его, Матвей Жидовинов – опытный моряк.

– Но когда именно это произойдет?

– Да, и еще. Посольство отправится из Петербурга в Либаву в ближайшие дни. О точной дате, равно как и предполагаемой дате отплытия, я сообщу вам чуть позже. То же и про состав делегации – пока что мне известно лишь то, что, как я и предполагал, ее главой будет граф Воронцов.

Потом, когда я сжег записку на огне свечи, канцлер собрал на серебряное блюдо пепел и вытряхнул его в камин.

– Я вас больше не задерживаю, молодой человек, – сказал он. – И не забудьте передать поклон великой княгине Екатерине Алексеевне, ведь вы ее сегодня вечером увидите, – при этих словах лицо его расплылось в похотливой гримасе.

– Граф, – я с трудом сдержался, чтобы не надерзить русскому канцлеру, – великая княгиня ценит ваш ум и честность. Я обязательно передам от вас поклон. Только есть у меня одна просьба… – тут я внимательно посмотрел на канцлера, который все никак не мог оторваться от созерцания привезенного мною штофа.

– Говорите, мой друг, я вас внимательно слушаю. Постараюсь вам помочь, хотя не все в этой стране мне подвластно.

– Это касается посольства, которое должно вот-вот отправиться во Францию. К нему хотел бы присоединиться мой друг – Зигмунд Запольский. Поверьте, этот юноша из хороший семьи. Он достаточно богат и умен. Зигмунд хочет познакомиться с сильными мира сего, которые соберутся на коронацию в Реймсе и на празднествах в ее честь в Париже. Думаю, что он на всю жизнь будет благодарен вам. Кстати, именно он и преподнес вам в качестве подарка эту прекрасную «Золотую воду».

Последний аргумент, видимо, окончательно убедил русского канцлера.

– Хорошо, – сказал он, – я подумаю. Как вы сказали, его зовут?.. Зигмунд Запольский? Я не могу припомнить эту фамилию.

– Род Запольских имеет литовское происхождение и принадлежит к гербу «Побог» – в поле лазоревом серебряная подкова шипами вниз. Среди предков Зигмунда был великий коронный гетман Станислав Конецпольский.

– Ну, если так… – кивнул канцлер. – Думаю, что я смогу выполнить просьбу вашего друга. Тем более что в таком случае информацию о составе делегации и точных датах ее отбытия – и отплытия – вы сможете получить от этого вашего Зигмунда.

– Именно так, граф.

– Хорошо. Ждите от меня посыльного, который передаст вам окончательное решение. Все, ступайте…

Бестужев еще раз вздохнул, бросил тоскливый взгляд на штоф и кликнул слугу, который должен был проводить меня до кареты.

Глава 8. Интриги и измены…

21 апреля 1756 года. Дрезден, курфюршество Саксония. Генерал-майор Кристоф Герман Манштейн

Уже вторую неделю я безвылазно торчу в Дрездене. Нельзя сказать, что это европейское захолустье. Отец нынешнего курфюрста, да и он сам, не жалели денег на украшение столицы Саксонии и строительство в ней помпезных сооружений, вроде дворца Цвингер или Японского дворца. Только, с моей точки зрения, курфюрст Фридрих Август, который одновременно был польским королем Августом III, выбрасывал деньги на ветер. Лучше бы он потратил их на армию. Ведь в будущей войне саксонцам придется скрестить шпаги с воинами короля Фридриха. То, что в вооруженном противостоянии победит Пруссия – в этом у меня не было никаких сомнений. Ну что такое семнадцать тысяч человек? А именно столько солдат было в саксонской армии. Прусские гренадеры сметут их в первом же сражении.

Канцлер Генрих фон Брюль был не менее расточителен, чем его повелитель. Пользуясь тем, что курфюрст полностью ему доверял, он беззастенчиво запускал руку в государственную казну, тратя огромные средства на содержание двух сотен слуг, на свою стражу, на роскошные пиры и наряды. Алчность его не знала границ – он, помимо немалого жалованья, добился того, чтобы курфюрст позволил ему занять еще с десяток высокооплачиваемых должностей. Словом, это был человек без стыда и совести. Но мне было совершенно наплевать на его пороки. Мне важно было раздобыть один документ, который мог бы помочь нам свалить русского канцлера Бестужева и тем самым обеспечить как минимум нейтралитет России в будущей войне.

Пришлось потратить немало золотых и серебряных талеров с профилем польского короля Августа III, чтобы разузнать, что письмо русского канцлера хранится во дворце Брюля, и не где-нибудь, а в его спальне. Это серьезно осложнило дело, но, помня, что наш король очень хотел добыть сей документ, я приложил все усилия, не жалея денег, чтобы найти золотой ключик к сундучку, в котором он хранился.

Как говорил кто-то из древних, осел, нагруженный золотом, откроет ворота любой крепости[33]. Мне удалось через своих людей подкупить одного из слуг канцлера. Деньги (причем немалые), которые ему пришлось заплатить, он отработал честно. В моих руках оказался документ, который мог стать смертным приговором для Бестужева. В нем русский канцлер советует своему саксонскому коллеге отравить русского посла в Саксонии. Причина столь необычного предложения – несогласие посла России с политической линией Бестужева. А если учесть, что в то время русским послом в Саксонии был старший брат канцлера – Михаил Бестужев… Словом, история Каина и Авеля повторялась снова и снова.

До меня доходили слухи о том, что два родных брата люто ненавидят друг друга. Причина – Алексей Бестужев принял активное участие в разоблачении заговора Лопухиных. В числе участников этого заговора оказалась и супруга Михаила Бестужева Анна Гавриловна, урожденная Ягужинская.

С моей точки зрения, сей заговор не стоил и выеденного яйца – обычная бабская салонная болтовня. Но императрица Елизавета Петровна, сама пришедшая к власти в результате дворцового переворота, весьма болезненно воспринимала любые намеки на заговоры, тем более если в них фигурировало имя императора-младенца Иоанна Антоновича. Поэтому она и приговорила Анну Бестужеву к смерти, заменив ей потом казнь на ссылку в Сибирь. Правда, перед этим у здания Двенадцати коллегий ее прилюдно били кнутом и урезали язык.

Письмо канцлера Бестужева я со всем тщанием упаковал и приготовился тайно переправить в Берлин. Хватиться его должны были нескоро. А я стал ожидать известия от моего человека из Ганновера. Именно там, по слухам, хранился черновик письма Бестужева, написанный им еще тогда, когда тот был камер-юнкером курфюрста Ганновера Георга Людвига, вскоре ставшего английским королем Георгом I.

В 1717 году, узнав о бегстве царевича Алексея Петровича в Австрию, он поспешил написать ему письмо с уверением в преданности и готовности служить «будущему царю и государю». При этом Бестужев самый переход свой на службу английскому королю объяснил желанием удалиться из России, так как обстоятельства не дозволяли ему служить (как он хотел бы) царевичу Алексею, который должен был как можно быстрее сменить на престоле своего отца. К счастью для Бестужева, царевич во время следствия его не выдал, а само письмо уничтожил. Только вот, как удалось узнать моим агентам, черновик письма сохранился и лежал в секретной папке архива курфюрстов Ганновера, то бишь английских королей.

Я прикинул – имея на руках столь убийственные доказательства измен канцлера Бестужева, я не дам ему выкрутиться и остаться на своем посту. Что с ним станет потом, меня интересовало мало. Сошлют его в Сибирь или до конца жизни будут содержать в одной из русских тюрем – пусть это решает императрица Елизавета. Главное, что политикой России будет управлять человек, который убедит императрицы Елизавету Петровну сохранить нейтралитет России в будущей войне. А именно это и необходимо было королю Фридриху.

С помощью почтового голубя я отправил весточку о своих успехах в Дрездене в Берлин, а сам стал готовиться к отъезду. Я выполнил то, что обещал королю, и смел надеяться, что тот оценит мои старания и не обойдет меня наградами и повышением в чине. Наш Фриц ценил исполнительных и верных слуг.

23 апреля 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Слобода лейб-гвардии Преображенского полка. Полковой лекарь Тимофей Петров, он же соглядатай Канцелярии тайных розыскных дел

Сегодня утром в слободу примчался посыльный от графа Александра Ивановича Шувалова. Мне было предписано явиться «в известное место» для того, чтобы получить новое задание. Ведь, хотя я и числился лекарем лейб-гвардии Преображенского полка, мне приходилось гораздо чаще заниматься делами, не связанными со служением греческому богу Асклепию.

Так уж случилось, что меня, мальчишку из забытого богом села Кончанское, что находится неподалеку от Боровичей, забрали в стольный град Российской империи Петербург, где я оказался вхож в жилища людей, приближенных к царице нашей Елизавете Петровне.

Село наше тоже принадлежало ей, но дщерь Петра Великого так никогда и не побывала в наших краях. А вот люди из ее поместий нет-нет да и отправлялись в столицу, чтобы нести службу при дворе великой княжны. Так случилось и с дядькой Кузьмой, старшим братом моей матери. Он был хорошим кузнецом, и потому его взяли в Петербург. Дядька Кузьма, правда, вскоре был отдан в солдаты. Шла война со свеями, и флоту российскому нужны были корабли с обученными экипажами. Дядька Кузьма стал корабельным кузнецом и плотником на фрегате «Митау». В 1734 году его корабль обманом захватили французы. Тогда фельдмаршал Миних воевал с поляками, которые хотели сделать своим королем Станислава Лещинского, зятя короля Франции Людовика XV. А царица наша Анна Иоанновна не видела никого другого на польском троне, кроме как сына Августа Сильного, саксонского курфюрста Августа. Фрегат чуть погодя освободили, но среди экипажа «Митау» дядьки Кузьмы не оказалось. Куда он подевался, никто не знал. Был человек – и не стало его!

Матушка моя все глаза выплакала по своему брату, да и мне было жалко дядьку Кузьму. Ведь он любил меня, да и я его тоже. Помню, как он присылал мне из Петербурга разные игрушки. Одна из них до сих пор хранится у меня – это зверь элефант, сделанный из сандалового дерева, которое растет в Индии. Изо рта его торчат клыки, вырезанные из кости, а вместо глаз вставлены крупицы горного хрусталя.

Как и все мои сверстники, летом я помогал родителям в их нелегкой крестьянской работе, а зимой с ружьем ходил на охоту, благо дичи вокруг Кончанского было видимо-невидимо. Так я научился метко стрелять и подкрадываться к пугливому лесному зверю. Все это мне потом пригодилось.

А еще я начал учиться уму-разуму у одного старичка, травника и костоправа, который обучил меня грамоте и всему тому, что он сам знал. А знал он, скажу я вам, немало. И хотя наш сельский батюшка и косился на деда Сильвестра, но после того, как тот вылечил его сильно занемогшую дочь, перестал цепляться к знахарю. Ведь тот и в церковь ходил, и причащался регулярно, и постился. Совсем он не был похож на человека, который якшается с нечистой силой. А что в травах и заговорах разбирался, да людям помогал – что же в этом плохого?

Дед Сильвестр был мной доволен. Он не раз говорил, что из меня получится толковый знахарь.

– Эх, Тимоха, вижу, что Господь щедро одарил тебя талантом исцелять людей. И не только травами и заговорами. Ты вот можешь поводить руками над больным местом, и у человека боль проходит. Ты учись у меня, не ленись – ведь умру я скоро, и знания свои унесу с собой в могилу. Потому-то мне и хочется побыстрее передать их тебе. Сумею – буду знать, что прожил жизнь не зря. Ведь это не деньги, которые потратишь быстро, а на что, и сам не поймешь. Твой дар, Тимоха, от Бога!

Я запомнил слова старого знахаря. Научился у него я многому. А когда тот преставился, сам начал лечить больных. Несмотря на мою молодость, слух обо мне как об опытном лекаре скоро разошелся по окрестным деревням. Видимо, дошла молва и до самого Петербурга. Приехал в наше сельцо посланец графа Петра Ивановича Шувалова, который был камергером и конференц-министром матушки нашей, императрицы Елизаветы Петровны.

Так я попал в Петербург. Там я стал не только лечить людей, но и заниматься другими делами, коими заведовал старший брат Петра Ивановича, Александр Иванович. А руководил Шувалов-младший Канцелярией тайных розыскных дел. Что это было за учреждение – знали все, но старались не поминать его всуе. Ведь занималось оно розыском злодеев, покушавшихся на жизнь и здоровье императрицы, и на безопасность государства нашего. Графа Александра Ивановича Шувалова боялись многие. И даже не столько его самого, сколько его соглядатаев[34] – людей, которые занимались слежкой за врагами государевыми, собирали сведения о неблагонадежных, и перехватывали письма тех, кто замышлял что-либо дурное против императрицы и ее приближенных.

Александр Иванович Шувалов и предложил мне стать таким соглядатаем. Следить же мне следовало за придворным лейб-медиком, французом Иоганном Лестоком, которого у нас называли попросту Иваном Ивановичем. Причем ни одна живая душа не должна была об этом знать. Ведь Лесток считался едва ли не самым приближенным к императрице человеком.

– Запомни, Тимоха, – сказал мне тогда Александр Иванович. – Случись чего – я тебя знать не знаю. Все, что тебе удастся выведать о делах этого француза, ты будешь докладывать лично мне. Причем докладывать устно – никаких бумаг быть не должно. Сумеем мы доказать, что Лесток сей пишет тайные донесения в Париж, сообщая о том, что происходит во дворце императрицы – честь нам и хвала. А не сможем…

Александр Иванович строго взглянул на меня, и лицо его передернулось. Я уже знал, что от работы своей проклятой у него не все было в порядке со здоровьем. И судороги часто заставляли дергаться правую половину его лица. Но лечиться он не желал.

– Все будет сделано так, как вы сказали, Александр Иванович, – пообещал я. – Я постараюсь помочь нашей государыне избавиться от этого шпиона. И язык за зубами я хранить умею.

– Тогда с Богом, Тимоха. Я верю, что ты сможешь найти неопровержимые доказательства того, что сей граф Лесток не так уж благожелателен к нам и государству нашему, как он старается казаться…

23 апреля 1756 года. Франция. Креси-Куве. Герцогиня де Помпадур, радушная хозяйка

Здоровье короля шло на поправку благодаря стараниям такого опытного врача, как мсье Робинсон. Его величество уже мог вставать с постели и прогуливаться по моему дворцу и парку. Русский эскулап с английской фамилией с любопытством наблюдал, как я доила корову на своей ферме, а потом предлагала парное молоко августейшему гостю Креси-Куве. Людовик с удовольствием пил его, нахваливал и говорил, что ничего подобного ему не подавали ни в Версале, ни в других его замках и дворцах.

А вот некоторые из моих русских гостей от молока категорически отказывались. Это, как правило, были те, у кого наблюдалась примесь индейской крови. Я угостила кружкой прекрасного парного молока Алистера Фрейзера, который еле заметно поморщился, но выпил его. Как потом мне доложили слуги, у молодого человека после этого разболелся живот, и он целый день чувствовал себя не очень хорошо. Другие же – мсье Новиков и его прелестная жена, чета Робинсонов и большая часть русской делегации – с удовольствием пили молоко и ели сметану с моей фермы[35].

Сами же гости произвели на меня хорошее впечатление. Конечно, они не обладали всеми теми куртуазными манерами, которые отличают воспитанного дворянина от человека из простонародья. Это, понятно, не касалось нашего чудо-врача мсье Робинсона и его супруги. Но глава русской делегации, мсье Новиков, с его ладонями, покрытыми мозолями, в то же время обладал тем внутренним благородством, которое не часто встретишь у дворянина из высшего света.

Как ни странно, мсье Новиков быстро нашел общий язык с его величеством, и они часто беседовали друг с другом наедине. Конечно, русский посол не лез обниматься к Людовику XIV, как это делал славный корсар Жан Бар, и не предлагал ему «жахнуть по стаканчику рома»[36]. Как я поняла из отрывков фраз, которые мне удалось услышать, речь шла о положении дел в Акадии и о намерениях русских, которые там остались, собрать силы и изгнать с захваченных земель французской короны наглых захватчиков.

Короля прежде всего интересовало положение дел в России и личность русской императрицы Елизаветы. К сожалению, мсье Новиков очень давно покинул свою родину и мог лишь с чужих слов рассказать о той политике и политиках, которые сейчас определяют внешнеполитический курс государства.

Что же касается русской императрицы, то мсье Новиков, как оказалось, был знаком с ней еще с тех времен, когда она была просто дочерью русского царя Петра. Я догадалась, что мсье Новикова и императрицу Елизавету связывает какая-то общая тайна. Но какая именно, можно было лишь догадываться.

Я же была в трауре в связи с трагической гибелью моего возлюбленного Луи, который для меня был не только королем, но и самым близким на свете человеком. Наверное, в этом мире не было больше никого, кто бы лучше меня знал его, все его достоинства и слабости. Бедный Луи, как рано он ушел из жизни!

Наверное, скорбь по нему заставляла меня сдерживать себя и не проявлять моих чувств, когда я оказывалась рядом с лейтенантом Фрейзером. Если бы не это, то я наверняка бы сдалась и призналась Аластеру в том, что он мне с каждым днем все больше и больше нравится. Да, как все сложно порой бывает в этом мире! Люди, которые уже покинули этот мир, продолжают оставаться с нами и не позволяют совершать, казалось бы, самые обычные человеческие поступки!

Тем временем мой скромный замок стал на время столицей Франции. Количество приезжающих сюда людей увеличилось в десятки раз. С разрешения короля, я вынуждена была отказывать многим в гостеприимстве. Ведь в Креси-Куве было всего два десятка человек прислуги, да и места было маловато. А кто только не побывал в моем замке! Да и люди, которые в нем проживали постоянно, тоже были далеко не простые.

Так, например, здесь жил священник, который получал от меня щедрый пансион и заботился о наших грешных душах. Кроме того, я продала часть своих драгоценностей и открыла больницу для местного населения. Правда, медики, которые оказывали помощь жителям прилегающих к замку деревень, ни в какое сравнение не шли с мсье Робинсоном. Он, кстати, нередко посещал больницу и обучал ее врачей разным премудростям – то, чего ни разу не сделал мсье де Ранкур, несмотря на мои просьбы.

Тем временем шло следствие по делу тех, кто организовал нападение на кортеж короля. Все бумаги доставляли лично в руки Людовику, который тщательно оберегал их от посторонних. Как я поняла, он был сильно огорчен тем, что среди тех, кто покушался на его жизнь, оказались близкие ему люди. Но, по его мнению, во имя справедливости и спокойствия в государстве все виновные должны были строго наказаны. Об этом король сказал мсье Новикову во время одной из их бесед.

По моей просьбе, охрану замка взял на себя старший лейтенант Фрейзер. Он умно и тщательно расставил посты вокруг Креси-Куве, а в самом замке его люди наблюдали за тем, что в нем происходит. Никто из посторонних не мог попасть внутрь незаметно для стражей замка. А все пытавшиеся это сделать были схвачены и подвергнуты самому строгому допросу. Правда, в основном это были просители, возжелавшие встретиться с королем и попросить его помочь решить какие-то свои личные дела. Злоумышленники же обнаружены не были.

Наконец, мсье Робинсон сказал, что его величество практически здоров и может – конечно, с соблюдением всех мер предосторожности – отправиться в карете в Версаль, откуда он в ближайшее время собирался перебраться в Париж. Дело было не только в том, что там скопилось немало дел, которые монарх не мог решить в Креси-Куве. Ведь надо было готовиться к коронации, тем более что к этому времени в столицу Франции стали съезжаться делегации стран, чьи представители посчитали нужным присутствовать при официальном возведении на трон короля и засвидетельствовать ему свое уважение и почтение от имени других европейских монархов. Конечно, коронация будет еще нескоро – лишь первого июля – и пройдет она в Реймсе, а не в Париже, но многие хотели загодя встретиться с его величеством.

Отъезд был назначен на завтра, и все стали тщательно готовиться к путешествию. Сопровождать короля, по его просьбе, должны были русские, дабы обеспечить его величеству дополнительную охрану. У меня же оставались дела в Креси-Куве, и я решила отправиться в Париж чуть позже.

Глава 9. Ноев ковчег

23 апреля 1755 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Васильевский остров. Профессор химии Санкт-Петербургской Академии наук Михаил Ломоносов

После разговора с Иваном Ивановичем Шуваловым я, не откладывая дело в долгий ящик, сразу же стал разыскивать поручика Суворова. Слуге, посланному мною в Семеновскую слободу, командир полка генерал-майор Никита Федорович Соковнин, у которого Суворов служил еще сержантом-ординарцем, передал записку, в которой сообщил мне, что господин поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов живет в слободе своего полка на острове Голодай[37], то есть буквально в двух шагах от моего дома. Слуга отнес в слободу послание, в котором я приглашал поручика посетить меня в любое удобное для него время.

Суворов явился ко мне на следующее утро. Как оказалось, он находился в годичном отпуске и большую часть времени проводил в поместье своего отца, генерал-майора Василия Суворова, члена Военной коллегии, занимавшегося интендантскими делами. По ходатайству генерала Суворова его сын должен был перейти на службу по линии интендантства, что, судя по тому, как об этом сказал поручик, не очень-то тому это и хотелось. А пока Александр Суворов лишь изредка посещал свою часть, так что мне очень повезло застать его в Петербурге.

Суворов с любопытством оглядел мой кабинет, больше похожий на помещение, в котором химики ставят свои опыты, а потом напрямую спросил у меня, для чего столь знаменитому ученому и пииту мог понадобиться скромный армейский поручик.

– Александр Васильевич, – ответил я, – позвольте задать вам несколько вопросов. После чего я готов подробно рассказать вам о том, что именно вызвало мой столь неожиданный к вам интерес.

– Извольте, Михаил Васильевич, – кивнул мне Суворов. – Я весь внимание.

– Ваш бывший шеф и благодетель Никита Федорович Соковнин рассказал мне, что в бытность вашу сержантом Семеновского полка вы выполняли дипломатические поручения канцлера графа Бестужева. С депешами к российским посланникам вы ездили в Вену и Дрезден.

– Да, все так оно и было, – ответил Суворов. – В марте 1752 года мне был выдан дипломатический паспорт, подписанный господином канцлером. Доставив по назначению депеши, я в октябре того же года вернулся в Петербург.

– Насколько хорошо вы знаете иностранные языки? – спросил я у поручика. – А именно, можете ли вы изъясняться по-французски?

– Я знаю немецкий и французский языки и могу свободно на них говорить, – ответил Суворов. – Чуть хуже знаю итальянский язык. Только к чему вам все это?

– Александр Васильевич, – ответил я. – Вы, наверное, уже осведомлены о скоропостижной смерти французского короля. Новый король – Людовик XVI, вскоре должен быть коронован в Реймсе. Государыня решила послать во Францию делегацию, которая будет представлять Российскую империю на предстоящей коронации. Возглавит делегацию вице-канцлер Воронцов. Государыня решила, что было бы неплохо, чтобы в числе тех, кто отправится в Реймс, были и военные. Иван Иванович Шувалов в числе прочих предложил послать вас.

– Помилуй Бог! – воскликнул Суворов. – Да кто я такой – обычный поручик, коих в российской армии сотни! Неужели матушка-императрица не нашла человека постарше меня и повыше чином?!

– Как бы то ни было, но государыня желала бы, чтобы именно вы отправились во Францию. Скажу вам по секрету – в числе тех, кто приглашен на коронацию, будут и те таинственные русские из Нового Света, которые так лихо намяли бока англичанам.

– Вот как! – воскликнул Суворов. – Помилуй Бог, Михаил Васильевич, тогда я готов ехать в Реймс хоть сию минуту. Теперь я места себе не найду от нетерпения! Я ведь сейчас штудирую книги по истории, инженерному делу и артиллерии. Батюшка хочет, чтобы я служил по интендантской части, а мне хочется стать боевым офицером, ведущим в бой своих солдат. Думаю, что для меня будет полезно узнать, как обстоят дела за границей с обучением войск. А особенно это касается тех наших соотечественников, ведь я слышал, что били они англичан не числом, а умением.

– Думаю, что скоро вы удовлетворите свое любопытство. Будем считать, что вы дали согласие, и сегодня же я сообщу об этом господину вице-канцлеру. К тому же ваше знание иностранных языков позволит вам познакомиться с новинками европейского вооружения, чего вы так желаете. Среди прочих приглашенных на коронацию будут посланники и короля Пруссии Фридриха, о громких победах которого так много говорят. Так что вам, Александр Васильевич, придется вспомнить и немецкий язык.

– Михаил Васильевич, а вы поедете в Реймс? – поинтересовался Суворов.

– Поеду, – ответил я. – Мне хочется познакомиться лично с французскими учеными, с трудами которых я успел ознакомиться. Хотя, с моей поездкой через владения прусского короля могут возникнуть некоторые сложности.

– Отменно, – поручик даже подпрыгнул на стуле от восторга. – Я полагаю, что торжество по поводу вступления на престол короля Франции принесет немалую пользу России. Я постараюсь побыстрее уладить все свои личные дела и попросить батюшку, чтобы он не гневался на меня за то, что я, скорее всего, так и не стану обер-провиантмейстером – ведь ему так этого хотелось. Все же, как-никак, чин девятого класса Табели о рангах. А поручик – десятого класса.

– Не думаю, что ваш батюшка будет гневаться на вас. Желание государыни должны беспрекословно исполняться всеми ее подданными. К тому же, – тут я хитро посмотрел на поручика, – после возвращения из Франции вы, наверное, получите новый чин и должность, причем выше, чем обер-провиантмейстера.

– Вы правы, Михаил Васильевич, – согласился Суворов, – если я упущу такой шанс, то никогда потом себе этого не прощу.

– И вот еще что. Хочу вас попросить, Александр Васильевич, пока никому не говорить о том, что я вам сейчас рассказал.

– Даже батюшке?

– Даже ему. Поверьте, не все в Петербурге будут рады, если отношения между Россией и Францией станут лучше. Впрочем, обо всем этом мы с вами поговорим чуть позже. А пока – до скорого свидания.

– До свидания, Михаил Васильевич. Я обещаю, что буду нем, как рыба.

Поручик Суворов ушел, а я сел за стол и написал записку Ивану Ивановичу Шувалову о моем разговоре с этим умным человеком.

25 апреля 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Дворец графа Петра Ивановича Шувалова на Мойке. Полковой лекарь Тимофей Петров, по совместительству соглядатай Канцелярии тайных и розыскных дел

Встретившись с главой Канцелярии Александром Ивановичем Шуваловым, я получил от него указание быть готовым в любой момент выехать в Берлин. Там, в столице Прусского королевства, мне надлежало оказывать всю возможную помощь соглядатаям Канцелярии, которые должны были сопровождать в Реймс вице-канцлера Воронцова. Тот должен был в своем лице представлять на коронации нового короля Франции государыню нашу, Елизавету Петровну.

– Я бы, Тимоха, отправил и тебя в Реймс, – криво усмехнувшись, сказал Александр Иванович. – Только в составе делегации будет твой бывший шеф, граф Лесток. Императрица простила его и готова отпустить домой в знак восстановления добрых отношений между Россией и Францией. Лесток же прекрасно осведомлен о твоей роли в его деле. И, оказавшись в Париже, он тут же с потрохами поспешит сдать тебя французским сыщикам. Да и, как я слышал, ухорезы из «Секрета короля» неплохо тебя знают и хотели бы свести с тобой счеты. Думаю, что тебя даже не станут там судить, как русского шпиона. Просто в один прекрасный день твое бренное тело найдут с перерезанным горлом в Сене. А ты мне еще нужен. – Тут граф дернул правой щекой и пристально посмотрел на меня.

Мне тоже не очень-то хотелось быть зарезанным французскими злодеями и быть похороненным в общей могиле с местными бродягами. Я сказал об этом Александру Ивановичу, поинтересовавшись, чем именно я должен буду заниматься в Берлине.

– А о том тебе подробно расскажет мой брат, граф Петр Иванович, – ответил мой собеседник. – Ты с ним по службе уже имел дело. Он ведь ко всему прочему еще и генерал-фельдцейхмейстер[38]. А тебе, Тимоха, я желаю удачи – она тебе наверняка понадобится.

И вот я стою перед графом Петром Ивановичем Шуваловым. Он был дороден, вальяжен и разговаривал со мной, как со слугой, хотя я по своему лекарскому чину равен поручику гвардии. Впрочем, мне уже было не привыкать к такому обращению. Бог с ними, от меня не убудет, главное, чтобы дело от этого не страдало…

Граф Петр Иванович, однако, дело свое знал и любил. Об этом мне не раз говорили знакомые артиллеристы. Вот и сейчас он старательно разъяснял мне мою задачу. А она заключалась в следующем.

Так уж случилось, что в Европе дворянам престижнее всего было служить в кавалерии. Пехота уже не так высоко котировалась, и титулованные особы в ней служить считали ниже своего достоинства. А артиллерия была совсем непрестижна, хотя отец нашей государыни, император Петр Великий гордился тем, что он в совершенстве освоил искусство стрельбы из пушек, и любил, когда его называли «господином бомбардиром».

Среди всех европейских армий лучше всего дела в артиллерии обстояли у австрийцев. Это показала закончившаяся в 1748 году Война за австрийское наследство. Несмотря на превосходство своих противников в численности, артиллерия австрийская в борьбе с артиллерией противостоящей ей европейской коалиции сумела доказать, что она лучшая в Европе.

В составе австрийского войска в качестве волонтера служил француз Жан-Батист Вакет де Грибоваль. Он участвовал в той войне, набрался необходимого опыта и, вернувшись во Францию, стал требовать от своего начальства заняться совершенствованием французской артиллерии. От беспокойного чудака-капитана поначалу лишь отмахивались, как от назойливой мухи. Потом, когда по предложению короля Людовика XV было решено послать за границу толкового офицера, который мог бы обобщить опыт прошедшей войны, в Берлин отправили Грибоваля. Дело в том, что прусский король Фридрих II тоже всерьез занялся реформой своей артиллерии, и капитан мог там добыть информацию, полезную для армии французской.

– Тимофей, – сказал мне граф Петр Иванович Панин, – постарайся найти в Берлине этого самого Грибоваля, войди к нему в доверие – я знаю, ты умеешь нравиться людям – и предложи ему переехать на время в Санкт-Петербург. Пообещай ему жалованье хорошее и звание. Скажи, что здесь его не обидят. Дело в том, что я всерьез надумал провести реформу русской артиллерии. Воевать, конечно, мы не рвемся, но быть готовыми к возможной войне необходимо. У наших артиллеристов и пушечных дел мастеров имеется немало интересных предложений. Если к ним добавить и некоторые европейские новшества… Ну, в общем, ты понял, о чем идет речь?[39]

Я все понял. Если вице-канцлер Воронцов сумеет найти общий язык с новым королем Франции, то европейской войны может и не быть, а даже если она и случится, то без нашего участия. Конечно, Англия и Франция еще долго будут воевать друг с другом за свои колонии. Но нас это не должно было касаться. Остальные же страны могут решать свои дела полюбовно. России, к примеру, вообще нечего ни с кем делить.

Обсудив вопросы, которые могли появиться у меня во время пребывания в Берлине, я распрощался с графом Шуваловым. Надо было готовиться к дальней дороге, в которой меня могли поджидать разные опасные приключения. Но я уже привык к такой беспокойной жизни и даже находил в ней некую прелесть…

Глава 10. Сборы были недолги…

25 апреля 1756 года. Российская империя Санкт-Петербург. Остров Голодай. Слобода Семеновского полка. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов, пока еще не интендант

Особо не раздумывая, я дал согласие на предложение вице-канцлера графа Воронцова отправиться вместе с ним в Париж, дабы принять участие в коронации нового французского монарха. И ничуть об этом не пожалел. Кроме всего прочего, в качестве отдельного поручения, мне предложили на обратном пути посетить Берлин, чтобы поближе познакомиться с армией короля прусского Фридриха II.

Я перечитал все, что мне было известно об армии Пруссии. Вывод мой таков – нынешний прусский король получил блестяще обученную и вооруженную армию от своего отца, короля Фридриха-Вильгельма, которого в народе называли «король-солдат». С ней Фридрих прекрасно показал себя на поле боя во время недавней Силезской войны.

Что же касается «короля-солдата», то Фридрих-Вильгельм и в самом деле был больше солдатом, чем монархом. Он даже не обижался, услышав это прозвище. Отец нынешнего короля обожал экзерциции на плацу, а офицером в его армии мог стать лишь тот, кто получил двухлетнее военное образование в кадетском пехотном батальоне. Купить офицерский патент, как это часто случалось в Англии и Франции, в Пруссии было просто невозможно.

Покойный король Фридрих-Вильгельм испытывал странную любовь к высоким солдатам. Он не жалел денег, стараясь завербовать в свою армию высокорослых парней. Рассказывали, что, согласно прусским законам, если у крестьянина было несколько сыновей, то двор и хозяйство передавались сыну, обладавшему наименьшим ростом, чтобы высокие сыновья не могли уклониться от службы в прусской армии.

Прочитав об этом, я усмехнулся. Меня, с моим малым ростом, прусский король наверняка бы не счел достойным для службы в его армии. И уж тем более я вряд ли попал бы в гвардию, где, по мнению Фридриха-Вильгельма, должны были служить исключительно великаны. Ведь каждый его гвардеец должен быть ростом не менее двух аршин и десяти вершков[40].

Но, как бы то ни было, стараниями отца нынешнего короля прусская армия насчитывала более восьмидесяти тысяч человек. И это была немалая сила. Прусская пехота хорошо держала строй и предпочитала решать судьбу сражения штыковым ударом. Кроме того, заменив деревянный шомпол на ружьях железным, а также благодаря каждодневному обучению, прусский солдат мог за минуту сделать пять-шесть выстрелов, тогда как австрийский солдат – всего два-три. Засыпав пулями строй вражеской пехоты, пруссаки часто побеждали, так и не вступив в штыковой бой с противником.

В свое время я побывал в Австрии и Саксонии. В чинах тогда я был невысоких и потому не смог досконально познакомиться с армиями этих государств. Теперь же, отправляясь в заграничный вояж с вице-канцлером и имея на руках соответствующие рекомендации, я мог рассчитывать на то, что мне дадут возможность поближе узнать все про армию Пруссии. К тому же граф Воронцов намекнул мне, что в Берлине найдутся люди, которые помогут мне в этом деле.

Мне никогда не нравились не только «немогузнайки», но и всезнайки, которые почему-то считали, что книги по военному делу, написанные великими полководцами, читать ни к чему. Надо лишь уметь лихо размахивать шпагой и лезть в гущу сражения, не страшась неприятеля. Но недаром император Петр Великий, отправляясь в свое первое заграничное путешествие, надел на свой палец перстень, на котором было выгравировано: «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую»[41]. И великий государь наш действительно всю жизнь учился. Он командовал армиями и флотами, знал морское дело, навигацию, был отменным артиллеристом.

Надо и мне учиться многому. Полагаю, что поездка в Париж с остановкой в Берлине пойдет мне на пользу. А боевой опыт…

Мой новый знакомый Михайло Васильевич Ломоносов рассказывал, что в далекой Америке на стороне французов сражаются против британцев какие-то русские. Причем воюют они не совсем по общепринятым правилам. Однако британцам от них достается изрядно. Может быть, мне попросить государыню разрешить отправиться в качестве волонтера на помощь этим русским? Тщу себя надеждой, что я не стану для них обузой…

Граф Воронцов сказал мне, что в Париже я встречусь с делегацией этих таинственных русских, которые тоже будут присутствовать на коронации нового французского монарха. Тогда из разговора с ними я попытаюсь понять, кто они и по какой причине воюют с британцами. Если поводом взять в руки оружие и присоединиться к французам стало правое дело, то и я не откажусь к ним примкнуть.

А пока… Я решил выйти и немного прогуляться по слободе. Весенний день на удивление был хорош. Ярко светило солнце, с залива дул свежий ветер. До моего слуха доносились привычные звуки военного лагеря – слова команд, ржание лошадей, барабанная дробь. Все, как обычно. Только скоро мне придется покинуть ставшую родной слободу, и двинуться в поход. Такова планида всех военных людей.

27 апреля 1756 года. Французское королевство. Версаль. Еще не коронованный король Людовик XVI

– А вот и Версаль, – сказал я наигранно бодро, хотя мне и не очень нравился этот огромный и роскошно украшенный дворец, некогда построенный моим великим прапрадедом. Действительно великим, и не только потому, что он правил семьдесят два года, представьте себе! Ведь за это время Франция действительно стала великой державой.

Да, королем он стал в пять лет, после неожиданной смерти своего отца, Людовика XIII. Конечно, в начале, пока он не достиг тринадцатилетнего возраста, страной правила от его имени его мать, вдовствующая королева Анна Австрийская. Настоящим же правителем Франции был ее первый министр, кардинал Джулио Мазарини. Надо сказать, что делал он свое дело неплохо, но его все – и дворяне и простонародье – возненавидели за то, что он был итальянцем. Начался мятеж, получивший название Фронда[42]. И именно это мой прапрадед запомнил на всю свою жизнь.

Да, не все то, что он сделал, мне нравится – я не только про Версаль, но и про репрессии против таких, как Фуке[43]. Не забудем и то, что не всегда его политика была разумной, и что он не сумел как следует подготовить себе преемника. Но, как бы то ни было, именно он сделал Францию величайшей континентальной державой.

Мсье Новиков мне рассказал, что схожая судьба была и у русского императора Петра Великого. И ему с детства запомнилась смута, едва не стоившая жизни будущему русскому монарху. Хотя, в отличие от моего предка, ему пришлось бежать из своей столицы, чтобы не стать жертвой сторонников его старшей сестры. И Россия при нем стала империей – и тоже одной из самых могущественных стран в Европе. Да, у нас бытует мнение, что она отсталая и даже, как мне не устают повторять мои польские родственники, азиатская.

Но что азиатского в том же мсье Новикове? Своими манерами, своей речью, своими знаниями, да и своей скромностью он был мне неизмеримо приятнее, чем многие из французских дворян. А что касается отсталости… Если это действительно так, то почему Россия оказалась сильнее Франции во время боевых действий в Данциге? И это не говоря уж о том, чего горсточка русских сумела добиться на Мононгахеле и в Акадии.

Всю дорогу сюда я беседовал с главой русской делегации, а также врачом мсье Робинсоном и его супругой. Другие, увы, как правило, плохо знали наш язык или не знали его вообще. И мне показалось, что эти люди не только великие воины, но и искусные политики – то, что мне рассказали про развитие Русской Америки и про свои дальнейшие планы, мне показалось весьма разумным. Больше всего меня удивило, что жители этих островов не обязаны переходить в другую веру. Впрочем, по словам мсье Новикова, в материковой России дела обстоят примерно так же.

Ехали мы не слишком быстро – я предпочел бы и побыстрее, но мсье Робинсон был неумолим – по его словам, мне противопоказаны слишком большие нагрузки, пока я окончательно не поправлюсь.

– Ваше величество, – говорил он с поклоном, но немного укоризненным тоном. – Вы теперь принадлежите не только себе, а и всей Франции. Именно поэтому вам надлежит беречь ваше здоровье.

Все время, пока мы были в пути, мсье Фрейзер и его люди охраняли мою карету. Часть их скакала рядом с каретой, прикрывая ее с боков. Кроме того, один человек, с ружьем в руках сидел на козлах рядом с кучером, а второй – с двумя длинноствольными пистолетами за поясом, ехал на запятках кареты вместо форейтора. А еще двое или трое постоянно отдыхали в следующей за нами карете, чтобы через четыре часа заменить кого-нибудь из своих товарищей. Но никто больше на нас не нападал, и я даже подумал, что, возможно, группа моего бывшего дружка Коморовского была единственной. Однако мсье Фрейзер сказал следующее, в переводе мсье Новикова:

– Ваше величество, убийцы действовали не по собственному желанию, а по заказу де Брольи. Неужто вы думаете, что этот человек вас оставит в покое? Тем более что вполне вероятно, что и он не является инициатором этого преступления.

«Да, – подумал я, – уши принца Конти и, вероятно, его английских друзей – слишком уж явственно торчат из этого дела. Но попробуй это доказать…» А без доказательств я мог бы, конечно, уподобиться английскому Генриху VII и арестовать принца без предъявления доказательств. Но это чревато недовольством среди высшего дворянства – и, возможно, новой фрондой, которая может закончиться так же, как это случилось с королем Карлом I в той же Англии – он, как известно, закончил свои дни на эшафоте.

Но мне было ясно лишь одно – «Секрет короля» в самое ближайшее время должен будет прекратить свое существование. А кто его заменит? Вот над этим вопросом надо хорошенько подумать. Но одно мне понятно – это должны быть люди, возможно, даже незнатные, но преданные короне. Ведь хотя Фуке и не заслужил той судьбы, которую уготовил ему мой прадед, но человек, который его заменил – Жан-Батист Кольбер – сумел оздоровить финансы страны и показал себя очень хорошо. И это несмотря на то, что он происходил из купеческой семьи, и в его жилах не текло ни капли дворянской крови.

В любом случае нужно будет обдумать, как именно добиться того, чтобы эта новая служба не вышла из-под моего контроля. И здесь, как мне кажется, надо будет посоветоваться с моими русскими компаньонами. Более того, я попрошу мсье Фрейзера и его людей обучить новых моих людей искусству допроса – то, чего они добились от Коморовского, было чудом. При этом они провели допрос без пыток. И начинать этим заниматься нужно будет прямо сейчас, еще до коронации.

Да, кстати, за свой подвиг мсье Фрейзер и его люди достойны королевских наград. Я решил наградить его орденом Кармельской Богоматери и святого Лазаря Иерусалимского – это вполне достойная награда для незнатного человека, коим является мсье Фрейзер. Я являюсь магистром этого ордена, так что никто не посмеет оспорить мое право на подобное награждение. Такой же орден надо вручить мсье Робинсону – ведь святой Лазарь занимался излечением больных и уходом за ними. Прочих же участников моего спасения можно наградить, выдав им достойную сумму полновесных золотых луидоров.

Тем временем мы подъехали к главным воротам дворца. Стоявшие на посту мушкетеры взяли ружья на караул, и мы въехали в курдонер – почетный двор Версаля. На ступенях, ведущих в ту часть замка, где находятся апартаменты дофина, меня уже ждала моя любимая Мария Йозефа. Я вышел из кареты, поклонился супруге, поцеловал ее руку и сказал:

– Дорогая, позвольте вам представить моих русских друзей – они спасли мне жизнь. Мсье Новиков, мсье и мадам Робинсон, лейтенант Фрейзер…

27 апреля 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Васильевский остров. Профессор химии Санкт-Петербургской Академии наук Михаил Васильевич Ломоносов

Сегодня меня собрался навестить мой новый знакомый – поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов. Он должен вместе со мной отправиться во Францию, чтобы ознакомиться с положением дел в армии нового французского короля. Возможно, что у него будут и другие поручения, о которых не стоит знать тем, кому кроме них знать ни к чему. Жизнь научила меня не совать свой нос в дела, знакомство с которыми может принести излишние хлопоты.

Помимо Суворова, ко мне обещал зайти сегодня другой мой знакомый – приехавший в прошлом году из Бремена оружейник Гельмут Аренд. В поисках богатых заказов он решил отправиться в далекую северную страну, в которой, как ему рассказывали, щедро платят за хорошо выполненную работу. В свое время, будучи подмастерьем, как это принято в Германии, он странствовал, набираясь ума-разума и обучаясь у своих коллег ремеслу. Довелось ему побывать и в Марбурге – городе, где я учился и где познакомился со своей будущей женой Елизаветой-Христиной Цильх. Как давно это было, как молод я был и счастлив тогда!

В подобных случаях часто бывает, что у собеседников в процессе разговора обнаруживаются общие знакомые. Одного из них я запомнил очень хорошо.

Во время моих странствий по Германии я познакомился в Падерборне с молодым подмастерьем-оружейником Клаусом Кинцером. Он оказался толковым малым, неплохо знающим как свое дело, так и металлургию. А я, изучавший металлы и химию в Саксонском Фрайберге у профессора Генкеля, тоже разбирался в том, о чем мне после изрядно выпитого пива начал с жаром рассказывать Клаус. Я, правда, не стал говорить, откуда я родом, потому что немцы часто смотрели на нас, русских, как на дикарей, которые разъезжают по улицам своих городов верхом на медведях и поклоняются камням, деревьям и идолам.

Правда, вскоре Клаус уехал из Падерборна, да и мне надо было возвращаться в Марбург, где ждала меня ненаглядная Лизонька. Но юноша сей мне запомнился, и, беседуя с Гельмутом Арендом, я упомянул имя подмастерья, с которым познакомился в Падерборне. Как оказалось, Гельмут был знаком с Клаусом Кинцером.

– Герр Михель! – воскликнул Аренд. – А я ведь уговаривал Кинцера отправиться со мной в Россию. Он сперва согласился, а потом, соблазнившись обещаниям некоего Клингбайля, уехал в Новый Свет. Вы знаете, когда человек отправляется в дальние странствия, чаще всего ты о нем больше никогда ничего не услышишь. Но не так давно в Петербург прибыл кузнец по фамилии Виланд, который недавно вернулся из Нового Света, а затем решил попытать поискать счастья в России. Он рассказал мне, что также поверил Клингбайлю и оказался в том же забытом Богом поселении, что и Кинцер. Но жизнь там была совсем другой. Им обещали рай, а они оказались в аду. По сути, каждый из них попал в своего рода долговое рабство. Но, к их счастью, некие русские напали на это поселение и освободили тех, кто попал в это рабство. Это было незадолго до разгрома английского генерала Брэддока на какой-то реке с непроизносимым местным названием. Сразу после того, как русские ушли, люди из этого селения начали охоту на беглых мастеров. Тех, кого им удалось поймать – а таких было большинство, – они принудили вернуться в прежнее состояние. Кого-то силой заставили снова трудиться за гроши, кого-то загнали в ярмо решениями местных судов, бывших на стороне богатых. Виланд бежал в Балтимор, где ему повезло – он оказался на все руки мастером, и потому, когда на одном из кораблей заболел корабельный плотник, шкипер нанял его, предложив за еду и закуток в трюме заменить заболевшего. Так он вернулся в Гамбург, но, опасаясь, что люди Клингбайля его найдут и в немецких землях, сразу же отправился в Россию.

– Гельмут, то, что вы рассказали мне, очень интересно! – воскликнул я. – Меня интересует все, что связано с этими русскими! Жаль, что я с ними не могу встретиться лично. Но, надеюсь, что когда-нибудь эта встреча все же произойдет.

– Герр Михель, – Аренд огорченно пожал плечами. – Больше я ничего о них сказать не смогу. Если вы хотите, я могу вас свести с Виландом, но он про тех русских тоже не знает ровным счетом ничего – они появились ниоткуда и так же таинственно исчезли в неизвестном направлении. И даже про то, что они русские, ему рассказали в Балтиморе, и он не знает, так ли оно на самом деле.

– Жаль, очень жаль, – вздохнул я. – Но, если вы услышите еще что-либо о нашем общем знакомом Клаусе Кинцере и о странных русских, воюющих против англичан в Америке, то сразу же сообщите об этом мне…

Тут пришел слуга и сообщил, что ко мне пришел поручик Суворов. Гельмут Аренд собрался было откланяться, но я попросил его остаться. Мне захотелось познакомить его с поручиком, благо им было о чем поговорить. Как я успел заметить, Суворов неплохо разбирался и в оружии, и в новых приемах ведения боевых действий. Кроме того, поручик достаточно хорошо говорил по-немецки.

Как мне показалось, Аренд и Суворов сразу понравились друг другу. Их разговор о новых пистолетах, которые начали недавно производить во Франции, и о достоинствах и недостатках нарезных карабинов, оказался интересным и полезным для обоих.

– Герр Аренд, – доказывал Суворов, – огонь пехоты часто решает судьбу сражения. Но этот бывает лишь в том случае, если этот огонь прицельный. Что толку расходовать зря пули и порох, если пули летят невесть куда, а дым от пороха, словно пелена, заслоняет от стрелков поле боя.

– Все так, все так, – не стал возражать Аренд. – Штыковой бой позволяет нанести противнику больший ущерб, чем неприцельная стрельба. Но если ваши стрелки будут вести огонь так же споро, как и солдаты прусского короля Фридриха II? Ведь когда строй противника представляет собой сплошную стену, трудно промахнуться и не убить или ранить кого-нибудь из противостоящих вам воинов.

– Вы, конечно, правы, – ответил Суворов, – только не во всем. Очень важно, кто ведет прицельный огонь и из какого оружия. Не так давно в армии австрийского императора появились некие пандуры. Это солдаты из населяющих Австрию сербов и хорватов, недисциплинированные и склонные к грабежам и насилию. Но они умеют метко стрелять, что с лихвой покрывает все их недостатки. Во время недавней войны пруссаков с австрийцами и англичанами из-за наследства умершего императора Карла VI[44], бывший ротмистр гусарского полка Франц фон дер Тренк, изгнанный из Российской армии за безнравственное поведение, получил от австрийской императрицы Марии-Терезии разрешение набрать полк численностью в тысячу человек и вооружить его за свой счет.

– Позвольте, позвольте, – перебил я Суворова, – это не тот ли самый фон дер Тренк, которого обвинили в захвате серебряного сервиза прусского короля Фридриха II? Этот военный трофей оценили в два миллиона талеров. Тренка обвинили в том, что он позволил прусскому королю бежать во время сражения за взятку и избежать плена. Не знаю, насколько это правда, но сей случай поставил крест на военной карьере фон дер Тренка.

– Да, именно тот самый фон дер Тренк, – подтвердил Суворов. – Что касается его солдат-пандуров, то они немногим лучше своего командира. Многие из них ранее были обычными разбойниками с большой дороги. В рядах австрийской армии они попытались продолжить прежние занятия, и потому фон дер Тренку пришлось лично казнить нескольких из них. В конце концов, и он сам угодил под суд. Правда, отделался фон дер Тренк лишь легким испугом – всего одним месяцем заключения в тюрьме. Так вот, эти самые пандуры в бою своей меткой стрельбой наносили большой урон противнику. Они выбивали в первую очередь офицеров, нарушая тем самым управлением войском врага. Действовали они вне строя, стреляя не залпами, а так, как им удобнее. Неплохо было бы, если подобные «пандуры» появились бы и в нашей армии. Естественно, что набирать их надо не из числа разбойников. Можно попробовать поискать их среди охотников, таких, например, как карелы или ингерманландцы.

– Таким метким стрелкам лучше всего подошли бы нарезные ружья, – заметил Аренд. – Они, правда, дороже, чем обычные, гладкоствольные, но во время войны деньги и без того текут, как вода сквозь пальцы.

– А вы знаете, господа, – вступил в разговор я, – рассказывают, что русские в Новом Свете, ну, те самые, которые помогли французам разбить англичан, и, наверное, те же самые, которые освободили Кинцера и Виланда, – сражаются с противником примерно так же, как австрийские пандуры. И у них это довольно неплохо получается.

– Вот бы встретить кого-нибудь из них, – задумчиво произнес Суворов. – Полагаю, что они могли бы поведать нам много интересного.

– Ничего, – улыбнулся я, – даст Бог, во время нашего вояжа во Францию мы встретим одного из этих героев.

– А вы, герр Михель, – встрепенулся Аренд, – собрались совершить поездку во Францию? Ах, как бы мне хотелось отправиться с вами! Вы не могли бы замолвить за меня словечко? Клянусь, я постараюсь быть полезным своей новой Родине.

Мы переглянулись с Суворовым. Похоже, что он подумал о том же, что и я. Надо будет поговорить об Аренде с графом Воронцовым…

28 апреля 1756 года. Российская империя. Петербург. Сытная площадь. Лекарь Преображенского полка, он же соглядатай Канцелярии тайных и розыскных дел Тимофей Петров

Вот уж воистину в народе говорят – «гора с горой не сходятся, а человек с человеком обязательно сойдется». Это я о том, что неожиданная для тебя встреча может произойти где угодно.

Я сегодня должен был встретиться с графом Александром Ивановичем Шуваловым. Встреча мне была назначена в трактире у Сытного рынка, неподалеку от Троицкой площади. В нем собирался самый разный народ, было шумно, но повар-немец готовил хорошо, и здесь можно было выпить настоящего немецкого пива. Мой начальник пришел как всегда вовремя и занял место у окна трактира, откуда хорошо был виден вход в заведение.

Заметив меня, он не подал вида и лишь кивнул головой, когда я попросил разрешения присесть за его стол. Народа в трактире было немного, поэтому нам никто не мешал вкушать пищу и неспешно беседовать.

Александр Иванович хотел поговорить со мной о безопасности путешествия нашего посольства во Францию. По его сведениям, недружелюбно настроенные в отношении России державы не желали видеть русских при дворе нового французского короля. Да и определенные круги во Франции также были против примирения с Россией.

– Тимоха, – сказал граф, отхлебывая пиво из большой глиняной кружки. – Боюсь я, что наши недруги будут не просто вставлять нам палки в колеса. Они могут под личиной разбойников, коих немало в Европе, напасть на посольство и убить вице-канцлера и его людей. Большую охрану я дать вам не могу, а с малой вы можете и не сберечь наших посольских чинов. Подумай, может быть, ты найдешь с десяток верных людей, которые смогли бы защитить вас в дороге?

Я обещал подумать, но времени до отъезда оставалось мало, и вряд ли я успел бы найти верных и храбрых людей, которые не побоялись бы европейских бандитов. А таковых, как я слышал, в Европе было немало, и они имели наглость среди бела дня грабить путников, следующих по дорогам Старого Света. Тем более если этих бандитов за хорошие деньги наймут наши недруги.

Выйдя из трактира, я засмотрелся на Троицко-Петровский собор, строившийся неподалеку от ворот Петропавловской крепости. Старый сгорел шесть лет назад от упавшей на пол свечи. И теперь на его фундаменте возводился новый храм.

Неожиданно за своей спиной я услышал топот копыт и гортанные выкрики. Неподалеку находились торговые ряды, где продавали лошадей, сбрую и телеги. И потому я сперва подумал, что это татары, которые пригнали на продажу свой товар. Но, внимательно прислушавшись к доносившимся до меня крикам, понял, что ошибаюсь.

Нечто подобное мне приходилось слышать во время моего пребывания в Астрахани. Так давали знать о себе калмыки, которые во множестве жили вокруг Астрахани. Пришельцы из далеких монгольских степей верно, конно и оружно служили Российской империи. Они небольшими группами несли дозор, отражая набеги диких пограничных племен на русские земли.

Мне было известно, что несколько тысяч калмыцких воинов по указу императрицы Елизаветы Петровны отправили на охрану западных рубежей нашей державы. Часть их несла службу в Лифляндии, часть – в Курляндии. Так что совсем не удивительно, что кто-то из них проездом оказался и на берегах Невы.

Лицо одного из калмыков мне показалось знакомым.

«Так это же Дарсен! – вспомнил я. – Как можно забыть человека, которого ты собственными руками, что называется, вытащил с того света».

Происходил Дарсен из знатного племени торгутов, служивших в царствование грозного Чингисхана в охране повелителя всех восточных народов. Из этого племени вышли многие калмыцкие тайши[45]. Сам же Дарсен был зайсангом – по калмыцким понятиям кем-то вроде дворянина.

И вот случилось так, что во время одного из походов против грабителей киргиз-кайсаков, нападавших на русские поселения, Дарсен был опасно ранен стрелой в грудь. Местные калмыцкие лекари безуспешно пытались его лечить, но раненому становилось все хуже и хуже. Тогда родственники Дарсена обратились ко мне, тогда еще молодому, но уже довольно известному в тех краях лекарю. Они обещали щедро наградить меня, если я смогу вылечить этого молодого и храброго воина.

Да, мне пришлось немало потрудиться над тем, чтобы вылечить и поставить на ноги раненого зайсанга. Но молодость и сила Дарсена, а также лекарства, которые я использовал для лечения, сделали свое дело – он поправился и вскоре смог снова сесть на коня и взять в руку саблю. Я использовал для лечения его раны горный воск – греки называли его мумиё – которое восточные знахари находили высоко в горах. Говорили, что он мог воскресить даже мертвых. Не знаю, так это или нет, но моему калмыцкому пациенту он точно помог.

Благодарность зайсанга не знала границ. Он хотел подарить мне табун прекрасных коней, но мне они были без нужды, и я вежливо отказался от столь щедрого подарка. Тогда Дарсен преподнес мне прекрасный кинжал дамасской стали, в ножнах, украшенных драгоценными камнями. По словам Дарсена, этот кинжал был взят в качестве трофея в бою с ногайцами еще его прадедом, и считался фамильной реликвией их рода.

– Ты стал мне братом! – торжественно произнес Дарсен. – И потому, как своему родственнику, я вправе подарить тебе этот кинжал.

От такого подарка я не смог отказаться, и кинжал этот потом не раз спасал мне жизнь во время моих опасных путешествий.

И вот я снова вижу Дарсена, который волею судеб оказался в Петербурге. Он тоже сразу узнал меня, и радости его не было предела. Воины, с которыми он нес пограничную службу в Лифляндии, узнав, что я тот самый чудо-лекарь, спасший их командира от смерти, с уважением поглядывали на меня.

Правда, Дарсен был очень огорчен, узнав, что я вскоре покину столицу и отправлюсь в дальний путь. Куда именно, я ему не сказал, намекнув своему другу лишь на то, что мой вояж будет долгим и опасным.

Дарсен не стал расспрашивать меня, куда именно и с какой целью я направлюсь. Видимо, до калмыка дошли сведения о моей принадлежности к Канцелярии тайных и розыскных дел. Но, услышав, что путешествие мое будет опасным, Дарсен стал уговаривать меня взять его с собой.

– Тимофей, – с жаром уговаривал он меня, – я буду охранять тебя, как мои предки когда-то охраняли Потрясателя Вселенной. Если хочешь, я возьму с собой весь свой десяток.

«Гм, а ведь Дарсен прав, – подумал я, – только охранять калмыкам следует не одного меня, а всех членов нашего посольства». Солдаты и унтер-офицеры из гвардейских полков, которые сопровождали вице-канцлера Воронцова и его людей, были людьми храбрыми и честными, но совершенно не подготовленными для отражения нападения наемных убийц из «Секретов короля». Их легко можно было обмануть, втянуть в карточную игру или напоить дармовым вином. К тому же они часто пренебрегали прописанными в уставах правилами несения караульной службы. Порой они просто оставляли свой пост и отправлялись спать.

А вот калмыки будут охранять наше посольство, что называется, не смыкая глаз. Они скорее умрут, чем покинут свой пост или обратятся в бегство, пусть даже если на них нападет сотня злодеев. Наверное, стоило поговорить о предложении Дарсена с господином вице-канцлером и с Александром Ивановичем Шуваловым.

Узнав, где расположился на постой зайсанг и его люди, я отправил с посыльным записку графу, сообщив ему о том, что люди, о которых он мне говорил, найдены. Ну, а с командирами, которым подчинялись калмыки, все дела уладит брат нашего «Великого инквизитора», генерал-фельдцейхмейстер Петр Иванович Шувалов.

30 апреля 1756 года. Остенде, Австрийские Нидерланды. Шарль-Франсуа де Брольи, маркиз де Рюффек, в бегах. Или пока еще нет

Из дома на Рыночной площади был хорошо виден собор Святого Петра – приземистое здание без особых украшений, с невысокой квадратной колокольней. Мне рассказали, что раньше там была прекрасная готическая церквушка, но она сгорела в самом начале века. В то время главным портом тогда еще Испанских Нидерландов был Антверпен, и денег у Остенде было мало, тем более во время войны. Поэтому то, что здесь построили, было лишено всяких изысков[46].

Потом голландцы в очередной раз заблокировали устье Шельды – реки, на которой находились оба главных порта Испанских, а ныне Австрийских Нидерландов – Антверпен и Гент. Именно тогда небольшая крепость Остенде превратилась в главную гавань этой территории, а район порта, находившегося за бастионами семнадцатого века, вскоре стал чуть ли не больше, чем остальная часть города.

Но я прибыл в Остенде не для того, чтобы наслаждаться его сомнительными красотами. Тем более что погода была отвратительной – сыро, промозгло, а с моря все время дул пронизывающий до костей холодный ветер. Зато этот город находится примерно в десяти лье от Дюнкерка и менее чем в двадцати от Кале – городов, в один из которых в скором времени прибудет русская делегация.

Почему именно туда? А потому, что дорога через австрийскую территорию им заказана, а уж тем более путь через Лотарингию. Можно, конечно, обойти Лотарингию к югу, через целую череду мелких немецких княжеств, юг Эльзаса, и Бельфор. Но этот путь медленный и малоприятный. Намного проще пройти по морю через Копенгаген и датские проливы – в Кале или Дюнкерк. И, если учесть близость Кале к Англии, которая совсем не заинтересована в прибытии русской делегации в Реймс, то вероятной целью их путешествия будет именно Дюнкерк.

Но для меня, после покушения на нового Луи, а также Жанну Пуассон – самозваную герцогиню де Помпадур, находиться на территории моей любимой Франции было небезопасно. Зато, если на русскую делегацию нападут к югу от Дюнкерка – или от Кале, – то никто и не подумает, что это моих рук дело. Тем более что на сей раз непосредственные исполнители ничего не знают о моем существовании.

Эх, если бы не эти проклятые русские схизматики, то я бы жил в Варшаве и поныне, наслаждаясь окружавшей меня роскошью, а не мерз в этой холодной и негостеприимной деревне. И не вспоминал бы, как я сюда попал.

Сначала все было просто. В королевской конюшне у меня был свой человек, который за неплохие деньги – выданные теми самыми британскими гинеями, полученными от принца – согласился чуть подрезать напильником подпругу на седле его величества, так некстати для собственного здоровья полюбившего русских. Сделано это было филигранно – никто и не заподозрил бы, что смерть короля – на нашей совести. Внешне все выглядело так, словно подпруга перетерлась естественным путем, и во время бешеной скачки по лесу не выдержала и лопнула. Тот же, кто все это сделал, вскоре умер от болезни, которую наши врачи еще не научились лечить.

Но, увы, новый король отказался менять курс в отношении Акадии и русских. И тут я совершил большую ошибку – поручил организовать покушение на нового Людовика этому бездельнику Коморовскому, который приезжал в Лотарингию якобы для того, чтобы навестить своего дядю, состоявшего при дворе у герцога Станислава. В тот момент я уже находился в Саарбрюккене по ту сторону границы, но, узнав, что он в Люневиле, на свою голову встретился с ним в Тионвилле. Уже тогда я решил, что лучше, если я не буду иметь никакого отношения к организации покушения на нового короля. Все убитые, ежели таковые будут, окажутся поляками, а раненых мы сумеем спрятать.

Когда я узнал, что покушение провалено, а Коморовский захвачен живым, то понял, что он молчать не будет. Конти же меня попросту сдаст, чтобы спасти свою шкуру. А я, какие бы у меня ни были недостатки – их и в самом деле предостаточно, – не предатель и не буду валить все на принца. И он это знает. Я также понял, что смогу выжить, либо подавшись в бега, например, в североамериканские колонии Англии, либо если я сделаю что-нибудь эдакое, что в корне изменит ситуацию.

И тут у меня возникла мысль – а почему бы не организовать нападение на русскую делегацию? Главное, чтобы был убит вице-канцлер Воронцов, имевший репутацию франкофила. Но при этом все должно выглядеть так, чтобы улики ни в коем случае не указывали на Францию. Более того, и этим исполнителям я заплачу выданными мне принцем гинеями. Ведь ясно, как день, что и англичане хотят, чтобы примирения между Францией и Россией не произошло. Так что, если русская делегация исчезнет, да еще и в непосредственной близости к Англии, то подумают в первую очередь на островитян, которые всегда были мастерами в подобных грязных играх.

Организацию покушения на русских я на сей раз поручил двум полякам, давно работавшим на меня. Сами они в нем участвовать не будут – сразу после того, как исполнители отбудут на задание, эта парочка поскорее отъедет в родную Польшу. Впрочем, и исполнители сплошь поляки, плюс по одному местному наемнику в каждой группе. Этих, кстати, прикончат сразу же после убийства русских.

Осталось понять, где именно можно будет организовать это покушение. Ведь убить нужно было бы не одного человека, а нескольких. Причем так, чтобы об этом не сразу стало известно. А потом – пойди пойми, кто эти люди и кто их убил. Никто не докажет, что русская делегация вообще существовала. Потому-то нужно было найти глухое место на каждой из дорог – ведь, хотя было наиболее вероятно, что русские придут в Дюнкерк, все же нельзя было сбрасывать со счетов и Кале. Впрочем, русские могут и отправиться из Дюнкерка в Кале по суше – дорога из Кале на юго-восток, по которой в конце концов можно добраться в Реймс, намного лучше, чем из Дюнкерка. Но вероятность этого достаточно мала – это был крюк, пусть и небольшой.

Так что одну засаду было решено устроить к югу от Дюнкерка между городками Берг и Ворму – именно там проходит дорога на Лилль, который находится на пути в Реймс, и где дорога лежит через дремучие леса. Из Кале же я предложил участок дороги к северу от Сент-Омера. Сами организаторы будут находиться в портовых городах, дабы сразу после прибытия русских оповестить об этом исполнителей, после чего они вернутся в Польшу – как именно, они мне не сказали, да и мне, если сказать честно, это было совсем неинтересно. Главное, чтобы они никому не попались в руки. А исполнители будут находиться в полной уверенности, что их заказчики сидят в Англии.

Сам же я пока что решил остаться в Остенде на случай, если от меня что-либо понадобится – или если русские, паче чаяния, прибудут в Остенде или Антверпен, где у меня тоже был человек. Так что пока что оставалось только ждать. А что-что – это я умел.

1 мая 1756 года. Франция. Париж, особняк Луи де Ноай, герцога д’Айена. Шарль-Пьер Брюлар, 6-й маркиз де Жанлис

– Рад вас видеть, мсье маркиз, – ласково улыбнулся мне герцог, жестом предлагая присесть в кресло-бержер с низкими подлокотниками, наполненное подушками. В таком кресле любила сидеть королевская фаворитка, и потому мебель подобного стиля стали называть «а-ля Помпадур». – Как ваше здоровье?

– Благодарю вас, мсье герцог, – чуть поклонился я, лихорадочно соображая, зачем этот могущественный человек пригласил меня к себе. Ходили слухи, что он был замешан в «Секрете короля», той самой службе, которую новый король собирается распустить. Об этом его величество сообщил мне и своей небольшой свите, в которой я имею честь состоять.

В прошлом году мой отец, пятый маркиз де Жанлис, скоропостижно скончался, и я унаследовал как его титул, так и имение в одноименном селении в Бургундии, на Золотом берегу. Тогда я пришел к дофину и попросил его разрешить мне вернуться в родные места, на что тот, немного подумав, ответил:

– Маркиз, это ваше право, и я не собираюсь его оспаривать. Но я был бы счастлив, если бы вы согласились на какое-то время остаться со мной – я очень дорожу вашим обществом и вашими советами. Надеюсь, что в вашем имении за всеми делами надзирает хороший управляющий, который продолжит исправно выполнять свои обязанности, так же, как он это делал при жизни вашего уважаемого батюшки.

– Вы правы, Жан действительно хорошо ведет хозяйство, и моему покойному отцу очень редко приходилось принимать какие-либо самостоятельные решения. Дела в нашем имении шли отлично, а крестьяне были довольны тем, что их не обременяли непосильными поборами. Кстати, вина с наших виноградников высоко ценятся не только на Золотом берегу, но и по всей Бургундии.

– Я помню, маркиз, вы мне как-то раз привозили несколько бутылок вашего чудесного вина, – кивнул дофин. – Ну что, вы останетесь в Париже?

– Останусь, если я вам действительно так нужен.

– Очень нужны, мой друг, поверьте мне. У меня не так много настоящих друзей, которым я могу доверять, как самому себе.

Я, конечно, согласился тогда остаться, хотя на душе у меня было тяжело – это я про доверие. Когда я впервые приехал в Париж и был принят в свиту дофина (чему очень помогло рекомендательное письмо моего отца), я познакомился с неким поляком, которого звали Игнас Квасневски – попробуй, выговори эту фамилию. И тот предложил мне сыграть с ним в карточную игру ок[47].

Я ему ответил, что обещал покойной матери никогда не играть в азартные игры, на что тот, выслушав меня, лишь с улыбкой покачал головой:

– Полноте, шевалье, это всего лишь развлечение настоящих мужчин для того, чтобы скоротать время. А для вас это будет полезно – ведь в благородном обществе очень любят эту игру. Ну, давайте сыграем сначала без денег, и вы сами увидите, как это просто.

В тот день я не просто научился играть, но и, когда по предложению Игнаса мы все же решили сыграть на небольшие деньги («а то как-то не интересно»), я выиграл тридцать четыре экю – достаточно солидную сумму[48]. В конце вечера Квасневски лишь покачал головой и произнес с едва скрываемой завистью:

– Новичкам, конечно, везет, но вы, такое у меня сложилось впечатление, очень быстро постигли суть игры. Я бы, конечно, хотел отыграться. Но решать вам.

Я великодушно согласился, и через три дня мы вновь сели с ним за карточный стол. Я даже предложил ему поднять ставки. Дело дошло до того, что Квасневски не только проиграл все деньги, которые у него были в наличии, но и написал мне долговую расписку на недостающие пару сотен экю. На мои заверения о том, что я ему и без расписки полностью доверяю, он лишь сказал, что в приличном обществе так принято.

В следующие пару дней я потратил половину выигрыша, купив себе нового коня, седло, шпагу, плащ и даже шляпу. А потом мы вновь сели играть.

Как вы, наверное, уже догадались, я не только расстался со своим выигрышем (точнее, тем, что от него осталось), но и спустил все деньги из отцовского пенсиона, отдал только что купленные вещи, а затем еще и задолжал полторы тысячи экю. И каждый раз я исправно писал долговые расписки.

В конце вечера Квасневски поинтересовался:

– Ну и как вы собираетесь вернуть мне долг, мон шер?

– Я обязательно отыграюсь в следующий раз.

– А его не будет, этого следующего раза.

– Но у меня сейчас нет таких денег!

– Вы, конечно, можете отказаться платить – но это будет концом вашего пребывания при дворе дофина или вообще в Париже. Ведь расписки о том, что вы должны мне кругленькую сумму, у меня имеются.

– Я… Я и не думал об этом… Но я даже не знаю, где взять такие деньги. Если я расскажу об этом отцу, то он мне не даст даже су. А богатых друзей, которые поручились бы за меня и нашли бы такую сумму, у меня здесь нет.

– Есть еще один вариант, – усмехнулся Квасневски. – Причем я отдам вам те вещи, что я у вас выиграл, и, положим, добавлю двадцать экю сверх того.

– А что будет с долгом?

– Расписки ваши я передам одному человеку. И, если вы сможете с ним найти общий язык… О, не беспокойтесь, он дворянин, и человек небедный. Он может потребовать от вас оказать ему всего лишь несколько пустяшных услуг. Но вы должны сначала поклясться мне, что выполните любую его просьбу.

– Но… – я побледнел, вспомнив, как меня отец стращал рассказами о том, что в Париже немало содомитов, которые обманом укладывают в свои постели наивных юнцов из провинции.

– Поверьте мне, этот человек не заставит вас делать ничего, что противоречило бы учению нашей матери – святой церкви.

Так я и познакомился с герцогом д’Айеном. Должен сказать, что за эти годы он ни разу меня ни о чем не просил. Но время от времени он приглашал меня к себе на ужин – и за непринужденной беседой расспрашивал меня о моей службе. Конечно, может быть, я и выдал при этом некоторые секреты дофина, но о действительно серьезных вещах меня герцог не спрашивал. До сегодняшнего дня.

– Мсье маркиз, все знают, что его величество лечился в Креси-Куве после неудавшегося покушения, – поинтересовался д’Айен.

– Именно так, мсье герцог, – кивнул я. Мне было непонятно – что именно хочет от меня этот человек. Ведь то, о чем он меня спросил, знает каждая собака в Париже.

– То есть он теперь доверяет бывшей фаворитке своего отца и готов прислушиваться к ее советам?

– Так оно и есть, мсье герцог, – ответил я, обратив внимание на то, что д’Айен упорно не желает называть имя той, которая совсем недавно была верным другом и советчицей покойного короля.

– А почему она не отправилась вместе с ним в Париж?

– Она собиралась приехать несколько позже. А теперь его величество собирается послать к ней человека, чтобы она дождалась русского эскорта, так как не исключено вооруженное нападение и на нее.

– Вот, значит, как. А когда и кто должен будет передать ей письмо с этой информацией? – Лицо герцога вдруг стало похоже на морду волка, учуявшего свою добычу.

– Как правило, такие поручения выполняет шевалье Дюпон, – сказал я.

– А если шевалье не сможет это сделать?

– Тогда в Креси-Куве отправится кто-нибудь еще из ближнего круга. Впрочем, у его величества не так уж много доверенных лиц.

– Надеюсь, что он вам доверяет?

– Да, мсье герцог, несколько раз и мне приходилось отправляться с деликатными поручениями дофина – это когда его величество был еще наследником престола.

– Интересно, интересно… Скажите, а шевалье любит красное вино?

– Как и любой из нас, – я попытался не показать свое удивление неожиданным вопросом, явно не относящимся к теме нашего сегодняшнего разговора.

– Надо незаметно подсыпать щепотку вот этого порошка в бокал этого вашего шевалье, как там его, Дюваля?

– Дюпона, – уныло пробормотал я.

Герцог достал из кармана своего камзола маленький пузырек из темного стекла.

– Не бойтесь, это его не убьет – у него просто начнется сильное недомогание, и он не сможет отправиться в Креси-Куве. Тогда вы предложите свою кандидатуру в качестве королевского гонца. Скорее всего, письмо к хозяйке Креси-Куве вам передадут перед отъездом. Но незадолго до того, как вы тронетесь в путь, вы зайдете – нет, не ко мне, а в трактир «Золотой осел» в пригороде Сент-Оноре – он находится после одноименных ворот. Патрону вы скажете, что вас ждут в отдельном кабинете на первом этаже[49]. Там вы и получите дальнейшие инструкции.

– Но зачем?

– Мои люди несколько подкорректируют содержание письма.

– Но его величество наверняка запечатает послание.

– Мои люди умеют снимать печать, да так, что никто не заметит, когда письмо будет вновь запечатано.

– И что же там будет написано? – предложение герцога мне явно не нравилось, но у меня не хватило духу сразу от него отказаться.

– Там будет говориться, что вы сопроводите герцогиню в Париж по просьбе его величества. И когда герцогиня спросит вас на словах, почему возникла такая спешка – а она это обязательно спросит, – ответите, что это случилось из-за полученных от секретных агентов сведений, в которых сообщалось, что на герцогиню готовится покушение в Креси-Куве.

– Вот, значит, как. Но зачем вам все это нужно? – напрямую спросил я.

– Я очень уважаю герцогиню, мсье маркиз. И я не собираюсь причинять ей никакого вреда. Вот только советы, которые она дает новому королю, вредны и опасны. И именно поэтому мы хотим ее изолировать на время коронации – пока не разъедутся все делегации из Реймса. И тогда мы ее освободим – причем она будет уверена, что побывала в плену у бандитов.

– Но если я смогу уйти, то мне не поверят ни его величество, ни герцогиня…

– Вас тоже возьмут в плен, но потом отпустят, чтобы вы явились к королю и озвучили сумму, которые похитители якобы запросили за освобождение герцогини. Если эти деньги вам передадут, то вы их отдадите мне в счет погашения этого самого долга. А то, что от них останется, вы возьмете себе. Если же нет, то я все равно прощу ваш долг и отдам вам все ваши расписки. Но это произойдет не раньше того момента, когда все закончится благополучно и герцогиня окажется на свободе.

– Понятно… Но я снова спрошу у вас – зачем вам все это? – я пожал плечами.

– Мы считаем, что новый король совершает целый ряд серьезных ошибок, и хотим вернуть его на путь истинный. Но давайте поговорим о деталях. В «Золотом осле» к вам присоединятся двое гвардейцев – якобы для того, чтобы обеспечить охрану герцогини.

– Но…

– Позвольте мне отдать вам одну из ваших расписок уже сейчас. Так сказать, авансом. Это если вы возьметесь сделать то, о чем я вас прошу.

– Хорошо, я согласен.

Глава 11. Приключения на суше и на море

1 мая 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Слобода лейб-гвардии Преображенского полка. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов, пока еще не интендант

Я с любопытством рассматривал лук – оружие калмыков. Тетива у него была спущена, и он выглядел не совсем обычно – рога его направлены были не назад, а вперед, в обратную от стрелка сторону.

Сам же лук был длиной примерно два аршина[50]. Он был изготовлен из дерева.

– А что за дерево вы берете для лука? – спросил я у Дарсена, взвесив на руке грозное оружие кочевников.

Зайсанг хитро улыбнулся.

– Тут, господин поручик, не все так просто. Не каждое дерево в лесу годится для настоящего боевого лука. Много времени надо, чтобы найти подходящее для этого дерево. Оно должно расти на опушке леса. На дерево, из которого будет изготовлен лук, должно целый день светить солнце. Лишь тогда оно хорошо пропитается живыми соками и будет верно служить воину. Лучше всего для изготовления лука подходит сосна или ель – из них делается внутренняя часть лука, а также береза – из нее выстругивают дощечки и ставят на внешнюю сторону. Мастер изгибает готовые планки в специальной форме, а чтобы рога лука смотрели туда, куда нужно, дерево хорошенько просушивают и пропитывают смолой. Потом выструганные планки подгоняют друг к другу и склеивают клеем, вываренным из рыбьих костей. Концы лука вырезают из черемухи и вставляют между верхней и нижней планками. Сверху собранный лук оклеивают проваренными на медленном огне тонкими полосками бересты. На один хороший лук может пойти кора с пяти берез.

– А из чего делают тетиву? – спросил я, внимательно осмотрев лук зайсанга. – Небось, для нее вы берете воловьи жилы?

– Самую лучшую тетиву следует делать из шелковых нитей. Хорошая тетива получается из «кишечной струны» – особым способом обработанных кишок скотины. Но такая тетива годится лишь для теплой и сухой погоды – от сырости она вытягивается, и стрела летит недалеко.

– А из чего сделана тетива твоего лука? – спросил я.

– Ее я сделал из шкуры молодого тощего верблюда.

– Тощего? – удивился я. – А другая шкура для этого не подойдет?

– Нет, только из такой шкуры может получиться тетива лука, из которого можно стрелять в любую погоду, даже под дождем.

– Наверное, ее надо выделывать особым образом?

– Да, для начала ее следует замочить в холодной воде, потом из спинной части, где кожа толще и прочнее, нарезать полоски немного шире будущей тетивы. Эти полоски развешивают в темном помещении, куда не попадает свежий воздух. На концах полосок я сделал дырочки, в которые вставил деревянные палочки. С помощью этих палочек я осторожно вытягивал и скручивал будущую тетиву, проглаживая ее шероховатым камнем. Все это я делал до тех пор, пока полоска кожи не переставала вытягиваться и скручиваться, становясь ровной и круглой. Для того, чтобы тетива не вытягивалась в холодную или сырую погоду, а в жаркую и сухую, наоборот, не ссыхалась, я несколько раз размачивал ее и тянул, осторожно обтачивая мягким камнем. Ну, а потом пропитывал ее смесью жира и желтого воска, после чего тетива уже не боялась ни холода, ни жары.

– Да, непростое это дело – сделать лук, – сказал я, с уважением поглядывая на тетиву, которую Дарсен достал из кожаной сумочки, висевшей у него на боку. – А стрелять из него, наверное, тоже может не каждый.

– Если ты родился в степи под вечным синим небом и начал ездить верхом на коне раньше, чем ходить, то и с луком научишься управляться, как подобает это делать настоящему воину, – улыбнулся зайсанг. – Помню, как отец учил меня стрельбе. Он заставлял меня натягивать лук до уха, и удерживать тетиву до тех пор, пока я не сделаю тридцать вдохов и выдохов.

– Вот, посмотри, – он уперся нижним концом своего лука в ступню левой ноги, а левой рукой потянул лук к себе. Правой же рукой он согнул верхний конец лука и большим и указательным пальцем ловко накинул тетиву. Левое колено его послужило упором для нижнего конца лука.

– Показать тебе, как стреляют калмыцкие воины? – спросил он, ласково поглаживая изогнутый, подобно лебединой шее, лук.

– Да где ж тут покажешь-то, – пожал я плечами. – В слободе полно народу, не ровен час, если твоя стрела случайно попадет в кого-нибудь. Вот поедем с посольством, и тогда ты настреляешься вволю.

– Тимофей сказал мне, что мы отправимся в дорогу на корабле, – вздохнул Дарсен. – Там тоже не во что стрелять. А чаек, как сказали мне ваши матросы, убивать нельзя. Чайки – души погибших в море моряков.

– Боюсь, что нам придется иметь дело не только с чайками, – я пристально посмотрел в глаза зайсанга. – У нас немало врагов, которые постараются напасть на нас при первой же возможности. Вот тогда нам и понадобятся ваши меткие луки.

– Господин поручик, – Дарсен отставил лук в сторону и приложил руку к сердцу. – Клянусь, что никто из моих людей не струсит и будет защищать графа Воронцова и его людей, как собственный улус. Можете положиться на нас…

4 мая 1756 года. Французское королевство. Креси-Куве. Жанна-Антуанетта Пуассон, герцогиня де Помпадур

– Как вы похожи на своего отца! – не смогла не воскликнуть я, когда мне представили Шарля Алексиса Пьера Брюлара.

– А вы разве с ним были знакомы, мадам герцогиня? – удивился молодой человек.

Эх, а ведь я когда-то и в самом деле была немного влюблена в Шарля Брюлара-старшего. Чисто платонически, конечно – с тех пор, как я стала метрессой его величества Луи XV, я ни разу ему не изменила. Но до сих пор я помню старшего Брюлара, маркиза де Жанлис, который какое-то время состоял при дворе короля. Помню я и облегчение, мною испытанное, когда он удалился в свое имение где-то в Бургундии, и мне не приходилось больше краснеть при виде его. Но я не стала посвящать в воспоминания моей молодости его сына и лишь уклончиво сказала:

– Да, конечно, мой мальчик, только это было очень-очень давно. Ну что ж, проходите в гостиную, шевалье.

– Увы, уже маркиз. Я недавно унаследовал отцовский титул и его имение.

– Царствие небесное вашему отцу, – перекрестилась я, и мы прошли в Голубую гостиную, в которой я любила принимать визитеров. С Брюларом прошли и двое его спутников, которых мне представили как шевалье де Монфора и шевалье де Ру. Одеты они были в униформу двух гвардейских полков и были похожи друг на друга, как две горошины в одном стручке.

Я обратила внимание, что Брюлар сторонился своих товарищей, а они уж очень его опекали. Но, подумала я, вероятно, его впервые послали с подобным заданием, и именно поэтому он прибыл с людьми постарше и поопытней. Хотя мне лично его спутники не слишком понравились. Было в них что-то, что вызывало настороженность и даже опасение.

Маркиз вручил мне конверт, и я велела слугам принести вина и сыра, а сама удалилась в небольшой приватный кабинет, примыкавший к гостиной. Здесь я распечатала послание, обратив внимание, что запечатано оно было королевской печатью, а на первом листе, как и было ранее оговорено с его величеством, имелся рисунок из трех лилий, размещенных по диагонали. Так что можно было считать, что письмо, скорее всего, подлинное. Хотя мне почему-то показалось, что, возможно, второй лист был из менее плотной бумаги, чем первый, но я не придала этому особого значения.

Написано оно было почерком, очень похожим на образец почерка его величества – он мне написал благодарственное письмо, и я его хранила именно для того, чтобы быть уверенным, что то, что я получила бы в будущем, исходит именно от него. А текст гласил, что, по его сведениям, на меня готовилось покушение в Креси-Куве, и что было бы желательно перебраться в Париж – и что маркиз де Жанлис и посланные вместе с ним люди станут моим эскортом.

«Понятно, для чего он послал эту парочку, – подумала я. – Эх, как бы я была рада, если бы вместо них меня сопровождали бы русские – или хотя бы старший лейтенант Аластер Фрейзер. Но что поделаешь…»

Ехать мы договорились утром следующего дня. С собой я взяла двух служанок и кучера – в Париже у меня был полный штат слуг, и все, что нужно для жизни, и поэтому я предпочитала путешествовать налегке. По моей просьбе маркиз пересел в мою карету. К моему удивлению, он вел себя очень нервно – не смотрел мне в глаза, отвечал невпопад, и я наконец-то спросила его:

– Скажите, маркиз, что вас тревожит?

– Мадам герцогиня, простите меня! – неожиданно выпалил он. – Я…

Он не успел договорить, как неожиданно послышались выстрелы, и что-то тяжелое грузно шлепнулось на землю. Карета остановилась, дверь ее кто-то рывком открыл, и я увидела то ли де Монфора, то ли де Ру.

– Мадам герцогиня, и вы, мсье маркиз. Следуйте за нами.

Как молния, Мадлен, одна из моих служанок, выскочила из кареты, сбив брата-близнеца с ног, и куда-то помчалась. Кто-то что-то крикнул на языке, полном шипящих, и послышался топот ног еще одного человека. Другая моя служанка, Манон, заслонила меня своим телом – и была бесцеремонно вытянута из кареты, после чего другой шевалье схватил за руку уже меня и гаркнул:

– А ну, выходим!

Я сказала самым что ни на есть твердым голосом, хотя внутри меня все дрожало:

– Никуда я с вами не пойду.

– Пойдете как миленькая. А ну, живо!

Между нами втиснулся маркиз и попытался выхватить шпагу, но де Монфор (или, может быть, де Ру) ударил его кулаком по лицу – и мой защитник обмяк. Какие-то люди вытащили его за ноги из кареты, причем голова его ударилась о ее порог. Увидев такое, я со всем достоинством, которое смогла изобразить, спустилась на землю.

На земле лежало недвижное тело моего верного старого кучера Жана. Я бросилась к нему, но меня схватили двое незнакомых людей – кроме де Монфора и де Ру, там были еще четверо. Один из тех, кто меня схватил, ухмыльнулся и прогнусавил с сильным акцентом, который мне показался знакомым – так говорили поляки, приехавшие когда-то с королевой Марией Лещинской в Париж:

– Добро пожаловать, мадам герцогиня. Пройдите с нами.

– Пусть кто-нибудь осмотрит моего кучера.

– Подох он, мадам, – с гнусной усмешкой захохотал тот. – И, знаете, туда ему и дорога. Боюсь, что и вы последуете вслед за ним, если не подчинитесь нам.

– А что будет с маркизом?

– То же, что и с вами. Точнее, не совсем.

И он вновь захохотал, велев мне следовать за ним в глубь леса. Я пошла, ведомая двумя поляками, тогда как двое других тащили за ноги несчастного маркиза. Голова его при этом билась о каждую корягу на нашем пути. И наконец, мы оказались на лужайке туазах, наверное, в ста – ста пятидесяти[51] от дороги.

Там нас поджидали еще двое, один из которых, одетый в нарядный камзол усач, насмешливо посмотрел на меня:

– Ну что ж, мадам герцогиня, давненько мы с вами не виделись.

Я оторопела от неожиданности. Это был Игнас Квасневски – поляк, приехавший в Париж в свите ее величества королевы Марии Лещинской, позднее уличенный в шулерстве и отлученный от двора, но почему-то так и не вернувшийся в Польшу. Ходили, впрочем, слухи, что он был как-то связан с «Секретом короля». «Похоже, – решила я, – что это были не просто слухи».

Я ничего не сказала, бросив на него взгляд, как мне показалось, полный презрения. А он продолжил:

– А почему же вы не спрашиваете, что с вами будет? Ну ладно, скажу вам сразу, чтобы вы зря не мучили себя предположениями, – молитесь, потому как пришел ваш последний час. Ваш и вот этого придурка, – и он показал на несчастного маркиза.

– Но… его-то за что?

– А за то, чтобы он ничего никому не рассказал. Впрочем, именно он вас и подставил – в счет карточного долга. Который, – и он снова заливисто захохотал, – теперь придется выплатить его наследникам. Ведь расписки-то у герцога.

– Д‘Айена? – спросила я для проформы, хотя и так все было абсолютно ясно. А, главное, никто теперь не узнает о том, что сейчас должно произойти. Я лишь уточнила: – И, я так понимаю, наши трупы найдут – и никто не сообразит, кто именно нас убил.

– Почему же никто не сообразит? У нас есть пара вещиц, которые наши люди стащили у ваших любимых московитов. Их здесь и обнаружат. Все решат, что именно ваши друзья вас и убили. Тем более что к вам отправлен эскорт, состоящий из этих азиатов. Он прибудет не ранее завтрашнего дня, но информация о том, что в лесу найдены ваши трупы, дойдет до Креси-Куве уже сегодня вечером. Так что вашим друзьям не выкрутиться – они не докажут, что были еще в пути. Ну что, пора вас кончать, – усмехнулся он, потом сказал что-то по-польски.

Но кто-то возразил ему на том же языке. И он вновь повернулся ко мне все с той же гнусной улыбочкой:

– Знаете, герцогиня, мои люди мне напомнили, что я пообещал им разрешить поближе узнать, чем метресса короля отличается от обычной парижской шлюхи. Да и я, признаюсь, тоже не откажусь от этого удовольствия. Так что скажите спасибо – вы испытаете неземное наслаждение, пусть и в последний раз в жизни, зато сразу с несколькими настоящими польскими мужчинами.

Де Ру (или де Монфор?) попытался было что-то возразить, но Квасневски так посмотрел на него, что тот заткнулся.

Двое поляков начали срывать одежду с меня, еще двое – с бедной Манон. Я ухитрилась укусить одного из них за палец, и он наотмашь отвесил мне пощечину. Я стала истово молиться про себя – не за свою жизнь, я уже достаточно пожила на этом грешном свете, но за маркиза (да, он меня предал, но в последний момент показал себя как мужчина), за Манон и за русских. А особенно за того, кто мне стал столь дорог, хотя я ему ни словом об этом не обмолвилась – за лейтенанта Аластера Фрейзера.

5 мая 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Татарская слобода, неподалеку от Петропавловской крепости. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов, уже не желающий быть провиантмейстером

Сегодня я гость у моего нового друга Дарсена. Точнее – ГОСТЬ. Ведь для калмыков гость – это тот, кто послан им свыше, и должен быть от всей души накормлен и обихожен хозяином.

– Александр, – сказал мне Дарсен, – у нас есть такая пословица: «Хотын сяннь куунд ег»[52]. Только ты извини, если наша еда и питьё может быть тебе не по вкусу. Но ведь ты сам попросил меня рассказать о том, что ест и пьет мой народ у себя дома.

Все обстояло именно так. Вчера мы засиделись у меня в гостях, где я постарался попотчевать Дарсена тем, что ем сам. Возможно, что не все ему понравилось, ведь в еде я скромен и не люблю разные разносолы. Как водится, мы выпили по чарке домашней настойки, присланной моей матушкой. И потому наш разговор был свободный, мы рассказывали друг другу о своей жизни, о том, как мы проводим досуг и чем занимаемся.

Дарсен с уважением посмотрел на книги, стоявшие у меня на полке. Еще большее его уважение вызвало то, что я пишу стихи. Конечно, мне далеко до таких пиитов, как Сумароков, Ломоносов или Херасков. Но искусство стихосложения меня привлекало не меньше, чем военное искусство.

Мой калмыцкий гость стихи не писал. Но он знал наизусть сказания о деяниях героев своего народа, которые именовались «Джангар». В них рассказывалось о стране великанов Бумба, лежащей на берегу океана Ерген Шартыг. Правил этой чудесной страной богатырь Джангар.

Нечто подобное я слышал от солдат – ингерманландцев, которые на своем языке рассказывали о кузнеце Ильмаринене и чародее-певце Вяйнямёйнене. А в детстве я с замиранием сердца слушал былины о подвигах наших русских богатырей – Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича. И о лихом новгородском воине Василии Буслаеве, который ничего на свете не боялся, из-за чего и сложил свою буйную головушку на Святой Земле.

Наговорившись с Дарсеном до вечера, я пообещал ему на следующий день нанести ответный визит. Жил мой новый знакомый в Татарской слободе, расположенной в полуверсте от Петропавловской крепости. Именно туда я и отправился ближе к полудню вместе с присланным зайсангом воином.

Перво-наперво Дарсен угостил меня калмыцким чаем, заваренным особым образом. Чай у степняков именуют «джомба», и приготовляют его из зеленого чая, спрессованного в нечто похожее на кирпичи. Его разламывают на мелкие кусочки и засыпают в котел с нагретой водой. Потом все доводят до кипения, щедро заливают заварку кобыльим молоком и все получившееся солят. Кроме соли, в калмыцкий чай добавляют мускатный орех, растолченный в сливочном масле, немного бараньего жира, бросают туда же лист лавра и гвоздику. Все это хорошенько перемешивают, процеживают и разливают по чашам-пиалам.

Дарсен преподнес мне свежезаваренный чай, держа пиалу обеими руками и прижимая ее к груди. Как мне потом пояснили, калмыки таким образом оказывают гостю особое уважение и сердечное к нему расположение.

Я отхлебнул поданный мне напиток. Мне он понравился. Вкус был для меня не совсем привычный, но он хорошо освежал и утолял жажду. Я поделился своими впечатлениями с Дарсеном, и он, широко улыбаясь, сказал, что чай, который пьет его народ, не только доставляет людям удовольствие, но и служит лекарством от многих болезней.

– Александр, поверь мне, у нас считают, что если ты с утра выпил пиалу с чаем, то все твои желания исполнятся, а дела пойдут на лад.

Я кивнул ему и стал ждать, чего еще поднесут мне слуги гостеприимного хозяина. А они тем временем готовили еще одно знаменитое калмыцкое блюдо – суп-дотур, приготовленный из бараньих потрохов с добавлением бараньей же крови, молока и сала. Едят его со сметаной и лепешками.

Но больше всего мне понравилось другое блюдо, которое калмыки называют бёреги – что-то вроде наших пельменей. Мне преподнесли тарелку этих самых бёрегов, обильно политых топленым маслом.

Словом, Дарсен угостил меня на славу. Мне даже не хотелось вставать из-за стола – настолько я был сыт. Но нам надо было поговорить с ним и о насущных делах. Ведь скоро мы выступаем в поход. Вполне вероятно, что он будет опасен. Потому готовиться к нему надо тщательно, чтобы назад, в Россию, вернулись все участники нашего посольства.

Зайсанг внимательно меня выслушал и пообещал, что его воины возьмут с собой лучшее оружие, которым они владели в совершенстве. Жаль только, что нельзя отправиться в поход на лошадях. Но тут уже ничего не поделаешь – для перевозки верных спутников степняка наши военные корабли совсем не приспособлены. Впрочем, после высадки на берег можно будет купить у местных жителей приличных коней. Дарсен уверил меня, что у него найдутся для этого деньги.

– Александр, мы что-нибудь обязательно придумаем, – уверил он меня. – В конце концов, мои воины могут нести охрану людей графа Воронцова и пешими. Они у нас обучены всему, что нужно знать воинам. Многие из них успели повоевать, и их трудно напугать свистом сабель над головой и грохотом выстрелов.

Я поверил сказанному Дарсеном. Правда, убедиться в правоте его слов можно будет лишь во время похода. А подготовка к нему подходила к концу – мы со дня на день должны были отправиться в путь.

5 мая 1756 года. Французское королевство. Недалеко от Креси-Куве. Старший лейтенант Аластер Фрейзер, мститель

Раздался женский визг, и я, переглянувшись со своими парнями, махнул рукой. Мы пришпорили коней. За поворотом дороги открылось отвратительное зрелище – какой-то подонок тащил девушку за волосы в кусты. Увидев нас, он что-то заорал по-французски, но со странным акцентом; вообще-то я уже не так плохо понимаю этот язык, но сейчас я ни слова не разобрал. Сержант Дегль перевел:

– Кричит, что это беглая служанка, и чтобы мы не вмешивались в дела господина и его рабыни.

Но девушка кричала: «Au secours!», и даже я разобрал, что она зовет на помощь! Да и не было уже во Франции ни рабов, ни крепостных[53]. Поэтому я закричал на своем ломаном французском:

– Немедленно отпусти ее!

Тот, продолжая держать девушку левой рукой, правой выхватил из-за пояса нож:

– Еще шаг, и я зарежу и ее, и тебя!

Это я понял даже без перевода. Ну что ж… Зря, что ли, я учился пользоваться арканом. Бросок, рывок – и грубиян, на шее которого затянулась ременная петля, мешком повалился на землю. Я соскочил с коня:

– Мадемуазель, с вами все в порядке?

– Там… моя госпожа… И маркиз! На них напали его дружки!

Это, конечно, не слишком вежливо, но я пнул злодея, лежащего на земле, носком сапога по причинному месту. Тот взвыл от боли, а я вежливо спросил у него:

– Где?

– Kurwa! – заорал тот в ответ.

Я ударил его еще раз туда же, на этот раз посильнее. Издав вой, которому позавидовал бы и койот, бандит скрючился, потом его вырвало. Он затих (я подумал, что, наверное, перестарался и он подох). Но он оказался живучим. Повизгивая, как побитая собака, несостоявшийся насильник кряхтя сел и указал рукой куда-то в сторону леса:

– Там… дальше… карета… от нее в лес.

«Эх, – подумал я, – будь я там чуть пораньше…»

А началось все вчера. Одна из служанок подошла ко мне, поклонилась и сообщила:

– Мсье лейтенант, мне для вас вчера передали вот это, но вас тогда не оказалось на месте. Я про это совсем забыла и только сейчас вспомнила.

И протянула мне свернутую записку. Развернув ее, я увидел лишь одно предложение, написанное, впрочем, красивым почерком:

«Герцогиню Помпадур собираются похитить».

Подписи не было, я поначалу решил, что это, возможно, чья-то глупая шутка. Но еще раз перечитав записку, я подумал, что стоит подстраховаться. Взяв с собой трех человек – Терио, Дегля и Марсо – и прихватив заводных коней, мы поскакали по направлению в Креси-Куве. Скакали мы всю ночь – понятно, не так быстро, как днем – и вот, похоже, все же чуть-чуть, но опоздали.

Времени валандаться с ублюдком не было, и я дал знак Марсо – тот спешился и перерезал глотку мерзавцу, который, сидя на земле, держался за промежность и жалобно скулил. Сам же я помчался дальше.

И, действительно, за поворотом, метрах в трехстах от нас, стояла карета с графскими гербами на дверцах, а рядом с ней лежало тело человека постарше – вероятно, кучера. Если бы у меня была хоть минута, я остановился бы и посмотрел, жив он или мертв. Но времени у меня как раз и не было. Я бросился в лес, благо следы прошедших по влажной от недавнего дождя земле людей были хорошо заметны. Ну, не имелось у них навыка быстрого перемещения по лесу, тем более ходить так, чтобы не оставлять при этом следов.

Вскоре до меня донесся мужской вопль. Держа наготове оружие, я соскочил с коня и побежал в ту сторону, откуда раздался крик. На опушке леса я остановился. На зеленой полянке я увидел безобразную сцену. Две почти полностью обнаженные женщины – в одной из них я узнал герцогиню, в другой ее любимую служанку Манон – лежали на земле. Каждую держали двое подонков, а перед герцогиней снимал штаны еще один. Шестой же, со спущенными портками и кровью на причинном месте, с остервенением бил служанку кулаком по лицу. В стороне лежал маркиз де Жанлис – похоже, он был без сознания, с окровавленной головой – а еще двое, одетые в гвардейскую униформу, безучастно стояли рядом с весьма понурым видом.

У меня к седлу были приторочены две «фридолиновки» – так мы называли винтовки, изготовленные в мастерской Кинцера. Одним выстрелом я снес голову тому, кто пристраивался к герцогине, вторым – второму насильнику, которому Манон, как я понял, прокусила насквозь мужские причиндалы. Впрочем, пусть еще спасибо скажет – мне бы лично не очень хотелось жить с подобным увечьем…

Загрохотали «фридолиновки» Дегля и Терио. Оба злодея, державшие герцогиню, рухнули на землю. Другие двое, а также та самая пара гвардейцев, вскочили, подняли руки и дружно заголосили:

– On se rend!

Даже я уже знал, что это означает – «мы сдаемся!» Ну что ж… Мы с Терио выскочили на поляну с «фридолиновками» наперевес – свою я еще не успел перезарядить, но откуда им это было знать? А у Терио и Дегля вторые винтовки были готовы к бою. Дегль остался нас прикрывать.

Еще один из державших Манон вдруг вскочил и побежал, но пуля из ружья Дегля догнала его. Остальные, поняв, что с ними шутить не собираются, покорно опустились на колени. Мои люди принялись их вязать, а я сорвал плащи с обоих гвардейцев и бросил их герцогине и Манон, стараясь не смотреть на их прекрасные обнаженные тела – все-таки покойная мать, а потом и мой приемный отец меня хорошо воспитали. Герцогиня неожиданно обняла меня с одной стороны, а Манон с другой, и обе зарыдали. Я лишь смущенно сказал:

– Полно, мадам герцогиня, и ты, Манон. Все, я надеюсь, благополучно закончилось. Давайте побыстрее вернемся в ваше поместье.

Гвардейцев я заставил нести маркиза, а обе дамы – укутанные в гвардейские плащи, которыми они прикрывали свои прелести – ехали верхом, герцогиня на моем коне, Манон на кобыле Дегля; заводные лошади остались с Марсо. Когда мы прибыли к карете, то увидели, что наш товарищ времени зря не терял – все лошади были на месте, служанка стояла рядом, всхлипывая и вздрагивая всем телом, а Марсо, нагнувшись, хлопотал над кучером:

– Жив он. Получил пулю в бок – к счастью, навылет, – а потом еще ударился головой, когда падал, потому и потерял сознание, – сообщил Марсо. – Ничего, будет жить. Рану я обработал. Карета, кстати, не пострадала.

Марсо забрался на козлы, и через полчаса мы уже были в Креси-Куве. Герцогиня дозволила мне осмотреть свое обнаженное тело – тут уж было не до политесов, – но, кроме нескольких синяков и ссадин, я ничего не нашел. А вот Манон и кучер нуждались в более длительном лечении.

Тем временем мои парни вдумчиво допросили всех троих пленных. Оказалось, что похитить герцогиню пытались поляки, из которых в живых остался лишь один по фамилии Войтыла. Задачей же обоих гвардейцев было передать герцогиню и маркиза этим самым полякам. Главным среди них – именно он первым собирался насиловать герцогиню – был некто Игнас Квасневски, а подчинялись как они, так и оба француза, «Секрету короля», а точнее, лично Луи Ноай, герцогу д‘Айену.

И наконец, я пошел к последнему из спасенных – Шарлю Брюлару, маркизу де Жанлис. Герцогиня мне успела рассказать, что он тоже участвовал в ее похищении, но, когда поляки напали на карету, маркиз пытался ее защитить. Так что я толком и не знал, как к нему относиться, как к преступнику или как к жертве. Когда я вошел в помещение, где он лежал на диване, первое, что спросил маркиз, было:

– Мсье лейтенант, скажите – вы получили мою записку?

– Получил, мсье маркиз. Значит, это вы пытались предупредить нас? Жаль только, что служанка передала ее лишь вчера.

– Слава богу, что все обошлось. А я… Я предатель – и нет мне никакого прощения!

– Как же вы дошли до жизни такой? Не могу поверить, что у вас есть что-то общее с этими мерзкими подонками, которые решили похитить и убить герцогиню и ее служанок!

– Карточный долг, мсье лейтенант. – По лицу маркиза было видно, что ему очень стыдно говорить об этом.

– Да, герцогиня мне рассказала. Этот Игнас Квасневски – известный в Париже шулер.

– Именно он передал расписки герцогу д‘Айену. Но мне было обещано, что ни один волос не упадет с головы герцогини, а тут… – маркиз застонал и закрыл лицо руками.

– Ладно, вашей судьбой мы займемся позже, – я попытался его успокоить, – но герцогиня просила передать вам, что она вас прощает. И знаете, что? Я тоже буду просить его величество, чтобы он вас помиловал. Ведь, если бы не вы, герцогиню бы изнасиловали и убили. А пока поправляйтесь побыстрее…

Ту ночь я вновь провел в одном из гостевых покоев Креси-Куве. И, несмотря на то что я не спал всю предыдущую ночь, мне не хотелось спать – у меня перед глазами стояло роскошное тело герцогини, которое, хоть я и не пытался смотреть, накрепко мне запомнилось – особенно если учесть, что я в нее уже давно был тайно влюблен.

Историческая справка

Калмыки в составе армии Российской империи

Калмыки – народ, известный в старину как ойраты, впервые упоминается под названием торгуты и дербеты еще в «Сокровенном сказании монголов», повествующем о становлении державы Потрясателя Вселенной, грозного Чингисхана.

В конце XVI – начале XVII века проживавшие в Джунгарии и соседних с ней регионах племена разделились: часть из них откочевала в район озера Кукунор (Западный Китай), часть осталась на месте и вошла в состав Джунгарского ханства. А еще несколько племен отправились на запад, где оказались в северо-восточных пределах Русского царства.

Произошло это примерно в середине XVI века. Калмыцкие тайши (старейшины племен и родов) охотно присягали русским царям («давали шерть»), впрочем, при удобном для себя случае так же легко они нарушали присягу. Однако, не располагая в Сибири достаточной вооруженной силой, русское правительство избегало обострения отношений с местными народами, кочевавшими вблизи русских владений или в их пределах.

В указных грамотах от 20 августа 1609 года правительство царя Василия Шуйского повелевает тарскому воеводе отправить к Далаю, Урлюку и другим тайшам служилых людей и привести калмыцких владетелей к шерти. Кочевникам был разрешен свободный торг в сибирских городах, а тайшей и их посланцев повелевалось беспрепятственно пропускать в Москву, обеспечивая кормом и подводами. Само же Калмыцкое ханство окончательно утратило свой суверенитет только после того, как в 1722 году хан Аюка обратился к царю Петру I с просьбой помочь ему передать власть младшему сыну Церен-Дондуку, сделав это в обход потомства скончавшегося к этому моменту старшего сына Чакдорджаба.

Российские самодержцы с самого начала использовали первоклассных воинов, коими были калмыки, в качестве иррегулярной конницы. Калмыцкая кавалерия принимала участие во многих войнах, которые вела Россия.

Во время Северной войны трехтысячный отряд калмыцкой конницы принял участие в Полтавской битве. В ходе войн с турками калмыки вместе с русскими войсками осаждали Азов (в 1672 году), а в 1711 году 20 тысяч калмыков тайши Аюки участвовали в Кубанской экспедиции Петра Апраксина. В 1735–1739 годах калмыцкий хан Дондука Омбу, действуя как самостоятельно, так и в составе корпуса фельдмаршала Петра Ласси, участвовал во взятии Азова и Темрюка, а также в походах на Крым.

Принимали участие калмыки в Русско-польской войне (1654–1667), в Русско-шведской войне (1741–1743), и в Семилетней войне (1756–1763). Калмыки участвовали в Персидском походе Петра I (1722–1723).

После упразднения Калмыцкого ханства в 1771 году его территория была включена в состав Астраханской губернии. Калмыки были разделены на восемь (позднее на девять) улусов. Управлялись они собственными тайшами. В 1800 году император Павел I восстановил Калмыцкое ханство, но через три года император Александр I снова упразднил его.

Иррегулярная калмыцкая кавалерия принимала участие в Русско-шведской войне 1788–1790 годов, в войне с французами в 1807 году и в Отечественной войне 1812 года. Калмыцкие формирования участвовали в Бородинском сражении и Заграничном походе Русской армии. После занятия французской столицы союзными войсками и отречения императора Наполеона I в 1814 году калмыки браво прогарцевали по улицам Парижа.

Чаще всего калмыцкую кавалерию командование русской армии использовало для набегов и разведпоисков. Все взрослые мужчины у калмыков считались воинами, и с детства их обучали владению холодным, а позднее и огнестрельным оружием.

Русский военный историк XIX века генерал Василий Потто так писал о калмыках: «…по внешнему виду они были загорелые брюнеты, сильные, малорослы, чрезвычайно быстры в движениях, увертливы, необычайно дальнозорки, при том способны несколько дней не слезать с седла, переносить жажду, подобно их лошадям, славящимся этим и теперь. Словом, они представляли идеал кавалериста, умеющего одинаково драться на коне и пешим, рубить саблей, резать ножом, стрелять из лука и ружья…»

Примечательно, что в Заграничном походе Русской армии 1813–1814 годов кавалеристы-французы предупреждали новобранцев – в стычки с «раскосыми азиатами в желтых шапках» не вступать и сразу отходить.

О первом массовом представлении о награждении Знаком отличия Военного ордена Св. Георгия Победоносца рядовых калмыков известно после разгрома ими нескольких эскадронов кирасиров 13 февраля 1814 года при местечке Сезан и мамелюков 15 февраля при городе Мо. Вражескую кавалерию калмыки атаковали в момент перестроения с нескольких направлений. Калмыцкой кавалерией был использован один из тактических приемов иррегулярной конницы для обхода противника – «крыло», когда всадники, обойдя врага с фланга, бьют по слабо защищенной части его войск.

Если же говорить о тактике ведения боя калмыцкой конницей в целом, то она атаковала противника, как правило, в рассыпном строю («нохой хэрэл»), клином («хошуун») или лавой («нуман жагсаал»). Излюбленным же их построением был «лук-ключ», когда центр армии отгибался назад, а фланги выдвигались в сторону противника. В ходе сражения один или оба вытянутых вперед крыла наносили мощный удар по флангам, заходя таким образом в тыл противника.

Довелось покомандовать калмыками и великому русскому полководцу Александру Васильевичу Суворову. В 1778 году тысяча калмыцких всадников пополнила войска Суворова в Крыму. В соответствии с Кучук-Кайнарджийским мирным договором 1777 года Крымское ханство получило независимость, которая являлась весьма условной. Избранный на престол хана Шагин-Гирей своими реформами вызвал недовольство мусульман. Обстановка на полуострове продолжала накаляться. Правительство России подтянуло сюда корпус во главе с Суворовым. Через три месяца его назначили командующим военными силами в Крыму.

В связи со сложившимся положением на юге в ноябре 1777 года астраханский губернатор Якобий вручил тайше Цеден-Дорджи ордер о выступлении калмыков в Крым в числе одной тысячи всадников под командой Эдерги. К весне 1778 года команда выступила в поход и вскоре присоединилась к корпусу Суворова. Калмыцкие партии использовались командованием на постах по наблюдению за побережьем, участвовали в переселении христианского населения из Крыма на материк.

Именно здесь калмыцкие воины почти из первых уст познакомились с суворовским «Наставлением о порядке службы пехоты, кавалерии и казаков», написанным великим полководцем в мае 1778 года. Оно учило солдат ведению операций в тяжелых условиях местности и обстановки.

Однако после присоединения Крыма к России было решено также присоединить и ногайцев, проживавших на северном побережье Черного моря. Переход власти в Крыму к русским вызвал недовольство у местных жителях – крымских татар и ногайцев. Впоследствии это противостояние переросло в вооруженные столкновения. Для подавления восставших на северное побережье Черного моря прибыл Суворов, возглавивший Кубанский корпус. В этой же экспедиции участвовали и калмыки. Отряд численностью около трех с половиной тысяч калмыков под руководством нойона Тюменя был направлен в помощь корпусу Суворова. В ноябре 1783 года отряд также принял участие и в военном походе совместно с дивизией генерала Антона де-Бальмена против ногайцев. Уже весной следующего года Турция окончательно признала присоединение к России Крыма и Кубанского края.

В составе казачьих частей калмыки приняли участие в Русско-шведской войне 1741–1743 годов. В боях в Финляндии отличился Чугуевский полк под командованием крещеного калмыка Авксентьева. В 1742 году сюда прибыл пятитысячный отряд атамана Краснощекова, в котором числилось 500 донских калмыков.

После заключения мира калмыки в составе донских казачьих отрядов неоднократно направлялись на службу в Прибалтику вплоть до конца 1740-х годов. В 1753 году было мобилизовано две тысячи ханских и 500 ставропольских калмыков для службы в Лифляндии.

С началом Семилетней войны калмыки вновь оказались на службе в русской армии. Кроме четырех тысяч ханских калмыков, в армию Апраксина были направлены Ставропольский калмыцкий (500 калмыков) и Чугуевский казачий (200 калмыков) полки.

С первых дней войны легкая конница, действуя в отрыве от основных сил, вела активную разведку и проводила диверсии, в ходе которых они рассеяли конные отряды противника. Население Восточной Пруссии, деморализованное слухами об «ужасных казаках и калмыках», покидало города. Калмыцкие отряды принимали участие во взятии Инстербурга (ныне город Черняховск Калининградской области) и Алленбурга (ныне поселок Дружба Калининградской области), и в сражении при Гросс-Егерсдорфе (1757 год).

Командующий русской армией фельдмаршал Степан Апраксин писал: «Я обойтись не могу об отменной храбрости сразившихся казаков, калмыков и гусар не донести». В воспоминаниях современников калмыцкая конница оценивалась довольно высоко. Например, канцлер Михаил Воронцов в «Письме путешественника из Риги», анализируя успехи и неудачи русской армии в Семилетней войне, отмечал: «Калмыки лучше всех из нерегулярных войск».

Глава 12. Попутного ветра, «Шлиссельбург»!

11 мая 1756 года. Балтийское море. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Профессор химии Михаил Васильевич Ломоносов

Палуба под моими ногами плавно покачивалась, ветер свистел в снастях, под форштевнем плескалась вода Балтийского моря. Мне вспомнилось детство, когда я на карбасе[54] своего отца выходил в море, доходя до Святого Носа[55] и Соловков. Эх, как давно это было…

Наш первоначальный план с заходом в Кёнигсберг и Штеттин отменили, когда кто-то вспомнил, что я в Пруссии разыскиваюсь за дезертирство – ведь меня, когда я возвращался домой с учебы в Германии, схватили вербовщики, чтобы насильно сделать гренадером его величества короля Пруссии. Эти ракалии оценили мой рост и мою стать. Да, мне тогда чудом удалось сбежать из крепости Везель. Но с тех пор для властей Пруссии я дезертир, который тайком покинул ряды королевской армии. И пусть даже то, что они тогда сделали со мной, было противозаконно, это все равно ничего не меняло. Наказание же за дезертирство в Пруссии достаточно жестокое – мне после поимки отрезали бы нос и нещадно били шпицрутенами, после чего отправили на каторгу.

Сейчас, конечно, меня вряд ли бы арестовали, а уж тем более наказали, особенно если я оставался на борту корабля. Но, как говорится, береженого и Бог бережет. Именно поэтому вице-канцлер граф Воронцов решил не рисковать и пойти напрямую в Копенгаген. Тем более что прямой путь до Копенгагена должен был занять около недели, а с заходом в эти два прусских порта мы потеряли бы еще одну неделю.

Я не был знаком с инструкциями, которые получил глава нашей делегации вице-канцлер граф Михаил Воронцов. Мне было известно лишь, что мы должны будем в городе Реймсе на коронации нового французского монарха не только представлять государство Российское, но и осуществить некую дипломатическую миссию, которая отсрочила бы участие нашей державы в общеевропейской войне.

Отправившийся вместе со мной во Францию бывший секретарь-корреспондент Академии наук Кристиан Гольдбах приватно сообщил мне, что было бы весьма желательно сохранить нейтралитет в отношении Прусского королевства. Кристиан был приятелем моего старого друга Леонарда Эйлера и потому не скрывал от меня некоторые дипломатические секреты, неизвестные многим участникам нашей делегации.

В свое время он оставил столь любимую им математику и поступил на службу в Коллегию иностранных дел, где благодаря своему уму и чисто немецкому трудолюбию сумел добиться высоких чинов. Во всяком случае, вице-канцлер Воронцов с большим уважением относился к моему бывшему коллеге по Академии наук.

Кристиан Гольбах был родом из Кёнигсберга. Вполне понятно, что он рассчитывал посетить своих родственников в этом городе – он их не видел несколько лет. Но когда наши планы поменялись, он не стал унывать – и в день перед нашим отплытием ему успели доставить почту, полученную из его родного города. Там были не только письма от родни Кристиана, но и некие чрезвычайно важные сведения, которыми он поспешил поделиться с вице-канцлером Воронцовым.

Когда же мы вышли в море, Кристиан, находясь в превосходном настроении, расхаживал на шканцах, мурлыкая под нос мелодию какой-то немецкой песенки. Мне даже показалось, что это была довольно неприличная с точки зрения добропорядочных германских бюргеров мелодия из репертуара вагантов – бродячих студентов, славившихся своим буйным нравом и дурным поведением.

– Гутен таг, герр Кристиан, – приветствовал я его по-немецки, – вижу, что вы находитесь в прекрасном расположении духа.

– Именно так, уважаемый Михаил, именно так, – с улыбкой ответил мне по-русски Гольбах. В отличие от своих немецких коллег, он неплохо, почти без акцента, разговаривал на языке своей новой отчизны. – Новости, которые я получил из Кёнигсберга… Впрочем, если вы хотите продолжить со мной беседу, то лучше всего это будет сделать у меня в каюте.

Я кивнул и вместе с Кристианом отправился в его каюту, где мы продолжили нашу беседу.

– Михаил, – сказал мне Гольбах, – во-первых, я хочу передать вам поклон от вашего старого друга Леонарда Эйлера.

– Разве он сейчас в Кёнигсберге, а не в Берлине?! – воскликнул я. – Впрочем, Кристиан, я вам весьма признателен за то, что вы передали мне привет от старины Леонарда. Я рад, что он забыл о моем, прямо скажем, не совсем красивом поступке[56] и не держит на меня зла.

– Михаил, – Гольбах укоризненно покачал головой, – сейчас очень многие люди желали бы, чтобы Россия и Пруссия начали воевать друг с другом. Герр Леонард – человек, верящий в Бога, за что его недолюбливает прусский король Фридрих II, который, к сожалению, с пренебрежением относится к христианской вере. Поэтому он согласился на время покинуть свой уютный дом в Шарлоттенбурге и отправиться в Кёнигсберг, чтобы увидеть меня. Но я ему написал две недели назад, что не смогу встретиться с ним лично, и он переслал с надежным человеком достаточно важные сведения, предназначенные для графа Воронцова. Что именно – этого я вам, Михаил, при всем желании сказать не могу.

Из сказанного мне Гольбахом я смог сделать лишь один вывод – прусский король Фридрих обладает какими-то важными документами, которые могут привести к отставке канцлера Бестужева – того, кому выгодна война с Пруссией. Что ж, если это так, то в Европе может сложиться новый альянс, направленный против англичан и австрийцев.

12 мая 1756 года. Франция. Париж, малый королевский кабинет во дворце Тюильри. Король Людовик XVI, еще некоронованный

Я внимательно посмотрел на Луи Ноай, герцога д‘Айена, сидевшего напротив меня в весьма непринужденной позе. Со стороны казалось, что это не он, а я прибыл к своему монарху со светским визитом – вот только двое вооруженных гвардейцев, стоявших по бокам рядом с ним, показывали всю серьезность ситуации. И мой секретарь, сидевший за отдельным столиком и перелистывающий бумаги, явно не соответствовал светскому рауту.

– Ваше величество, я требую немедленного освобождения! – безапелляционно произнес возмущенный до глубины души герцог. – Ваши люди не имели права меня задерживать и уж тем более содержать всю ночь в подвале этого дворца, словно жалкого карманника, пойманного за руку на рынке. Я – герцог д‘Айен, наследник герцога де Ноай, и я пользуюсь неприкосновенностью. Королевское правосудие – не для меня.

И бросил на меня негодующий взгляд, которым он собирался, словно Медуза Горгона, превратить меня в камень…

– И на что распространяется ваша неприкосновенность, мсье? – вежливо поинтересовался я.

– Ваше величество, вы недавно заняли трон вашего почтенного отца, и потому вам позволительно не знать многих нюансов законов королевства, касаемых знатных людей, чья родословная уходит к Карлу Великому. Моя неприкосновенность распространяется на все, кроме, конечно, самых тяжких преступлений.

– Даже так. В таком случае позвольте с вами посоветоваться – я действительно недавно стал королем и, вы совершенно правильно сказали, не знаю некоторых нюансов государственных дел в моей державе.

– Конечно, ваше величество. Я попробую вам объяснить ситуацию…

– Является ли вооруженное нападение на герцогиню де Помпадур тяжким преступлением? – поинтересовался я. – Или это просто невинная шалость?

Герцог чуть побледнел, но кивнул:

– Да, если подобное произойдет и если достоверность произошедшего будет доказана.

– Это произошло не далее, как пятого числа этого месяца. Более того, люди, которые в этом участвовали – те, которые выжили – в один голос называют именно ваше имя, как главного организатора этого нападения.

– Они клевещут, ваше величество, – с возмущением в голосе воскликнул герцог. Но я успел заметить, что он заметно побледнел, на лбу его выступил пот, а руки задрожали.

– Может, и так. Но я приказал моим людям тщательно обыскать ваш кабинет. И знаете, что они нашли? Довольно любопытные вещи…

– Ваше величество, они не имели на это права, – взвизгнул герцог и попытался вскочить на ноги, но стоявшие рядом люди нажали на его плечи, усадив на место. – Это произвол! Это… Это…

– Полноте, мсье, – мне вдруг стало смешно наблюдать за тем, как этот роскошно разодетый позер безуспешно пытается выкрутиться из положения, в котором оказался по причине своей гордыни и непомерной наглости. – Мой славный прапрадед, как вы помните, не раздумывая приказал арестовать тогдашнего суперинтенданта финансов, Николя Фуке, маркиза де Бель-Иля, хотя доказательств против него было намного меньше, чем против вас. Но, герцог, дозвольте мне поинтересоваться, – неужели вам совсем не интересно узнать о том, что именно у вас нашли? Включая тайные ящики в вашей мебели, которые мои люди смогли обнаружить.

– Это не мое! Это проклятые слуги мне подсунули… Эти мерзавцы ненавидят меня, – герцог явно запаниковал, не зная, что сказать мне в ответ на заданные ему вопросы.

– В любом случае мы нашли весьма интересные предметы. Во-первых, это расписки о карточных долгах ряда достаточно уважаемых персон. Во-вторых, множество писем, компрометирующих других, не менее уважаемых персон. Включая, как мне доложили, и лично меня. Ну, и в-третьих… Переписка с принцем де Конти, с графом Шарлем Франсуа де Брольи и еще с целым рядом интересных личностей. Включая инструкции от принца о том, как лучше организовать убийство герцогини де Помпадур.

– Но они же были зашифрованы! – растерянно закричал герцог. – Никто из непосвященных не мог их прочитать!

– Вы полагаете, мсье герцог, что ваш шифр кроме вас никто не знал? И что он не был известен моему отцу? Другое дело – подобрать к нему ключ. Но мои люди смогли расшифровать вашу переписку. Так что серьезное преступление налицо – и потому вам грозит прямая дорога либо на Гревскую площадь, либо…[57] – я криво усмехнулся и развел руками…

– Либо что, ваше величество?.. – Самоуверенность окончательно покинула моего собеседника. Еще немного, и он бухнется на колени, став униженно молить меня о прощении.

– Либо я вас помилую, и вам предстоит лишь погостить несколько незабываемых лет в уютном помещении в Бастилии или другом подобном заведении, где у вас будет достаточно времени поразмышлять о ваших грехах и о бренности человеческого существования. Но это нужно заслужить, мсье герцог.

– Но как? Сир, я готов на все, только сохраните мне жизнь!

– Вы мне расскажете все, что вам известно о делах «Секрета короля», в том числе и о покушениях, совершенных в последнее время. Включая и покушение на наших русских гостей, и, конечно, на мою августейшую персону.

Я умышленно назвал это в самом конце, и герцог окончательно сдался, жалобно пробормотав:

– Ваше величество, я знаю далеко не все – этим занимался граф де Брольи.

– Но инструкции, я так понимаю, пришли именно от принца?

– Именно от него, ваше величество.

– Ну что ж, начинайте. Раскаявшийся грешник избавляет себя от половины грехов. Мсье секретарь, попрошу вас записать показания мсье герцога. После чего наш гость их внимательно все прочитает и подпишет.

16 мая 1756 года. Балтийское море. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Лекарь Преображенского полка, а по совместительству соглядатай Канцелярии тайных и розыскных дел Тимофей Петров

– Вот видишь, Тимофей, я не ошибся, – со вздохом произнес боцманмат Егор Ложкин, указывая мне рукой на волны, бьющие со всего размаха в борт «Шлиссельбурга». – А ведь я еще вчера тебе сказал, что жди шторма. Видел, наверное, как солнце садилось в тучу. А как говорят моряки: «Если солнце село в тучу…»

– «…Жди, моряк, большую бучу», – продолжил я. – Мы с тобой еще на Каспии насмотрелись на тамошние шторма. Здешние ничем им не уступают. Но «Шлиссельбург» – корабль новый, крепкий. Авось выдержим…

– Эх, Тимоха, авось да небось – это у нас на Руси палочка-выручалочка от всех напастей, – махнул рукой Егор. – Скажу тебе прямо, выходили мы в море в спешке великой и потому не до конца подготовили корабль к походу. Да и моряков у нас опытных едва ли половина. Остальные – новобранцы, которых еще долго придется учить всем нашим премудростям.

– Вот как, – я озадаченно потер подбородок. – Значит, если ветер усилится и начнется настоящий шторм…

– Да, Тимоха, – боцманмат вздохнул, – останется нам лишь молить покровителя русских моряков святого Николу Угодника смилостивиться над нами, грешными и спасти наши души.

– Может быть, мы успеем зайти в порт и там укрыться от ненастья?

– Так нет тут поблизости никаких портов. Да и к берегу в шторм подходить опасно. Выбросит корабль на камни, разобьет волнами вдребезги… Так что будем мы молить Бога и надеяться на наш русский авось…

А тем временем ветер крепчал. Он свистел в снастях и срывал белые барашки с волн. Командир корабля приказал зарифить часть парусов и тщательно закрепить все предметы на палубах. Особое внимание Матвей Иванович уделил пушкам. Их следовало закрепить по-походному. Если во время качки хоть одна такая пушка сорвется с места и начнет кататься по палубе, то она может не только покалечить моряков корабля, но и проломить борт или выбить крышку пушечного порта.

Качка все усиливалась, и появились первые моряки и члены нашего посольства, которые испытали огромное желание «покормить Нептуна». На них было жалко смотреть – бледно-зеленые лица, холодный пот и с трудом сдерживаемая рвота. Впрочем, большинство из тех, кого одолела морская болезнь, свесившись за борт, щедро делились с морем всем съеденным ими на завтрак и обед.

Между тем небо стало чернеть, и солнце исчезло. Налетел шквал, который в мгновение ока порвал те паруса, которые не успели вовремя зарифить. В каютах что-то гремело и падало. Похоже, что, несмотря на предупреждения командира, не все пассажиры закрепили предметы в своих каютах, и теперь они с грохотом перекатывались по палубе.

Наш корабль взлетел на гребень волны, а потом ухнул вниз, одновременно накренившись так, что реями своими чиркнул по воде. С рей, на которых копошились моряки, с жалобным криком сорвался в воду морской служитель. Спасти его было уже невозможно – голова бедолаги лишь на мгновение мелькнула среди пены очередной волны и скрылась в пучине. Я перекрестился и пробормотал молитву.

Из трюма выбрался озабоченный Егор Ложкин и почти на четвереньках, сгибаясь под напором налетевшего ветра, побежал на шканцы. Он что-то доложил Матвею Ивановичу Жидовинову – что именно, я не расслышал в вое штормового ветра. Командир «Шлиссельбурга», выслушав боцманмата, всплеснул руками, а потом, подхватив Егора под руку, вместе с ним полез в люк. Видимо, что-то случилось в трюме корабля.

Вскоре по трапу в корабельное нутро полезли моряки.

– Что там стряслось? – спросил я у пробегавшего мимо меня Егора. – Нужна ли моя помощь?

– Эх, Тимофей, совсем худы наши дела, – с досадой сказал Ложкин. – В трюме от ударов волн разошлись доски в обшивке. Вода льется рекой, мы помпами откачиваем ее, но заделать течь пока не удается… Если не сумеем остановить воду, то дела наши станут совсем плохи…

– Ты, если что, скажи, мы поможем морякам, сменим их на помпах. Ведь на дно пойдем мы все вместе, невзирая на чины и породу…

– Ладно, – махнул рукой Егор. – Нам бы хороший корабельный плотник не помешал. А то наш совсем неумеха. Все поставленные им заплатки выбивают волны.

– Эх, жаль, что нет с нами моего дядьки Кузьмы. Вот тот умел и железо ковать, и топором рубить. На все руки был мастер. Только где он теперь – жив или нет?

Егор снова нырнул в трюм, а я огляделся вокруг. Шторм не утихал. Над головой с треском сломалась грот-стеньга. Оборванные снасти, словно змеи, расползись по палубе. На штурвале, вцепившись в него мертвой хваткой, повисли с десяток моряков, стараясь удержать корабль по курсу. Видимо, командир принял решение все же попытаться добраться до ближайшего порта, где можно будет отстояться и исправить повреждения.

– Следуем в Травемюнде, – сообщил мне пробегавший мимо Егор. – До Копенгагена мы точно не дойдем, а до этого порта может и получиться. А там, даст Бог, приведем себя в порядок, хотя…

– Да, – ответил я, – ремонт «Шлиссельбурга» займет не меньше месяца, а то и двух. А господину вице-канцлеру надо успеть в Реймс на коронацию нового короля Франции. Как тут быть – ума не приложу…

– Тимофей, ты сейчас лучше думай о том, доживем мы до завтрашнего утра или нет. А уж потом о Франции и коронации тамошнего короля. Впрочем, на все воля Господня. Лишь Он один решает – дойдем мы до тихой гавани или нет…

17 мая 1756 года. Балтийское море. На подходе к Травемюнде. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Лекарь Преображенского полка, а по совместительству соглядатай Канцелярии тайных и розыскных дел Тимофей Петров

Наш «Шлиссельбург» сейчас напоминал мне избитого до полусмерти человека. Лишившись большинства парусов, с полузатопленным трюмом, со сломанной стеньгой и изорванным такелажем, он каким-то чудом все же дополз до Травемюнде – порта, принадлежащего Любеку, городу, некогда входившему в Ганзейский союз. Конечно, Травемюнде было не сравнить с таким большим портом на Балтике, как Данциг, но здесь можно было укрыться от шторма и попытаться отремонтировать пострадавший от морской стихии корабль.

Кстати, шторм, который наделал нам столько бед, на подходе к Травемюнде начал стихать. Волны стали поменьше, ветер уже не гнал их нам навстречу, а вода в трюме, благодаря непрерывной работе помпы, стала понемногу убывать. Под ногами перестали метаться противные визжащие крысы, которые карабкались по трапам наверх, словно наш корабль вот-вот должен был пойти ко дну.

– Ну, вот, Тимоха. Похоже, что самое страшное уже позади, – со вздохом сказал мне Егор Ложкин. – Жаль только матросиков, которые сорвались с мачт или были смыты за борт. А их, как я посчитал, оказалось больше дюжины. Они так и канули в пучине морской. Даже не похоронили их так, как подобает православным. Царствие им Небесное…

Надо сказать, что большинство членов нашего посольства во время шторма вели себя достойно. Мои калмыки, несмотря на то что к морю они были непривычны, без принуждения стали к помпе и исправно откачивали воду из трюма. Даже Михайло Ломоносов, которому по положению и по возрасту вроде бы было и невместно заниматься такой работой, видимо, вспомнив молодость, когда он на отцовском корабле выходил в Студеное море, тоже помогал матросам «Шлиссельбурга», как мог – ставил подпорки и забивал лебезой[58] щели, через которые в трюм хлестала морская вода.

А вот принятый по настоянию канцлера Бестужева в состав нашего посольства Зигмунд Запольский повел себя весьма странно. Узнав, что «Шлиссельбург» не будет заходить в Штеттин, а прямиком направится в Копенгаген, он устроил скандал, требуя, чтобы корабль непременно причалил в Штеттине. Дескать, там у него есть важное дело к одному из его родственников. Во время шторма он бестолково крутился у всех под ногами, мешая матросам делать свое дело. При этом сей полячишко вполголоса ругал «клятых москалей», которые виноваты во всем происходящем. Дескать, послушали бы они его, такого умного и опытного, и не попал бы «Шлиссельбург» в шторм, отстоялся бы в Штеттине.

Кончилось все тем, что Матвей Иванович Жидовинов велел запереть Запольского в каюте и не выпускать оттуда до тех пор, пока шторм не стихнет. Или в случае, если корабль начнет тонуть.

Но, слава богу, мы не утонули, и на подходе к Травемюнде поляка выпустили из каюты. Он вышел оттуда насмерть перепуганный, в щегольском кафтане, который был напрочь испачкан морской водой и рвотой. Глаза у него были ошалелыми, а голос этот любитель дальних странствий сорвал от крика и теперь изъяснялся со всеми шепотом.

Как ни странно, вице-канцлер Воронцов выглядел довольно бодро. Его больше одолевали вопросы, связанные с продолжением нашего вояжа. Ясно было, что до Копенгагена «Шлиссельбург» не дойдет. Кораблю потребуется долгий ремонт. Следовательно, надо было решать, как нам следовать во Францию – по морю или посуху. Для каждого из вариантов нужны были деньги, причем немалые. А их у Воронцова оставалось не так уж много. В Копенгагене он рассчитывал занять требуемую сумму у российского посла барона Иоганна фон Корфа, а также у датских купцов, которые вели торг с Россией. А в Травемюнде и в Любеке подобных заемщиков нам вряд ли удастся найти.

Граф Воронцов даже предложил продать свои драгоценности, чтобы на вырученные деньги нанять кареты и фуры для следования во Францию по земле. Но, по нашим расчетам, этих денег все равно бы не хватило на дорогу. А ведь надо было еще обновить одежду, испорченную во время шторма. Ну, не могут же посланцы российской императрицы явиться на коронацию в обносках, словно нищие с церковной паперти!

– Ничего, Тимоха, – сказал мне вице-канцлер. – Что-нибудь придумаем! Не может такого быть, чтобы мы, русские, не нашли выход из любого трудного положения!

Я лишь вздохнул. Чудес не бывает, тем более что у нас оставалось не так уж и много времени для того, чтобы добраться до Франции. Можно было, конечно, взять деньги в заем у местных банкиров, но многие ли из них захотят дать нам эти деньги? Ведь у русских – такими уж нас создал Господь – всегда было больше врагов, чем друзей. И наши враги могли бы намекнуть банкирам, чтобы они вежливо отказали нам в займе.

Об этом я прямо заявил Воронцову. Тот помрачнел, кивнул мне и, закончив разговор, отправился в свою каюту. Видимо, ему захотелось в одиночестве хорошенько подумать над тем, как выбраться из трудного положения. Я же прикинул, что единственный, кто мог бы нам помочь, был прусский король Фридрих. Он хоть и слыл изрядным скрягой, но если ему было нужно, то он мог бы ссудить российскому вице-канцлеру необходимую сумму. Такая услуга расположила бы к нему государыню, что было важно для Фридриха накануне большой европейской войны. А то, что она неминуема, я не сомневался.

Впрочем, свои умозаключения я решил до поры до времени оставить при себе. Для начала следовало пришвартоваться к пирсу в Травемюнде, начать работу по ремонту нашего бедняги корабля и подсчитать нанесенный штормом ущерб. А о дальнейших наших действиях можно было подумать уже после того, как мы немного отдохнем и приведем себя в порядок.

20 мая 1756 года. Вольный и Ганзейский город Любек. Тимофей Петров, он же Пьер Шиллингер, негоциант из Страсбурга

Вот так я и оказался в Травемюнде вместе с нашей делегацией. «Шлиссельбург» сумел-таки чудом добраться до этого порта, с давних пор принадлежащего вольному ганзейскому городу Любеку. Ведь река Траве, на которой находится Любек, относительно мелкая – то, что они называют фарватером, в глубину от восьми до десяти футов – а у нашего корабля осадка аж семнадцать футов! Зато в порту Травемюнде глубины более сорока футов – более чем достаточно не только для «Шлиссельбурга», но и для судов намного большего размера.

Вообще-то я должен был сойти со «Шлиссельбурга» в Копенгагене и отправиться на любом попутном корабле в Штеттин, имея на руках документы на имя негоцианта из Страсбурга Пьера Шиллингера. В них также значилось, что я поставляю голландскую селедку в Петербурге, а в Штеттин направляюсь по торговым делам.

Меня как солидного, но бережливого купца сопровождал всего один слуга, которого звали Клаус. Это был человек графа Александра Ивановича Шувалова, имевший в этом ганзейском городе знакомых, с помощью которых я рассчитывал встретиться с интересующими меня людьми.

Но теперь все изменилось. Во-первых, у нас практически не было денег – казна нашей матушки-императрицы в последнее время была практически пуста, и средства наша делегация – и я лично – рассчитывали занять в Дании через связи в российском посольстве. Как правило, это большой проблемы не представляло, так как датчане, даром что люди прижимистые, в коммерческих делах смыслят неплохо и знают, что им деньги, может, и не вернут, зато создадут такие преференции в торговле, что потраченное окупится во многие разы.

Зато теперь у нас не было не только финансов, но и времени отправиться в Копенгаген, найти там необходимую для дальнейшего путешествия сумму и вернуться в Любек. А деньги нужны были немалые – на дорогу, на постой, на новое платье взамен испорченного старого. И, конечно, на ремонт «Шлиссельбурга» – ведь даже его пребывание в порту должно было влететь нам в немалую копеечку, не говоря уже об оплате ремонта и необходимых для этого материалах.

Вот только банкиры заседали, как правило, в Любеке, а не в Травемюнде. И нам еле-еле хватило денег, чтобы добраться из Травемюнде в Любек. И если наша делегация поселилась на Рыночной площади, напротив ратуши, то мы с Клаусом остановились в трактире на Мёленстраат[59], неподалеку от порта. Буквально через пару часов после того, как я расположился в отведенном для меня небольшом, но аккуратном номере, Клаус передал мне записку от некоего Генриха Фогеля, представившегося моим старым знакомым, с предложением о встрече. Я не знал никакого Генриха Фогеля, из чего сделал вывод, что человек, написавший это послание, использовал вымышленное имя и фамилию. Что ж, решил я, посмотрим, что ты за птица, герр Фогель[60]…

Около полудня в дверь моего номера постучали. Я взвел курок небольшого дорожного пистолета, сунул его под шляпу, лежавшую на столе, после чего предложил моему гостю войти.

Вот кого я меньше всего рассчитывал увидеть! Передо мной стоял генерал Кристоф Манштейн собственной персоной. Я действительно был с ним знаком. Тогда, когда я с ним познакомился, он служил в русской армии, имел чин полковника и был адъютантом фельдмаршала Миниха. Потом, после того как на трон взошла императрица Елизавета Петровна, Миниха арестовали, судили и приговорили к смертной казни. Правда, императрица заменила фельдмаршалу отсечение головы ссылкой в Сибирь. Манштейн же оказался в опале, отпросился в отпуск к родителям, а потом неожиданно выехал из России и назад не вернулся. Его обвинили в дезертирстве и заочно приговорили к смерти.

От графа Александра Ивановича Шувалова я узнал, что Манштейн перешел на службу к королю Пруссии и возглавил его разведку. И вот он стоит передо мной и улыбается, словно мы расстались с ним лишь вчера.

– Ну, здравствуйте, господин Петров, – сказал он по-русски. – Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас мсье Шиллингер?

– Не стоит, герр генерал, – покачал я головой. – Ведь мы с вами прекрасно знаем друг друга.

– Вы правы, – кивнул Манштейн. – Давайте поговорим, как старые знакомые. Не буду ходить вокруг да около. Скажу прямо – меня интересуют русские, которые сейчас лихо бьют британцев в Америке. И мне хотелось бы побольше о них узнать.

– Тут я вам вряд ли чем-либо могу помочь. Мы знаем о них не больше, чем вы. А может быть даже и меньше.

– Мне очень хотелось бы поверить в то, что вы мне сказали, – нахмурился Манштейн. – Однако факты свидетельствуют о том, что вы просто не желаете рассказать всю правду о них. Ведь один из тех, кто отправился из Америки на коронацию нового французского монарха – ваш родственник…

– Мой родственник! – удивленно воскликнул я. – Быть того не может!

– Его зовут Кузьма Новиков, – усмехнулся Манштейн. – Вы помните такого?

Вот так-так… Я был ошеломлен словами Манштейна и не знал, что и ответить ему.

Конечно, я прекрасно помнил дядьку Кузьму. Но у нас в семье все считали его давно уже умершим. А он вдруг нашелся…

– Герр генерал, – я наконец пришел в себя, – да, Кузьма Новиков – старший брат моей матери. Но я не уверен, что это именно он следует в Париж, чтобы принять участие в коронации нового короля Франции. Имя Кузьма и фамилия Новиков довольно часто встречаются в России.

– Нам очень бы хотелось точно знать, – Манштейн пристально посмотрел на меня, – является ли Кузьма Новиков, находящийся сейчас во Франции, вашим почтенным дядюшкой. Если же он все же окажется вашим родственником, господин Петров, то с ним готов встретиться мой король. У него имеется много вопросов к тем, кто так неожиданно вмешался в схватку Англии и Франции за колонии в Новом Свете. Я не буду вас торопить. Скажу больше – если вам понадобится моя помощь, то я с большим удовольствием ее предоставлю. Жаль, что я не могу встретиться с главой русской делегации, отправившейся в Париж на коронацию. Ведь для вас я по-прежнему презренный дезертир, приговоренный к смерти. Но ведь все может и измениться. К примеру, граф Воронцов сейчас следует в столицу Франции вместе с Лестоком, человеком, который был совсем недавно осужден в России и угодил в пыточную Тайной канцелярии. Там он познакомился довольно близко с русским кнутом и дыбой. Кстати, как я слышал, у вас, скажем так, имеется некоторый недостаток наличных средств. По крайней мере, мне рассказали, что граф Воронцов пока что не имел успеха, пытаясь договориться о ссуде с местными банкирами. Что неудивительно – ганзейские воротилы, как правило, весьма прижимистые.

Я хмуро кивнул. То, что сказал мне сейчас Манштейн, не было для меня секретом.

– Поверьте мне, не мы приложили к этому руку, – покачал головой мой визави. – Более того, я могу вам помочь. У меня на руках вексель, который покроет и ремонт вашего корабля, и покупку нового платья, и дорогу отсюда в Гамбург.

– В Гамбург?

– Из Гамбурга намного проще и быстрее добраться до северо-востока Франции, чем из Любека. А дорога туда на дилижансе займет всего лишь пару дней.

– Но я собирался… немного не туда.

– Поверьте мне, граф Шувалов будет доволен, если и вы последуете с делегацией в этот город. Там вы остановитесь в Крамерамтстубе, что на улице Крайенкамп. А там, смею надеяться, все ваши проблемы будут решены к вашему – и нашему – полному удовлетворению. Но не забывайте про мою просьбу насчет Кузьмы Новикова. Да, и еще. Его величество, по моей просьбе, решил помиловать господина Ломоносова. Единственная его просьба заключается в том, чтобы сей великий ученый, если ему захочется посетить Пруссию, путешествовал по королевству под вымышленным именем. Скажем, пусть он будет зваться Михаилом Васильевым, дворянином из России.

Сказав это, Манштейн протянул мне конверт, вежливо попрощался со мною и вышел из номера. А я сел за стол и вскрыл конверт. В нем был вексель, который с лихвой покрывал все наши потребности – по крайней мере, на ближайшее время. Кроме того, там лежал документ о помиловании Ломоносова – и еще одна бумага, которая предписывала всем прусским чиновникам всячески содействовать русской делегации и ни в коем случае не чинить ей никаких препятствий.

По дороге к вице-канцлеру я задумался. Конечно, жест Манштейна был более чем кстати – но пруссаки никогда не оказывают услуги и не дают деньги просто так. Значит, им действительно очень нужна встреча с этими таинственными русскими из Америки. Но для меня главным было не это. Выходило, что дядя Кузьма жив!

Мне вдруг вспомнилось его улыбающееся румяное лицо, веселый смех и подарки, которые он мне дарил. Как бы его увидеть вновь? Во Франции это вряд ли удастся – мне не простят участия в деле Лестока. А вот в Пруссии… Не знаю уж, что именно нас ожидает в Гамбурге, но, похоже, после коронации нам предстоит дорога в Берлин – вероятно, вместе с «другими русскими».

23 мая 1756 года. Вольный и Ганзейский город Любек. Трактир «Золотой лев». Тимофей Петров, он же Пьер Шиллингер – негоциант из Страсбурга

Известие о том, что дядя Кузьма жив, скажу прямо, меня удивило и обрадовало. Мы в Кончанском уже похоронили его. Только бабка моей матери, Настасья Ивановна, запрещала служить по нему панихиды.

– А если наш Кузьма жив? Ведь никто не видел его мертвым. Большой грех молиться за живого человека, как за покойника. Чует мое сердце, что он не умер. Просто занесло его на край света, откуда он не может подать нам весточку.

Как в воду смотрела моя прабабка. Жаль только, что она умерла уже, так и не узнав, что ее любимый внук жив-живехонек. А вот я вполне могу увидеть дядю. Только узнает ли он меня? Очень жаль, что во Францию мне нет хода. Придется ждать его здесь, в Любеке, или где-нибудь в Пруссии. Манштейн сказал, что король Фридрих хотел бы увидеть членов русского посольства, отправившегося на коронацию в Париж. Интересно, зачем? Неужто он будет склонять Россию к союзу?

Я догадывался, что в Европе вот-вот начнется война, ведь Австрия так и не смирилась с поражением в недавней войне[61]. Тогда Пруссия в союзе с Францией изрядно намяли бока австриякам и англичанам. Пруссаки захватили Силезию, а англичане сыграли с французами «вничью» – британцы вернули французам отобранный у них Луисбург в Новом Свете, а взамен французы отдали англичанам захваченный у них в Индии Мадрас.

Пруссаки остались довольны результатами той войны. И зная о том, что вскоре им придется вновь скрестить мечи с австрийцами, усиленно готовились к новой схватке. Вот только союзники у короля Фридриха могли поменяться. Французы на этот раз могли сражаться на стороне австрийцев, а англичане оказались бы в одном ряду с пруссаками.

А где оказалась бы Россия? В ту войну, когда австрийцы защищали свою «прагматическую санкцию»[62], Россия выступила было на стороне Вены. За это британцы обязались выделять нам ежегодную субсидию – 300 тысяч фунтов.

Но вспомогательный тридцатитысячный корпус князя Репнина так и не дошел до Фландрии. Французский король поспешил заключить мир с Австрией. При этом оговаривалось, что «союзники» России настоят на отзыве из Европы русских войск.

Все это рассказал мне во время очередной встречи генерал Манштейн. Он, как человек, приговоренный в России к смертной казни, не мог лично встретиться с кем-либо из членов делегации. И если приватная беседа с вице-канцлером Воронцовым могла и не состояться, то я, как лицо неофициальное, имел возможность сколько угодно беседовать с генералом.

Кроме того, через человека Александра Ивановича Шувалова, сопровождавшего в поездке поручика Суворова, я довел до сведения этого умного офицера, что пруссаки готовы показать ему свое войско, чтобы поручик лично убедился – король Фридрих не готовится к боевым действиям на востоке. Поэтому России в предстоящей схватке лучше было бы оставаться нейтральной.

Мне было трудно понять, какая роль уготовлена спутникам дяди Кузьмы, которые уже начали в Новом Свете войну с англичанами на стороне французов? И как отнесутся две придворные партии – партия сторонников графа Воронцова и партия сторонников графа Бестужева – к выбору союзников в грядущей войне?

Обо всем об этом мне было трудно судить. Многое зависело и от того, как поведет себя новый французский король. Одно могу сказать точно – от таких союзников, как англичане, стоит держаться подальше. И даже не потому, что для них самое главное – барыш. Каждая страна ищет для себя выгоду в торговле или политике, от этого никуда не денешься. Но вести себя так подло могут, пожалуй, одни только британцы.

Я насмотрелся на их дела, когда служил в Астрахани. Вроде бы наши союзники, они строили для персидского Надир-шаха боевые корабли. И целью их было господство на Каспийском море. Хорошо, что мы сумели вышибить англичан из Персии, а флот их сожгли. Ведь если бы они осуществили свою задумку, то нашим купцам, успешно торговавшим с Персией и кавказскими княжествами, пришлось бы худо. Англичане не знают пощады – если они почувствуют свою силу, то те, кому не посчастливилось оказаться на дороге, будут уничтожены.

Историческая справка

Жизнь и удивительные приключения Джона Эльтона, кораблестроителя, путешественника и шпиона

Как всегда, во всем оказались виноваты поляки.

В 1733 году, после смерти курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного, из-за вакантного трона в Варшаве между осиротевшими подданными началась смута. За Станислава Лещинского – одного из претендентов на польскую корону – вступились французы. Дело в том, что Лещинский, уже успевший во время Северной войны какое-то время побыть польским королем, приходился правящему во Франции королю Людовику XV зятем. И тот решил помочь своему тестю вернуть утерянную в свое время корону.

Людовик направил в Балтийское море боевые корабли с десантом, которые должны были вызволить из Данцига Станислава Лещинского, осажденного русскими войсками под предводительством Миниха.

В свою очередь, обеспокоенная появлением в балтийских водах французских кораблей русская императрица Анна Иоанновна запросила помощь у англичан – исконных врагов французов. Зная, что британцы ничего не делают даром, русское правительство в 1734 году решило задобрить обитателей Туманного Альбиона разрешением свободно плавать по Волге и Каспию и вести торговлю с восточными странами, платя за все про все всего лишь трехпроцентную пошлину. А поскольку в Англии правом на монопольную торговлю еще со времен Ивана Грозного владела Московская компания, представители этой самой компании и принялись с большим азартом делать бизнес, вывозя из тогдашней Персии шелка, благовония и прочие ценности.

Одним из сотрудников Московской компании в Лондоне был Джон Эльтон, уроженец славного города Портсмут, опытный моряк и негоциант. Но, похоже, на этом его таланты не заканчивались. Все последующие события говорят нам о том, что Джон Эльтон, ко всему прочему, занимался в России шпионажем и прочими делами, о которых не принято говорить во всеуслышание.

Впрочем, для начала Джон Эльтон обратился в 1733 году к русскому послу в Лондоне Антиоху Кантемиру с предложением поучаствовать в поисках морского прохода из Архангельска в Индию. В этой просьбе британцу отказано не было, и уже на следующий год Джон Эльтон в составе Оренбургской экспедиции Ивана Кириллова оказывается на берегах Волги, где составляет карты прилегающей к великой русской реке местности. В частности, им было открыто соленое озеро в Прикаспийской низменности, позднее получившее его имя. Учитывая высокое качество соли, издревле добываемое из этого озера, и постоянную нужду заготовщиков соленой рыбы, добываемой на Волге и в Каспии, можно было неплохо заработать только лишь на добыче соли из этой огромной природной солонки.

Джон Эльтон, находившийся в тот момент на службе императрицы Анны Иоанновны, сказался больным и подал в отставку. Впрочем, на вольных хлебах он быстро исцелился и занялся коммерцией, заведя дружбу с тогдашним астраханским губернатором генералом Василием Татищевым. Дружба их оказалась настолько крепкой, что, когда британец заболел, Татищев нашел хорошего лекаря, который и вылечил Эльтона.

Позднее, когда английский негоциант потеряет берега и займется тем, за что у него на родине можно было запросто угодить на виселицу, Василий Татищев станет оправдываться перед судьями, рассматривавшими его персональное дело: «…С великою мне горестью слышу рассеянные на меня от моих злодеев сущие клеветы, якобы я персидских денег ни в казну, ни другим купить не допускал, а купил на себя многие тысячи; другое, якобы я с английским капитаном Эльтоном, который в Персии, общий торг имею; третье, якобы я у пойманной мною ханши Джины (вдовы Дундук-Омбо[63]) насильно шубу соболью отнял».

Тем временем Джон Эльтон решил лично заняться торговлей со странами Востока. Взяв кредит у британских промышленников, обосновавшихся в России, он предложил им доставить небольшую партию их товаров в Бухару и Хиву.

Весной 1739 года капитан Джон Эльтон и его компаньон шотландец Мунго Грэм отправились в путь. Свое путешествие Эльтон подробно описал в рукописи, которую представил «Совету по торговле и плантациям» в Лондоне для того, чтобы закрепить за собой право экспортировать товары из Персии через Россию. Вдохновленные благоприятным исходом миссии Эльтона, лондонские купцы из Московской компании выдвинули новые требования к российскому правительству. В частности, они хотели получить полную свободу навигации по Каспию, какую имели и армянские купцы.

Осенью 1740 года Джон Эльтон покидает Санкт-Петербург для того, чтобы построить два судна в Казани для торговли с Персией. В 1742 году Эльтон под английским флагом выдвинулся в сторону порта Энзели, груженный товарами Московской компании.

Тут стоит остановиться вот на каком моменте. В свое время по итогам Каспийского похода русской армии персы уступили царю Петру I города Дербент и Баку с прилегающими землями, а также провинции Гилянь, Мазендаран и Астрабат. Однако в 1735 году, дабы улучшить отношения с Персией в преддверии очередной русско-турецкой войны, императрицей Анной Иоанновной было решено вернуть эти земли прежним владельцам, но с условием – осуществлять морскую торговлю между двумя странами преимущественно судами России. Военный флот иранцам иметь запрещалось. И шах на это согласился.

Дабы персы все же явочным порядком не решились создать свой флот на Каспии, русскими были предприняты меры, чтобы соседи по Каспию не могли получить ни какие-либо суда, ни элементы их конструкции и снаряжения. Мастерам-корабелам запрещалось отправляться в рейсы с заходом в персидские порты. Строго следили и за тем, чтобы у моряков, отправлявшихся к персидским берегам, в Астрахани оставались жены и дети. В случае кораблекрушения у берегов Персии судно следовало непременно сжечь. Казалось бы, предусмотрели все. Но не предусмотрели «фактор Эльтона».

Шпионаж в то время у тогдашних российских спецслужб был на высоком уровне. Им удалось выяснить, что Эльтон, помимо работы в торговой компании, открыто перешел на службу персидскому монарху, которому несколько раз осуществлял транспортировку военного снаряжения. Вскоре в Астрахани задержали два судна Московской компании.

В 1743 году российские власти уже открыто обвинили Эльтона в шпионаже, организации контрабандных перевозок и строительстве военных кораблей для персов. Опасаясь испортить отношения с Россией, Московская компания в 1744 году потребовала у Эльтона покинуть Персию. В Астрахань тот должен был вернуться на судне британского подданного, но, сколько астраханские таможенники Эльтона не искали, обнаружить его не удалось, да и в городе к тому времени ползли активные слухи о том, что англичанин занимается строительством 40-пушечного военного корабля для персидского шаха. Следует учесть, что 40-пушечных кораблей сама Россия на Каспии не имела.

В апреле 1746 года императрице Елизавете Петровне доложили, что у порта Дербент был замечен военный корабль персов под командованием некоего англичанина, который требовал, чтобы торговые суда России салютовали ему, а члены экипажа корабля пытались напасть на русских купцов.

Российская разведка выяснила, что не в меру наглый британец не кто иной, как Джон Эльтон. Раздосадованный тем, что его варвары-русские не оценили по достоинству, Эльтон отправился к персам и предложил им создать военный флот на Каспии, с условием, что он станет его адмиралом. Честолюбивому британцу пошли навстречу, он сумел привлечь иностранцев и организовать постройку в порту Ленгерут (провинция Гилянь) двух больших (по меркам Каспия) кораблей и двух ботов. Ему не хватало корабельных пушек и профессиональных моряков для своей эскадры, но персидский шах Надир сделал его адмиралом и не жалел денег на эту затею.

Императрица от подобных известий пришла в ярость и потребовала немедленно наказать наглеца-британца. Все привилегии же Московской компании были немедленно отменены, а с Сенатом согласован план действий по уничтожению кораблей, построенных для персидского монарха. Правда, для начала решено было закончить все мирно, без лишней пиротехники.

Но строптивый Джон Эльтон категорически отказался от пенсии, которую предложила ему Московская компания, перепуганная грядущими убытками, и от должности в британском флоте. Эльтон заявил, что как подданный Англии он может служить любой иностранной державе, дружественной Англии, и что не имеет никаких обязательств перед русским правительством. К тому же в 1745 году Надир-шах издал указ, запрещающий Джону Эльтону покидать территорию своей державы.

Правда, дни самого Надир-шаха были сочтены. В июне 1747 года он был зарезан своими приближенными. Страна погрузилась в череду междоусобных войн. Пользуясь смутой, русские в декабре того же года начали спецоперацию. Лазутчики проникли в «адмиралтейство» Эльтона в Ленгеруте и наметили, как и что следует уничтожать. В этом им помогала российская дипмиссия. Однако из-за того, что город переходил из рук в руки разных вооруженных банд, было решено эвакуировать дипломатов, а акцию по уничтожению персидского флота отложить. Мичман Илья Токмачев вывез на своем корабле русских из охваченного мятежом города.

Тем временем в приморское селение Зензили прибыл новый русский консул Иван Данилов, который сумел заинтересовать местного мятежного вождя Хаджи-Джеймаля идеей захвата Эльтона и богатств, отпущенных ему покойным шахом на постройку флота. Свыше тысячи мятежников двинулись на Ленгерут, разгромили верфь, разрушили хозяйственные постройки и разграбили все имущество, предназначавшееся для создания военных кораблей. Однако эскадру Эльтона люди Хаджи-Джеймаля сохранили и перевели ее в Зензили, а самого адмирала доставили в Решт (центр провинции Гилянь).

Тогда к берегам Персии отправились 10-пушечный гекбот «Святой Илья» и 12-пушечная шнява «Святая Екатерина» под командованием мичмана Михаила Рагозео и уже упомянутого Токмачева. Кроме боезапаса, на кораблях имелись зажигательные снаряды и нефть. Вначале они тайно направились в Решт, так как русские надеялись отбить Эльтона и вернуть его в Россию живым. Но высаженные на берег разведчики выяснили, что, не получив от адмирала сокровищ, мятежники убили англичанина. Одна из задач решилась сама собой…

Моряки отыскали два больших корабля эскадры, стоявшие в 12 милях от местного порта. Было решено ночью доставить на них шлюпками абордажную партию, переодетую в пиратов. Лжепираты должны были вырезать охрану и поджечь суда. Диверсантов возглавил мичман Токмачев, а Рагозео командовал судами, прикрывавшими операцию. Русские моряки готовились к схватке не на жизнь, а на смерть – ведь не было известно, сколько охраны мятежники оставили на таких ценных трофеях, как боевые корабли. Однако, когда шлюпки тихо подошли к бортам кораблей и абордажная партия поднялась на палубу… там никого не оказалось.

Моряки произвели необходимые измерения, заложили на кораблях зажигательные снаряды и облили нефтью. А, отойдя на безопасное расстояние, подожгли их. Экипажи «Святого Ильи» и «Святой Екатерины» дождались, пока оба судна полностью сгорят и их останки погрузятся на дно Каспия. Из-за того, что мичман Рагозео внезапно заболел и скоропостижно скончался, искать два оставшихся бота участники спецоперации не стали, решив, что для российских судов они не будут представлять опасности. По прибытии в Астрахань мичман Токмачев написал обстоятельный доклад руководству. Он указал все детали диверсии на Каспии и подробно расписал действия каждого из ее участников. Его рапорт был доставлен в Санкт-Петербург в ноябре 1751 года. Там очень обрадовались столь успешному исходу операции, так как ни у англичан, ни у персов никаких претензий к России не возникло.

Императрица Елизавета Петровна велела каждого из участников этой тайной экспедиции повысить на один чин и раздать им денежные премии. Правда, произошло это лишь спустя год. А британский флаг Каспий увидел лишь в XX веке, когда на обломках Российской империи сражались между собой белые и красные. Но это уже совсем другая история…

23 мая 1756 года. Вольный и Ганзейский город Гамбург. Тимофей Петров, он же Пьер Шиллингер, негоциант из Страсбурга

Значит, «Король Пруссии»? Не тот, который в Берлине, а тот, который в Гамбурге. И не человек, а корабль, который должен доставить нашу делегацию в Дюнкерк.

Я криво усмехнулся. По службе своей в Тайной канцелярии мне приходилось общаться с негоциантами из заморских стран, которые за кружкой пива рассказывали мне о том, что творится в мире. Большая часть из их рассказов была мне малоинтересна, но я терпеливо выслушивал байки купцов, рассчитывая позднее извлечь из них что-то для меня полезное.

История, рассказанная мне одним арматором[64] из Копенгагена, весьма меня удивила. Не знаю, насколько она была правдива, но я при нужде мог ее перепроверить, расспросив других негоциантов, занимающихся торговлей с Китаем.

Суть же сей истории такова.

Как известно, прусский король Фридрих II обожал свою армию и был совершенно равнодушен к военному флоту. Несмотря на наличие морских портов на Балтике, он считал, что Пруссии флот не нужен. Фридрих не раз говорил: «Несколько европейских государств имеют большие флоты, Англия, Франция, Испания, Дания и Россия. Мы никогда не сможем сравняться с ними. Так как с небольшим количеством кораблей мы всегда будем отставать от других наций, затраты были бы бесполезными… Кроме того, морские сражения редко приводят к окончательному решению. Отсюда я делаю вывод, что лучше держать первую сухопутную армию в Европе, чем худший флот среди морских держав». Однако с торговым мореплаванием ситуация была иная.

Торговля с Китаем в Европе считалась весьма прибыльным делом. Именно из Китая в Европу попадали такие ценные товары, как чай, фарфор и шелк. Но европейским кораблям было разрешено вести торговлю с Китаем лишь в одном порту – Кантоне. Россия, правда, сумела обойтись без рискованных путешествий по морю и торговала с Китаем в приграничном городке Кяхта. А все остальные европейские державы были вынуждены заводить торговые корабли, что было делом дорогим и рискованным.

Ведь на море суда, трюмы которых были забиты богатыми товарами, ждали пираты. Да и каперы, которые прикрывались выданными им каперскими свидетельствами, практически ничем от пиратов не отличались. Я не говорю уже о штормах и ураганах, во время которых шли на дно торговые корабли. Но все же торговля с Китаем приносила купцам огромную прибыль, и желающих рискнуть своими капиталами и жизнью нанятых ими моряков всегда хватало.

Пруссия, после смерти в 1744 году герцога Карла Эдуарда Остфрисландского, получила Восточную Фризию с портом Эмден. А с ним и выход в Северное море. Но только в 1750 году прусский король Фридрих II даровал амстердамскому купцу Генриху Томасу Стюарту королевскую привилегию, которая дозволяла ему до 1770 года торговать между Эмденом и Китаем на кораблях под прусским флагом.

Весной 1751 года король лично прибыл в Эмден на учредительное собрание основанной Стюартом торговой компании Königlich Preußische Asiatische Compagnie (KPAC). Она должна была начать торговлю с Китаем. Компания выплатила королю 48 697 талеров за разрешение совершить шесть рейсов в Китай. Полное официальное название организованного под эгидой Фридриха II кумпанства было «Королевская прусская азиатская компания в Эмдене для Кантона и Китая». Но обычно ее называли просто «Эмденской компанией». Капитал компании обеспечивался главным образом голландскими и французскими акционерами.

Создание Эмденской компании вызвало большой ажиотаж среди местных негоциантов. Уже в день ее основания было подписано 482 акции по 500 талеров каждая. Одним из основных акционеров был банковско-торговый дом Splitgerber & Daum в Берлине. Однако 50 % капитала принадлежало голландцам. Крупнейшим участником стал богатый банкир Эммануэль ван Эртборн из Антверпена с 705 акциями. Тогда же король Фридрих предоставил прусским, фламандским и голландским купцам монополию на торговлю между Китаем и Пруссией, которая также позволяла заключать от имени короля договоры с азиатскими «принцами». Для того, чтобы торговля с Китаем приносила Пруссии наибольшую прибыль, король объявил Эмден свободным портом. А это значило, что все товары были освобождены от таможенных пошлин. Кораблям компаний было разрешено нести на мачтах королевский прусский флаг с орлом, мечом и скипетром. Учитывая конкуренцию и пиратство в азиатских морях, корабли имели также артиллерийское вооружение. Королевский (военный) флаг и пушки на борту позволяли условно причислить эти корабли к «прусскому флоту».

Первыми двумя кораблями Эмденской компании были «König von Preußen»[65] и «Burg von Emden»[66], купленные в Англии в 1751 году. Оба они были схожи с английскими судам, совершавшими рейсы между Британией и Индией. «Король Пруссии» имел длину 150 футов, ширину 38 футов и осадку с грузом 19–20 футов[67]. Говорят, что полностью оборудованный корабль в Лондоне стоил 40 000 фунтов.

В начале 1752 года «Король Пруссии» прибыл в голландский порт Делфзейл, где у Эмденской компании начались первые неприятности. На рейде появился британский военный корабль «Surprise». Судя по названию, он собирался преподнести пруссакам нечто удивительное[68]. И действительно, британцы устроили на прусском корабле облаву, пытаясь найти среди команды беглых английских моряков. И ведь нашли – семь человек из экипажа «Короля Пруссии» в свое время дезертировали с кораблей британского королевского флота!

Несчастья и в дальнейшем преследовали прусский корабль. Когда «Король Пруссии» со 120 матросами собрался отплыть в Китай, выяснилось, что Эмден – порт, где размещалась штаб-квартира компании, и к которому корабль был приписан – оказался не самым лучшим портом на Северном море. Гавань страдала от постоянного заиления, и попытки углубить ее не увенчались успехом. Чтобы довести корабль до рейда в миле от причала, потребовалось больше трех недель, а для дальнейшей подготовки к выходу в море использовали двадцать четыре баржи.

Наконец, весной 1752 года «Король Пруссии» смог отправиться в путь. Вернулся он в Эмден лишь в июле 1753 года. Во время плавания в открытом море или в Кантоне из-за несчастных случаев, а также от болезней погибли два десятка моряков. Загруженный в его трюмы груз состоял из чая, шелка, фарфора и различных китайских снадобий. Стоимость товаров составила 490 тысяч талеров. Рассказывают, что этим рейсом «Король Пруссии» привез из Кантона в Европу так называемый «прусский сервиз»[69].

Так вот, во время этого рейса и произошла та самая история, о которой рассказал мне мой приятель из Копенгагена.

В Кантоне, чтобы пополнить поредевший в пути экипаж, пруссаки наняли девять китайцев, которые в качестве моряков совершили переход из Китая до Германии и теперь хотели бы вернуться на родину. Но казалось, что из Эмдена в Китай никаких регулярных рейсов нет, и неизвестно, когда будут. Китайцы перебрались в Англию и попытались устроиться на судно Британской Ост-Индской компании, однако находившиеся на борту этого корабля ласкары[70] враждебно встретили конкурентов и пригрозили списаться с корабля, если все-таки китайцев в команду примут. Дело дошло аж до парламента Англии, по решению которого китайцы в результате жарких дебатов получили статус «беженцев». И теперь вся проблема заключалась в том, чтобы найти им средства для того, чтобы они отбыли в Китай в качестве пассажиров.

В конце концов, глава Британской Ост-Индской компании виконт Каслри выделил деньги и отправил китайцев домой с письмом к китайскому императору, в котором говорилось: «Надеюсь, что китайское правительство справедливо оценит то внимание и помощь, которое британская Ост-Индская компания оказала вашим соотечественникам. Они смогли найти прибежище только в Англии, когда от них отказались все остальные государства, и отсюда же отправлены домой».

Осенью 1752 года из Эмдена в Китай вышел 20-пушечный «Бург фон Эмден» («Крепость Эмден»). Экипаж состоял из 116 человек. Командовал кораблем Жан Франсуа Мишель из Фландрии. Весной 1754 года он вернулся в порт приписки с 575 214 фунтами чая, а также фарфором и шелком, которые были проданы на аукционе с большой прибылью.

Вот такая необычная история приключилась с кораблем, на котором наша делегация должна была отправиться в Дюнкерк. Надеюсь, что это плавание пройдет без приключений, и граф Воронцов со товарищи попадет туда, куда нужно – ко двору французского короля Людовика XVI…

24 мая 1756 года. Вольный город Гамбург. Вице-канцлер Российской империи Михаил Воронцов

Вчера, сразу по прибытии нашего посольства в Гамбург, ко мне подошел слуга гостевого дома, в котором мы остановились, и сказал:

– Не вы ли герр Ворон… Воронт…

– Воронцов.

– Вам какой-то человек передал вот это, – и он протянул мне сложенную вчетверо записку.

Я с удивлением развернул ее и обнаружил послание весьма любопытного содержания от неизвестного лица. Этот «некто», подписавшийся инициалами «FF», просил принять его по весьма важному делу. В чем заключается важность этого дела, автор записки не сообщал.

Я был предупрежден нашими агентами в Европе о попытках некоторых держав поссорить Россию с Францией и потому отнесся к полученному мне сообщению весьма настороженно. С другой стороны, возможно, этот неизвестный мне «FF» и в самом деле располагал важными сведениями, которые помогли бы мне благоприятно завершить мою миссию. Ведь до сих пор наше посольство преследовала одна неудача за другой.

В конце своей эпистолы неизвестный приписал, что мы уже ранее встречались. Кто же это мог быть?

Изрядно поломав голову, я принял решение принять приглашение «FF» и быть в указанное в записке время в Альтштадте у лютеранской церкви Святой Екатерины. Как мне пояснил хозяин гостевого дома, место сие весьма многолюдное. Так что желающие сделать что-то плохое вряд ли решились бы на это средь бела дня.

В сопровождении нескольких своих спутников, я в назначенное неизвестным время стоял на площади перед краснокирпичным зданием церкви. Колокольня ее вознеслась, как мне показалось, до небес. Я долго любовался прекрасным зданием, когда неожиданно услышал за спиной знакомый голос.

– Добрый день, Михаил Илларионович, – произнес по-немецки подошедший ко мне полный мужчина, закутанный, несмотря на жару, в длинный плащ.

От неожиданности я вздрогнул. Лицо мужчины скрывала надвинутая на глаза шляпа, но я сразу же его узнал. Это был не кто иной, как граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн, бывший прусский посланник в России, с которым мне не раз приходилось вести доверительные разговоры. Помнится, граф был ненавистником канцлера Бестужева и, следовательно, потенциальным союзником нашей партии.

– Я рад видеть вас… – тут я немного замялся, не зная, как мне обращаться к другу короля Пруссии. Фридрих, как я слышал, не принимал ни одного важного решения, не посоветовавшись с графом. И потому его появление в Гамбурге не было случайным.

– Называйте меня просто Карлом, – усмехнулся Финк фон Финкенштейн. – Я также не слишком заинтересован в том, чтобы кто-либо узнал о нашей с вами встрече.

– Тогда я для вас просто Михель, – ответил я. – Как я понял, какие-то весьма важные обстоятельства заставили вас отправиться в Гамбург ради этого разговора.

– Именно так, Михель, именно так, – кивнул граф. – Скажу сразу – мой король, который по вполне понятным причинам не может пока встретиться с вами, поручил мне провести приватные переговоры о взаимоотношениях между нашими державами. Вам, наверное, известно, что в Европе вот-вот может вспыхнуть новая война, в которую некоторые государства пытаются втащить и Российскую империю.

– Да, – согласился я. – В Санкт-Петербург уже приезжали зарубежные визитеры, которые уговаривали императрицу Елизавету Петровну присоединиться к создаваемой ими коалиции.

– Моему королю об этом известно, – кивнул граф. – Скажу больше, ему известны и корыстные мотивы, по которым канцлер Бестужев всячески торопит вашу царицу подписать союзный договор с Веной.

– Государыня, впрочем, еще не приняла окончательного решения, – ответил я. – Она колеблется, хотя канцлер старается запугать ее агрессивными намерениями прусского короля.

– Канцлер Бестужев, – хмуро произнес Финк фон Финкенштейн, – человек без совести и чести. Личные интересы для него важнее интересов государственных. Он не остановится ни перед чем. Я передам вам копию одного любопытного документа, написанного рукой Бестужева. Мы с вами дипломаты, то есть люди, которые прекрасно осведомлены о том, что политика – дело порой весьма грязное. Но то, что предлагал в свое время ваш канцлер, выходит за рамки приличия. Скажу сразу – никто, кроме вас, Михель, не должен знать о содержании переданного мной документа. Мне известно, что в составе вашего посольства есть люди канцлера. И они сделают все, чтобы уничтожить этот документ. Потому-то я и передам вам сейчас лишь его копию. Подлинник вы можете получить на обратном пути в Берлине. Мой король будет рад встретиться с вами, тем более что после встречи в Париже с новым французским монархом у вас будет о чем побеседовать с Фридрихом.

Граф незаметно достал из-под плаща плотный конверт и протянул его мне. Я постарался так же незаметно спрятать его во внутренний карман своего камзола.

– И еще вот что, Михель, – произнес Финк фон Финкенштейн. – Как стало известно нашим друзьям из окружения герцога де Брольи, люди из «Секрета короля» готовятся напасть на ваше посольство. Я прекрасно знаю, кто такой де Брольи и что можно ожидать от его головорезов. Вы тоже должны быть неплохо осведомлены о «Секрете короля». Поэтому я еще раз прошу вас не забывать о грозящей вам опасности.

– Спасибо, Карл, – поблагодарил я графа. – Я предупрежу охрану посольства о том, чтобы она бдительно несла свою службу. Думаю, что имеющихся у нас сил вполне хватит для того, чтобы отразить неожиданное нападение людей этого мерзавца.

Мы учтиво попрощались, и Финк фон Финкенштейн отправился по своим делам. А я вместе с сопровождавшими меня людьми еще немного прогулялся по городу, а потом поспешил в гостиницу, где остановились члены моего посольства. Там я ознакомился с бумагами, которые передал мне граф. Сказать по правде, я был ошарашен низостью и подлостью канцлера Бестужева. Если государыня узнает о его интригах и кознях, то этот мизерабль закончит свою жизнь в Сибири, в окружении белых медведей и самоедов, кочующих со своими стадами оленей по бескрайней северной пустыни…

24 мая 1756 года. Франция. Париж. Отель д’Эврё, резиденция герцогини де Помпадур[71]. Герцогиня де Помпадур, радушная хозяйка

В небольшой Синей гостиной царил полумрак – тяжелые портьеры обрамляли окна, стены были обиты синим шелком, синий персидский ковер с флоральным узором покрывал пол, синие же кресла стояли по краям комнаты. Над головой висела люстра из настоящего венецианского синего стекла, в которой горели двадцать свечей – естественно, тоже синих.

Это была моя любимая комната в моем не самом любимом дворце. Когда я здесь была одна, то открывала портьеры и любовалась прекрасным видом на сад, или сидела, читала или музицировала на синем же клавесине. Других я сюда приглашала редко. Единственным гостем-мужчиной, который побывал в этой гостиной, был его величество Луи XV, еще тогда, когда я для него была не только советником, но и любовницей. С тех пор я сюда приглашала только женщин – слуги, понятно, не в счет – хотя мне так хотелось бы, чтобы здесь побывал и мой – точнее, пока еще не мой – Аластер…

Но живет он, вместе с другими членами делегации из Русской Америки, во дворце Тюильри – так захотел его величество. Хотя, по просьбе Аластера, трое его людей постоянно несут охрану моего особняка, попутно обучая моих слуг. Командует ими кузен Аластера, которого зовут так же. Он очень приятный и обходительный молодой человек, но, увы, к нему я испытываю лишь дружеские чувства.

Но сейчас моими гостями – точнее, гостьями – были мои единомышленницы – Дженнифер Робинсон, дочь герцога Кер – супруга Томаса Робинсона; и Кристина Новикова – супруга Кузьмы, главы русской делегации. Как ни странно, но здесь же находились две женщины королевских кровей – Мария Жозефа, еще не коронованная королева, и Мария Лещинская, королева-мать.

Совсем недавно подобная встреча была бы просто немыслима. Но, как ни странно, обе коронованные (или одна коронованная и одна, которая через месяц с небольшим наденет корону) особы с радостью приняли мое приглашение.

Конечно, королева-мать не забывала, что я была любовницей ее мужа, но, как она мне сказала недавно, она меня давно простила – ведь моя помощь и мои советы его покойному величеству были неоценимы. Более того, она призналась, что давно уже жила своей жизнью – ведь его величество в последний раз спал с ней аж в тридцать шестом году, и с тех пор встречался с ней крайне редко. Разве что на официальных мероприятиях она все еще появлялась рядом с супругом.

– Но вы знаете, дорогая герцогиня, – сказала она мне. – Да, мы давно уже были почти чужими, но мне теперь его очень не хватает.

– Мне тоже, – кивнула я тогда. – Хотя, конечно, и я давно уже была для него лишь советником, не больше.

– Зато я очень вам благодарна, что вы стали наставницей моего Луи. И именно вы сделали все, чтобы спасти его и вылечить от ран, когда на него напали люди моего отца. – И она сжала кулаки.

– Здесь вы не правы, – покачала я головой. – Спасли его русские под командованием старшего лейтенанта Фрейзера, а вылечил его Томас Робинсон – тоже член делегации.

– Я попрошу сына, чтобы он их мне представил, – сказала она. – Но вам я не менее благодарна, дорогая.

– Знаете, ваше величество, я пригласила ко мне обеих женщин из русской делегации – Дженнифер Робинсон, она дочь шотландского герцога Кера, и Кристину Новикову. И будущая королева тоже изъявила желание прийти.

– Тогда, с вашего позволения, и я к вам зайду. Полагаю, что это будут не просто дружеские посиделки с чашечкой кофе, а нечто большее.

– И они тоже, – улыбнулась я. – Но вы правы, у нас есть что обсудить.

А теперь служанки поставили на столики тарелки с пирожными, разлили кофе по маленьким чашечкам из китайского фарфора и удалились. Как только за ними закрылась дверь, я улыбнулась своим гостям и сказала:

– Ну что ж, мои дамы, послезавтра мы уезжаем в Реймс. Ну, кроме вашего величества, – и я поклонилась королеве-матери.

– Да, я приеду ближе к коронации, – ответила она. – Вы знаете, герцогиня, для меня это будет первая коронация во Франции – ведь я вышла замуж уже за коронованную особу, а церемонию моей коронации его величество посчитал излишней… Но Луи нужно будет как следует подготовиться.

– Да, ваше величество, – кивнула я. – Именно так. Но дела государственные никуда не денутся, да и ему предстоят встречи с делегациями из самых разных держав. Ведь они прибывают в Реймс, а не в Париж.

– Я надеюсь, что вы поможете моему мужу, – улыбнулась Мария Жозефа. – Он мне сказал, что ваши советы – а также мсье Новикова – ему очень помогают.

– На самих переговорах мое участие невозможно, – я сокрушенно покачала головой. – Но я сделаю все, чтобы подготовить его к каждой делегации. Я и, надеюсь, мсье Новиков.

– Мой муж сделает все, чтобы помочь вашему сыну и вашему мужу, – Кристина поклонилась обеим царственным особам.

– Одного я не понимаю, – покачала головой я. – Из Англии написали, что в город прибудет некий граф Рочфорд. Я навела справки – рассказывают, что он – восходящая звезда политики и дипломатии в их Северном департаменте. Зачем он приезжает, не совсем понятно, ведь англичане считают корону нашей многострадальной Франции по праву своей, хотя на самом деле никаких прав на нее у них нет.

– Слыхала я про этого Рочфорда, – усмехнулась Дженнифер. – Говорят, человек способный, но имеет весьма сомнительную репутацию. Скорее всего, приезжает он шпионить. И, возможно, организовать очередное покушение или что-нибудь вроде того. Британцы способны на любые подлости. Это у них в крови.

– А кто еще приедет?

– Приглашения присланы во все европейские державы, а также в Блистательную Порту.

– И в Россию.

– И в Россию. И мы больше всего надеемся на приезд именно этой делегации. На это есть три причины – во-первых, это будет означать, что будет зарыт топор войны между нашими странами. Во-вторых, мы хотим, чтобы в грядущей войне Россия соблюдала дружественный нейтралитет; увы, весьма маловероятно, чтобы они вступили в войну на нашей стороне. И, в-третьих, чтобы они согласились не препятствовать Русской Америке, которая уже вернула нам весь Акадский полуостров, а теперь, по словам мсье Новикова, они хотят предложить тамошнему губернатору помощь в освобождении Юго-Западной Акадии, находящейся на материке. Или, скорее всего, уже предложили – а может, уже освободили.

И я посмотрела на Кристину. Та подхватила:

– Да, муж мне рассказывал, что в России ничего не знают про Русскую Америку – но что люди, вставшие во главе ее, считают себя русскими – и поэтому подданными ее величества русской императрицы.

– Ясно. Так что очень важно еще и то, чтобы делегация из Петербурга и делегация под началом твоего мужа встретились. А я предполагаю, что те же люди, которые попытались убить нас, начнут охоту и на них.

– Ненавижу отца! – вдруг простонала королева-мать. – Только он мог прислать моих соотечественников, чтобы они убили моего сына. И его внука.

– Не знаю, он ли это, – сказала я, – и не хочу думать о нем плохо. Но ясно одно – Конти и де Брольи замешаны в этом в любом случае. И они не отступятся. Поэтому важно, чтобы с головы русской делегации не упал ни один волос.

Я не стала вдаваться в подробности. Я доверяла каждой из этих женщин, но никогда не знаешь, вдруг они что-то кому-нибудь сболтнут по ошибке, и информация дойдет до «Секрета короля».

Добраться до Реймса русская делегация может только по морю – их не пропустят ни через Лотарингию, ни через Австрийские Нидерланды. И, скорее всего, высадятся они в Дюнкерке – Кале слишком уж близок к английским берегам, и, если их туда занесет шторм… Но сбрасывать Кале со счетов тоже нельзя. Я обсудила этот вопрос с его величеством, и он пошлет в оба города своих людей, чтобы они сопроводили русскую делегацию. Но на всякий случай туда уже поехали мои люди – с письменным мандатом от его величества и приказом всем чиновникам оказывать им всяческое содействие, и никак не препятствовать русской делегации. Тем не менее у меня кошки на душе скребут – там явно что-то будет. Так просто ни Конти, ни англичане, ни Лещинский не отстанут.

Но своим гостьям я улыбнулась и сказала:

– Все будет хорошо. А не выпить ли нам сотерна за то, чтобы на коронации все прошло так, как надо?

Глава 13. Дела семейные

30 мая 1756 года. Северное море неподалеку от Дюнкерка. Французская Фландрия. Борт корабля «The Royal James». Джон Ингленд, ранее лейтенант английского королевского флота, а ныне корсар на службе его величества Георга II

Я еще раз взглянул в подзорную трубу. Да, я не ошибся – на горизонте маячил парус корабля, который моей команде, возможно, предстояло захватить. Что ж, без боя это мне вряд ли удастся, но команда у меня была опытная, многие из моих моряков уже захватывали и приводили в английские порты французские призы. Хотя война между Британией и Францией еще и не была объявлена. Но ведь можно воевать и без официального объявления о начале боевых действий.

Скомандовав старшему офицеру приготовиться к бою, я с удовольствием наблюдал за тем, как матросы начали карабкаться на мачты, чтобы прибавить парусов, а канониры переводят из походного положения в боевое орудия на верхней палубе. Прошло уже немало времени с того момента, как мы покинули Ипсвич и отправились в море в поисках приключений и добычи. Вот только что-то не везло нас с призами – корабли, которые нам попадались навстречу, были или голландскими, или датскими. А эти страны нам задирать не следовало. Хотя у меня просто чесались руки от желания захватить набитые дорогими товарами купеческие суда, независимо от их принадлежности.

Правда, накануне выхода из порта мне был передан пакет, который предписывалось вскрыть уже в море. В нем находился документ, который воодушевил меня обещанием щедрой награды в случае выполнения одного весьма деликатного поручения.

Мне было известно, что во Франции во время охоты погиб старый король – точнее, самозванец, ведь законным королем Франции является мой монарх – и на престол вступил его сын. Коронация должна была состояться в Реймсе, куда съезжались представители всех европейских государств. В числе их была делегация и из России. Так вот, следовать из своей варварской страны в Дюнкерк она должна была на военном корабле под странным немецким названием «Шлиссельбург». Мне рассказывали знакомые офицеры королевского флота, что флот у русских был, но корабли их были плавающими развалинами, а моряки годами не выходили в море и мало смыслили в морском деле.

Секретная служба его величества короля Георга II предписывала мне попытаться захватить этот русский корабль и уничтожить весь его экипаж. Пассажиров же лучше было захватить живыми, но, если они будут уничтожены, мы должны будем предъявить доказательства того, что мы отправили на дно именно тех, кто следовал на коронацию в Реймс. Зато если мы доставим русских живыми в Британию, то получим двойную награду.

Особо интересовал наших рыцарей cloak and dagger[72] некий русский боярин Ворон… дьявол меня побери, я никак не могу запомнить, как его кличут на их варварском языке. Впрочем… наши ирландские имена ничуть не лучше.

Да, мой дед, знаменитый капитан Эдвард Ингленд, родился в Ирландии под именем Эамонн Шехан и взял известные всем имя и фамилию много позже, чтобы его не принимали за ирландца. Но он, кстати, оставался католиком всю свою жизнь, до того самого момента, как умер от лихорадки в пиратском гнезде Сент-Антуан на Мадагаскаре. Это случилось после того, как в восемнадцатом году на Карибы прибыла эскадра Вудса Роджерса, объявившая о конце пиратства, а затем стала охотиться за пиратами, служившими родной стране верой и правдой. Тогда-то мой дед и покинул навсегда Ямайку, отослал мою бабушку с детьми в Англию, снабдив ее в дорогу неплохими деньгами, а сам решил поискать счастья в Индийском океане. Где заболел и в двадцать первом году отправился прямиком в пекло – а куда же еще мог попасть такой закоренелый грешник, как он?

А мой отец перешел в англиканство и сделал карьеру в королевском флоте. На покой он ушел капитаном, так и не получив ни адмиральского чина, ни дворянства. А я начинал свою военно-морскую карьеру у него юнгой и лишь недавно дослужился до лейтенанта.

Месяц назад меня вызвали в Адмиралтейство и предложили стать корсаром его королевского величества. Мол, у твоего деда получалось неплохо, значит, и у тебя должно все получиться. Мне передали трофейный французский шлюп «Формидабль», захваченный в свое время в Акадии – я его переименовал в «The Royal James», как назывался корабль моего деда – и даже помогли с набором команды. А, кроме того, выплатили мне жалованье на три года вперед и пообещали взять обратно во флот после того, как нужда в корсарах отпадет – причем с повышением в чине, если я его заслужу. Формулировка несколько расплывчатая, но в том самом секретном пакете было указано, что, если я выполню возложенную на меня тайную миссию, то мое повышение в чине гарантировано.

Казалось бы, все очень просто – расположись к северо-востоку от Дюнкерка и жди этот самый «Шлиссельбург». Но позавчера мне прислали курьера, который сообщил, что этот корабль не выдержал обычного шторма на Балтике, получил повреждения и еле-еле доковылял до какого-то ганзейского порта, где надолго встал на ремонт. Я лишь усмехнулся – ну вот, мои приятели мне не соврали, у русских корабли – откровенное плавучее дерьмо!

Как бы то ни было, нам теперь разрешалось останавливать под предлогом поиска контрабанды любые корабли, идущие из Гамбурга, Бремена, Дании, Голландии и Франции. Если окажется, что на их борту находятся те самые бояре, то забрать их к себе, а корабль можно захватить. Если же нет… То тогда отпустить с извинениями – нам сообщат, когда настанет время захватывать призы и приводить их в британские гавани. Впрочем, все было сказано настолько двусмысленно, что я был волен поступать в каждом конкретном случае по своему усмотрению.

Я решил более тщательно осмотреть нашу возможную добычу и, вспомнив молодость, по выбленкам вскарабкался на марс грот-мачты. Знаю, что для капитана это довольно экстравагантный поступок, но ошибаться в столь деликатном деле мне не хотелось. На марсе я раздвинул подзорную трубу и взглянул на приближающийся корабль.

Что за чертовщина! Встречный трехмачтовый корабль был под флагом королевства Пруссии. О таких посудинах меня не предупреждали, и на сей счет никаких инструкций я не получал. Можно было попробовать заставить лечь его в дрейф и осмотреть, но я, после некоторых раздумий, решил оставить его в покое. Ко всему прочему я знал, что у кораблей Эмденской компании, совершающих рейсы в Китай, на борту имелся отряд прусских морских пехотинцев. А эти ребята часто и метко стреляют, да и действовать саблями они тоже умеют неплохо. Мне было также известно, что среди пайщиков компании, которой принадлежало это судно, было немало богатых и влиятельных негоциантов из Англии и Нидерландов. А с ними мне ссориться не было резона – они могли использовать свое влияние и добиться, чтобы меня по возвращению в старую добрую Англию арестовали и посадили в тюрьму. Или просто повесили, как презренного пирата.

Ну и, если сказать честно, то вряд ли мы найдем в трюме этого торгаша ценный груз – то, что они везут в Кантон, как правило, недорого стоит. Вот если бы он шел из Китая… Хотя шансов без больших потерь захватить его у нас было маловато.

Так что я приказал старшему офицеру скомандовать отбой. Мы ушли мористее и стали поджидать следующий корабль, идущий в сторону Дюнкерка. Пруссаки же, так и не отсалютовав нам (какая наглость!), ушли своей дорогой. Я еще долго провожал взглядом их парус, пока он не скрылся за горизонтом. Эх, похоже, нам еще долго здесь придется болтаться в поисках этих проклятых русских. Мы вернемся в свой порт без добычи, и над нами будут еще долго потешаться в портовых кабаках просоленные морские волки…

1 июня 1756 года. Дюнкерк, Французская Фландрия. Постоялый двор «У Жана Бара». Гжегож Потоцкий, агент «Секрета короля»

Эх, если бы вы знали, как надоел мне этот город. Он даже хуже нашего Сохачева или Плоцка. У нас в Мазовии, откуда я родом, и то веселей. Там такие трактиры, да и паненки красивые, словно картинки. А тут… Ни тебе развлечений, ни театров, ни хорошей кухни, ни даже красивых девиц в местном доме терпимости – сплошные откормленные, словно поросята на Рождество, фламандки, которые на картинах Рубенса выглядят неплохо, но в жизни и в постели, уж простите…

Да, именно в этом городе родился в свое время некто Ян Баарт, ставший позднее Жаном Баром, самым знаменитым французским корсаром, действовавшим в европейских морях. Он наводил страх на голландцев и англичан, а французскому королю Людовику XIV во время аудиенции в Версале предложил, знакомства ради, распить с ним бутылочку рома. И король согласился! А ведь этот самый Жан Бар даже не был тогда дворянином!

Именно в честь этого разбойника и назвали гостевой дом, в котором я имею сомнительное удовольствие пребывать. Именно сомнительное удовольствие – кухня никакая, своих девочек не содержат, а дам из борделя приводить запрещают, разве что пиво подают неплохое.

А задача у меня простая – я должен дождаться того момента, когда корабль с русской делегацией прибудет в город, и оповестить находящуюся южнее команду польских жолнежей о прибытии русских. Их задача – убить как можно больше членов этой делегации. И в первую очередь ее главу, некого графа Воронцова. Какой он к чертям граф – титул этот ему присвоили всего несколько лет назад. Вот мы, Потоцкие – настоящие аристократы и по происхождению, и по воспитанию. Графский титул родоначальник нашей фамилии «Злата Пилава» получил от императора Священной Римской империи. Да, мой дед, младший сын прадеда, промотал все наследство, из-за чего я служу французам вместо того, чтобы наслаждаться жизнью у себя на родине. Но я все равно остаюсь аристократом с древнейшей родословной. А тут какой-то Воронцов…

Что же касается моих головорезов… Что-что, а стрелять они умеют. Если у них все получится, то они уйдут через границу в Бельгию и далее на Антверпен, где попытаются найти корабль, который доставит их либо в Швецию, либо в Королевскую Пруссию – это та часть Пруссии, которая признала власть польский короны. Да, люди эти говорят на своем варварском немецком, и все почти сплошь протестанты. У них действуют свои, особые законы, но они – верноподданные нашего короля Августа Саксонского. И если мои люди доберутся, например, до Данцига или Путцига, то они будут в безопасности.

А сейчас они охотятся недалеко от Берга, городка на дороге, ведущей из Дюнкерка на юго-восток, по направлению к Реймсу. Да, здесь нередко достаточно заплатить местному землевладельцу, чтобы получить разрешение на охоту на его землях. Эх, как бы и я хотел пострелять здешнюю дичь, но, увы, для этих ребят я их хозяин. И как только они от меня узнают, что русские едут по этой дороге, то я, не дожидаясь результатов их акции, уйду в Бельгию. А деньги они получат лишь в Польше – если, конечно, смогут туда добраться. Главное, чтобы никто не мог привязать эту акцию к «Секрету короля».

Задание я получил от самого герцога де Брольи. На резонный вопрос, а почему он уверен, что русские поплывут непременно в Дюнкерк, а не поедут по земле, он мне терпеливо объяснил, что у них не получится проехать ни через Австрийские Нидерланды, ни через Лотарингию. Путь через Эльзас и далее, например, через Безансон, был вполне возможен, но на него у них попросту не хватит времени. Ведь до Реймса им необходимо будет добраться до первого июля, иначе этот москальский граф Воронцов рискует опоздать на коронацию. А опоздавших, как известно, к приличным гостям не допускают и кормят в лакейской остатками с панского стола…

На мое резонное замечание, что, после неудавшихся покушений на самого дофина и на мадам Помпадур, нам теперь будет сложно найти людей для очередного покушения, де Брольи заверил меня, что герцог Лотарингии людей пришлет. И что бояться нам нечего – в русской делегации нет никого, кто мог бы сравниться с солдатами из Русской Америки. А с этими мои люди расправятся без особого труда.

Я тогда спросил у герцога, как нам быть, если русские высадятся не в Дюнкерке, а в Кале, на что он с улыбкой ответил, что это уже не моя забота. И я понял, что пора заканчивать задавать ему вопросы. Деньги он мне заплатил, задание дал, мое же дело – выполнить его в срок.

Как бы то ни было, мы остановились на следующем плане действий – оставаться на месте и быть готовыми действовать до двадцать второго июня, после чего у русских не будет даже теоретической возможности вовремя прибыть в Реймс. Исполнители получили неплохой аванс, и, даже если русские пойдут не тем путем либо запоздают, то этот аванс у них никто не отберет.

Впрочем, повезло мне даже намного раньше, чем я рассчитывал. Неожиданно на постоялый двор прибежал мальчик и что-то проверещал на фламандском, которого я не знаю вообще, да и знать не хочу. Хозяин перевел мне – в Дюнкерк прибыл прусский торговый корабль с «русскими боярами» на борту. Ну что ж, сказал я себе – пора! Настало время действовать. И я поскакал на юг, к своей группе, которая уже который день изнывала от безделья, ожидая хорошей драки.

1 июня 1756 года. Франция. Реймс, дворец То. Людовик XVI, король Франции, еще некоронованный

По традиции, перед коронацией каждый французский король обязан жить именно в этом дворце. Вообще-то он давно уже принадлежит местному архиепископу, но числится за королем, и архиепископ на время всех дел, связанных с коронацией, съезжает в одну из своих других резиденций. Но условия здесь более спартанские, чем в Тюильри или даже Лувре – холодные коридоры, темные комнаты. В королевской опочивальне, которой здешний архиепископ никогда не пользуется, весьма неудобная кровать – короткая, причем та ее часть, что предназначена для верхней части туловища монарха, приподнята. Видите ли, лекари рекомендовали такую позу, чтобы избежать риска кровоизлияния в мозг. Считалось, что дети могут спать лежа, но взрослым все же лучше держать голову повыше.

А по дворцу гуляют сквозняки. Конечно, мне в некоторой мере повезло, что коронация проходит летом, а не зимой. Да, повезло… Я еще раз вспомнил отца – и, пользуясь тем, что был один, горько зарыдал, а потом прошел через невысокую арку в небольшую молельню, где встал на колени и начал истово молиться за упокой души моего любимого отца. А затем добавил молитв за мою матушку, супругу и за милую Францию, а также за моих друзей, старых и новых, и особенно за то, чтобы я правил своей страной так, как этого от меня хочет Господь, и чтобы я сделал своих подданных счастливыми.

Вскоре прибыла моя супруга – она вновь встречалась со своими подругами, а также с моей матушкой, поэтому и запоздала немного. Увидев кровать, она оторопела, затем прыснула и шепнула мне, что плодиться и размножаться на подобном ложе будет не так чтобы просто, но надо будет попробовать сделать как можно скорее. Да, мы с ней стараемся быть хорошими католиками, но плотская любовь в семье никак не противоречит этому, ибо в Ветхом Завете говорится: «…и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею»[73]. И, хоть у моей любимой своя спальня, как и положено, но мы практически никогда не ночуем поодиночке, когда, конечно, мы вместе – так что мы то у нее, то у меня.

– Но не сейчас, милая, – улыбнулся я. – Нас уже, наверное, заждались за столом. К тому же ты ждешь ребенка, и надо подумать – стоит ли рисковать, и не лучше ли пока воздержаться от плотских утех.

И мы прошли в трапезную. Наших друзей там не было, увы – в день прибытия короля на коронацию традиция предписывает ужин в компании архиепископа и самых высокородных членов свиты. И даже герцогиня де Помпадур в это число не входила – она вообще не родилась дворянкой. Да, ужин обещал быть весьма скучным. А я, после молитвы и первой перемены блюд, начал вспоминать наш путь из Реймса.

Вообще-то доехать можно было и за три дня. Но, как оказалось, это возможно не тогда, когда король путешествует официально. В каждом городке, через который пролегал мой путь, мне была подготовлена пышная встреча – и даже в деревнях крестьяне, одетые в свои лучшие одежды, провожали нас с приветственными криками и поклонами. Так что ехали мы пять с половиной дней.

Я предпочел бы путешествовать в компании своих новых русских друзей, но, увы, протокол предписывал, чтобы я путешествовал в компании самых высокородных членов свиты. То же касалось и моей супруги, и виделись мы с ней только по вечерам. Мы с ней даже несколько завидовали герцогине де Помпадур, в чьей карете путешествовали мадам Новиков и мадам Робинсон – оттуда то и дело раздавался переливчатый женский смех. Но, увы, положение, как говорится, обязывает…

Охрану нашего поезда организовал все тот же старший лейтенант Фрейзер, но большая часть тех, кому он доверил эту почетную обязанность, были из моей свиты. И, должен сказать, все прошло прекрасно, кроме одной курьезной ситуации. По его знаку, поезд остановился, большая часть эскорта его обступила, а сам старший лейтенант в компании со своим кузеном и еще одним своим человеком, а также тремя моими людьми, куда-то удалился – и вскоре мы услышали выстрелы. Оказалось, что шестерка лихих людей решила устроить засаду на дороге, вот только в результате они из охотников превратились в дичь. Двое выживших, узнав, на чей поезд они собирались напасть, сильно побледнели и начали просить у меня пощады.

Но Аластер, допросив их с помощью одного из моих людей, сказал мне, что за ними числятся многочисленные преступления, и я передал их мэру следующего городка, через который мы проехали для того, чтобы разбойников повесили в назидание прочим.

На этом происшествия закончились, и вновь начались однообразные будни долгой дороги, сменившиеся ныне множеством других забот.

Во-первых, нужно будет готовиться к коронации – ведь вся церемония должна будет пройти так, как положено. Во-вторых, править государством мне придется и отсюда – с той разницей, что гонец доберется сюда из Парижа не менее чем за двое суток. А в-третьих, вот-вот начнут съезжаться делегации из разных стран. Включая, я очень надеюсь, и Российскую империю.

Глава 14. Схватка в дюнах

2 июня 1756 года. Королевство Франция. Дюнкерк. Жан де Ру, посланник герцогини де Помпадур

Вчера, когда на башне местной церкви пробило восемь, я наконец-то доехал до этого городка. Уже начинало темнеть, и я решил, что для начала следует поискать хоть какой-нибудь ночлег. Но в четырех гостиницах, которые я посетил, мест не было, и только в «De Meeuw» – «Чайке» – именно так переводится варварское название этого трактира – была одна комната и место в конюшне для моего коня. Хотя содрал с меня хозяин сразу за три дня и столько, сколько обычно платят в дорогих заведениях.

На мой вопрос, не слыхал ли он о русских, он ответил, что какие-то иностранцы прибыли на днях, и они расположились в палатках где-то на окраине – ведь мест в городе нет.

– Вам еще повезло, мсье, – сказал он важно. – Не будь вы дворянином, я бы и вам отказал – вы получили номер, который я сдаю только людям с дворянскими фамилиями либо сановникам от Святой Церкви.

Не знаю про церковников, но если это был его лучший номер, не хотел бы я видеть его худшие… Впрочем, еда была сытной, пусть не изысканной, пиво хорошее, а в мешке с соломой, который лежал на скрипучей деревянной кровати вместо матраса, то ли не было клопов, то ли они мною просто побрезговали – я для них оказался недостаточно знатен. И я заснул сном праведника, хотя я таковым, прости Господи, не являюсь.

С утра же я поехал в сторону, которую указал мне трактирщик, и вскоре увидел искомое – палатки, находившиеся в дюнах. Вот только, когда я подъехал к этому месту, услышал чей-то весьма неприятный голос, что-то бубнивший. Мне это напомнило звук, которые издает молоток, заколачивающий гвозди.

Когда я приблизился, я увидел палаточный лагерь и несколько человек – частично вполне себе европейского вида, мало чем отличающийся от моих соотечественников, разве что одежда их была изрядно поношена. И еще с десяток людей весьма странной внешности – я никогда не видел китайцев, но полагаю, что они выглядят именно так.

Некий толстяк, одетый в костюм с кружевным воротником и кружевными же манжетами, монотонно говорил человеку, стоявшему напротив него:

– Мне все равно, граф вы или коняз – или как это именуется у вас, московитов. Вчерашний взрыв – ваша вина, и я от имени городского совета требую, чтобы вы и ваши оборванцы немедленно покинули наш город.

Я подъехал к нему и крикнул:

– Кто вы такой?

– Еще один из вашей банды? – ощерился тот.

– Вы по-французски читать умеете?

– Умею. Но тебе лучше отсюда поскорее убраться, как там тебя.

– Де Ру, – сказал я с нехорошей улыбкой.

Тот стушевался – так с французским дворянином разговаривать было чревато. Можно было запросто получить вызов на дуэль. А шпагой это ничтожество, как я понял, владело плохо. Я соскочил с коня и развернул перед носом этого наглеца бумагу, подписанную его величеством:

– Читайте.

– А чья это подпись?

– И печать. Его величества короля Франции Людовика XVI.

– Но… Я не так хорошо читаю по-французски, ваша милость.

Уже «ваша милость», усмехнулся я про себя.

– Там указано, что всем чиновникам – это включает тебя и ваш городской совет – предписано не только не чинить никаких препятствий русской делегации, но и всячески им содействовать.

– Но… Я ничего этого не знал, ваша милость.

– Вопрос, какого наказания вы заслуживаете, как там вас…

– Герт Хендрикс, ваша милость.

– Так вот, Хендрикс, во-первых, вы прямо сейчас попросите прощения перед мсье русским послом. Ну же!

Хендрикс кряхтя и пыхтя с трудом встал на колени и проблеял:

– Простите меня, мсье граф!

– А вот теперь возвращайтесь в свой совет и скажи им, что я скоро там буду. И чтобы они за это время нашли бы место, где можно было разместить господ из русской делегации со всеми удобствами и комфортом. И бесплатно – после вашего беспредельного хамства они не обязаны заплатить вам ни одного су. Вы должны посодействовать им во всем, что им потребуется. Да, и кормить всех хорошо – и также бесплатно. Я подъеду через некоторое время к вам и лично все проверю. И лишь тогда решу окончательно, что делать с вами и с вашим советом.

Хендрикс с трудом встал с колен, с еще большим трудом вскарабкался на своего мерина, стоявшего неподалеку, – я еще подумал про себя, что только такой тяжеловес способен выдержать подобную тушу, – и конь его медленно поплелся в сторону города. А я снял шляпу и низко поклонился старшему русского посольства:

– Меня зовут Жан де Ру, мсье посол. Я послан к вам герцогиней де Помпадур по распоряжению его величества, дабы помочь вам в дороге. Не знал, что местные власти так мерзко себя поведут.

Мой собеседник снял шляпу и тоже поклонился.

– Граф Воронцов, к вашим услугам, мсье. И огромное вам спасибо за вашу заботу.

– А зачем этот негодяй к вам приезжал?

– Нам вчера подбросили бочонок с порохом. К счастью, поручик Суворов, – он показал на невысокого худощавого молодого человека, стоявшего рядом, – сообразил, что это такое, и взорвал его за пределами лагеря, в дюнах.

– Вот, значит, как. Ну что ж, мсье граф, и вы, мсье поручик, хочу вас огорчить – это не последняя опасность, которая вас ожидает на пути в Реймс. Между Дюнкерком и Бергом – это следующий городок на дороге ведущей в Реймс – вас ждет засада. Поляки. Впрочем… Тот, кто попытался вас взорвать, вполне вероятно, не связан с этой засадой – бочка с порохом, смею предположить, дело рук англичан. Именно они любят действовать подобным образом. Вы, наверное, слышали, что они в свое время хотели взорвать свой парламент[74]. А сейчас прикажите собрать ваш лагерь – я поеду в город и посмотрю, что именно совет приготовил для вас. Почему-то мне кажется, что вас разместят в намного более комфортных условиях.

– Но, мсье, мне не хотели бы, чтобы члены нашего посольства находились по раздельности, а тем более далеко друг от друга.

– Я проверю, чтобы вас поселили всех вместе. И чтобы вашим людям было дозволено нести караульную службу. А также, чтобы вас как можно скорее накормили.

– Видите ли, мсье, мы ожидаем новой одежды, которую нам как раз шьют, после чего нам лучше бы незамедлительно покинуть этот негостеприимный город.

– Не бойтесь, он станет теперь вполне гостеприимным, да и я прослежу, чтобы за одежду с вас взяли как можно меньше. Но вы правы – лучше поскорее отправиться в Реймс. Его величество очень ждет вашего прибытия.

– Скажите, мсье, а вы не знаете, что именно представляет из себя та, другая русская делегация?

– Я с ними не знаком, но я их видел не один раз. Слышал, что глава ее некто Кузма Новикофф. И что его величество проводит с ним и с некоторыми другими членами делегации немало времени. Равно как и ее величество с их женами – и с герцогиней де Помпадур. Позволите отъехать? Я скоро вернусь, как только все будет готово.

– Благодарю вас, мой друг. Вы прямо-таки наш ангел-хранитель!

– Благодарите его величество и мадам герцогиню, мсье граф! Я всего лишь их посланник. Вот только что вы будете делать с засадой, если таковая будет вас ждать?

Мсье поручик посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

– А вот это – моя забота. Моя и моих друзей. – И он показал на тех самых людей необычного вида.

Я еще раз поклонился и сказал:

– Ждите, я скоро буду, господа!

И, вскочив на коня, поскакал в город.

2 июня 1756 года. Французское королевство. Дюнкерк. Лагерь посольства Российской империи. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов

Пруссаки доставили нас на своем корабле туда, куда и обязались доставить – на территорию Франции. Из Дюнкерка лежала прямая дорога в Реймс, где граф Воронцов рассчитывал быть принятым новым французским королем. Но, как предупредил меня мой друг Тимофей Петров, до Реймса путь был неблизкий, и по дороге нас, вполне вероятно, поджидали опасности.

Как я уже успел убедиться, недруги России прилагали все свои силы, чтобы помешать главе нашего посольства встретиться с французским монархом. И не только с ним.

Непонятная возня шла вокруг другого русского посольства, прибывшего во Францию из Нового Света. Состояло оно из никому не известных русских, которые разбили британские регулярные части и изгнали их с территории, которую Англия посчитала уже своей. За помощь, оказанную французам, этим русским отдали несколько островов у побережья Акадии. Для чего им нужны были эти земли и на что они рассчитывали, этого не могли понять даже сами французы. И уж тем более действия наших соотечественников не были понятны в России. Хотя у меня и были на сей счет беседы с Тимофеем Петровым, но, похоже даже он не мог ничего толком сказать о таинственных русских воинах, так лихо расправившихся с британцами в Акадии.

Тимофей Петров по одним ему известным причинам не смог вместе с нами проследовать в Реймс. Во всяком случае, как официальное лицо. Видимо, его служба в Тайной канцелярии каким-то образом не позволяла ему находиться на территории, принадлежащей Французскому королевству. Я знал, что глава Тайной канцелярии граф Александр Иванович Шувалов порой прибегал в своей деятельности к методам, которые не всем и не везде казались благородными. Но тут уж ничего не поделаешь – понимая необходимость подобной службы, я признавал, что люди, которые в ней служили, порой вынуждены использовать обман и хитрость для того, чтобы интересы России были надежно защищены.

Расставаясь со мной, Тимофей Петров попросил меня об одной услуге. Я должен буду при встрече с главой посольства русских из Нового Света передать ему приватное письмо от господина Петрова. На мой вопрос, уверен ли он, что письмо попадет именно тому адресату, которому оно предназначалось, Тимофей пояснил, что если этот человек действительно является родственником Тимофея, то он поймет его содержание. Ведь написано оно было, по словам моего друга, на карельском – редком языке, на котором говорит небольшой народец, обитающий в Новгородской и Тверской губерниях. И вряд ли этот Кузьма, если он не родственник Петрова, окажется карелом.

– Александр Васильевич, – сказал мне Тимофей, вручая конверт с письмом, – постарайтесь передать его незаметно для окружающих. Да, и покажите этому Кузьме вот это, – Петров протянул мне на ладони детскую игрушку – вырезанную из сандалового дерева фигурку слона, бивни которого были изготовлены из белой кости.

Я забрал у Тимофея письмо и игрушечного слоника, пообещав все сделать так, как он у меня просил. Более подробно расспрашивать у него что-либо о загадочных русских я не стал. Жизнь научила меня не совать лишний раз свой нос туда, куда не следует.

После выгрузки в Дюнкерке граф Воронцов нанял кареты и подводы для того, чтобы мы и наш багаж довезли до Реймса. Он, видимо, сумел раздобыть где-то денег. Некие суммы были выданы и членам посольства, чтобы они сшили себе новую одежду, испорченную во время шторма. Пришлось для этого на пару дней задержаться в Дюнкерке.

Дабы все наши люди находились вместе и тем самым в меньшей степени подвергали опасности свою жизнь, господин вице-канцлер не стал заселять их в местные отели и трактиры, а организовал на побережье неподалеку от порта нечто вроде походного лагеря. Конечно, это было не совсем комфортно, но граф Воронцов здраво посчитал, что несколько дней можно и потерпеть, но наш бивуак таким образом можно будет лучше охранять. Хотя, конечно, играл роль и тот факт, что если наша поездка продолжилась бы дольше, чем ожидалось, то денег, полученных у пруссаков, нам могло и не хватить, и их приходилось экономить.

А пока смешанные патрули гвардейцев и калмыков бдительно несли службу. Им то и дело приходилось отгонять от нашего лагеря любопытных, которые, привлеченные необычным зрелищем, пытались проникнуть в наше расположение. Вполне вероятно, что среди них были шпионы, которых прислали люди из «Секретов короля», чтобы разузнать о наших планах и, возможно, подготовить для нас очередную каверзу.

А то, что наши недруги постараются нанести нам вред, доказал вчерашний случай с бочонком вина, который привез в наш лагерь местный житель. Он сразу же мне не понравился – во время разговора мужик с тупым выражением лица и грубыми манерами постоянно озирался по сторонам и от волнения облизывал губы.

– Александр, – шепнул мне незаметно подошедший Дарсен, – это нехороший человек. Давайте его задержим и расспросим как следует. Пусть он расскажет, кто его прислал.

Зная, что «расспросы» калмыков довольно жестоки, и после них допрашиваемому наверняка понадобится помощь лекаря, я отрицательно покачал головой. А бочонок с вином, который якобы прислал в подарок графу Воронцову один из местных купцов, я велел выгрузить за пределами лагеря.

Дождавшись, когда повозка с подозрительным визитером скроется из глаз, я осторожно обследовал бочонок. Он мне показался слишком легким для того, чтобы его содержимой было вином. Я его чуть повернул и, действительно, услышал, как внутри что-то пересыпалось.

– Это адская машинка! – такой вывод сделал я и приказал оттащить подозрительный бочонок подальше в дюны.

И, как оказалось, я не ошибся. Через полчаса мы услышали громкий взрыв. Поднявшийся в небо столб черного дыма и разлетевшиеся по всей округе обломки бочонка вперемежку с ружейными пулями стали наглядным доказательством того, что за нами начали охоту.

А сегодня утром к нам приехал некий толстяк по имени Хендрикс, отрекомендовавшийся членом местного городского совета, который потребовал, чтобы мы немедленно убрались из города, даже не дождавшись нашей новой одежды. К счастью, во время его визита в наш лагерь прискакал посланец герцогини Помпадур по имени Жан де Ру, который показал этому жирному борову некую бумагу, после которой тот стал сама любезность. И нас переселили в весьма неплохой гостевой дом, принадлежащий короне, в котором останавливаются, по словам все того же Хендрикса, «лишь титулованные дворяне». Причем с кислой миной он согласился даже с тем, что охранять наше временное обиталище будут люди Дарсена.

А де Ру уединился с графом Воронцовым и долго с ним о чем-то шептался. Видимо, сведения, им переданные, были тревожными. После окончания беседы граф вызвал меня и сообщил пренеприятнейшее известие. Отряд поляков, судя по всему, собирался устроить нам засаду. Так что гвардейцам и калмыкам надо было быть к нему готовыми.

В свою очередь, вызвав Дарсена, я тщательно проинструктировал его, пояснив, что надо держать ухо востро, но не резать всех встречных и поперечных. Калмык согласно кивнул и пообещал, что во время следования он пустит в авангарде своих лучших разведчиков.

А де Ру договорился с графом Воронцовым, что он проследует с нами до Реймса. Во-первых, он хорошо знал дорогу, а, во-вторых, мы и далее имели дозволение жить и питаться в королевских гостевых домах, а также право получать свежих лошадей. И все это, как нас заверил наш спаситель, будет оплачено из королевской казны – об этом было указано в той грозной бумаге, которой так испугался Хендрикс. Кроме того, де Ру примерно представлял себе, где именно поляки могут устроить засаду – и нарисовал нам пусть грубую, но карту леса, примыкавшего к дороге.

4 июня 1756 года. Французская Фландрия, между Бергом и Дюнкерком. Витольд Тарнавский, глава польского отряда

Позавчера нам сообщили, что московиты вот-вот проедут по этой дороге. Москалей я ненавижу с детства – когда-то, по словам моего деда, нам принадлежали земли в Черниговском воеводстве, которое это азиатское племя забрало у нас в семнадцатом веке. Да, до этого это тоже были земли московитов, но в 1618 году Чернигов стал нашим, а через десяток лет мой прапрадед получил землю с хлопами[75] к западу от города. А потом пришли сначала казаки Хмельницкого и выгнали нас оттуда, а затем эти здрайцы[76] продались Московии, и земли вместе с хлопами мы потеряли, по-видимому, окончательно.

Поэтому я не могу дождаться, когда у меня наконец появится возможность резать москалей. Все-таки они не ожидают нашей засады, а нас – двадцать пять человек, и вооружены мы знатно. А леса здесь настолько густые, что они нас не заметят до того момента, когда для них уже станет слишком поздно.

Когда нам сообщили о прибытии москалей – сначала нам это рассказал ясновельможный Гжегож Потоцкий, который, впрочем, отбыл, дабы, по его словам, доложить своему начальству. А затем в трактир прибыла рыба, и трактирщик, поговорив с возницей, также нам сообщил, что русские уже в Дюнкерке.

Мы отослали толстых девок обратно в Берг – да, наши, польские шляхчанки в тысячу раз их красивее, но здесь имелись только такие – и, хоть мне не хотелось платить за их сомнительные услуги, пришлось. Пан Потоцкий особо напирал на то, что, пока не сделаем свое дело, мы должны быть как можно более вежливы даже с местным быдлом и оплачивать все счета. Денег он нам, впрочем, на это дал. А вот когда дело будет сделано, мы не спалим халупу трактирщика, хотя, конечно, хотелось бы, но просто уйдем в Австрийские Нидерланды и дальше в Антверпен, и пусть он подавится своим счетом за последние наши дни в его клоповнике. Нам денежки пригодятся, ведь пиво и «мейсье» есть и на австрийской территории, а заплатят нам лишь в Антверпене.

И я пока что запретил пить местный йеневер, да и пиво разрешал лишь поздно вечером, когда становилось ясно, что русские сегодня не придут. Впрочем, ожидали мы их не ранее двух-трех часов после рассвета – ведь, даже если они выйдут из Дюнкерка, как только начнет светать, то раньше они до нас не доберутся. Так что рано утром мы завтракали – без пива – а затем все занимали посты, которые мы определили на тренировках в самом начале нашего пребывания здесь.

В половине стаи[77], за поворотом дороги, на дереве сидел наблюдатель. Если он видел русских, то он должен был три раза ухнуть филином. Да, мне было известно, что филины днем обычно спят, но вряд ли русские обратят на это внимание. И мы их так угостим, что они это на всю жизнь запомнят, если, конечно, кто-то из них останется в живых… Затем мы затащим трупы в чащу – их, конечно, найдут, но не сразу – заберем все ценное и уйдем на восток, через границу.

Где-то вдали я услышал топот конских копыт и дал своим знак – приготовиться. Но филин все не ухал, а затем… Резкая боль пронзила мне спину, и я, так и не издав ни единого звука, упал.

4 июня 1756 года. Французская Фландрия, между Бергом и Дюнкерком. Поручик Ингерманландского полка Александр Суворов

Посланец герцогини Помпадур по имени де Ру вовремя предупредил нас о засаде. Вполне возможно, что мы и без этого предупреждения управились бы со злодеями, которые решили на нас напасть. Только вот сколько бы мы людей потеряли? А так, можно сказать, обошлись малой кровью.

Подосланные убийцы нашли хорошее место для засады. Да и план у них был неплохой. Огонь из ружей, считай, что в упор, а потом нападение с саблями наголо на тех, кто уцелеет. Перебив наших гвардейцев, калмыков и всех, кто успеет взяться за оружие, они могли бы не спеша заняться теми, кто не умеет держать в руках ружья и шпаги, или будет напуган так, что даже это самое оружие им мало поможет. Ведь многие от страха теряются, превращаясь в некое подобие соляного столпа, подобно жене праведника Лота[78].

Но всего этого не случилось. Во многом благодаря предупреждению де Ру и доблести подчиненных Дарсена, враг был вовремя обнаружен и уничтожен, прежде чем он на нас напал.

Впереди движущегося по дороге обоза, состоящего из множества карет и фур, мы с Дарсеном решили пустить двух его удальцов, которые умели тайно скрадывать врага и метко стрелять из лука. Они должны были обнаружить засаду прежде, чем та обнаружит нас.

– Александр – сказал он, – Алдар и Мерген – мои лучшие воины. Я надеюсь, что они сделают все, как надо.

Дарсен оказался прав. Дозорные обладали прекрасным зрением. Они еще издалека обнаружили вражеского наблюдателя, который укрылся в кроне дерева на обочине дороги. Место он выбрал удачно – незаметно подойти к нему было трудно. Посовещавшись, мы с Дарсеном решили сбить притаившегося супостата стрелой из лука.

– Мерген не зря носит свое имя[79], – улыбнулся зайсанг. – Ты хотел посмотреть, как мы стреляем из лука? Сейчас увидишь…

Я осторожно из кустов стал наблюдать с помощью небольшой подзорной трубы за вражеским наблюдателем. Он, похоже, нас так и не обнаружил. Вел он себя беспечно и даже успел пару раз приложиться к фляжке, в которой вряд ли была обычная вода. Потом он достал из кармана набитую трубку и стал чиркать кресалом, пытаясь добыть огонь.

Но покурить ему так и не удалось. Рядом со мной щелкнула тетива, и стрела, скользнув меж ветвей, пронзила горло вражеского дозорного. Он выронил трубку из рук, схватился за древко стрелы, но вскоре обмяк и, как перезрелая груша, шмякнулся на землю.

– А теперь надо поискать тех, кому он должен был подать сигнал, – сказал Дарсен.

По его команде два калмыка, словно призраки, скользнули между деревьями и тут же пропали из глаз. Мы с Дарсеном стали терпеливо ждать их возвращения.

Вернулись они где-то через полчаса. Переговорив с ними на их языке, зайсанг подошел ко мне.

– Александр, мои люди обнаружили засаду. Нас ждут люди, вооруженные ружьями. Они укрылись в кустах вдоль дороги. Если мы попытаемся их атаковать, то злодеи успеют убить немало наших людей. Тут надо действовать не силой, а хитростью.

– Это как? – спросил я.

– Сначала надо убить их главного. Алдар и Мерген считают, что он не ждет нас в кустах с оружием в руках, а находится позади стрелков и сидит на лошади. Кстати, лошадь у него хорошая…

– Если все обойдется, можешь взять ее себе, – сказал я.

– Байрлжанав[80], – Дарсен приложил руки к груди. – Только, Александр, не стоит делить добычу, когда враг еще жив…

– Ты прав, – ответил я. – Давай подумаем, как нам перебить врагов и не дать им нанести вред нашим людям.

– После того, как Мерген убьет их главного, они растеряются и не сумеют с нами дружно биться. Тут надо перебить их по одному. А для этого следует окружить стрелков и отвлечь их внимание от моих воинов, которые будут сзади стрелять по ним из луков.

– А как можно их отвлечь?

– Я думаю, что впереди следует пустить пустые фуры. Управлять ими будут гвардейцы, которые по моему сигналу, – тут Дарсен показал мне стрелу, к древку которой была привязана костяная свистулька, – бросят вожжи и спрячутся в придорожных кустах. Пока злодеи попытаются сообразить, что произошло, половина их, а то и более того, уже будут мертвы. Оставшимся в живых мы предложим сдаться.

– Ты хорошо придумал, – кивнул я зайсангу. – Пусть все будет так, как ты сказал.

– Мерген, – ты меткий стрелок, – обратился я к калмыку, который стоял рядом с нами и внимательно осматривал окрестности, – только сегодня ты должен стрелять так, чтобы каждая твоя стрела попадала в цель.

– Я не дам промаха, – пообещал мне Мерген. – Мы защитим графа Воронцова и его людей от врага и не позволим, чтобы с ними что-то случилось.

– Тогда вперед! – скомандовал я. – И да поможет нам Бог!

4 июня 1756 года. Французская Фландрия. Дорога из Дюнкерка в Берг. Зигмунд Запольский, член русской делегации, он же агент британского правительства

Услышав возбужденные голоса русских, я понял, что засада обнаружена и что с минуты на минуту загремят выстрелы. Умирать я не собирался, и потому, пришпорив коня поскакал вперед, не обращая внимания на окрики москалей: «Стойте! Куда? Вас там убьют!» Но я знал, что этого не должно случиться – по договоренности с паном Станиславом я специально вложил за обшлаг своего камзола два носовых платка – красный и белый. Да, это цвета нашего прапора, но у меня на это была и более веская причина.

Около полутора месяцев назад в Петербурге ко мне заглянул Станислав Понятовский и сказал:

– Как я тебе и говорил, пан Запольский, ты поедешь в составе русской делегации в Реймс. Помнишь все то, что я тебе поручил?

– Да, пан Понятовский. При заходах в Штеттин и Копенгаген я должен буду навестить тамошних английских агентов и передать им точные сведения о составе делегации, времени ее прибытия и отбытия, а также о каких-либо изменениях в изначальных планах. Далее, если русский корабль захватят пираты, то меня спустят на шлюпке недалеко от побережья Ютландии. Когда я доберусь до берега, должен буду рассказать, что мне с трудом удалось бежать во время захвата корабля, и упомянуть, что люди, которые нас захватили, разговаривали по-голландски, а те, кто знал немецкий, насмехались над русской императрицей. И, так как я буду единственным выжившим, вряд ли кто-либо усомнится в моих словах.

– А как именно они будут знать, что вам нужно сохранить жизнь, помните?

– А як же! Красный и белый носовые платки, которые, если мне дорога жизнь, я должен буду держать в левой руке.

– А если русские все же сумеют добраться до Дюнкерка или Кале?

– Тогда мне следует навестить агента «Секрета короля» в том из городов, куда мы попадем.

– Назови их точные адреса, имена, а также пароли.

Я старательно, как молитву в костеле, повторил все, что мне сообщили в предыдущие дни. Пан Понятовский улыбнулся и похлопал меня по плечу:

– Молодец, Зигмунд, все правильно. Постарайся меня не подвести!

– Не подведу. Москалей я ненавижу ничуть не меньше, чем вы, пан Станислав.

Я не стал говорить, что мой собеседник, как всем было хорошо известно, являлся любовником супруги голштинского принца, наследника русского престола. Впрочем, она была немкой.

Но сразу же все пошло не по задуманному нами плану. Ни в Штеттин, ни в Копенгаген мы не попали. Я полагал, что английские агенты были и в Любеке, и в Гамбурге, но никаких сведений о них у меня не было. А, даже если бы у меня было много времени, то попробуй их найди… За день до захода в Дюнкерк мы видели паруса на горизонте, и я слышал, как один из матросов доложил своему офицеру, что встреченный нами корабль был больше похож на корсара – и по его оснащению, и по поведению.

Конечно, хорошо, что я понимал северонемецкие диалекты, столь сильно отличавшиеся от южнонемецких, и смог понять их разговор. Но эта информация мне ничего не дала, кроме сожаления, что и здесь я не смог выполнить порученное мне задание.

Зато в Дюнкерке, после примерки нового костюма, я зашел в кабачок «У Жана Бара», где сумел встретиться с человеком из «Секрета короля». Был он там под чужим именем, но я сразу же догадался, что это был кто-то из Потоцких. Ведь мой отец дружил то ли с отцом этого агента, то ли с его дядей, но сходство между ними было несомненным.

Мы уединились в отдельном кабинете, и я наконец-то рассказал ему все, что знал. Тот помолчал, немного подумал, а потом спросил:

– Значит, у них из охраны только несколько солдат гвардии и каких-то дикарей?

– Именно так.

– Ладно. Возвращайся к своим москалям. Запомни – когда вы отправитесь в путь, начни внимательно смотреть по сторонам. И, как только ты поймешь, что русские угодили в засаду, скачи во весь опор к нашим. И не забудь вовремя достать красный и белый платки.

И вот, наконец, получив сигнал от нашего человека из Дюнкерка, мы выехали в сторону Берга – следующей фламандской дыры по дороге в Реймс.

«Да, – подумал я еще, – русские столько всего преодолели в этом опасном путешествии, и может, даже, немного жаль, что оно так бесславно для них закончится».

Вскоре поручик – уже забыл, как его звали – поднял руку, что было сигналом остановиться и спрятаться в лесу. Вот тогда-то я поскакал вперед и, как только показался поворот дороги, закричал:

– Jestem swój![81]

И отчаянно замахал своими платками. В этот самый момент я почувствовал, что меня что-то сильно ударило в грудь, в ушах у меня загремели выстрелы, и сквозь мое угасающее сознание до меня донесся чей-то крик:

– Nie strzelać![82]

6 июня 1756 года. Российская империя. Санкт-Петербург. Александр Иванович Шувалов, начальник Канцелярии тайных розыскных дел

– Ваша светлость, тут…

Я, конечно, уже собирался ложиться, но, зная, что Иван просто так ко мне в такое время не прибежит, лишь спросил:

– Кто на этот раз?

– Тимофей Петров, ваша светлость.

«Вот, значит, как, – подумал я. – Конечно, я полагал, что он сейчас находится где-нибудь в Берлине. Но если он здесь, то, зная Тимофея, на это есть очень веская причина. Тем более если он посмел потревожить меня в такое время…»

– Зови! И сделай, что ли, чаю с баранками – Тимоха их любит.

Тимофей, я сразу заметил, выглядел весьма усталым, но, увидев меня, подтянулся и четко, словно солдат, доложился по всей форме. Я лишь усмехнулся:

– Садись, друг мой. Чай, я надеюсь, будешь?

– Не откажусь, ваша светлость.

Когда Иван разлил чай по чашкам, Тимофей отхлебнул глоток и рассказал мне, что произошло с делегацией после того, как она покинула Петербург. Кое про что я уже знал – граф Воронцов прислал голубя с запиской из Любека, где описал их злоключения на Балтике. Но про встречи с Манштейном и с Финком фон Финкельштейном, а также про то, что дальше они пошли на «Короле Пруссии» из Гамбурга в Дюнкерк, я узнал впервые от Петрова. Либо голубь не долетел, либо – что не менее вероятно – он не захотел ничего писать про более деликатные моменты, ведь крылатого гонца могли и перехватить. И именно поэтому Тимофей вернулся в Петербург. Тем более что встреча его с Манштейном, и тем более Воронцова с Финкельштейном, превзошла самые смелые мои ожидания от несостоявшейся миссии Тимофея в Берлин.

– Вот, значит, как, – покачал я головой. – Ну что ж, ты все правильно сделал. Так, значит, пруссаки добиваются нашей дружбы…

– Скорее «дружественного нейтралитета», ваша светлость, – возразил мне Тимоха. – Они знают, что канцлер Бестужев – англофил, и что он делает все, чтобы вовлечь Россию в эту столь ненужную для нее войну. Как мне рассказал вице-канцлер…

И он поведал мне про копию письма, якобы написанного Бестужевым, и про то, что в Берлине нам обещают передать его оригинал. И своими словами пересказал содержимое письма. Я остолбенел – если оригинал увидит ее величество, то Бестужеву предстоит дальняя дорога в один из сибирских острогов. И поделом, ведь этот человек продался нашим английским «друзьям», и его влияние на ее императорское величество весьма пагубно для нашей державы.

– Жаль, что все, что у нас есть – это только твои слова.

– Ваша светлость, вице-канцлер предлагал мне снять копию и привезти ее вам, но я опасался, что меня по дороге перехватят. Ведь у нас в делегации есть как минимум один человек Бестужева. И, вероятно, второй – нам в последний момент навязали некого поляка в качестве члена делегации.

– Слыхал я про это. Но, я надеюсь, у вице-канцлера есть понимание ситуации.

– Именно так. Но такое впечатление, кто-то из них узнал об этой бумаге. И о том, что я остался в Гамбурге, а не направился в Дюнкерк вместе с другими членами делегации. И приняли меры.

Он поведал, как он краем уха услыхал недалеко от станции дилижансов, как двое местных жителей, по внешнему виду – сущих разбойников, обсуждали, что им нужно захватить русского по фамилии Петров и передать его какому-то «Вильсону». И, главное, доставить этому «росбифу» все бумаги, которые найдутся на его персоне. «А деньги, он сказал, можно будет оставить себе», – сказал один разбойник другому.

– Хорошо еще, что они ничего не знали про Шиллингера, и, когда мы с Клаусом садились в дилижанс, они сначала стали подслушивать, но потом я слышал, как один из них выругался – мол, эти явно не те. Впрочем, за нами следили и в Травемюнде. Нам еще повезло, что один из кораблей, уходивших в тот же день, направлялся в Ревель с заходом в Штеттин. Но я не удивлюсь, если на обратном пути меня будут поджидать либо в Любеке, либо в Гамбурге.

– И что же вы хотите сделать?

– Я договорился с графом Воронцовым, что я буду их ждать в Гамбурге, начиная с пятнадцатого июля. Но отправлюсь я туда не через Любек, а, наверное, через Росток. И далее по южному маршруту – ведь в ганноверских землях меня никто не знает, особенно если я буду под личиной Шиллингера или кого-нибудь другого.

– Понятно… И оттуда прямиком в Берлин.

– Именно так, ваша светлость. Сначала, конечно, в Любек, а оттуда в Росток или Штеттин.

– А что насчет господина Ломоносова?

– Ему выдали бумагу о помиловании, подписанную самим королем Пруссии. Но попросили его путешествовать под чужим именем, поелику возможно. Впрочем, другая бумага предписывает всем чиновникам Прусского королевства не только пропускать русскую делегацию, но и оказывать им всяческую помощь и поддержку. Она тоже подписана прусским королем. Но, насколько я понял, Ломоносов намеревается посетить Париж, дабы встретиться с тамошними учеными, и в Пруссию с нами не поедет.

– Ясно… А теперь расскажи про Кузьму Новикова.

– Александр Иванович, я не могу быть уверенным, что глава русско-американской делегации – мой дядя. Да, его зовут Кузьма Новиков, но разве мало людей с такими именем и фамилией у нас на Руси? Я передал письмо с поручиком Суворовым, с просьбой узнать, не из моего ли родного Кончанского этот человек, и, если да, то передать ему мое письмо. Ведь у нас его считали погибшим. Только бабка моей матери, Настасья Ивановна, запрещала служить по нему панихиды и говорила, что знает, что он жив. Ведь никто не видел его мертвым, а молиться за живого человека, как за покойника – большой грех. Она говорила: «Чует мое сердце, что он не умер. Просто занесло его на край света, откуда он не может подать нам весточку…» Вот только не знаю, зачем королю Фридриху нужен мой дядя. Если, конечно, это и вправду мой дядя. Впрочем, он хочет видеть и других членов нашей делегации. Интересно, зачем? Неужто он будет склонять Россию к союзу? Ведь вполне вероятно, что вскоре опять что-нибудь начнется.

Я задумался. Новая война в Европе витала в воздухе, ведь Австрия так и не смирилась с поражением в недавнем конфликте[83]. Тогда Пруссия в союзе с Францией изрядно намяла бока австриякам и англичанам. Пруссаки захватили Силезию, а англичане сыграли с французами «вничью» – британцы вернули французам захваченный у них Луисбург в Новом Свете, а взамен французы отдали англичанам захваченный у них в Индии Мадрас.

Пруссаки остались довольны результатами той войны. И зная о том, что вскоре им придется вновь скрестить мечи с австрийцами, усиленно готовились к новой схватке. Вот только союзники у короля Фридриха могли поменяться. Французы на этот раз могли сражаться на стороне австрийцев, а англичане оказались бы в одном ряду с пруссаками.

– Ты прав, Тимоха, – ответил я. – Тем более что Фридрих помог вам и с деньгами – а это бывает очень редко, он весьма прижимистый, если не сказать скупой – и с кораблем, доставившим нашу делегацию в Дюнкерк. Если, конечно, он их туда доставил.

– Не вижу причины не доверять пруссакам в этом случае, ваша светлость, – покачал головой Тимофей.

– И то, что помиловали Ломоносова… Конечно, пруссаки поступили подло, когда хотели заставить его, русского подданного, служить в их гренадерах. Тем не менее, это еще один дружественный шаг с их стороны.

– Кроме того, по словам генерала Манштейна король Фридрих пообещал показать поручику Суворову свое войско, дабы тот убедился, что Пруссия не собирается воевать с Россией.

– А Манштейн обратился к тебе, так как он, как человек, приговоренный к смертной казни, не мог встретиться с кем-либо из членов делегации? Понятно, что с тобой, как с лицом неофициальным, это было возможно.

«Да, – подумал я. – Похоже, нужно и ответное действие. Например, помиловать самого Манштейна. И хотя бы разрешить ему навестить своих родителей в Ревеле».

А вслух сказал:

– Ну что ж, Тимофей. Я очень тобой доволен. Но как ты собираешься добираться до Гамбурга?

– Наверное, лучше мне в Любек не идти. Как мне кажется, я доберусь до Ростока, а оттуда отправлюсь в путь по земле. Под личиной Шиллингера либо кого-нибудь другого.

– Хорошо. Когда тебе нужно будет отправиться в Росток?

– На корабле до Ростока через Ревель – не более десяти дней. Оттуда в Гамбург – еще дней восемь-десять, если на дилижансе. Плюс всякие непредвиденные обстоятельства… То есть двадцать пять дней были бы в самый раз.

– Значит, если ты уйдешь через две недели, то тебе этого должно хватить. Тогда жди вызова к ее императорскому величеству – попробую тебе его устроить. Кстати, насколько мне известно, она знала твоего дядю.

14 июня 1756 года. Реймс, Франция. Аббатство Сен-Реми. Герцогиня де Помпадур

– Здравствуйте, мой друг, – обратилась я к гостю. Да, было уже довольно поздно, но, когда одна из моих служанок сообщила, что меня хочет видеть мсье де Ру, я сразу же велела привести его к себе – ведь этому симпатичному молодому человеку было сказано, что после его прибытия в Реймс первой, кого он должен был увидеть, была бы я.

В этом городе я некогда прикупила небольшое шато недалеко от аббатства Сен-Реми. Я не слишком люблю останавливаться в гостиницах, а также у других людей. Конечно, в Реймсе я бываю нечасто, но сейчас я благодарна Господу за то, что Он меня тогда надоумил это сделать. Тем более что мне нравилось беседовать с монахами из конгрегации святого Мавра, которые, помимо служения Господу нашему Иисусу Христу, занимались изучением истории и трудов древних философов. Так что общение с ними у меня протекало с большой пользой для обеих сторон. К тому же аббатство Сен-Реми располагалось бок о бок с дворцом То, резиденцией архиепископа Реймса, в которой, ожидая церемонии коронации, находился король Людовик XVI.

Сейчас город переполнен, и трудно было найти приличную гостиницу, где можно было бы остановиться тем, кто прибыл в Реймс на коронацию нового французского монарха. Ведь, помимо официальных делегаций, сюда приехали и знатные люди королевства, те, кто хотел увидеть всю церемонию своими глазами. И потому русско-американскую делегацию я приютила у себя в шато.

Де Ру достаточно внятно и толково рассказал мне о том, как он прибыл в Дюнкерк, как по дороге увидел подозрительных поляков, как встретил русских в полевом лагере и как они уничтожили польскую засаду.

– И никто из них не был убит или ранен? – спросила я.

– Увы, без потерь не обошлось, но русские потеряли лишь одного человека – некого поляка по фамилии Запольский.

– Поляка? В русской делегации? Как он там очутился? – удивилась я.

– Меня это тоже весьма удивило. Но все обстояло именно так. У меня сложилось впечатление, что его кандидатуру графу Воронцову кто-то навязал.

– Этим «кто-то» мог быть только канцлер Бестужев, – задумчиво пробормотала я. – Продолжайте, мой друг.

– Этот Запольский производил весьма странное впечатление – практически ни с кем он не общался, и, по словам других членов делегации, не слишком приязненно к ним относился. А когда стало ясно, что мы попали в засаду, организованную поляками, он пришпорил коня и поскакал вперед. Либо он захотел стать героем – но так и не вытащил оружия, – либо…

– Либо он был с ними в сговоре, – понимающе кивнула я.

– Вполне вероятно. Но его все равно застрелили. Кроме него, двое были достаточно легко ранены, и все. А враги их мертвы.

– И никто из этих поляков не выжил?

– Выжил один – некто Пеше-ми… – с трудом попытался выговорить бедняга де Ру.

– Может, Пшемысловский? Был такой пренеприятный субъект в свите дофина – ныне короля, – но он повел себя весьма некрасиво, и дофин отослал его в Лотарингию к герцогу Лещинскому.

– Точно, как вы сказали, я, ведь, наверное, даже под страхом виселицы не выговорю его фамилию, – с облегчением произнес де Ру.

– Зовите его просто Пеше. Я пойму… – сжалилась я.

– Благодарю вас, мадам герцогиня… Этот Пеше сначала прикинулся убитым, а потом попытался сбежать – но был сразу же схвачен. От него мы узнали много интересного. Хотя, конечно, знал он далеко не все, ведь он не из числа тех, кто готовил покушение на русское посольство, а так, рядовой исполнитель. По его словам, прислали их из Лотарингии…

Тут я хмыкнула и кивнула головой. Связь польских убийц с бывшим польским королем Станиславом Лещинским была очевидна.

– Их задачей было уничтожение русской делегации, – продолжил свой рассказ де Ру, – после чего они должны были уйти через близлежащую границу в Австрийские Нидерланды. Куда именно, он не знал, но там, на австрийской территории, им должны были заплатить за все, ими содеянное.

– А кто их нанял, он не сказал?

– Все, что ему известно, так это то, что представитель заказчика находился в Дюнкерке. За три дня до засады он прибыл в отель, где они остановились, после чего вновь уехал, а Тарнавский – так звали главаря этой банды – отменил все пьянки и походы в дома, где жили непотребные девки. Каждое утро поляки устраивали засаду. И вот, наконец, на четвертый день делегация прибыла – и уничтожила всех поляков, кроме этого Пеше…

Тут де Ру закашлялся и покраснел. Видимо, он переживал, что так и не смог выговорить имя пленного убийцы.

– А потом мы отправили гонца в Берг. Только его там посадили в узилище, а к нам послали два десятка вооруженных конных людей. И, если бы не письмо его величества, вполне вероятно, что члены делегации до сих пор томились бы в застенках, а то и угодили бы на плаху.

– И где этот ваш Пеше? – спросила я.

– Я приказал отвезти его в подземелья дворца То. Вполне вероятно, что королевские дознаватели захотят с ним пообщаться.

– Полагаю, и сам король – но ничего хорошего это Пшемысловскому не сулит. Надо будет только попросить короля приставить к нему надежную охрану. Ведь руки людей из «Секрета короля» длинные, и они могут дотянуться до опасного свидетеля. А больше ничего не произошло по дороге? – поинтересовалась я.

– Нет, мадам герцогиня, но двигались мы медленно – охрана посольства бдительно осматривала дорогу и окрестности. Хочу сказать, что азиаты – да, у русских охрану несли люди с узкими глазами, как у китайцев, и которые так лихо расправились с поляками, – отличные воины.

– Вы все сделали правильно, мой друг. А где сами делегаты?

– Пока что я договорился, чтобы их разместили в трактире в двух лье от Реймса. Но трактирщик согласился лишь на одну ночь – видите ли, он ожидает более титулованных гостей. А что глава делегации – граф, его не интересует. Не наш, мол, граф, не французский, и точка.

– Значит, так, – решила я. – Завтра с утра вы привезете их ко мне. Места у меня здесь достаточно. Я познакомлю их с другими русскими, а вечером приглашу его величество – я думаю, он будет доволен, если их ему представят в неформальной обстановке.

– Мадам герцогиня, с делегацией следовал еще один человек – некий граф Жан Арман де Лесток. Он в свое время был лейб-медиком русской императрицы.

– Вот, значит, как, – удивилась я. – Я немало слышала про него. Когда-то давно, после скандала здесь, во Франции, он бежал в Россию и играл довольно-таки важную роль при дворе императрицы Елизаветы. Он сотрудничал с «Секретом короля» и очень много интересного сообщал нам о том, что происходит в Петербурге. За что получал от покойного короля немалые деньги. Но потом каким-то образом впал в немилость у русской государыни, за какие-то грехи был приговорен к смерти и оказался вместо этого в ссылке. Значит, императрица Елизавета простила его и разрешила ему вернуться на родину. Я попрошу вас привезти его ко мне. Возможно, его величество захочет встретиться и с ним – но это уже не в моей компетенции. А вас, де Ру, я награжу – более того, доложу его величеству, что вы все сделали правильно. И я полагаю, что этого может быть вполне достаточно, чтобы вас зачислили в одну из гвардейских рот – может быть, даже к королевским мушкетерам. Вы ведь знаете, что это элита нашей гвардии.

– Знаю. Только, мадам герцогиня, с вашего позволения, я хотел бы и дальше служить лично вам.

– Я очень признательна, мой друг, но должна сказать, что вы были бы мне весьма полезны, даже будучи королевским гвардейцем. Но давайте обсудим это позже. А пока что я распоряжусь приготовить вам комнату.

– Мерси боку, мадам герцогиня. А завтра с утра я привезу вам русских.

Глава 15. Всё могут короли…

14 июня 1756 года. Французское королевство. Шато Помпадур, Реймс. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов

Стоящий передо мною человек мало был похож на героя «Илиады» Ахилла или на покорителя половины тогдашнего мира Александра Македонского. Обычный мужик, которых на Руси тысячи. Вот только, приглядевшись внимательно, можно было обнаружить в нем нечто такое, что заставляло относиться к этому человеку с уважением.

И еще – он был сильно похож на моего знакомого Тимофея Петрова. Тот, конечно, был помоложе, да и у этого в волосах и в бороде было больше седины.

– Господин Новиков, – я начал свой разговор безо всяких экивоков, – скажите, не знаком ли вам некий Тимофей Петров? Он родом из села Кончанского, что неподалеку от Боровичей.

Мой собеседник при моих словах вздрогнул и побледнел.

– Да, господин поручик, – сказал он, – Тимофей Петров из Кончанского мне хорошо известен. Он сын моей сестры, а мне, соответственно, приходится племянником. Только скажите мне ради бога, откуда вам это известно, и что с Тимохой – все ли с ним в порядке?

– Не беспокойтесь, – ответил я, доставая из кармана моего кафтана письмо, написанное Петровым, и маленького сандалового слоника, – я имел честь беседовать с ним совсем недавно.

Увидев слоника, господин Новиков помягчел лицом и от волнения шумно задышал.

– Сия безделушка мне хорошо известна, – произнес он, осторожно взяв слоника из моих рук, – я подарил ее Тимохе, когда в последний раз приезжал в Кончанское. Как давно это было…

– Тимофей еще просил передать вам вот это письмо, – я протянул Новикову конверт с посланием от племянника к дяде. – Оно написано на вашем природном наречии, которое, как он сказал, вы не должны были забыть.

Новиков торопливо вскрыл конверт и начал читать письмо. Он несколько раз отрывался, с изумлением качал головой и порывался что-то спросить у меня. Но терпения у него хватило дочитать письмо до конца.

Мой собеседник аккуратно вложил послание племянника в конверт и спрятал его в карман.

– Вот значит, как все обернулось, – покачал он головой. – Тимоха теперь слуга государев, коему положено бороться с врагами нашего Отечества. Что ж, дело важное и нужное. Он пишет, чтобы я во всем доверял вам, господин поручик. Я готов ответить на любой ваш вопрос – спрашивайте…

Скажу честно, я не был готов к подобному разговору. Да и о содержании его я должен буду доложить графу Воронцову. А я не имел полномочий вести переговоры с русскими американцами.

И тут мне неожиданно помог господин Ломоносов. За какой-то надобностью он буквально влетел в комнату, которую гостеприимная хозяйка отвела мне для постоя, и остолбенел, увидев Кузьму…

– Вот так встреча! – воскликнул профессор. – Кузьма, ты ли это!

– Михайло, а ты что тут делаешь?! – в свою очередь изумился Новиков. – Ведь ты же собирался стать ученым. А ты, оказывается, подался в дипломаты?

– Я профессор химии Санкт-Петербургской Академии наук, – с гордостью произнес Михайло Васильевич. – А с посольством графа Воронцова я отправился во Францию для того, чтобы здесь пообщаться с коллегами, которых я знаю лишь по переписке. И мне хочется лично переговорить с ними, обсудив некоторые весьма важные вопросы.

– Понятно, – задумчиво сказал Кузьма. – А я вот постранствовал по всему миру, много чего повидал, не раз был на волосок от смерти. Сейчас же возглавляю посольство, направленное в Россию из отвоеванных у британцев земель, а по дороге, как видишь, оказавшееся во Франции. И мы, как и вы, приглашены на коронацию его молодого величества.

– А что за земли такие? – это спросил уже я.

– Нам пришлось вместе с местными жителями повоевать с солдатами короля Георга и вооруженными колониалами, кои решили истребить живущие в тех краях индейские племена и занять их земли.

– Так это ваши люди так лихо расправились с британцами в Акадии? – спросил Ломоносов. – Известие о вашей славной победе дошло и до России. Сам граф Петр Иванович Шувалов, генерал-фельдцейхмейстер нашей армии, заинтересовался новыми приемами ведения боя, с помощью которых были разбиты регулярные войска британской короны. А ведь английская пехота прекрасно показала себя во время Войны за наследство испанского короля. И командовал англичанами прославленный полководец герцог Мальборо!

– Ну, воевали мы, к счастью, не с герцогом Мальборо, – усмехнулся Кузьма. – Покойному генералу Брэддоку было далеко до него. А насчет новых приемов ведения боя… Лучше всего вам расскажет о них старший лейтенант Аластер Фрейзер. Жаль, что с нами во Францию не отправился подполковник Хасханов или кто-либо из его людей, но им и в Акадии есть чем заняться.

– Да, очень жаль, – вздохнул я. – Но я надеюсь, что мне все же доведется встретиться с вашим подполковником. Может быть, матушка-императрица дозволит мне поступить волонтером в его войско. Хотя мой батюшка настаивает, чтобы я подался в провиантмейстеры. Только мне хочется быть военачальником, сражаться и побеждать тех, кто посмеет поднять меч против России.

– Дай-то Боже, – улыбнулся Кузьма и повернулся к Ломоносову. – А для тебя, Михайло, у меня есть подарок. Я не знал, что ты будешь среди тех, кто вместе с графом Воронцовым отправился во Францию, но на всякий случай для русских ученых мы составили список изобретений и научных открытий, которые могут принести немалую пользу России. Вот этот список, – Кузьма достал из кармана сложенные вчетверо листы бумаги, на которых убористым почерком было что-то написано.

Ломоносов с поклоном принял щедрый дар неизвестных нам русских из Нового Света и бережно спрятал листки в карман камзола.

– Господа, – сказал Новиков, – прошу меня извинить, но я должен завтра быть представлен главе российского посольства графу Воронцову. И потому мне необходимо как следует подготовиться к этой встрече. Причем не только мне, но и моей супруге. Поэтому, Михайло, давай продолжим с тобой беседу через день, когда ты ознакомишься с тем списком, который я только что тебе передал. А вас, господин поручик, я хочу сегодня же познакомить с Аластером Фрейзером. Думаю, что вы, как люди, служащие своей стране с оружием в руках, быстро найдете общий язык. Ну а после аудиенции с графом Воронцовым, в присутствии герцогини Помпадур, мы найдем время для дружеской беседы. Тогда, возможно, вы лучше поймете то, что произошло совсем недавно во французских колониях, на которые покусились ненасытные британцы. Я очень рад тому, что, если верить посланию моего племянника, мы скоро с ним встретимся. И что наша полная опасностей поездка во Францию не окажется бесполезной. Впрочем, враги России и Франции сильны и коварны, а потому надо держать ухо востро и ожидать от наших недругов любых подлостей.

15 июня 1756 года. Французское королевство. Шато Помпадур, Реймс. Граф Михаил Илларионович Воронцов, вице-канцлер Российской империи, глава российской делегации на коронации Людовика XVI

Я внимательно смотрел на людей, сидевших напротив меня. Загорелый человек, внешне похожий на крестьянина, был одет в приличное платье, которое во Франции и Германии носили зажиточные горожане. Рядом с ним сидела очень красивая женщина. Еще один из тех, кто приехал во Францию из Северной Америки – скорее всего, англичанин. Уж я-то на них насмотрелся во время моей прошлой поездки в Европу. На русского он совсем не был похож. С ним тоже была юная леди, одетая довольно просто, но при этом она вела себя так, словно на ней было платье придворной дамы. Третий же был один, без спутницы, и выглядел, словно вождь одного из североамериканских племен, на которого совсем недавно надели европейскую одежду.

Да, подумал я, это, наверное, и есть руководство русско-американской делегации. Но уж больно странные люди оказались в одной компании. И где же здесь люди титулованные, с которыми я мог бы беседовать на равных? Конечно, и я графом Священной Римской империи стал лишь двенадцать лет назад. Но я, скажем так, был несколько разочарован, когда мне представили этих людей. Но при нашей хозяйке герцогине де Помпадур я должен был скрывать свое высокомерие – тем более что и она по рождению была отнюдь не дворянкой – в отличие от меня. Ведь, хотя моим родителям и принадлежало когда-то всего лишь около двух сотен душ, но предки наши были в свое время и стольниками, и воеводами, и даже боярами.

«И кто же из них Новиков?» – подумал я. Мне были известны две дворянские фамилии Новиковых, одни происходили от новгородских дворян, другие от московских. Но ни один из них не был даже близко похож на кого-либо из этих людей. А еще меня немного удивило то, что крестьянин в одежде зажиточного бюргера показался мне смутно знакомым.

А вот сидящий рядом со мной поручик Суворов улыбался нашим визави – ему, такое у меня сложилось впечатление, они чем-то понравились. Чем именно, он мне не сказал, но поглядывал он на наших новых друзей (а я надеялся, что мы с ними подружимся) вполне благожелательно. Впрочем, он обмолвился, что уже имел честь неформально познакомиться с некоторыми членами делегации. И, в отличие от меня, он был более знатного происхождения – его отец был крестником Петра I, а род его происходил от знатной шведской фамилии, почти полтора столетия назад перебравшейся в Россию. Хотя бояр среди Суворовых и не было, а вот воеводы были. Впрочем, наша императрица назначила отца поручика членом Военной коллегии и, по ее словам, была весьма довольна его службой.

Герцогиня, сидевшая во главе стола (как и положено хозяйке), приказала слугам налить всем прекрасного игристого вина, которое изготавливают в Шампани. Мне некстати вспомнилось, что из Шампани происходит и граф Иван Иванович Лесток – тот самый, который путешествовал с нашей делегацией. Но тут герцогиня встала, улыбнулась и начала:

– Позвольте мне вас представить, дорогие гости. Мой дорогой граф, напротив вас – Козма Новикофф с его очаровательной супругой Кристиной.

Тот самый крестьянин встал и чуть поклонился мне – все согласно этикету – и мне ничего не оставалось, как поцеловать руку его супруги и тоже чуть поклониться этому «Козме». Поручик Суворов же улыбнулся ему и также поцеловал руку его жене.

– Мадам и мсье Новикофф, граф Воронтсофф и поручик Суворофф. А это – виргинский кавалер Томас Робинсон и мадам Робинсон, дочь шотландского герцога Кера.

Да, подумал я, мадам Робинсон намного знатнее и меня, и герцогини, ведь ее отец – природный герцог с длинной родословной. Да и «виргинский кавалер» хоть и звучит немного смешно, но в Англии они приравниваются как минимум к баронетам, а те, кто имел честь родиться в самых старых виргинских семьях – к баронам.

Мсье Робинсон также поклонился мне и поручику, и мы по очереди поцеловали руку его мадам.

– И старший лейтенант Аластер Фрейзер. Именно он спас и его величество, и мою скромную персону от нападений разбойников, а мсье и мадам Робинсон врачевали нас после этих нападений.

И опять поклоны – сначала со стороны Фрейзера, а потом с моей и поручика. А потом был ужин, с обильными возлияниями – сначала вино из Шампани, потом из Бургундии, а в конце по глотку арманьяка – божественного напитка откуда-то из Гаскони. После чего герцогиня с улыбкой сообщила нам:

– Дорогой граф, не хотели бы вы в мужской компании проследовать в курительную комнату? Там же вы найдете и непочатую бутылку такого же арманьяка. А я, с вашего позволения, уединюсь с дамами в другом кабинете.

В курительной комнате лежали трубки, табак, а также самые настоящие кубинские сигары. Я до сих пор чувствовал себя немного неловко, не зная, как обращаться к своему визави. Но обстановку разрядил поручик, который поведал мне – пока что по-французски, ведь старший лейтенант Фрейзер не очень хорошо знал русский язык:

– Ваше сиятельство, господин старший лейтенант хотел познакомить меня со своими людьми, а я его – с нашими калмыками. Так что, с вашего позволения, мы вас покинем. Но я не успел вам сказать – мсье Новикофф действительно дядя нашего общего знакомого Тимофея Петрова.

Они с Аластером поклонились нам и вышли. А я неожиданно для себя решился спросить у Новикова:

– Господин Новиков, а мы с вами раньше не встречались? Тем более что Петров из Кончанского, да и вы, наверное, тоже?

– Встречались, ваше сиятельство, – улыбнулся тот. – Правда, было это давно. Вот только императрице Анне Иоанновне было угодно отправить меня в матросы.

И тут я вспомнил. Новиков был одним из интимных друзей тогда еще цесаревны Елизаветы Петровны – причем единственным, после удаления которого из Петербурга она была сильно опечалена. Я его немного знал. Пусть он был из крепостных, но мне очень нравилась его скромность – и, как я ощутил, некое внутреннее благородство. Неожиданно для себя я растерял все свое высокомерие, и разговор наш стал намного более живым и дружелюбным.

Кузьма вкратце рассказал мне историю своей жизни. Французский плен, бегство в Новую Францию, женитьба на индианке, жизнь среди дикарей…

– Нет, ваше сиятельство, там, конечно, тоже были всякие люди, но индейцы – и мохоки, и сасквеханноки – были, как правило, хорошими людьми, хоть и среди них находились негодяи. Но вас, наверное, интересует, что это за «другие русские» такие, и как они появились в Новом Свете. На последний вопрос я вам ничего сказать не могу – они и сами не знают, как это произошло. Но люди эти необыкновенные – это лучшие воины, которых я когда-либо видел, да и сражаются они так, что каждый стоит десятка, а может быть и двух десятков самых храбрых бойцов в мире.

– А сколько их?

– Около дюжины. Но именно им французы обязаны своей победой и под Мононгахелой, и под Ниагарой, и освобождением Акадии от англичан. И именно они получили два острова в полное свое распоряжение – кроме города Луисбурга. Там они хотят основать Русскую Америку.

И он мне кое-что рассказал про эту нашу колонию, о которой мы ничего не знали.

– Да, население там смешанное – и французы, и индейцы, и некоторые другие. Но все они считают себя русскими американцами.

Я сидел, как громом пораженный. Потом, опомнившись, я поинтересовался:

– А зачем ваша делегация прибыла в Европу?

– Мы направлялись в Санкт-Петербург, дабы сообщить обо всем случившемся ее императорскому величеству и просить у нее принять Русскую Америку под свой омофор. Но с условием полного ее самоуправления, так это выразил подполковник Хасханов – он у нас главный.

– А что вы еще намерены просить у ее величества?

– Для себя – ничего. Но мы хотели бы вам помочь в пределах наших скромных возможностей. Во-первых, обучить хотя бы некоторые части русской армии нашей тактике и методам ведения войны.

Я открыл было рот – и сразу же его закрыл. Эти люди многократно доказали свое подавляющее преимущество перед намного более крупными силами неприятеля. Причем воевали они с весьма сильным противником. И подобная помощь была бы для нас неоценимой.

– Кроме того, у нас есть, по словам подполковника, уникальные технологии, которыми мы хотели бы с вами поделиться. В нашей делегации есть Николай – точнее, Клаус – Кинцер, лучший наш оружейник; он же знаком и с некоторыми другими нашими умениями. И, кроме того, мы привезли с собой записки на различные темы, от производства стали до некоторых других изобретений, для которых нужно будет кое-что разработать. И здесь мы надеемся на помощь Михайло Васильевича. Кое-какие записи я ему уже передал.

– И этот ваш подполковник Хасханов и его люди ничего не хотят для себя лично за все это? Государыня может пожаловать их чинами, титулами и деревнями с крепостными.

– Награды заслуженные они примут с благодарностью. Только деревеньки с крепостными их интересуют мало. Жалованье, которое они получат от императрицы Елизаветы, конечно, не помешает. А что касается всего остального… Первое их условие – это, как я вам уже сказал, полная автономия. Второе – обещание, что господину Кинцеру и другим членам нашей делегации будет назначено достойное содержание, пока они в России, а также всяческие свободы – в первую очередь от наших чиновников. Ну и в-третьих – это уже от меня. Если ее императорское величество захочет наградить своих верных сынов за их верную службу Отечеству, то, как я уже вам говорил, это приветствовалось бы.

– И только?

– Именно так, ваше сиятельство. Подполковник как-то раз рассказал мне историю одного таможенника, который любил говорить: «Я мзды не беру, мне за державу обидно».

Такого таможенника я себе представить, конечно, не смог, но слова эти мне запомнились – и, забегая вперед, я и сам впоследствии пытался жить согласно им. И про себя пообещал, что сделаю все, чтобы добиться условий, которые передал мой старый знакомый Кузьма Новиков.

15 июня 1756 года. Франция. Шато Помпадур, Реймс. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов

Познакомив меня со старшим лейтенантом Аластером Фрейзером – этот чин, как мне объяснил сам Фрейзер, соответствует английскому лейтенанту, или российскому поручику – Кузьма Новиков, возглавлявший посольство русских, воюющих с британцами в Новом Свете, сказал нам в напутствие, что, дескать, мы с этим самым Аластером быстро найдем общий язык. Тут Кузьма оказался и прав, и не прав.

Дело в том, что я плохо знал английский язык, а мой собеседник, хотя и учился русскому у Кузьмы, но пока что не слишком в нем преуспел. Французский он знал лучше, и нам пришлось общаться на этом языке. Но мой новый друг говорил на нем с таким ужасным акцентом, что я не всегда понимал то, что именно он хотел мне сказать. Тем не менее у нас получалось объясниться с ним. Пусть с грехом пополам, и, несмотря на трудности с переводом, мы с большим увлечением беседовали, обсуждая интересующие нас вопросы. Кстати, выяснилось, что мы с ним, помимо прочего – тезки. Имя Аластер или Аласдер – горская шотландская форма имени Александр.

Я сразу понял, что имею дело с военным человеком. Причем воевать ему приходилось не на паркетах дворцовых залов, а в лесных дебрях и на равнинах своей далекой родины. Мы были с ним примерно в одном чине, но я неплохо знал военное дело, так сказать, в теории. А он, хотя и не получил образования (о чем он мне с горечью признался), имел такие познания в материях, в которых я абсолютно не разбирался.

Аластер рассказал о сражении, в котором было разбито войско генерала Брэддока. Как я понял, британского генерала погубила самонадеянность. Он решил разделаться с противостоящими ему французами, индейцами и отрядом русских волонтеров сам, посчитав, что «голые дикари и примкнувшие к ним канадцы», которых он не считал полноценными воинами, не смогут оказать ему достойного сопротивления.

Все закончилось для британцев печально, войско их было разбито, сам генерал Брэддок убит, а его армия частично уничтожена, а частично попала в плен. Граница между французскими и английскими владениями в тех местах проходит теперь намного восточнее, по Аппалачам[84]. Англичане тогда попытались взять реванш севернее, в местности под названием Акадия. И в результате потеряли не только захваченные ими ранее крепости, но и весь Акадский полуостров, восточную часть которого они отобрали у французов в самом начале века.

Как я понял из рассказа Аластера Фрейзера, русские в Америке и их французские союзники, особенно индейцы, не использовали тактику прямого столкновения с врагом, а добились над ним превосходства, ведя огонь из мушкетов и луков из-за укрытий. Правда, напоследок они сошлись с британцами в рукопашной, когда противостоящие им войска генерала Брэддока превратились в толпу людей, одетых в военную форму и потерявших способность к организованному сопротивлению.

– Александр, – сказал мне мой новый знакомый, – как говорил мне подполковник Хасханов, не имея численного преимущества в людях и в оружии, мы могли с успехом сражаться с ним лишь тем способом, о котором я тебе только что рассказал. В противном случае британцы нас бы просто раздавили. Я знаю, что в Европе армии сражаются, выстроив свои войска в линию. Таким образом можно ввести в бой наибольшее количество солдат, вооруженных мушкетами. Правда, дав несколько прицельных залпов, дальше они ведут огонь, не видя цели. Пороховой дым окутывает поле боя, и трудно понять, где находится неприятель и какой маневр он совершает.

– Ты прав, мой друг, – сказал я Аластеру, – я тоже, участвуя в учениях своего полка, сделал вывод, что надо переходить к другому, более устойчивому построению войск. Линейная тактика себя исчерпала. Намного удачнее действуют небольшие подразделения, которые выстраиваются на поле боя так, чтобы огнем оказывать поддержку друг другу. Атака должна быть решительной. Добравшись до вражеского строя, надо пускать в ход штыки, опрокинуть противника и преследовать его до полного истребления. И никаких «золотых мостов»[85], ведь у нас на Руси говорят, что недорубленный лес снова вырастает. Конечно, и о стрельбе не стоит забывать. Ты мне рассказал о солдатах, которые сражаются на поле боя не в строю, а действуют самостоятельно, меткой стрельбой расчищая дорогу своим товарищам. Надо и нам, русским, завести отряды таких застрельщиков. А у вас они уже есть – это похвально.

– Мой командир, подполковник Хасханов, много рассказывал о действиях небольших, но хорошо вооруженных и подготовленных отрядов на коммуникациях противника. Не мне вам рассказывать, Александр, что такой способ ведения боевых действий может принести не меньший результат, чем генеральное сражение.

– Я понимаю, мой друг, о чем вы говорите. У нас такой способ ведения боевых действий назывался «скифским». Был такой народ – скифы. Они смогли победить огромную армию персидского царя Дария, измотав ее беспрерывными набегами на тылы противника и лишая персов продовольствия. Этот способ тоже хорош, но только в том случае, если из-под удара врага будут выведены мирные жители. Иначе отступающие будут лишены поддержки обывателей. Да и оставлять своих родных и близких на поругание врагу, – я покачал головой. – Нет, даже скифский способ ведения войны должен быть наступательным. Вперед, только вперед!

Аластер на некоторое время задумался, а затем произнес:

– А может быть, Александр, стоит использовать оба способа ведения войны? С фронта с врагом воюет хорошо подготовленная армия, которая действует против главных сил противника. А с тылу и фронта на врага нападают быстрые и подвижные отряды, перехватывающие обозы с продовольствием и боеприпасами, вражеских курьеров, уничтожая мелкие группы солдат.

– Можно воевать и так, – согласился я. Этот внешне неотесанный и малограмотный поручик нравился мне все больше и больше. Эх, только бы матушка императрица разрешила мне отправиться за моря и океаны, чтобы самому увидеть подполковника Хасханова и посмотреть на войска, которые под его командованием сражаются с британцами. И, если возможно, поучаствовать в боях – тем более что ведь это тоже наши люди.

– Друг мой, – сказал я, – думаю, что ты, прибыв в Россию, своими глазами увидишь армию, которая может противостоять любому врагу. А пока я познакомлю тебя с калмыками, благодаря которым мы благополучно добрались до Реймса. Их предки под предводительством Чингисхана покорили половину мира. Поверь мне, это превосходные воины, которыми могла бы гордиться любая армия мира.

– Александр, – воскликнул Аластер, – я буду рад такому знакомству! К сожалению, я очень мало знаю про великие сражения прошлого и о полководцах, которые в них побеждали. Я попрошу тебя побольше и почаще рассказывать мне об искусстве ведения войны. Поверь, я буду внимательным и прилежным учеником.

«Да, – подумал я, знания – это тот хлеб, коим следует делиться с теми, кто желает насытить свой разум мудростью веков. И не стоит скупиться, делясь своими знаниями с другими».

А вслух лишь сказал:

– Хорошо, мой друг, я сделаю все, что можно, по мере моих сил и возможностей. И, в свою очередь, буду тебе благодарен за твои рассказы. А еще больше – если ты позволишь мне и моим людям поучаствовать в ваших тренировках, а если будут бои – то и в них.

18 июня 1756 года. Франция. Реймс. Дворец То, резиденция архиепископа Реймского. Иоганн Герман Лесток, бывший лейб-медик императрицы Елизаветы Петровны

Во время моей юности, когда я еще жил во Франции, мне не довелось встретиться с глазу на глаз с королем Франции. Ведь кем тогда я был – всего лишь одним из многих дворян, пытавшихся пробиться поближе к трону. Хвала Господу, я не попал в Бастилию и после года пребывания в Петит Шатле – замке, служившем тюрьмой для государственных преступников – был отпущен на волю.

Решив, что в Париже мне вряд ли удастся добиться успеха при дворе короля, я отправился в далекую северную страну. В России я получил все – известность, богатство и власть. Да-да, и власть – Елизавета, дочка российского императора Петра Великого – не забыла оказанных мною услуг. Став после дворцового переворота правительницей огромной империи, она приблизила меня к трону и без моего совета не принимала важных государственных решений. А я, неблагодарный, позарившись на деньги, которые мне платили короли Франции и Пруссии, передавал им секреты двора своей благодетельницы. Проклятый канцлер Бестужев, однако, более изощренный, чем я, в придворных интригах, сумел меня переиграть. И я оказался в застенках Тайной канцелярии.

Потом была ссылка и забвение. Но после гибели старого короля Франции и восшествия на престол нового императрица Елизавета решила простить меня, с условием, что я больше никогда не смогу приехать в Россию.

И вот я во Франции. В Реймсе, столице моей родной Шампани, где должна пройти официальная коронация нового монарха, я ждал решения, которое определит мою дальнейшую судьбу. Одно скажу – мне больше не хочется услышать свист кнута палача и скрип дыбы. А еще каждодневного ожидания смерти на эшафоте…

Нет, мне надо будет стать обычным дворянином, который доживает свой век в уютной и скромной усадьбе, не пытаясь под старость лет опять влезть в чреватые многими неприятностями дворцовые интриги. Я уже понял, что за стремление к власти порой приходится платить очень большую цену.

Король Луи XVI выглядел неважно. Как медик, я сразу определил, что он очень устал от свалившихся на его плечи дел и до конца еще не оправился от ранения, которое получил во время покушения на него бандой поляков. Подробностей произошедшего я не знал, но, как мне кажется, тут не обошлось без участия в этом ужасном деле как британцев, так и головорезов из «Секрета короля». С последними я имел дело, и, скажу честно, общаясь с этими безжалостными убийцами, мне было не по себе.

– День добрый, граф, – обратился ко мне король. – После долгого отсутствия вы снова оказались на родной земле. Ведь вы покинули Францию сорок лет назад… Наверное, за время вашего отсутствия здесь многое изменилось?

– Меня здесь не было с 1713 года, ваше величество, – машинально поправил я короля. – Я уже почти забыл, как выглядят французские города, да и сам язык, на котором говорят сейчас местные дворяне, стал для меня не совсем понятен… Одежда и нравы тоже стали непривычны. Ведь я последние годы провел в местах, где русские живут так, как они жили еще до реформ императора Петра.

– Я понимаю, граф, вы много пережили за это время, – участливо произнес король. – Впрочем, мне сообщили, что именно вы во многом виноваты в своих злоключениях.

– Увы, сир, – кивнул я. – В молодости люди склонны совершать не вполне разумные поступки. Но за них я был наказан, причем жестоко.

– Хочу напомнить вам, граф, что Франции вы по недомыслию тоже были в шаге от Бастилии, – покачал головой король. – Надеюсь, что, вернувшись из России, вы не станете больше рисковать своей свободой и жизнью. Ведь вы уже не мальчик…

– Ваше величество, – вполне искренне воскликнул я, – ступив на французскую землю, я дал сам себе клятву – не пытаться больше интриговать и лезть в сферы, в которых очень легко оказаться за решеткой, а то и на плахе…

– Ну, вот и отлично, граф, – улыбнулся мне король. – Вижу, что годы сделали вас мудрее. Вы можете жить во Франции там, где вам заблагорассудится, но постарайтесь поменьше появляться в Париже. Поверьте мне, здесь вы, помимо вашей воли, будете снова втянуты в придворные интриги… Что за этим последует, я вам объяснять не буду.

– Наш род, сир, вышел из Шампани, – ответил я. – Не знаю, живы ли сейчас мои родственники, и, самое главное, согласятся ли они приютить меня. Денег же у меня слишком мало, чтобы купить себе имение или домик в провинции. Все, что я скопил за время моего пребывания в России, было конфисковано при аресте.

– Я попрошу герцогиню де Помпадур помочь вам найти пристанище, – сказал король. – Помните, граф, только скромность во всем, а, самое главное, умение держать язык за зубами, могут помочь вам дожить до глубокой старости и умереть в своей постели.

Намек короля был для меня понятен. Я заверил его, что он снова узнает обо мне, лишь получив известие о моей кончине. Луи дружески похлопал меня по плечу и кивнул, показывая, что аудиенция окончена.

Я вышел из дворца и побрел в шато герцогини де Помпадур, где на данный момент остановился. Надо будет переговорить с хозяйкой шато и попросить ее помочь мне найти постоянное место жительство и покой, которого мне всегда не хватало в этом мире…

16 июня 1756 года. Франция. Реймс, Зал собраний дворца То. Луи Бурбон, он же Людовик XVI, еще не коронованный король Франции

Длинное, практически ничем не украшенное помещение из шероховатого камня. На длинных стенах – изображения Крестного пути Господа нашего, на одном торце – огромное древнее распятие, на другом – не менее древний барельеф Богоматери. Каждый раз перед приемом очередной делегации я в одиночестве обращался к Господу и Матери Его, прося Их, дабы мои шаги были угодны Богу. И горячо молясь о душе отца моего, Людовика XV.

Конечно, во дворце есть и тронный зал – он принадлежит правящему монарху, а в остальное время там поддерживают идеальную чистоту, но никак его не используют. Но я не хотел им пользоваться до коронации.

Единственные, для кого я не смог отказать себе в удовольствии их там принять, были англичане, зачем-то приехавшие в Реймс, несмотря на то что они почему-то считают королем Франции своего монарха. А в тронном зале есть и гобелен с Жанной д‘Арк на коне и в доспехах – хрупкой девушки, которой мы все должны быть благодарны за то, что нами сегодня не правит еретик из вероломного Альбиона[86]. Я так и не понял, зачем англичане приехали в Реймс. Хотя, должен сказать, они называли меня «ваше величество», пусть и с кислым выражением лица, словно жевали при этом свои любимые лаймы.

Кроме того, в тронном зале было достаточно жарко, а в Зале собраний каменные стены хранили прохладу, и потому находиться здесь было гораздо приятнее. На приемах иностранных делегаций я сидел в кресле архиепископа Реймсского. Встреча была неформальной, и в зале, кроме меня и моего нового министра иностранных дел, Этьенна Франсуа маркиза де Шуазёля, шевалье Антуана Дюпона, которого я назначил своим секретарем, а также герцогини де Помпадур, присутствовали лишь королевские гвардейцы.

И вот сенешаль торжественно объявил:

– Ваше величество, к вам делегация от ее величества императрицы России.

– Пусть войдут!

Их было десятка полтора. Одеты они были в добротную, но не слишком дорогую одежду – впрочем, мне мсье Новикофф рассказал, что по дороге в Реймс его соотечественники пережили множество не слишком приятных приключений, начиная с сильнейшего шторма, при котором их предыдущая одежда пришла в негодность. Но держались они с достоинством, а один из них – высокий мужчина с умным, хоть и не слишком породистым лицом – низко поклонился (вслед за ним поклонились и другие члены делегации), после чего герцогиня с улыбкой сказала:

– Ваше величество, позвольте вам представить графа Михаила Воронцоффа, вице-канцлера Российской империи, посланника ее величества императрицы Российской Елизаветы.

– Рад вас видеть, мсье граф! – улыбнулся я. – Добро пожаловать в Реймс. Я весьма тронут тем, что ее императорское величество прислала на мою коронацию человека столь высокого ранга.

– Ваше величество, позвольте выразить нашу искреннюю благодарность за ваше гостеприимство. И позвольте передать вам мои верительные грамоты и письмо ее императорского величества, а также скромные дары от ее величества.

Я чуть склонил голову, и Воронцофф с поклоном вручил мне свиток пергамента и конверт, и передал одному из гвардейцев большую, и, судя по тому, как он ее держал, довольно тяжелую шкатулку из красивого зеленого камня. Как и положено, я пробежался глазами по документу, подписанному русской царицей, – там, на неплохом французском, было указано, что господин Воронцофф действительно представляет ее величество императрицу российскую Елизавету I. По моему сигналу, Дюпон вскрыл конверт с письмом от русской императрицы, и я прочитал его.

– Мсье граф, ее величество пишет, что она надеется на то, что между нашими державами всегда будут добрые отношения. Мне также известно, что она решила проявить христианское милосердие и помиловать графа Лестока, за что мы также хотели бы выразить свою особую признательность. А, кроме того, она сообщает в своем письме, что вы уполномочены говорить от ее имени. Нас всех ждет скромная трапеза в соседнем зале, после чего я хотел бы переговорить с вами и теми из вас, кого вы пригласите с собой. А с моей стороны будут лишь мой министр иностранных дел, мой секретарь и герцогиня де Помпадур.

– Буду весьма благодарен вам, ваше величество.

– Но сначала позвольте мне открыть эту шкатулку.

В ней были изумительной работы золотая цепь с крестом, украшенным изумрудами, а также серьги с теми же камнями, и письменный набор все из того же зеленого камня. Я вспомнил, что подобный камень, называемый малахитом, добывают и у нас во Франции, недалеко от Лиона. Когда я восхитился красотой подаренных мне изделий, Воронцофф поклонился и пояснил:

– Это работа уральских мастеров, ваше величество. Камень сей добывают у нас на Урале. Русские мастера научились обрабатывать его и делать из него замечательные украшения.

– Благодарю вас, мсье граф, а особенно ее императорское величество!

После обеда – я заметил, что русская делегация показала неплохие манеры, но вела себя довольно-таки скованно – мы проследовали в Большой кабинет, где на столе уже стояла бутылка, вероятно, с лучшим вином Франции – бургундским из виноградников Романе. Да, ныне их купил принц Конти и присовокупил свою фамилию к названию, но эта бутылка была из архиепископских погребов, и, по его словам, ей было ровно двадцать лет.

Воронцофф привел с собой лишь одного человека, лет сорока. Его он представил как Федора Бехтеева. Я приказал слугам разлить вино по бокалам. Мы выпили за здоровье русской императрицы, затем и за мое. Отдельно за память моего незабвенного отца, после чего приступили к предметному разговору.

– Ваше величество, не буду долго ходить вокруг да около, – сказал Воронцофф. – Есть у нас, скажем так, силы, которые пытаются поссорить нас с Францией. Они действуют в интересах Англии. Но ее императорское величество мудро рассудила, что нам с Францией делить нечего – у нас нет общих границ, и нет серьезных причин ссориться друг с другом. Мы хотели бы в полной мере восстановить дружеские отношения с вашей великой державой и лично с вашим величеством.

– Я полностью согласен с ее величеством, и благодарен за ее теплые слова. Хотя, конечно, граница у нас теперь есть – между Русской Америкой и французской Акадией. Она пролегает в основном по морю, но в нескольких местах у нас появилась и сухопутная граница – в частности, у нашего порта Луисбург. Но не будь русских, которые так нам помогли в Новом Свете, вся Акадия была бы ныне под англичанами, так что мы весьма благодарны России и русским.

– Ваше величество, поверьте мне – мы сделаем все, чтобы наши державы и впредь действовали плечом к плечу. В частности, мы хотим вас уверить, что, если случится война в Европе (а ее приближение не может не чувствовать лишь человек, абсолютно не разбирающийся в политике), мы не собираемся в нее вступать, тем более на стороне ваших врагов.

– Тогда, мсье граф, это именно то, что я хотел услышать. Я надеюсь поговорить с вами более подробно во время вашего пребывания здесь, и счастлив, что ваше посольство прибыло в Реймс. Или у вас есть какие-либо просьбы уже сейчас?

– Ваше величество… – мой визави немного замялся. – Ее императорское величество хотела бы обменяться с вами послами.

– Я нахожу это весьма своевременным, и подумаю о кандидатуре посла, которого я отправлю в Петербург. Он сможет путешествовать в составе вашего посольства?

– Конечно, ваше величество.

– И надеемся, что в ответ ее императорское величество пришлет своего посла.

– Ваше величество, кандидатура уже есть, и она согласована с ее императорским величеством.

И Воронцофф показал на Бехтееффа. Я, подумав, кивнул:

– Хорошо, пусть будет мсье Бехтеефф. Надеюсь, что у него будет возможность и время пообещаться с маркизом де Шуазёлем. Но лично для себя вы ничего не хотите попросить?

– Да нет, ваше величество, ваше гостеприимство исключает просьбы чего-либо сверх того, что у нас уже есть. Спасибо вам за все. Поверьте, русские умеют ценить хорошее отношение к себе и всегда платят добром за добро.

1 июля 1756 года. Франция. Реймс, собор Нотр-Дам. Кристина Новикова, супруга главы русско-американского посольства

Едва лишь солнце показалось над горизонтом и наступил первый час церковного дня, его величество Людовик XVI вышел из дворца То. Его свиту составляли архиепископ Реймсский и несколько других епископов, а также шестеро дворян. Как нам рассказала герцогиня де Помпадур, первоначально короля сопровождали шесть самых знатных герцогов Франции, но теперь их замещают представители высшей знати – как правило, родственники его величества.

Каждый из них торжественно нес по одному предмету, необходимому для совершения обряда коронации – архиепископу досталась книга в золотом переплете, усыпанном драгоценными камнями, другие епископы несли кто скипетр, кто булаву, кто королевскую мантию, кто нес что-то мне не совсем понятное на бархатных подушечках. Дворяне же вынесли две короны, меч, королевские шпоры, и два штандарта, белые с вышитыми лилиями – два из них квадратные, официальные. Шестому же дворянину досталось свернутое королевское знамя.

Они вошли в собор под звуки церковного гимна. Вслед за ними к храму подошел аббат монастыря Святого Ремигия, у которого на шее висела небольшая бутылочка на золотой цепи, а четверо монахов держали над ним покрывало. Герцогиня рассказала нам, что это и есть Святая Ампула. По преданию, когда святой Ремигий крестил здесь, в Реймсе, короля франков Хлодвига[87], то у него не оказалось с собой мира – освященного масла, которым помазывают принимающего крещение. Он поставил две пустые бутылочки на алтарь, и они чудесным образом сами по себе наполнились благоухающим миром. Одна из этих бутылочек и есть эта самая Святая Ампула, хотя, конечно, миром ее наполняют загодя – ведь среди нынешних священников нет святого Ремигия…

Как и все, мы низко поклонились, когда Ампулу проносили мимо нас. В дверях собора их встретил архиепископ Реймсский, и, после того как он поклялся вернуть Ампулу ее хранителям, аббат снял цепь с драгоценной бутылочкой с шеи и с благоговейным трепетом передал ее архиепископу.

Потом появилась еще одна процессия – на сей раз это была королева Мария Йозефа со своими дамами. Герцогиня рассказала мне, что его величество настоял на том, чтобы ее короновали одновременно с ним. После нее в храм начали впускать гостей – точнее, к каждой группе подходили распорядители и отводили их на подготовленные для них места. Наше посольство оказалось в двенадцатом ряду справа, вместе с посольством графа Воронцова, прибывшим из Петербурга.

Я заметила, что, если поначалу отношения между нами были натянутыми, то сейчас мы ощущаем себя практически одним целым – все-таки мы все российские подданные. Хотя, конечно, официально мы пока этого статуса не имеем – ведь мы еще не были приняты ее императорским величеством в Петербурге. Но ощущаем мы все себя именно русскими американцами – хотя, кроме моего супруга, русских в нашем посольстве нет вовсе. Но это все мысли на будущее – а пока я находилась в этом величественном соборе и наблюдала древнюю церемонию.

После нескольких церковных песнопений его величество встал на колени на вышитой подушке, положил руку на ту самую богато украшенную книгу и произнес на латыни обет хранить верность Святой церкви, править справедливо и мудро, преумножая благополучие своих подданных. Про эту книгу нам тоже рассказала герцогиня – это было так называемое Реймсское евангелие, написанное на ранее неизвестном языке, в котором русское посольство в начале века узнало сборник молитв на церковнославянском языке. Как оно попало в Реймс, не знал никто – возможно, его привезла королева Анна, дочь русского князя Ярослава, прозванного Мудрым, вышедшая замуж в 1051 году за французского короля Генриха I. Молитвослов мог оказаться в числе книг, которые она привезла в Париж из Киева.

По другой версии, книга сия было захвачена в 1204 году французскими крестоносцами, и вместе с другими реликвиями привезена в Париж из Константинополя.

После чего архиепископ Реймсский расстегнул рубаху короля и большим пальцем правой руки помазал его голову, лицо, руки и грудь драгоценным миром, а затем возложил на него корону. После этого то же самое (за исключением помазания груди) было проведено с ее величеством. Затем все поочередно начали передавать его величеству символы королевской власти – сначала на его руку надели королевское кольцо (именно его один из епископов, как оказалось, нес на подушечке). Потом на плечи ему накинули мантию и вручили скипетр и булаву, а также «Руку Правосудия» – короткий жезл, увенчанный рукой, вырезанной из слоновой кости с тремя поднятыми для благословения пальцами (большим, указательным и средним).

Подошла очередь дворян – они перепоясали короля поясом с ножнами, вложили в них меч, именуемый Жуайёзом, который якобы принадлежал еще королю Карлу Великому. Другие дворяне надели на ноги монарха шпоры и встали рядом с его троном со штандартами. И наконец, шестой дворянин встал на колени и развернул перед ним синий стяг с лилиями – боевой флаг короля.

Далее последовал целый ряд песнопений, в конце все встали, а затем поднялся и король, взял за руку свою королеву, и они в сопровождении тех же лиц вышли из храма. За ними, по знаку распорядителя, вышли и приглашенные гости. Когда мы вышли, король с королевой уже, наверное, находились во дворце То – сейчас ему предстоит отпраздновать столь знаменательное событие в узком кругу – всего двенадцать церковных и светских пэров, тех самых, кто участвовал в церемонии, причем только мужчин. Женщины на эту трапезу, которая являлась продолжением ритуала коронации, не допускались – даже ее величество, которая также только что была коронована. Она же будет трапезничать со своими придворными дамами – теми самыми, кто сопровождал ее в собор.

А завтра состоится большой прием, куда приглашены и мы. Коронационные торжества официально завершались возвращением короля в Париж. Оно считалось первым официальным визитом в город. Монарх въезжал в свою столицу через городские врата у аббатства Сен-Дени.

Но мы к тому времени уже распрощаемся с их величествами – и герцогиней – в Реймсе. За исключением господина Бехтеева и господина Ломоносова, которые отправятся с их величествами в Париж. Ведь главной целью нашего посольства является, как я уже писала, именно Петербург.

2 июля 1756 года. Франция. Реймс. Площадь перед городской ратушей. Вице-канцлер Российской империи Михаил Воронцов

Прощай, Реймс, прощай, Франция. Погостил я у вас, пора и честь знать. Надо возвращаться домой. Благо все, что мы хотели сделать, мы сделали. С королем Людовиком поговорили, с нужными людьми повидались. А, самое главное, встретился я с теми русскими, кто так славно повоевал с британцами в Новом Свете. Правда, русским из них был всего один человек – Кузьма Новиков, бывший дворовый человек тогда еще цесаревны Елизаветы Петровны.

Только еще тогда, много-много лет назад, он показался мне далеко не простым. Ведь сумел же, сукин сын, закружить-завертеть голову молодой дщери царя Петра. Стал ее полюбовником. Далеко бы пошел он, только нашлись среди приближенных цесаревны люди императрицы Анны Иоанновны, сообщили царице «зраку престрашного» о Кузьме. И от греха подальше отправили парня на службу государеву, где он и сгинул бесследно.

Но сей Кузьма и в самом деле оказался человеком умным и удачливым. В Новом Свете, куда его забросила судьба, он сдружился с тамошними жителями, именуемыми индейцами, и даже породнился с ними. А потом появились и другие русские. Кто они и откуда взялись – Кузьма отвечал уклончиво. Видимо, рассказывать все о них ему было не велено. Но воинами они оказались отменными – и оружие у них было такое, какого никто еще до сей поры не видел. Именно они, собрав индейцев и соединившись с французами, и побили англичан.

Удалось сделать еще одно великое дело. С помощью людей прусского короля Фридриха найдены были бумаги, за которые канцлер Бестужев отдал бы все на свете, даже душу дьяволу, чтобы их получить. Попади они в руки государыне Елизавете, и конец Бестужеву. Конечно, голова на плечах у него останется – ее императорское величество пообещала, что во время ее царствования никого жизни не лишат, – но с должности своей он слетит, и упрячут его далеко-далеко, в Сибирь-матушку. А то и сгноят в российской Бастилии – крепости Шлиссельбург, где есть камеры для самых опасных государевых преступников.

Вот только как получить эти бумаги? Тут, хочешь – не хочешь, а придется ехать за ними в Берлин. Об этом мне сказал граф Эвальд фон Герцберг, представлявший на коронации короля Людовика особу своего монарха. Из донесений наших дипломатических агентов в Берлине мне стало известно, что сей граф имел звание тайного советника короля и принимал участие в составлении всех важных депеш кабинета министров. Одним словом, фон Герцберг был особо доверенным лицом своего монарха.

– Послушайте, граф, – сказал он мне, – а не лучше ли будет, если в Берлин – а вам, как вы понимаете, обязательно следует в нем побывать – вы отправитесь вместе с моей делегацией? Поверьте, так будет безопасней для вас. Вспомните, сколько раз ваши оппоненты пытались напасть на ваше посольство во время его путешествия по Францию. Я полагаю, что они не успокоились, и непременно повторят свои попытки захватить или убить вас.

Я задумался. Конечно, фон Герцберг был прав. Англичане, агенты «Секрета короля» и люди канцлера Бестужева сделают все, чтобы мы не попали в Петербург. Тут нам не поможет ни храбрость наших стражей, ни воинское умение калмыков, которое не раз уже спасало нас от верной смерти.

– Простите, граф, – ответил я, – а каким образом ваше посольство собирается добраться до Берлина? К большому сожалению, дороги многих немецких земель небезопасны и для вас. Ведь у вашего сюзерена тоже немало врагов. Взять хотя бы тех же австрийцев… Или ганноверское курфюршество[88], которое принадлежит английскому королю Георгу.

– Герр Воронцов, – улыбнулся фон Герцберг, – 26-пушечный фрегат Прусской азиатской компании «Бург фон Эмден» примет нас на борт и доставит в Гамбург, где мы будем чувствовать себя в полной безопасности. Корабль вот-вот вернется из долгого путешествия в Китай. Его величество король Фридрих II прислал капитану корабля Жану Франсуа Мишелю свое повеление забрать нас из Дюнкерка. Поверьте, маловероятно, чтобы корсары, в том числе и британские, напали бы на корабль под флагом Прусского королевства. А из Гамбурга мы через датскую Голштинию попадем в Любек. Далее же на каком-нибудь попутном корабле проследуем в Росток.

– Да, все это так, только поместимся ли мы все вместе на этом корабле? – с сомнением ответил я. – Нам довелось совершить плавание на корабле «Кёниг фон Пройссен». Корабль неплохой, только его капитан рассказал мне, что второй корабль Эмденской компании «Бург фон Эмден» чуть меньше по размерам. А еще, любезный граф, мы договорились с другой русской делегацией вместе направиться в Петербург. Так что места для всех нас потребуется еще больше.

– Дорогой граф, будет очень хорошо, если и русские американцы проследуют с нами – ведь его величество тоже очень хочет познакомиться с ее членами, и особенно с господином Новиковым, – заверил меня Герцберг. – И я, уж поверьте, не отказался бы от возможности поговорить с этими господами. Так что, уж поверьте, мы найдем место и для вас, и для всех ваших соотечественников. Тем более что путешествие из Дюнкерка в Гамбург – это всего лишь какие-то три-четыре дня. К тому же я слышал, что у русских есть хорошая пословица: «В тесноте, да не в обиде». Согласитесь, что безопасность путешествия стоит дороже, чем временные неудобства.

Я задумался. А ведь этот пруссак был прав. Бог с ними, с удобствами – зато мы сравнительно быстро и не подвергая себя опасности попадем в Берлин, где я получу наконец подлинники документов, которые помогут мне навсегда избавиться от моего старинного недруга – канцлера Бестужева. Время не ждет – в Реймсе я из разговоров с разными дипломатами понял, что война между Пруссией и Австрией может начаться в самое ближайшее время.

А что касается тесноты – так я решил, что кое-кто из состава посольства на время задержится в Париже, а потом без опаски вернется домой. Словом, стоит серьезно отнестись к предложению посланца прусского короля. Но нужно сначала обсудить этот вопрос с Кузьмой Новиковым и членами посольства русских из Нового Света.

Я попросил у фон Герцберга денек на раздумье, обещая завтра дать ему окончательный ответ на его предложение. На том мы с ним и расстались.

4 июля 1756 года. Франция. Реймс. Герцогиня де Помпадур, советник его величества Людовика XVI

Глаза у меня были на мокром месте. Как у всех дочерей Евы, скажете вы с усмешкой. А вот нет. Поверьте, я плачу очень редко. В последний раз это было, когда погиб мой бывший возлюбленный, его величество Людовик XV. А до того… Я уже и не припомню. От слез я сдержалась даже тогда, когда поняла, что его величество больше не нуждается в моей компании в постели. Наверное, мне тогда стало даже легче – что ни говори про покойного монарха, но в постели он был даже хуже, чем мой бывший муж – полминуты ерзанья, лежа на мне, после чего он сваливался с меня, вполне довольный собой. А мне оставалось каждый раз надеяться на то, что я не забеременела – ведь судьба королевского бастарда, как правило, незавидная.

Меня удивило, что мои новые подруги – и Кристина Новикофф, и Дженнифер Робинсон – рассказали мне, насколько волшебно проходит плотская любовь с мужем у каждой из них и как они с вожделением каждый раз ждут следующего раза. Дженнифер – а она, как оказалось, еще и учится на врача – вы только представьте себе, врач-женщина! – даже объяснила нам с королевой Марией Жозефой, как именно мужчина может доставить женщине удовольствие. Оказывается, и у женщины может быть то, что у нас, французов, именуется «маленькая смерть»[89], но, по ее словам, у женщины от этого не меньше, а может, и намного больше наслаждения, чем у мужчины.

И я уверена, что, окажись я в постели со старшим Аластером Фрейзером, то я познаю это удовольствие, но приличия не позволили мне даже поцеловать его в губы. А теперь я плачу, потому что мой любимый человек только что скрылся за воротами этого древнего города, и я не могу знать, увижу ли его когда-нибудь? Бог весть.

Конечно, мне есть чему радоваться. Во-первых, новый король, несмотря на все попытки наших врагов этому помешать, был коронован три дня назад. Более того, по моему совету он первым делом издал указ, согласно которому в случае его смерти регентом станет его супруга Мария Йозефа, а если и она не доживет до совершеннолетия дофина, то его мать Мария. Указаны и следующие кандидатуры – причем ни одна из них и близко не связана с принцем Конти или «Секретом короля».

Во-вторых, многие его шаги – как, например, резкое потепление отношений с Россией и Пруссией, а также Испанией и Сардинским королевством – весьма разумны с моей точки зрения. То же самое я могу сказать и про крестьянскую политику – тот же указ о создании Крестьянского банка, например. И наконец, он действительно человек высокой морали, и ни мне, ни кому-либо другому не приходится подыскивать для него любовниц, как я делала для его отца.

Но самое главное, что впервые первым советником короля назначена женщина, и это – не посчитайте все вздорным тщеславием – ваша покорная слуга. Надеюсь, что я смогу подсказать ему то или иное правильное решение в самых сложных ситуациях. Решение короля дало мне возможность присутствовать на прощании его величества с русскими – петербуржскими и американскими.

– Господа, отныне вы имеете в моем лице самого преданного друга, – сказал им король. – Конечно, некоторые из вас уедут со мной в Париж, но большинство из вас я увижу нескоро, если вообще увижу когда-нибудь. Я уже передал мсье Воронцову письмо к ее императорскому величеству Елизавете. А нашим друзьям из Русской Америки хочу сказать, что надеюсь на то, что перед возвращением в Америку вы вновь посетите Францию – я буду рад снова увидеть.

Именно тогда мои глаза увлажнились – я знала, что произойдет это не слишком скоро, и понадеялась, что к тому времени я смогу позабыть о трауре, и, может быть, у меня и старшего лейтенанта что-нибудь получится. Но когда я увидела, как обе делегации в сопровождении пруссаков уезжают на север, к Дюнкерку, я долго махала им рукой, а потом, сев в карету, разрыдалась – за закрытыми дверьми и задернутыми шторками, конечно. А потом я встала на колени и начала истово молиться Мадонне и Сыну ее о том, чтобы Он хранил моих новых друзей и провел их через любые невзгоды.

А в том, что эти невзгоды будут, я была уверена. Ведь теперь русские – цель не только для англичан (как это было, впрочем, и прежде), но и для тех же австрийцев или лотарингцев. Да и для остатков «Секрета короля» тоже. Я знаю, что эти господа не знают жалости и не прощают обид своим противникам.

12 июля 1756 года. Англия. Лондон, Кенсингтонский дворец. Жан Труссо, агент английского короля

Король был зол. Нет, не так… Он скорее просто кипел от злости. Лицо его величества наливалось кровью, и скоро оно стало похоже на перезрелый помидор. Издав что-то вроде рычания, он заорал на нас:

– Значит, вы потратили уйму казенных денег, и… Что в итоге?! А ничего! Вы бездельники, и вас следует строго наказать!!!

– Ваше величество, на то были объективные причины… – чуть не плача промямлил Джордж Монтегю-Данк, 2-й граф Галифакс и президент Торговой палаты. Именно Галифакса его величество послал главой «делегации вежливости» на коронацию очередного Бурбона-самозванца в Реймс.

– И какие же это такие причины? – голос его величества неожиданно стал вкрадчивым.

Галифакс не обратил внимания на перемену в интонациях и ответил:

– Ваше величество, поверьте мне, не моя в том вина. За все… акции… отвечал вот этот Труссо.

И он показал на меня. Король брезгливо взглянул на мою персону и сказал:

– Труссо? Вы француз?

– Мой отец – да, ваше величество, из Аннаполиса-Рояля. Но он одним из первых принял британское подданство, когда Акадия перешла под августейшую руку королевы Анны. И он не только женился на моей матушке, Джорджине Абди…

– Абди? Какой ветви – из Феликс-Холла или Альбинса? – вдруг заинтересовался король.

– Из Альбинса, ваше величество. Только ее отец был из младшей ветви, и у него не было титула баронета. Поэтому он и уехал в Новую Шотландию, где моя мама родилась в Аннаполисе-Рояле.

– Вот, значит, как. Но почему так получилось, что все эти мероприятия были поручены именно вам?

– Ваше величество, именно я устроил… несчастный случай с предыдущим самозванцем. Увы, не мне поручили обе акции против нового самозванца и против шлюхи, именующей себя герцогиней Помпадур. И не мне поручили устранить тех, других русских, так называемых русских американцев. Иначе, уверяю вас, получилось бы совсем по-другому.

– Если так, мистер Труссо, то объясните мне, как так вышло, что русские уехали из Реймса целыми и невредимыми?

– Я, ваше величество, чуть было не взорвал русскую делегацию в Дюнкерке. Я же хотел убить самозванца в Реймсе до его так называемой коронации, но, увы, граф Галифакс запретил мне это делать. Он же не позволил мне отправить к дьяволу в пекло ни одно из двух русских посольств.

– Почему? – Король подозрительно покосился на Галифакса.

Тот побледнел, опустил голову и жалобно проблеял:

– Ваше величество, на тот момент русские уже не просто помирились, но и подружились с самозванцем. Так что убивать их смысла не было… А еще одно покушение на Луи, после провала первого, вряд ли было бы успешным.

– А вы как считаете, Труссо? – король криво усмехнулся и сделал пару глотков вина из золоченого кубка. – Но ведь можно было что-то сделать и в той ситуации?

– Ваше величество, с вашего позволения, в Северном море в данный момент находятся наши корсары. Мне удалось узнать, что обе русские делегации вместе с пруссаками направляются в Дюнкерк, где их заберет девятнадцатого или двадцатого июля прусский корабль «Крепость Эмден», возвращающийся из Китая. Мне неизвестен дальнейший их маршрут, но это не столь важно. Ведь я предлагаю перехватить их к востоку от Дюнкерка.

– Но смогут ли наши люди захватить пруссаков? Я слышал, что «Эмден» – весьма достойный противник.

– Вы правы, ваше величество. Ни один из наших корсаров не сможет справиться с этим кораблем в одиночку. Но что, если он подаст сигнал о том, что на его борту имеется срочная депеша для русского посла? Он подойдет поближе к ничего не подозревающим русским и возьмет «Эмден» на абордаж? Я бы усилил команды обоих наших кораблей доблестными королевскими морскими пехотинцами, и тогда фортуна обязательно будет на нашей стороне. Главное, что сам «Эмден» должен быть потоплен, а все, кто на нем находится, перебиты. Хотя, конечно, часть товаров можно будет снять с «Эмдена» до его потопления, – и передать Восточно-Индийской компании для реализации. Как я слышал, пруссаки удачно расторговались в Китае, и трюмы их корабля забиты ценным грузом – фарфором, шелком и изделиями китайских мастеров.

– Ну что ж, мсье Труссо, мысль здравая, – король одобрительно кивнул мне. – Но где мы найдем нужное количество морских пехотинцев, чтобы осуществить эту, гм, весьма деликатную акцию?

– Ваше величество, я попросил коменданта Дуврской крепости вызвать их из других портов в ожидании вашего августейшего решения об их использовании.

– Ну что ж, Труссо, вы поступили правильно. А добычу, которую захватят на «Эмдене» – не всю, конечно, а лишь ее часть – можно употребить для вознаграждения наших храбрых моряков. Ну, а с вами, граф, – король снова грозно нахмурил брови, взглянув на притихшего было Галифакса, – я поговорю чуть позднее. И молите Бога, чтобы нам удалось прервать череду неудач, преследовавших нас с момента появления на горизонте этих проклятых русских…

14 июля 1756 года. Париж. Лувр. Académie des sciences[90]. Профессор химии Санкт-Петербургской Академии наук Михаил Васильевич Ломоносов

Я уже давно мечтал попасть в этот храм науки, чтобы познакомиться поближе с «бессмертными» – так во Франции называют пожизненно избранных членов Академии. Я вел переписку с некоторыми из них, в первую очередь с Пьером Луи де Мопертюи, который совсем недавно вернулся в Париж из Берлина, где прожил без малого пятнадцать лет.

В 1744 году он открыл «принцип наименьшего действия», вызвавший бурную полемику среди ученых всего мира. Многие, если сказать честно, просто не поняли, о чем, собственно, идет речь. Лишь гениальный Леонард Эйлер доказал правоту Мопертюи. Но последний вынужден был в этом году вернуться в Париж, чтобы занять свое кресло за номером восемь среди сорока «бессмертных».

Спасибо Леонарду Эйлеру, который через нашего общего знакомого Кристиана Гольдбаха передал мне рекомендательное письмо к Мопертюи. Я, оказавшись в Париже, не преминул им воспользоваться.

И вот теперь, сидя в Лувре рядом с прославленным ученым, я слушал рассказ о его экспедиции в Лапландию, где тот, вместе с другим «бессмертным» – астрономом и физиком Алекси Клодом Клеро (кстати, почетным членом нашей Санкт-Петербургской Академии наук) – занимался измерением длины градуса земного меридиана. Было это двадцать лет назад, но память у пятидесятивосьмилетнего академика была превосходная, и он рассказал мне много интересного, случившегося во время этой научной экспедиции. Правда, для меня, уроженца местности, находящейся на широте Лапландии, многое из рассказов почтенного француза было знакомо. Но я не стал перебивать его, а уж тем более исправлять неточности, которые он допускал, описывая быт и нравы местного населения.

Беседа наша текла спокойно, Мопертюи, проживший много лет в Пруссии, предпочитал вести ее по-немецки. Но она была неожиданно прервана появлением одного моего старого знакомого, который, как и мой собеседник, занимался географическими изысканиями. Это был Жозеф-Николя Делиль, профессор астрономии Санкт-Петербургской Академии наук и директор Петербургской обсерватории. У нас его называли Осипом Ивановичем, и всегда относились к нему с почтением и уважением.

Слов нет, знания Делиля были изрядными. Вот только после его внезапного отъезда из России выяснилось, что он злоупотребил хорошим к себе отношением. Осип Иванович, помимо астрономических наблюдений и работы над научными трудами, занимался тем, что у нас называют шпионажем и воровством.

Да-да, именно так все и было. Как стало потом известно, большую часть времени, выделенного для картографических занятий, этот француз использовал для тайного копирования карт и других географических материалов. Все они впоследствии оказались во Франции. Работая в Академии, сей ученый, имея доступ практически ко всем новейшим географическим материалам и открытиям, сделанным офицерами русского флота, сумел снять копии с карт и чертежей. Именно им позднее были обнародованы документы Второй камчатской экспедиции капитанов Беринга и Чирикова, считавшиеся в России секретными.

В 1747 году мсье Делиль покинул Россию, увезя с собой бесценные документы и карты. Впрочем, цену им все же определили во Франции – два года назад ныне покойный французский король Людовик XV купил у Делиля собрание русских карт и рукописей, похищенных им из России. Эта сделка дала бывшему члену Санкт-Петербургской Академии (правда, за все свои мерзкие делишки Делиль был лишен этого почетного звания и всех положенных ему привилегий) должность астронома-географа Морского министерства Франции с жалованьем 3000 ливров и с пожизненной рентой 2000 ливров в год.

Перед моим отъездом во Францию я имел краткую беседу с президентом Санкт-Петербургской Академии наук графом Кириллом Григорьевичем Разумовским, который попросил меня встретиться с Делилем и предложить ему вернуть украденные документы и карты. Граф намекнул, что если с французом удастся договориться обо всем полюбовно, то он получит солидное вознаграждение.

Мне был глубоко противен этот нечестный человек. К тому же во время своего пребывания в стенах Санкт-Петербургской Академии он прославился не только своими научными изысканиями, но и удивительной способностью плести интриги и затевать склоки среди членов Академии.

Увидев меня, «Осип Иванович» расплылся в фальшивой улыбке и участливо поинтересовался, как мне понравился Париж и сама Франция. Я не имел особого желания вести долгие беседы с этим воришкой и потому отвечал ему довольно сухо. В присутствии Мопертюи я не стал вести с Делилем разговор о возврате украденного. И потому, дождавшись его ухода, продолжил прерванную беседу с моим новым знакомым. Надо сказать, что он рассказал мне немало интересного из жизни парижских ученых и их работах во славу науки. Мы договорились встретиться с мсье Пьером, в том числе и в неофициальной обстановке. Его, в частности, заинтересовал мой рассказ о прибытии во Францию посольства русских американцев, которые оказали немалую помощь французским колонистам в борьбе с англичанами.

Оказывается, Мопертюи, проживая в Пруссии, однажды вспомнил, что до того, как стать ученым, он успел послужить капитаном мушкетеров в войске французского короля. Вступив волонтером в армию прусского короля Фридриха II, он принял участие в сражении при Мольвице в Силезии[91]. Правда, в этом сражении мсье Мопертюи не повезло – он попал в плен к австрийцам, из которого был освобожден по личному распоряжению императрицы Марии-Терезии.

Я рассказал Мопертюи про Кузьму Новикова, а также старшего лейтенанта Аластера Фрейзера. Увы, оба моих друга, не заезжая в Париж, отправились в составе русско-американского посольства из Реймса в Дюнкерк вместе с российской и прусской делегациями. Но я пообещал ему написать рекомендательные письма к обоим этим незаурядным людям, а также рассказать ему кое-что из того, что я успел узнать про Русскую Америку – конечно, в пределах того, что было согласовано с ними до их отъезда. И мы с Мопертюи договорились встретиться в самое ближайшее время.

16 июля 1756 года. Северное море неподалеку от Дюнкерка. Борт 26-пушечного корабля Прусской Ост-Индской компании «Крепость Эмден». Старший лейтенант Аластер Фрейзер

Кто бы мог подумать, что наш путь домой морем превратится в настоящую одиссею. Да, одиссею – не такой уж я дикарь, как многие обо мне думают. Ведь мой приемный отец надеялся, что я пойду учиться, и нанял наставника, который учил меня многому, в том числе и древней истории, и литературе античных времен. Я хорошо помню, какой восторг испытал, читая книги Гомера о Троянской войне – «Илиаду» и «Одиссею», рассказывающую о странствиях хитроумного Одиссея, так долго добиравшегося до своего родного острова Итаки.

Конечно, наш путь из Нового Севастополя тоже был богат на разные приключения – бурное море, дорога в Орлеан, где мы узнали о смерти короля Франции. Затем мы спасли дофина, которого недавно короновали в Реймсе, после чего он стал полноправным монархом, а после – герцогиню де Помпадур, в которую я, сам того не желая, влюбился, как школяр. Да-да, именно так, влюбился и вряд ли забуду до самой смерти.

Боже мой, какая же она красавица! Когда я прощался с ней, она украдкой сунула мне в руку медальон в виде сердечка и взяла с меня слово не открывать его, пока мы не покинем берега Франции. И когда я, честно сдержав слово, на корабле открыл медальон, то увидел внутри портрет этой прелестной женщины, в которую я был тайно и пылко влюблен – и расставание с которой стало для меня настоящей трагедией… Хотя между нами ничего не было – вообще ничего. Да и быть не могло. Ведь она – советник самого короля, одна из знатнейших особ Франции, а я… Я всего-навсего младший офицер нашей армии, да еще и на четверть индеец.

Наше путешествие в Дюнкерк прошло без особых проблем. Пару раз, когда местные чиновники пытались устроить нам обструкцию – не выдать лошадей, не пустить в королевскую гостиницу или же отказывались обеспечить нас провизией – либо Кузьма, либо граф Воронцов показывали им бумагу за подписью его величества. И все проблемы почему-то мигом разрешались.

В Дюнкерке, впрочем, нам пришлось задержаться на пару дней. «Крепость Эмден», корабль, на котором нам предстояло отправиться в Гамбург, только что пришел из Китая с грузом чая фарфора и шелка. Да, моряки «Крепости Эмден» успели провести неотложные работы в Бресте, наскоро устранив повреждения, полученные в дальнем плавании. Но в Ла-Манше их вновь застиг шторм, так что пару дней нам пришлось прождать этот корабль, хотя его команда старалась изо всех сил, чтобы побыстрее добраться до родной гавани. В Дюнкерке с помощью грозной бумаги с подписью короля все мелкие неисправности были устранены.

Пятнадцатого июля мы вышли наконец из Дюнкерка. По словам капитана Мишеля, если нам не помешает шторм или встречный ветер, то мы должны были добраться до Гамбурга уже восемнадцатого июля, причем, по его словам, без особых проволочек. Но кто же знал, что наши приключения, как и у того Одиссея, который воевал с троянцами, все никак не хотели закончиться…

А пока мы обживали выделенные нам помещения. Надо было предусмотреть все, в том числе и попытку захвата корабля. Желающих помешать нам добраться до берегов России имелось предостаточно. В этом мы уже успели убедиться.

Я с моими людьми уже продумал разные варианты действий на случай возможного абордажа. Еще в Реймсе я поделился ими с Александром, как я уже давно называл поручика Суворова. На борту «Крепости Эмден» к нашим учениям присоединились и его люди – как гвардейцы, так и калмыки. Да, калмыки… Они выглядели куда более экзотичней, чем я. Жаль только, что общаться я мог лишь с их главным, Дарсеном, который немного знал французский (то есть объясниться со мной он мог с несколько меньшим трудом и с несколько меньшим количеством ошибок, чем я с ним на русском). Но тем не менее мы с ними как-то сразу же поладили.

Разместились мы на «Крепости Эмден» так – немецкая делегация заняла большой кубрик для своих членов и маленький – для их шефа, графа фон Герцберга, и двух его заместителей. Нам же дали несколько небольших отсеков, отделенных друг от друга занавесками. Похоже, что в них раньше размещали какие-то восточные пряности. Капитан Мишель сказал, что часть груза, привезенного из Китая, они сдали своим контрагентам еще во французском Бресте. Помещения освободились, но запах, весьма приятный и щекотавший нос, остался. Конечно, путешествовать таким образом было не совсем удобно и немного тесно, но мы не возмущались и терпеливо переносили морской вояж. Тем более что капитан Мишель обещал нам, что он продлится всего лишь пару дней.

Граф Воронцов и наш старший, Кузьма Новиков, отдали выделенное для них отдельное помещение нашим дамам. Я договорился с ними, что в случае опасности один из наших людей отправится в женский кубрик и будет охранять его прекрасных обитательниц. А все прочие должны были переместиться поближе к трапу, ведущему на верхнюю палубу, и быть готовыми поддержать команду и прусских морских пехотинцев в случае нападения на корабль.

При этом я категорически потребовал, чтобы Кузьма и граф Воронцов не лезли в возможную драку, и не только потому, что без них делегации не могли принимать самостоятельные решения, если это придется делать во время нашего предстоящего визита в Берлин. Но, самое главное, они должны были добраться до Петербурга в целости и сохранности.

Глава 16. Мы спиной к спине у мачты…

16 июля 1756 года. Северное море неподалеку от Дюнкерка. Борт 26-пушечного корабля Прусской Ост-Индской компании «Крепость Эмден». Старший лейтенант Аластер Фрейзер

Сегодня в полдень, когда на «Крепости Эмден» пробили восемь склянок[92], я заметил на горизонте приближающийся к нам корабль. Когда он приблизился к нам на расстояние в несколько кабельтовых, какой-то человек в расшитом серебряным позументом кафтане стал размахивать над головой белым платком, стараясь привлечь наше внимание. Я попросил одного из своих людей принести мне подзорную трубу. Наведя ее на «голландца», я внимательно осмотрел его палубу. Ничего подозрительного я не заметил. Корабль как корабль. Таких мне немало пришлось видеть во время моего морского путешествия. Но что-то мне в нем не нравилось – что именно, я не мог сказать, но интуиция меня редко подводила. Кстати, подполковник Хасханов, которому я рассказал, что нередко могу предчувствовать будущие неприятности – как, например, как я чуть не погиб при нашей первой встрече, либо у Ниагары – сказал мне, что к этому стоит прислушиваться.

Капитан Мишель, который, как и я, внимательно разглядывал в подзорную трубу быстро приближающийся к нам корабль, приказал убрать часть парусов. Немецкий язык я не знал (впрочем, как рассказал мне Клаус Кинцер, то, что капитан считал немецким, было чем-то средним между северными диалектами этого языка и его родным фламандским, который ни разу не немецкий). Но когда Клаус по моей просьбе спросил капитана о том, что происходит, тот ответил:

– Вероятно, у них для нас есть вести, либо они хотят что-то узнать у нас, либо нуждаются в помощи. Хотя мне такое внимание тоже не очень нравится…

Я попросил Клауса передать ему, что, наверное, лучше не рисковать и сделать вид, что мы не заметили подаваемого нам сигнала. Но капитан Мишель лишь усмехнулся и, снисходительно посмотрев на меня, что-то произнес. Клаус перевел это так:

– Мы не трусы, господин офицер, и это – обычное дело в мореплавании. А если вам так страшно, то ступайте-ка лучше в свой кубрик.

Я кивнул капитану – ведь, как говорят моряки, в море он первый после Бога – и покинул шканцы[93]. Взяв под руку Клауса Кинцера, я огляделся по сторонам и шепнул ему на ухо:

– Не нравится мне все это, мой друг. Кстати, почему-то мне кажется, что это не голландский корабль. Я, конечно, не сильно разбираюсь в морских делах, но убей меня гром, если это судно не сильно смахивает на британца. Тогда зачем он поднял голландский флаг? Непонятно…

– Капитан вряд ли тебя послушает, – вздохнул Клаус. – Мы, швабы, считаемся упертыми, как ослы. Но фламандцы раз в сто упрямее нас.

– Хорошо. – Я, наконец, принял решение. – Будь добр, предупреди всех наших о приближающейся опасности. Скажи, чтобы они приготовили оружие, и позови ко мне поручика Суворова.

В отведенном мне закутке я открыл свой походный сундучок и достал из него два отличных пистолета работы Кинцера. Зарядив их, я занялся холодным оружием. Вполне вероятно, что нам придется схватиться с врагом врукопашную. Тогда не помешает острый кинжал или томагавк, который в память своих индейских предков я всегда держал наготове. Подумав, я набросил широкую кожаную перевязь с зажимами для пистолетов. В бою их удобнее всегда держать под рукой.

Экипировавшись, я отправился к трапу, ведущему на верхнюю палубу. Там уже толпились мои люди, два гвардейца Суворова и четыре калмыка, сжимавших в руках свои луки. Я усмехнулся – хотя многие и считали это оружие допотопным, но метко пущенная стрела валила противника ничуть не хуже мушкетной пули.

Тем временем наверху, на палубе «Крепости Эмден» раздались тревожные крики. Потом корпус корабля содрогнулся от удара.

Поручик Суворов криво усмехнулся и посмотрел на меня.

– Мой друг, – сказал он, – а ведь нас пытаются взять на абордаж. Так что нам следует как можно быстрее выбираться на палубу, чтобы помочь команде справиться с пиратами – а я не сомневаюсь, что это именно они напали на нас.

– Согласен, – кивнул я. – По моей команде – всем наверх. Похоже, что сегодня нам предстоит схватка не на жизнь, а на смерть.

Тем временем, словно в подтверждение слов Суворова, на верхней палубе загремели выстрелы и послышались истошные вопли. Я рванулся наверх, и за мной по трапу стали выскакивать наружу вся моя команда.

Оказавшись на палубе, я увидел, что «голландец» стоял борт о борт с «Крепостью Эмден», и с него к нам на борт лезли какие-то разномастно одетые вооруженные люди. Прусские морские пехотинцы, столпившиеся на шкафуте, вели по ним частый и довольно меткий огонь. С десяток нападавших были убиты. Их трупы валялись на палубе в лужах крови.

– Осторожней! – крикнул я. – Смотрите под ноги!

В кровяных лужах ноги скользили, словно по льду. Можно было легко поскользнуться и потерять равновесие.

Наше появление на верхней палубе оказалось для нападавших полной неожиданностью. Они его явно не ожидали. Ну а мы разрядили в них свои пистолеты, после чего вступили в рукопашную схватку.

На меня с ревом накинулся здоровенный рыжий верзила, размахивающий катлассом[94]. Я отбил удар сабли томагавком и выстрелил противнику в живот из пистолета. Тот взвыл от боли и рухнул на окровавленную палубу.

Потом на меня накинулось сразу двое – один из пиратов был вооружен кортиком, второй – интрепелем[95]. Тому, у которого в руках был кортик, я разрубил голову томагавком. Второй же, умело орудуя своим топориком, увернулся от моего удара и приготовился швырнуть его в меня. Но кто-то из калмыков успел выпустить в него свою стрелу, вошедшую моему противнику в глазницу.

– Мой друг, берегитесь! – раздался у меня под ухом крик поручика Суворова. Я шарахнулся в сторону, и удар катласса лишь скользнул по моему правому плечу. Но пирату все же удалось рассечь мне кожу. Кровь струйкой потекла по руке, которая потеряла подвижность.

Возможно, что мой враг добил бы меня следующим ударом, но Суворов, оказавшийся рядом со мной, сделал выпад и проткнул шпагой грудь пирата. Похоже, что лезвие его шпаги пробило сердце разбойника – тот выронил саблю и с размаху рухнул на палубу.

Тем временем схватка на палубе «Крепости Эмден» подошла к концу. Все пираты, сумевшие пробраться на его борт, были или убиты, или ранены. Но разъяренный предательским нападением капитан Мишель велел продолжить сражение уже на борту пиратского корабля. Прусские морские пехотинцы дали несколько залпов из своих ружей, а моряки «Крепости Эмден» выпалили по мечущимся по палубе вражеского корабля из мушкетонов[96]. Часть же команды нашего корабля и мои парни стали карабкаться на палубу противника.

Ошеломленные нашим натиском пираты сопротивлялись недолго. Потеряв больше половины своей команды, они поняли, что сегодня не их день, и запросили пощады. Прусские морские пехотинцы отложили свои мушкеты и стали сноровисто вязать пленных.

Я осмотрелся по сторонам. Все мои люди были живы. Несколько человек ранены, но, к счастью, легко. С дюжину моряков и морских пехотинцев из команды «Крепости Эмден» были убиты. Раненых оказалось еще больше – около двух десятков. Причем более половины из них получили тяжелые ранения. А в общем можно было сказать, что мы дешево отделались. И сами уцелели, и врага победили.

Теперь нам предстояло разобраться, что за люди напали на нас и с какой целью они это сделали.

30 июля 1756 года. Королевство Пруссия. Штеттин. Поручик Ингерманландского пехотного полка Александр Суворов, который, наверное, уже не станет провиантмейстером

Передо мной лежал прекрасный город, раскинувшийся на левом берегу величественного Одера. Да, еще немного, и мы сойдем на благословенную сушу – нам предстоит провести несколько дней на территории Прусского королевства. Это означает, что очередной этап нашего морского путешествия наконец-то подошел к концу после множества приключений, которые достойны страниц какого-нибудь авантюрного романа – но, увы, далеко не все из них оставили добрые воспоминания.

Мне всегда казалось, что схватки с пиратами и кровавые абордажи происходят где-то далеко, в южных морях. Но, как оказалось, таковые могут произойти и совсем рядом с нашим Отечеством.

Скажу прямо – для меня все было неожиданно. И хотя мой новый друг, старший лейтенант Аластер Фрейзер, и предупреждал о возможных неприятностях, мне казалось, что он чрезмерно осторожен. Но получилось так, что прав оказался он, а не я. И, если бы не его подготовка к атаке нашего корабля вражеским корсаром, я бы вряд ли остался в живых.

Аластер показал себя молодцом. А я поначалу немного растерялся и не сразу сообразил, что, собственно, происходило, и как следовало поступать в подобных случаях. Все произошедшее вспоминается мне, словно обрывки какого-то кошмарного сна.

Вот я со шпагой в одной руке и с пистолетом в другой кручусь в гуще рукопашной схватки, стараясь отразить направленные в меня удары и делая в ответ выпады, которые, к моему удивлению, попадают в цель. Рядом со мной яростно орудует саблей калмык Дарсен. Один взмах острого клинка, и на палубу падает отрубленная кисть супостата, продолжающая сжимать смертоносный клинок. Пират истошно вопит, схватившись за окровавленный обрубок руки, из которого струей хлещет кровь.

Я поворачиваюсь и вижу, как на Аластера набрасывается разбойник, вооруженный саблей. Один из ударов пирата обрушился на плечо моего друга. Надо его выручать! Я, как меня учили старые сослуживцы, воевавшие еще в Крыму в армии фельдмаршала Миниха, пригнувшись, наношу удар шпагой в грудь врага. Тот роняет саблю и словно подкошенный падает на палубу нашего корабля. Далее из пистолета я застрелил пирата, пытавшегося ударить абордажным топориком гренадера, орудовавшего мушкетом, словно мужик дубиной. Гренадер благодарно мне кивнул и прикладом мушкета разнес голову пирата, размахивавшего саблей.

Все закончилось в течение получаса, хотя мне показалось, что бой этот длился чуть ли не весь день. Мы победили разбойников и взяли в полон тех из них, кто успел бросить оружие и запросить пардону.

Когда выстрелы и яростные крики стихли, я услышал плеск морских волн и стоны раненых. С удивлением увидел я стоявшего у трапа, ведущего на нижнюю палубу, графа Воронцова с пистолетом в одной руке и простреленной треуголкой в другой. А ведь мы просили его не лезть в драку. Но все-таки он молодец. Как и глава посольства русских американцев Кузьма Новиков. Вот он стоит, сжимая в руке окровавленный топор. А рядом с ним, опершись на его плечо, всхлипывает Кристина – супруга Кузьмы.

Вторая дама, которую звали Дженнифер Робинсон и которая, как я слышал, была дочерью шотландского герцога Кера, вместе со своим мужем Томасом осматривала раненых и перевязывала их раны. Аластер, правый рукав камзола которого потемнел от крови, лишь отмахнулся от предложения лекаря и внимательно осматривал связанных пленных. Интересно, кого он там ищет?

Аластер указал одному из своих солдат пальцем левой руки на лежавшего на палубе корсарского корабля мужчину в нарядном камзоле, расшитом серебряным позументом, и велел отделить его от прочих пленных. Я сообразил, что мой друг хочет немедленно его допросить. Я подошел к Аластеру и тоном, не терпящим возражений, заявил, что, пока его не перевяжут, никаких допросов и прочих действ я ему производить не позволю.

В общем, где-то через час мы уже сидели в каюте, любезно предоставленной нам капитаном Мишелем, и задавали вопросы пленному, которому они (эти вопросы) очень не нравились. Но отвечать на них человеку, назвавшемуся Джоном Инглендом, все же пришлось.

И тут выяснились удивительные вещи. Оказывается, корабль, захваченный нами, был отнюдь не пиратом, а британским капером, то есть имел выданный ему в Британии каперский патент. Корабль сей носил гордое имя «Король Джеймс». А сам мистер Ингленд был лейтенантом британского королевского флота. Он должен был захватывать в водах, прилегающих к Франции, французские торговые суда, хотя война между Англией и Франции еще не была объявлена.

Только, как оказалось, добычей этого самого Ингленда становились не только французские корабли. Во время осмотра захваченного нами судна в его трюме мы обнаружили богатую добычу – индиго, табак и сахар, а также бочки с первоклассным португальским вином – мадерой. Ингленд пояснил, что они захватили все это на датском торговом корабле, следовавшем с Датских Виргинских островов, расположенных в Карибском море.

Кроме того, в каюте Ингленда мы нашли сундучок, набитый драгоценностями и золотыми монетами. Судя по всему, это тоже был добыча пиратов – язык не поворачивался назвать их каперами, хотя я не видел большой разницы между теми и другими.

Капитан Мишель заявил, что все захваченное у британцев по праву принадлежит нам и его экипажу. Но сейчас для нас было самым важным добраться до Гамбурга и оттуда по земле в Любек, где нас должен был дожидаться «Шлиссельбург». По нашим расчетам, ремонт на нем вот-вот должен был закончиться. А уже из Любека на борту этого русского военного корабля мы собирались проследовать в Штеттин, где нас ожидали кареты для поездки в близлежащий Берлин. Там нас ждала встреча с прусским королем Фридрихом II.

Все так и произошло – вот только пруссаки прислали в Штеттин всего лишь две кареты для членов наших делегаций, присовокупив, что охрана у них своя, и в услугах наших калмыков, а также людей Аластера, нет необходимости. Так что поехали в Берлин лишь немногие, но в их число входили и мы с Аластером.

30 июля 1756 года. Королевство Пруссия. Штеттин. Кузьма Новиков, глава посольства Русской Америки

После схватки с пиратами неподалеку от Дюнкерка нам понадобилось какое-то время для того, чтобы очухаться и решить, что делать дальше. Ясно было только одно – чем быстрее мы окажемся в России, тем в большей безопасности мы будем. Об этом же мне твердила и моя ненаглядная Кристина, которая была сильно напугана видом крови и убитых людей. Ну, с ней все ясно, женщина есть женщина, и подобные зрелища не для нее.

Как бы то ни было, посещения прусской столицы нам было не избежать. Впрочем, этот визит я посчитал достаточно важным для моей родины. А для меня – и для Кристины тоже – это означало еще и возможность увидеть нечто новое. От многих я слышал, что прусская столица хоть и не зело украшена, но ее все равно стоит посмотреть. Но сначала нужно до нее добраться.

На совещании, которое мы устроили совместно с графом Воронцовым, капитаном Жаном Франсуа Мишелем и прусским послом графом фон Герцбергом, было решено для начала пополнить команду «Крепости Эмден». В сражении с пиратами прусские моряки понесли немалые потери, и им было трудно управляться с парусами. К тому же капитан Мишель решил взять на буксир захваченный каперский корабль и привести его в прусский порт. Там «Короля Джеймса» и его имущество, в которое вполне справедливо было включить и то, что морские разбойники успели награбить, следовало продать с аукциона. А потом честно разделить полученную выручку.

Мишель, у которого были хорошие знакомые в Дюнкерке, взял на себя заботу о пополнении экипажа. Он велел поставить на якорь «Короля Джеймса», а сам на «Крепости Эмден» отправился в Дюнкерк, благо до него было всего несколько десятков миль хода. Я же вспомнил свою молодость и, собрав молодцов, умевших обращаться с топором, занялся ремонтом поврежденного в бою английского капера.

Тем временем Аластер Фрейзер вместе с поручиком Суворовым и командиром калмыков Дарсеном приступили к допросу захваченного нами главаря пиратов. Конечно, им было далеко до индейцев, которые у своих столбов пыток могли заставить заговорить даже деревянных идолов. Но все же, как я понял, они умели развязывать языки даже у таких упрямцев, какими считались ирландцы (а капитан Ингленд, несмотря на свою фамилию, означавшую, как известно, «Англия», оказался именно ирландцем.)

К вечеру, когда работа на захваченном корабле прекратилась, Аластер рассказал мне, что им удалось узнать от пленного. Оказалось, что приказ напасть именно на наш корабль исходил от человека из окружения британского короля Георга. Конечно, их слова – это еще не доказательство того, что все было сделано с ведома английского короля. Но даже того факта, что у Ингленда оказался корсарский патент, а уоррент-офицер[97] морской пехоты Джонсон находился на королевской службе, было более чем достаточно для весьма серьезных обвинений.

Впрочем, продолжить допрос Ингленда и Джонсона мы решили в Берлине, куда мы все направлялись. Именно там прусский король должен принять окончательное решение относительно этих разбойников. Зная суровость короля Фридриха, можно было предположить, что по приговору суда этих мерзавцев казнят.

На следующий день к нам вернулся капитан Мишель на своем корабле. Он привез два десятка моряков, нанятых в Дюнкерке. С их помощью мы поставили паруса и без особых приключений добрались до Гамбурга, где «Король Джеймс» и его груз были проданы за очень неплохие деньги. Капитан Мишель настоял на том, чтобы большая часть выручки досталась русским делегациям. Конечно, аккуратный фламандец вел строгий учет приходов и расходов, и некоторую сумму он вычел из нашей доли, но то, что оставалось, оказалось более чем внушительно.

– Да хранит вас Господь, – сказал он нам на прощание. – Мы возвращаемся в Эмден, а оттуда в скором времени вновь уйдем в Китай. Ведь нужно успеть добраться до него еще до начала осенних штормов. Но, даст Бог, мы еще когда-нибудь свидимся с вами. Поверьте мне, если бы не вы, то я бы лишился не только своего корабля, но и жизни, – капитан покачал головой, услышав, что мы с графом Воронцовым хотим взять денег и ценностей меньше предложенного. – По словам этого мерзавца Ингленда, они перебили экипажи захваченных ранее судов – а на «Святом Фоме» – так назывался захваченный ими датский корабль – было и несколько пассажиров, которых постигла та же участь.

Доли петербургской делегации, по словам Воронцова, хватило и на выплату всех долгов, на ремонт «Шлиссельбурга», и даже осталась еще немалая сумма для непредвиденных расходов. И это после того, как каждый член делегации получил немалую сумму на руки. Те же, кто успел повоевать во время нападения пиратов, получили по тройной доле.

Только Аластер Фрейзер отказался от денег и попросил вместо них дать ему нарядные золотые серьги с аметистами. На вопрос, кому он хочет преподнести такой, поистине королевский подарок, Аластер лишь усмехнулся, но так ничего толком и не сказал. Я догадался насчет той красавицы, которой весьма были бы к лицу эти серьги, но промолчал. Надо будет, наш храбрец сам все потом расскажет.

В Гамбурге же произошла встреча с моим племянником Тимохой. Он уже успел побывать в Петербурге и вернуться назад. В качестве доверенного лица главы Тайной канцелярии графа Александра Шувалова он должен будет сопровождать нас во время нашего пути домой, дабы обезопасить нас от всяческих напастей. На ухо Тимоха шепнул мне, что и глава прусской тайной службы генерал Манштейн, в свою очередь, будет нас охранять после нашего прихода в Штеттин. От короля Фридриха он получил строгий наказ – сделать все, чтобы с нами не случилось ни одной неприятности.

Сразу после аукциона мы распрощались с Мишелем и отправились по суше в Любек. Мы еще не прибыли в Штеттин, посему Аластер и его люди, а также гвардейцы и калмыки поручика Суворова, несли и далее охранную службу, но путешествие наше прошло без особых приключений.

Зато в Любеке мы узнали, что «Шлиссельбург» уже отремонтирован, но верфь не просто потребовала заплатить за свою работу, но еще и пригрозила продать наш корабль с молотка, если деньги на его ремонт не были бы внесены до конца июля. К счастью, запрашиваемая ими сумма была достаточно мала по сравнению с имевшимися у нас деньгами, хотя и мы, и – к моему удивлению – граф фон Герцберг настояли, чтобы часть средств внесли мы. Но перед оплатой я решил лично на пару с капитаном 2-го ранга Матвеем Жидовиновым проверить качество ремонта.

Как оказалось, корабельных дел мастера работали спустя рукава. Мы ткнули носом любекских мастеров на их огрехи и сказали, что при покойном нашем государе Петре Алексеевиче они отведали бы его знаменитой дубины за подобную работу. В ответ они подняли шум, но потом вынуждены были согласиться с нашими доводами и вернули часть денег за скверно выполненный ремонт. Как бы то ни было, из-за них мы потеряли еще три дня.

Кстати, когда мы вышли в море, нам встретился идущий под всеми парусами в Любек бриг, на котором возвращался из Копенгагена офицер «Шлиссельбурга» с векселями и увесистым кошельком, набитым серебряными прусскими талерами. Это посол России в Дании, бывший президент Петербургской Академии наук барон фон Корф нашел требуемые для ремонта деньги и отослал их под надежной охраной в Любек.

Я много хорошего слышал о бароне Корфе от своего друга Михайло Ломоносова. Именно по его ходатайству Михаила направили на обучение в Германию, и по личному распоряжению барона была напечатана ода «На взятие Хотина», которая мне так понравилась.

Так как эти деньги точно так же были взяты в долг, мы отправили их обратно в датскую столицу, присовокупив письмо со словами благодарности, подписанное и графом Воронцовым, и лично мною.

А в Штеттине местные мастера продолжили ремонт «Шлиссельбурга», пообещав закончить все работы к нашему возвращению из Берлина. Репутация штеттинских мастеров была всяко лучше, чем любекских, да и денег они запросили чуток поменьше. Более того, они обнаружили и другие недостатки в работе своих собратьев по ремеслу, которые даже мы с капитаном Жидовиновым не заметили.

И, оставив большую часть делегации – и, в частности, нашу охрану, – мы с графом Воронцовым отправились на присланных за нами экипажах в Берлин. С нами ехали Аластер, Томми Робинсон с супругой и моя Кристина, а с графом Воронцовым – трое его людей, включая и поручика Суворова.

6 августа 1756 года. Королевство Пруссия. Потсдам. Дворец Сан-Суси. Вице-канцлер Российской империи Михаил Воронцов

Мой старый приятель граф Финк фон Финкенкенштейн лукаво улыбнулся и поднял кверху указательный палец.

– Еще раз хочу напомнить вам, Михель, – сказал он мне, – что король хочет побеседовать с вами приватно, так что он примет вас как обычных гостей, без особых церемоний. Вы ведь знаете, что наш Фриц считает, что титулы – украшения глупцов.

Я кивнул, соглашаясь с тем, что сказал мне лучший друг короля. Конечно, к людям благородных кровей простолюдины должны обращаться с почтением, но дворяне, независимо от их титулов и чинов, обязаны с уважением относиться друг к другу. Это касалось и венценосных особ. Тот же Фридрих как-то раз сказал: «Король – первый слуга и первое должностное лицо в государстве».

По моему мнению, прусский король находился под сильным влиянием своих французских друзей – Вольтера и его единомышленников. Но в то же время нельзя не отметить, что Господь не обделил Фридриха талантом государственного деятеля и полководца. Он даже написал политический трактат, названный им «АнтиМаккиавели», в котором с философской точки зрения излагал свои взгляды на будущее.

В ожидании встречи с королем мы – на аудиенцию к нему был приглашен также и Кузьма Новиков – любовались королевским дворцом, который, по моему мнению, не уступал некоторым дворцам Петербурга. Впрочем, Фридриху больше нравилось, когда его резиденцию называли «Прусским Версалем».

Я слышал, что король пребывает в Сан-Суси с конца апреля до начала сентября. И хотя само название дворца говорит об отдыхе монарха от всех государственных дел[98], но именно здесь король принимал самые важные в своей жизни решения. По вечерам он, дабы отдохнуть от трудов праведных, музицировал на флейте, исполняя сочиненные им симфонии и концерты.

Чтобы женщины не докучали Фридриху своими просьбами и капризами, он постарался избавиться от них, передав своей супруге Елизавете-Кристине дворец Шёнхаузен в предместье Берлина Панкове. В Сан-Суси же собирались лишь мужские компании, причём в них состояли только те лица, кого король желал увидеть. Сегодня мы оказались в их числе.

Король встретил нас как старых знакомых. С улыбкой на лице он подошел ко мне и Кузьме, поздоровался по-французски и предложил присесть за стол, заваленный бумагами. Видимо, Фридрих до нашего прихода занимался изучением важных государственных документов.

– Я много слышал о вас, граф, – обратился он ко мне. – Поверьте, я считаю вас одним из лучших европейских дипломатов. К сожалению, вы не всегда можете решать вопросы войны и мира. Канцлер Бестужев пытается поссорить наши страны, вступая в сомнительные союзы с некоторыми государствами, которые просто мечтают столкнуть на поле боя Россию и Пруссию. А ведь нам с вами просто нечего делить. Между Берлином и Санкт-Петербургом нет спорных вопросов, которые могли быть стать для наших стран поводом для войны. Существует, правда, проклятый «польский вопрос»…

Тут король покачал головой и внимательно посмотрел на меня.

– Ваше величество, – ответил я, – польский вопрос можно было бы назвать скорее польско-саксонским. Ведь не секрет, что король Польши и курфюрст Саксонии Август III в данный момент находится под влиянием Вены. Точнее, даже не сам Август, а его первый министр граф Брюль. Тут сплелся такой клубок, что даже змеи в брачный период могли бы позавидовать. Ведь король Польши женат на дочери покойного австрийского императора Иосифа I. Отсюда и метания польско-саксонской политики. Точнее, саксонской, потому что власть Августа в Польше чисто номинальная.

– Я слышал о польском неустройстве, – кивнул король. – Действительно, в царствование курфюрста Саксонии и короля Польши Августа III из четырнадцати собранных коронных сеймов лишь один прошел успешно. Да и в политике саксонцы так и не нашли себе настоящих союзников. Один раз они воевали с Австрией в союзе с Пруссией, Баварией и Францией[99]. Потом, помирившись с императрицей Марией-Терезией, саксонцы решили сразиться с прусской армией. Как вы помните, это закончилось для них печально. По условиям Дрезденского мира, Саксония была вынуждена выплатить Пруссии миллион талеров в качестве репарации. Но битым неймется. Мне известно, что Австрия и Саксония готовятся к реваншу. Они лихорадочно ищут союзников. Как я понял, нынешний король Франции не желает подставлять бока под удары моих гренадеров. А вот Россия?

– Ваше величество, – ответил я, – думаю, что России нет необходимости вступать в войну, которая ей совершенно не нужна. Прожекты канцлера Бестужева могут так и остаться прожектами, если…

Тут я внимательно посмотрел на Фридриха.

– Говорите, мой друг, смелее, – улыбнулся король. – Я догадываюсь, о чем сейчас пойдет речь.

– Мне необходимо доказать государыне, что политика канцлера Бестужева ведет мою страну в пропасть. Я знаю, что у вас имеются серьезные доказательства нечистоплотности канцлера, и даже прямой его измены.

– Именно так, граф, именно так, – кивнул Фридрих. – Благодаря стараниям генерала Манштейна мне удалось добыть документы, написанные канцлером Бестужевым, которые я вам незамедлительно предоставлю. Надеюсь, что вы правильно ими распорядитесь. Хочу добавить, что Пруссия и Россия, оставаясь нейтральными, могли бы поучаствовать в окончательном разрешении польского вопроса. Ведь Саксония будет повержена – в этом я не сомневаюсь. Униженная Вена не сможет помешать нам разделить Польшу, которая превратилась в рассадник смуты в Европе. Ну, этот вопрос будущего. Надеюсь, что я смогу разрешить его с новым российским канцлером.

Король прищурил правый глаз и внимательно посмотрел на меня. Я понял его намек. Впрочем, делить шкуру неубитого медведя – самое неблагодарное занятие. Для начала следует избавиться от Бестужева.

Кузьма Новиков, внимательно слушавший мою беседу с королем, понял, что теперь в беседу с Фридрихом следует вступить ему. И он оказался прав.

– А вы, мой друг, – сказал король, обращаясь к Кузьме, – как я слышал, совершили настоящий подвиг. Ваши иррегулярные части в Новом Свете ухитрились разгромить первоклассную британскую армию. Поверьте, я прекрасно представляю всю силу ваших противников. И потому мне хотелось бы услышать именно от вас обо всех подробностях тех сражений…

Кузьма кивнул, на мгновение задумался, а потом начал довольно-таки обстоятельный рассказ о своих удивительных приключениях…

12 августа 1756 года. Королевство Пруссия. Штеттин. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Кузьма Новиков, глава посольства Русской Америки

Ну вот, кажется, и все. После аудиенции в Сан-Суси, где мне довелось побеседовать с королем Пруссии Фридрихом, мы стали потихоньку готовиться к возвращению на Родину.

Надо сказать, что приветили нас в Берлине по-королевски. Фридрих велел своим людям показать все, что нам захочется увидеть. Старший лейтенант Фрейзер и поручик Суворов, понятное дело, больше всего заинтересовались прусской армией. И если пехота на них не произвела особого впечатления – «Порох лишь жгут, и все понапрасну» – так Суворов охарактеризовал экзерциции прусской пехоты, то конница короля Фридриха всерьез заинтересовала поручика. Особенно ему понравились кирасиры – воины, которые имели защитные нагрудники. Вооруженные тяжелыми палашами и длинными кавалерийскими пистолетами, кирасиры предназначались для фронтального удара по врагу. Обучал их всем хитростям кавалерийского боя полковник Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц-Курцбах.

Высокого роста, красивый лицом, он не обижал своих солдат. Офицерам он запретил наказывать их телесно, хотя в прусской армии шпицрутены и фухтеля были обычным делом. Учили же кирасиров всем премудростям верховой езды серьезно. Король по предложению полковника фон Зейдлица приказал завести в полках опытных берейторов и форейторов – учителей конной езды. В полках были манежи, где офицеры в любую погоду проводили обучение солдат, обращая главное внимание на крепость их посадки в седле. К обучению стрельбе из карабина не приступали до тех пор, пока солдат не научится ездить верхом.

Больше двух дней коня для кирасира не содержали в стойлах. Обучив уверенному владению конем, кирасиров учили ездить в сомкнутом строю. Суворов, увидев экзерциции прусских кирасиров, восхитился и огорчился. Восхитился тому, как поставлено это дело у пруссаков, а огорчился, сравнив с тем, как это делается у нас на Руси.

– Помилуй бог, – бормотал он, – надо и нам поскорее завести своего Зейдлица. Не приведи господи, если нам придется столкнуться с такой первоклассной кавалерией. Наши могут и не выдержать, побегут!

А я подумал, что во время нашей встречи с Фридрихом в Сан-Суси разговор шел как раз о том, чтобы между Россией и Пруссией сохранились хорошие отношения. Как я понял, прусский король не желал биться с нами, у него были другие враги – Австрия и Саксония.

Что же касается нас, грешных, Фридриха очень заинтересовала тактика пехотного боя, с помощью которой были разбиты английские войска генерала Брэддока.

– Как жалко, что с вами нет вашего подполковника Хасханова! – с досадой воскликнул король. – Мне так хотелось бы с ним поговорить!

Я же, как человек весьма далекий от военного дела, мог лишь сообщить королю о самих событиях в Акадии, не более того. Фридрих здраво рассудил, что сам он вряд ли чем может нам помочь – ну, если только отправить десятка два волонтеров для участия в войне с британцами. Сам же король считал, что, помогая Франции, он окажет помощь и нам.

Заморские земли не прельщали Фридриха. Нет, он хотел учредить на примере Эмденской еще несколько компаний, чтобы вести торговлю с Китаем и Индией. Не отказался бы он и от факторий в Африке. Но больше его занимали дела европейские. Пруссия, только в 1701 году ставшая королевством, по его мнению, должна утвердиться в центре Европы, собирая под себя германские земли. А этого без большой войны вряд ли удастся сделать.

В общем, разговор наш закончился тем, что король пожаловал вице-канцлеру Воронцову и мне орден «За заслуги»[100]. Воронцов, который уже имел несколько иностранных и отечественных орденов, отнесся к этому награждению спокойно. Я же, в отличие от вице-канцлера не имевший ни чинов, ни наград, оценил королевский подарок Фридриха. Ведь теперь, вернувшись в Россию, я мог претендовать на дворянский титул, так как стал «кавалером», то есть рыцарем ордена.

12 августа 1756 года. Королевство Пруссия. Штеттин. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Дженнифер Робинсон, дочь герцога Кера и супруга Томаса Робинсона

Я так и не успела осмотреть Штеттин. Видела лишь порт на большой реке Одер с множеством причалов, почти к каждому пришвартован корабль, а то и два. По дороге в Берлин я обратила внимание на дворец померанских герцогов, который ныне являлся местной резиденцией прусского короля, в которой он, впрочем, практически никогда не бывает. Увы, времени его осмотреть у нас не было, равно как и собор Святого Иакова с его высоченной башней, мимо которого мы также проехали. Затем мы миновали Портовые ворота города, украшенные щитом с вензелем первого короля Пруссии – отца нынешнего, и любопытной надписью на латинском языке, сообщающей о правах Фридриха Вильгельма I на Бранденбург, Померанию и Штеттин, купленные им в 1719 году у Швеции за два миллиона талеров. Наши экипажи покатились по ухоженной дороге, ведущей в столицу Прусского королевства.

Берлин… Ехали мы туда пять дней, провели там ровно два дня и возвращались те же пять дней. Можно было доехать намного быстрее, но, так как в составе делегации имелись две дамы – мы с Кристиной – согласно инструкциям, кареты каждый день выезжали поздно, ехали не слишком быстро, делали длительные остановки и заканчивали дневной этап слишком рано. Наши с Кристиной заверения, что мы привыкли к более быстрому продвижению, в расчет не принимались.

Увы, в Берлине оказалось, что прусский король изъявил желание принять только мужчин – Кузьму Новикова и графа Воронцова. Моего мужа пригласило Королевское медицинское общество, тогда как наш Аластер и поручик Суворов в первый день отправились на смотр прусской гвардии, а во второй день Аластер рассказал тамошним военным про бои на Мононгахеле, при Ниагаре и в Акадии. Скажу сразу – слушали его внимательно, некоторые военные даже что-то записывали в свои тетради.

Мы же с Кристиной Новиковой посетили обеих королев. Да, в Берлине проживали две королевы – королева-мать, которая, по воле Фридриха, считается вторым человеком в королевстве, и супруга его величества Елизавета Кристина. Первый визит, должна сказать, мне совсем не понравился. София Доротея, узнав, что Кристина не может похвастаться знатным происхождением, подчеркнуто ее игнорировала. Да и ко мне ее отношение резко изменилось после того, как я ей рассказала, что, хотя мой отец – герцог, но мой муж всего лишь «виргинский кавалер», то есть человек не имеющий титула, и чье дворянство вызывает сомнение.

А Елизавета Кристина оказалась очень милой и интересной, но глубоко несчастной женщиной. Жила она в небольшом замке Шёнхаузен, что находится в селе под Берлином, именуемом Нидершёнхаузен[101]. Ее не любила ни королева-мать, ни другие члены семьи, ни, увы, ее супруг – про которого, как известно, ходят слухи, что его интересуют не женщины. Детей у королевской четы не было. Но Елизавета Кристина не сказала ни единого плохого слова про своего царственного мужа и, кроме того, не выказывала никакого высокомерия ни по отношению ко мне, ни к Кристине. Провели мы там несколько часов, и она нас, в нарушение всяческих протоколов, обняла на прощание.

Кузьма и граф Воронцов были довольны визитом – в частности, обоих Фридрих наградил одним из двух высших орденов Пруссии – орденом «Pour le mérite». Но главным было то, что Пруссия дала понять, что надеется на дружеский нейтралитет со стороны России в случае большой европейской войны. И граф Воронцов обмолвился, что имеет все надежды на то, что русская императрица Елизавета согласится воздержаться от участия в европейских распрях.

Поручик Суворов также нашел свое пребывание в Берлине весьма полезным – по его словам, если русская пехота оказалась ничуть не хуже прусской, то опыт прусской кавалерии не мешало бы хотя бы частично перенять. Хотя, как сказал Аластер Фрейзер, сначала неплохо бы внедрить их наработки по итогам боевых действий в Северной Америке, с чем Суворов согласился, возразив, впрочем, что кавалерийских боев там, в общем, и не было, так что одно другому не мешает. Кроме того, России, которой часто приходится воевать с воинственными восточными соседями, без боеспособной кавалерии не обойтись.

А вот мой Томми, увы, был не совсем доволен. В первый день, когда его пригласили прочитать доклад, он начал с того, что заявил о необходимости тщательно мыть руки перед приемом каждого пациента, а уж тем более перед тем как начать операцию. Большинство местных медиков встретили его слова дружным смехом, а когда он сказал про необходимость стерилизовать все необходимые для операции инструменты, смех лишь усилился. Но после его выступления два молодых врача подошли к нему и попросили показать им как можно больше на практике. Весь последний день в Берлине он посвятил именно этому.

Мне кажется, что главной цели эта поездка достигла – теперь Россия и Пруссия не враги, а может, в недалеком будущем станут друзьями. Да и поручику Суворову этот визит понравился. А вот ни Аластеру, ни Томми, ни нам с Кристиной можно было бы не ехать – разве что меня радует, что мы с моей подругой смогли хоть как-нибудь скрасить одиночество замечательной, но глубоко несчастной женщине – королеве Пруссии Елизавете Кристине.

Но впереди – Россия, и наше будущее отнюдь не гарантировано. Хотя граф Воронцов сказал нам, что императрица будет очень рада нашему приезду. Ну что ж, как говорит Кузьма, поживем – увидим…

15 августа 1756 года. Балтийское море. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Тимофей Петров, лекарь Преображенского полка, а по совместительству соглядатай Тайной канцелярии

Вот, кажется, и пришел конец всем нашим приключениям. Два посла – вице-канцлер граф Воронцов и Кузьма Новиков, мой дядя, с триумфом возвращаются домой на борту «Шлиссельбурга», отремонтированного в Штеттине. На этот раз мастера местные поработали на славу. Видимо, генерал Манштейн, который лично приехал в Штеттин, чтобы помочь нам собраться в дорогу, получил от короля Фридриха строгий наказ – все сделать, как надо. А с королем, как известно, шутки плохи.

Мы вышли в море, и каждый занялся своей работой. Граф Воронцов заперся в своей каюте и сел за написание подробнейшего доклада для императрицы о своем путешествии во Францию и обратно. Что же касается дел прусских, то о них вице-канцлер решил доложить государыне с глазу на глаз. Документы, которые ему передал король Фридрих, граф поместил в сундучок с прочным замком и секретом (при попытке его взломать механизм, помещенный в сундучок, поднимал трезвон). Сундучок сей вице-канцлер запер в прочном, окованном железом сундуке, опечатанном личной печатью Воронцова.

Я же, в свою очередь, получив соответствующие инструкции от своего начальника, графа Шувалова, установил у дверей каюты вице-канцлера пост. Мои люди и калмыки моего друга зайсанга Дайрена. Всех караульных я строго-настрого предупредил – никого не пускать без личного дозволения графа в его каюту. А ежели кто-то в отсутствие господина вице-канцлера попытается тайком туда пробраться, то такого хватать и звать меня – я разберусь, с какой целью человек пожелал сунуть свой нос туда, куда не надо.

И надо же такому случиться – уже на следующий день после отплытия один из калмыков поймал секретаря посольства Григория Дашкевича, который ковырялся в замке каюты графа. Я тот же час примчался к месту происшествия и забрал для беседы с глазу на глаз не в меру любопытного секретаря. Тот попытался было прикинуться дурачком и стал рассказывать мне сказку про то, что, дескать, граф послал его в свою каюту, а потом запамятовал, что это сделал. От греха подальше я велел забить этого шельмеца в кандалы и закрыть в цепном ящике, который служил на «Шлиссельбурге» чем-то вроде карцера. По прибытии в Петербург я передам его прямиком в Тайную канцелярию. Там умеют развязывать языки подобным упрямцам.

Дядька Кузьма, узнав о случившемся, сильно разволновался и неожиданно заговорил по-карельски. Видно было, что язык этот дается ему с некоторым трудом – ведь он столько лет его не слышал и на нем не говорил, если не считать двух-трех слов, произнесенных при нашей встрече. Но было ясно, что сказанное им не предназначалось для чужих ушей, и я с радостью принял эти правила игры.

– Эх, Тимоха, если бы ты знал, что за бумаги мы везем в Петербург. Если они попадут в руки императрицы… – дядя покачал головой. – Тогда Бестужеву конец. Не будет он больше пакостить России, втравливать ее в войны и смуты.

Я догадывался, о каких бумагах идет речь, и согласился с дядей.

– Послушай, а о чем вы договорились с прусским королем? – спросил я. – Ведь ты с ним долго беседовал, и Фридрих, как я слышал, остался доволен вашей с ним беседой.

– Понимаешь, Тимоха, – задумчиво произнес дядька Кузьма, – мы, конечно, больше уповаем на помощь России, а особенно на то, что ее императорское величество примет нас под свою царственную длань, после чего нападение на нас станет нападением на Российскую империю. А мы, со своей стороны, поможем далекой Родине и новыми методами ведения войны, и, как это выразил подполковник Хасханов, новыми технологиями – именно поэтому с нами едут и Клаус Кинцер, и старший лейтенант Фрейзер и его люди. Но если и Пруссия в чем-то сможет нам помочь, то мы будем ей за это весьма благодарны. Фридрих просто так не станет поддерживать нас, тем более что Акадия находится за тридевять земель от Пруссии. Он ищет выгоду для своей державы, за что его нельзя обвинять.

– Это понятно, – кивнул я. – Но чем вам могут помочь пруссаки? Ну, расплатитесь вы бобровыми мехами. А чем еще богата ваша земля?

– Тут не все так просто. Фридрих прекрасно понимает, что мы без России и без Франции – ничто. Он надеется через нас покрепче привязать к себе эти страны. И, кроме того, он видит и прямую пользу от дружбы с нами. Так, например, наше стрелковое оружие – лучшее в мире, в немалой мере благодаря таким людям, как Клаус. Я тебе показывал наши «фридолиновки» – таких ружей нет ни у кого. Мы решили не дарить такую винтовку Фридриху, ведь немецкие мастера если не смогут ее повторить, то усовершенствуют свое оружие – а вдруг они в будущем станут нашими врагами? Но Клаус сделал пару пистолетов для прусского короля, в которых также присутствуют кое-какие новинки. И по тому, как загорелись глаза их монарха, мы поняли, что он оценил подарок. И, когда мы уезжали, мы слышали пистолетные выстрелы – скорее всего, он решил испытать эти пистолеты в действии. Да и воины у нас преотменные, и у нас есть чему поучиться. Вон, поручик Суворов прямо рвется отправиться в Новый Свет в качестве волонтера. Прусский король сказал, что он точно так же не будет препятствовать своим офицерам, изъявившим желание повоевать с англичанами в Акадии.

– Он их хочет отправить для того, чтобы поучиться у тех русских, которые побили воинство генерала Брэддока? Король Фридрих готовит свою армию к большой европейской войне. Он схватится с Австрией, и в очередной раз ее побьет – в этом я не сомневаюсь. Англия же будет бороться с Францией, чтобы отобрать ее заморские владения. А тут вы в Акадии. Это опасно для британцев, ведь они могут потерять все, что они сумели отобрать у французов в Новом Свете во время предыдущих войн.

– Все правильно, Тимоха. Я попытаюсь довести все это сведения до государыни. Пора бы и русским двинуться на восток, чтобы основать свои колонии с другой стороны американского континента, на берегах Тихого океана. Вот и Михайло Ломоносов не устает об этом твердить. Ведь там есть не только меха – по словам наших друзей из отряда Хаса, там есть и золото, и серебро, и другие руды и металлы, а также весьма плодородные земли в местах, где климат позволяет снимать по два урожая в год. И они нарисовали для меня карту с указанием подобных мест – откуда они это только знают?

Дядя поднял подзорную трубу и стал рассматривать берег, мимо которого мы проплывали, и перешел на русский язык:

– Эх, побыстрее бы ступить на родную землю. Знал бы ты, как я соскучился по ней. Поверь, мне до сих пор снятся наши места.

– Ничего, дядя, осталось совсем немного, и мы увидим берега России. Думаю, что ты не узнаешь Петербург. За твое отсутствие он стал еще больше и красивее.

– Посмотрим, посмотрим… Тем более что я вернусь не бобылем, а женатым человеком. И мне очень хочется, чтобы дети мои родились на русской земле.

– Да будет так, дядька Кузьма. Командир корабля говорит, что еще два-три дня, и мы увидим Кронштадт.

– Знаешь, на море может случиться всякое. Поэтому не будем ничего загадывать. Все в руце Божьей…

17 августа 1756 года. Финский залив восточнее острова Сескар. Борт 54-пушечного корабля «Шлиссельбург». Вице-канцлер Российской империи граф Михаил Воронцов

Командир нашего корабля Матвей Жидовинов сказал нам, что в паруса «Шлиссельбурга» дует попутный ветер, потому корабль идет ходко.

– Надеюсь, что мы подойдем к Кронштадту часов через десять-двенадцать, – сказал он. – Если, конечно, ветер не изменится и волнение не усилится.

– Ну, Матвей Иванович, – ответил я, – такого шторма, в который мы с вами угодили не так давно у Травемюнде, мы вряд ли еще увидим.

Капитан усмехнулся, потом вскинул подзорную трубу и стал рассматривать море впереди нас.

– Встречных кораблей не вижу, – произнес он. – Ну, и слава богу. Уж больно хлопотный у нас получился вояж. Граф, я бы посоветовал вам начать собирать вещи и готовиться к высадке на родную землю.

– Именно этим я и хотел бы заняться, Матвей Иванович, – ответил я. – Надо провести смотр своим людям и поблагодарить их за исправную службу Отечеству.

– А что с этим прикажете делать? Ну, с тем, кто сидит под арестом в железах, – осторожно поинтересовался Жидовинов.

– Пусть сидит. У вас на корабле он будет в полной безопасности. Мне он нужен живым. А в нашем стольном граде, к сожалению, есть те, кто хотел бы увидеть его мертвым. Вы поставьте у его узилища часовых, да я своих тоже оставлю. И никого к нему не подпускайте. Ни людей канцлера Бестужева, ни прочих высокопоставленных особ. Не дозволяйте вообще никому приближаться к нему, а уж тем более разговаривать с ним о чем-либо.

– Я понял вас, граф. Именно так я все и сделаю. Конечно, мне не совсем понятны все ваши тайные дела, но вникать в них я не желаю. Не моего это ума дело.

Жидовинов отправился на шканцы, а я подошел к Кузьме Новикову, который не отрываясь смотрел на восток, туда, где находился Кронштадт. С удивлением я увидел, что по щекам этого повидавшего виды человека текут слезы.

– Что с вами? – спросил я. – Что вас так расстроило?

– Эх, граф, – ответил он. – Слезы мои не от горестей, а от радости. Наконец-то я добрался до дома. Столько лет мне пришлось прожить на чужой стороне. Столько лет я мечтал услышать русскую речь и увидеть Кронштадт, откуда я на фрегате «Митава» вышел в свое изрядно затянувшееся путешествие. И вот я дома. Какое счастье, какая радость!

– Господин Новиков, – ответил я. – Мы все рады возвращению домой. Но, в отличие от вас, мы покинули родные берега совсем недавно, и разлука с нашим Отечеством была недолгой. Что нельзя сказать о вас. Я лично доложу о вас государыне и расскажу ей о том, как много вы сделали для России. Надеюсь, что она изволит по-царски вознаградить вас за все ваши заслуги.

Кузьма искоса взглянул на меня.

– Михаил Илларионович, – сказал он. – Я благодарен вам за добрые слова, которые вы сказали обо мне. Поверьте, я не награды искал. Для меня главным было то, что я смог сделать для родной сторонушки. А все остальное, как говорил царь Соломон: «Суета и томление духа»[102].

– Аминь, – ответил я. – Велите своим людям готовиться к прибытию в Кронштадт. Я думаю, что нас уже должны встречать. Только хочу вам напомнить, что нас ждут не только объятия и добрые слова. Боюсь, что нам еще предстоит немало повоевать с теми, кто думает не о пользе для Отечества, а о своей корысти. Но мы будем с ними сражаться и победим…

Эпилог. Два письма

Письмо первое, адресованное канцлеру Бестужеву и перехваченное агентами Канцелярии тайных розыскных дел

Ваше сиятельство, спешу уведомить Вас о том, что жизнь Ваша находится в опасности. Я по Вашему указанию отправился вместе с вице-канцлером Воронцовым во Францию, помня, что до цели своей поездки оное посольство добраться было не должно. А сам вице-канцлер, имевший намерения погубить Вас, с помощью наших британских и польских друзей должен был сгинуть безвестно по дороге во Францию.

Однако, видимо, сам нечистый помогал вице-канцлеру. Наши друзья, несмотря на приложенные ими усилия, так и не смогли остановить посольство. Более того, они потеряли много людей, но так ни в чем и не преуспели. Я, помня Ваши наставления, лишь с чувством бессилия и досады наблюдал за всем происходящим.

Хуже всего то, что вице-канцлер Воронцов стакнулся с изменником – генералом Манштейном. И этот человек помог Вашему ненавистнику раздобыть некие бумаги, которые, будучи представленные Государыне, наверняка погубят Вас. Сам я их не видел, но об их существовании могу судить по разговорам вице-канцлера со своими клевретами.

Ваше сиятельство, я сделал все, что мог. Но изъять сии бумаги у вице-канцлера мне пока что не удалось. Он хранит их, как зеницу ока. Видимо, он всерьез решил добиться Вашей погибели, которая пренепременно наступит после того, как царица наша Елизавета Петровна ознакомится с бумагами, написанными, как я понял из услышанного, вашей рукой.

Ваше сиятельство – берегитесь! Я сделал все что мог, но оказался бессилен перед судьбой, которая нынче оказалась к Вам неблагосклонной. Против Вас ополчились могущественные силы, с которыми ни мне, да и, наверное, ни Вам невозможно бороться.

Накануне прибытия «Шлиссельбурга» в Кронштадт я предприму еще одну попытку изъять эти документы, дабы спасти Вас от бесчестья и смерти. Я помню все, что Вы для меня сделали. Но, если и в этот раз злой рок не позволит мне сделать это, то тогда мне останется лишь уповать на Господа нашего, Иисуса Христа. Молю его и заступницу нашу Богородицу, чтобы она не позволила недостойным людям погубить Вас.

Остаюсь Вашим покорным слугой, благодарный Вам за все сделанное Вами для меня

Григорий Дашкевич

Второе письмо писано рукой Кузьмы Новикова, и адресовано подполковнику Хасханову

Дорогой о Господе друг и командир мой Хас!

Пользуюсь оказией, дабы отправить тебе доклад о нашем посольстве. Сие послание будет доставлено французским нарочным вместе с грамотой от нового короля Луи XVI, подтверждающей все пункты нашего соглашения. Ему велено уничтожить всю почту в случае опасности, и я уповаю на то, что письмо мое не попадет в руки наших недругов.

Я тебе уже писал из Ла-Рошели, что с Божьей помощью добрались мы до Французской державы и ступили на твердь земную в этом порту, откуда французы торгуют со своими заморскими колониями. Надеюсь, что то послание ты получил.

В июле сего года мы должны были быть в Санкт-Петербурге. Но все пошло не так, как мы предполагали. Впрочем, надеюсь, что это может быть и к лучшему.

По дороге на нас было совершено несколько аттентатов, которые, однако, не причинили нам большого вреда, кроме того, что мы из-за всего случившегося задержались в пути. А потом англичане убили короля Луи XV и хотели обвинить в этом душегубстве нас. Но мы в то время были в гостях у дофина – так во Франции именуют наследника престола. Сейчас он принял корону своего безвременного умершего батюшки. Без него, подтвердившего нашу невиновность, нам бы пришлось худо.

Недругами же нашими оказались не токмо англичане, но и люди из «Секрета короля» – агенты принца Конти, кои выполняли тайные поручения его покойного величества. Они терпеть не могут русских, и часто все делают во вред своей державе, лишь бы насолить нам.

Случай помог нам спасти от тайных убийц сначала молодого короля, а затем и герцогиню Помпадур. Заслуга в этом всецело принадлежит Аластеру-старшему и его людям. Том Робинсон, который учился на лекаря, перевязал раненых и вылечил молодого короля. Тот оказался человеком, который не забывает добро. И его первый советник – герцогиня де Помпадур – тоже имеет хорошую память на добрые дела.

«Секрет короля» новый король распустил за ненадобностью. Многие людишки из этого «Секрета» либо схвачены и помещены в Бастилию, либо, как подручный принца Конти по имени граф де Брольи, сбежали, и их сейчас ищут французские сыщики. Сам же принц Конти пока на свободе – все ж он принц королевской крови, – но он потерял все свои посты и утратил право наследовать престол Франции.

Герцогиня Помпадур велела предупредить тебя, что и в Америке есть люди «Секрета короля». Они могут договориться с англичанами и действовать против вас. Так что будьте начеку и не доверяйте случайным людям.

На коронации нового короля Франции мы познакомились с делегацией, присланной в Реймс из Петербурга. И надо же такому случиться – главным в ней был вице-канцлер Российской империи граф Михаил Воронцов, с коим я был знаком еще тогда, когда я служил цесаревне Елизавете Петровне, а он еще не был графом. И он принял участие в нашем деле, предложив представить нас ее императорскому величеству, как только мы доберемся до Петербурга.

А еще в их посольстве в числе прочих был другой мой старый знакомый, Михайло Ломоносов. Теперь он известный ученый и пиит. Когда мы отправимся домой, он поедет в Париж, где надеется встретиться с французскими учеными людьми. Я показал ему список, который ты дал мне перед моим отъездом, и он, прочитав его, пришел в изумление. А о той гремучей ртути, которая, по словам Максима, нам так нужна для наших новых ружей, Михайло сказал, что кое-какие мыслишки на сей счет у него есть. И что в Париже он поинтересуется об этом у своих коллег, понятно, не сказав им, для чего ему эта ртуть нужна.

В скором времени я снова встречусь со своим племянником Тимохой. Он состоит нынче на службе в Тайной канцелярии. Так что мой племянник может оказать нам немало услуг в Петербурге.

Пока же мы отправляемся в Пруссию – графа Воронцова и меня пригласил в гости сам прусский король. И это добрый для нас знак – хоть у Пруссии нет колоний в Новом Свете, но дружба с немцами поможет и им и России. Как мне сказал их посол, граф фон Герцберг, они не просят нас вступить в войну на их стороне – им будет достаточно и того, что мы не будем вмешиваться в будущее европейское неустройство.

Пока же мы будем гостить у прусского короля, Клаус-Ойген пообещал поговорить с местными подмастерьями, узнать, кто из них что умеет. И если их умение нам может пригодиться, то он попробует уговорить их отправиться либо в Новый Севастополь, либо в Россию, куда мы отбудем сразу же после нашего визита в Берлин.

Как там поживает Василиса и ее жених Андрей? Я вложил письма для обоих в тот же конверт. Нескоро я вернусь в Новый Севастополь, а посему благословляю дочку на брак с ее любимым, при условии, что тот не будет склонять ее сменить православную веру на другую.

Надеюсь, что все плохое у нас осталось позади, и что скоро я смогу написать тебе еще одно послание, в коем сообщу тебе благие вести из Санкт-Петербурга.

Твой покорный слуга, Кузьма Новиков. Писано мною собственноручно.

Сноски

1

Государство – это я (фр.).

2

Альтернативная спецслужба, основанная Людовиком XIV. Подробнее см. историческую справку в «Жаркой осени в Акадии».

3

Людовик по-французски будет Луи, Louis.

4

Во время Семилетней войны король консультировался у Финкенштейна в самых сложных ситуациях по всем возникшим вопросам. Тайной инструкцией от 11 января 1757 года Фридрих II назначил министра Финкенштейна управлять королевством в случае своей смерти или пленения.

5

Так в те времена изящно называли обычную взятку.

6

Именно так все и произошло в 1763 году, когда потерпевшее поражение французское королевство при подписании Парижского мирного договора обменяло захваченную британцами Гваделупу на Канаду.

7

Малый Шатле – небольшой замок в Париже, построенный в конце IX века для охраны Малого моста, перекинутого через Сену в южной части острова Сите. До 1769 года он использовался для содержания арестантов, а в 1782 году его снесли.

8

Ужасный ребенок (фр.).

9

В реальной истории великий дофин умер в 1765 году от чахотки, и наследником престола стал его сын, будущий Людовик XVI, казненный во время якобинского террора.

10

Несколько более 110 километров.

11

В Тевтобургском лесу в 9 году нашей эры германцы разбили наголову три римских легиона под командованием Квинтилия Вара. Римский историк Светоний писал, что император Август, узнав об этой трагедии, бился головой об стену и кричал: «Quintili Vare, legiones redde!» – «Квинтилий Вар, верни легионы!»

12

До 1801 года в списке титулов английских королей числился и «король Франции».

13

Ныне это север штата Мэн.

14

«Война из-за уха Дженкинса» – война между Англией и Испанией (1739–1742). Название этой войны было связано с историей капитана торгового судна Роберта Дженкинса, который в 1738 году предъявил английскому парламенту свое отрезанное ухо в качестве доказательства насильственных действий испанцев, что и стало формальным поводом к войне.

15

Имеются в виду больные и покалеченные воины, но еще годные к службе.

16

Там он! Там! (польск.)

17

Не убивайте, я ранен. Я расскажу вам все, что знаю!

18

Покров Пресвятой Богородицы до сих пор является главной святыней собора.

19

Буле с двумя церквами (фр.).

20

Чуть менее шестисот метров.

21

Война за австрийское наследство – 1740–1748 гг.

22

Война за польское наследство – 1733–1735 гг.

23

Zwei Fliegen mit einer Klappe schlagen – немецкий эквивалент русской пословицы «убить одним выстрелом двух зайцев».

24

В молодости Бестужев с разрешения царя Петра I перешел на службу к курфюрсту Ганновера Георгу-Людвигу – будущему королю Англии Георгу I – и дослужился до чина камер-юнкера.

25

Małpa по-польски, твердое «л» (ł) в какой-то момент перешло в эквивалент английского w.

26

Убийство короля.

27

Gonfleur (фр.) – насос; так по-французски именуется подсадная утка.

28

Евангелие от Марка 10:8.

29

Вино этого бургундского виноградника до сих пор самое дорогое во Франции. Цены на бутылку самого неудачного урожая начинаются примерно от €5.500, а хорошие – от €17.000 и выше.

30

Assassin (от араб. «хашишиин») на французском языке означает «наемный убийца».

31

В реальной истории по рекомендации Воронцова именно Бехтеев был послан в Париж в 1756 году для налаживания отношений и весьма в этом преуспел.

32

Pijak (польск.) – пьяница.

33

Слова эти приписывают царю Македонии Филиппу II, отцу Александра Македонского.

34

Соглядатай – официальная должность чиновника Тайной канцелярией, задача которого записывать и подслушивать важные разговоры и следить за шпионами.

35

У индейцев Северной и Южной Америки в организме отсутствует фермент, расщепляющий лактозу – молочный сахар. Оттого они не пьют молоко и с трудом переносят даже его запах. У людей смешанного европейско-индейского происхождения такое наблюдается реже, но все же встречается.

36

Подлинный факт из биографии знаменитого французского флотоводца.

37

Ныне остров Декабристов.

38

Так в то время именовали главу артиллерийского ведомства Русской армии.

39

На самом деле все вышло с точностью до наоборот. Грибоваль, будучи в Вене, тщательно изучил появившуюся там русскую пушку новой системы – знаменитый шуваловский «единорог». От тщательно изучил и измерил орудие, изготовленное в «дикой Московии», после чего использовал обнаруженные усовершенствования при изготовлении новых французских пушек.

40

Около 190 см.

41

В переводе со старославянского – «я учусь и учителей себе требую».

42

Fronde (фр.) – праща; так называлась смута, охватившая Францию в 1648–1653 годах.

43

Николя Фуке, маркиз де Белль-Иль, виконт де Мелен э де Во – суперинтендант финансов в 1653–1661 годы. В 1661-м был арестован по обвинению в растрате, возможно, ложном; считается, что Людовик сделал это из зависти. Тем не менее, Фуке провел остаток жизни в заключении.

44

Война за австрийское наследство. 1740–1748 гг.

45

Правители.

46

Этот собор тоже сгорел – в конце XIX века – и на его месте был построен неоготический собор Святых Петра и Павла.

47

Hoc Mazarin или просто Hoc (фр.).

48

Один экю соответствовал шести турнским ливрам или около шестидесяти евро в переводе на современные деньги.

49

Первый этаж во Франции соответствует второму этажу в современной России.

50

Аршин – 71 сантиметр.

51

Один туаз – примерно 1,94 метра.

52

Лучшую пищу отдай гостю (калм.).

53

Крепостное право в королевстве было формально отменено лишь в 1789-м, но де-факто уже давно практически исчезло.

54

Карбас – небольшое парусно-гребное промысловое и транспортное судно, одно из основных у поморов и распространенное у других жителей Севера и Сибири.

55

Святой Нос – мыс на восточном побережье Кольского полуострова, граница между Баренцевым и Белым морями.

56

В 1755 году, в результате бестактности Ломоносова, который опубликовал без разрешения Эйлера его частное письмо в свою поддержку, Эйлер прекратил с ним всякие контакты. Отношения между двумя великими учеными восстановились лишь в 1761 году.

57

Именно на Гревской площади, ныне это площадь Ратуши – Place de l’Hotel de Ville – проводились публичные казни.

58

Лебеза – железный инструмент для конопатки щелей в обшивке и днище корабля. Один конец лебезы имеет форму лопаточки, другой – трубочки с раструбом, в который вставляют короткий черен из твердого дерева.

59

Так называется любекская Мюленштрассе на местном диалекте.

60

Vogel (нем.) («фогель») – птица.

61

Война за австрийское наследство, 1740–1748 гг.

62

Закон о престолонаследии, принятый в 1713 году императором Священной Римской империи Карлом VI. Согласно этому закону, устанавливался порядок, по которому наследственные земли Габсбургов, в случае отсутствия у императора сыновей, переходили к его дочерям.

63

Дондук-Омбо – калмыцкий хан, родоначальник княжеского рода Дондуковых-Корсаковых.

64

Арматор – физическое или юридическое лицо, эксплуатирующее торговое судно от своего имени. Арматор не обязательно должен являться владельцем судна. Им может быть лицо, эксплуатирующее судно на основании договора с собственником.

65

«Король Пруссии».

66

«Крепость Эмден».

67

Один фут – 0,3048 м.

68

Слово «Surprise» в переводе с английского означает – «удивлять», «поражать».

69

Столовый сервиз, выполненный из фарфора по заказу Китая с королевским прусским государственным гербом.

70

Ласкар – так называли в XVI–XIX веках матросов индийского происхождения, нанятых для службы на британских кораблях.

71

Ныне Елисейский дворец.

72

Плаща и кинжала (англ.).

73

Книга Бытия, 1:28.

74

Речь идет о «Пороховом заговоре» 1605 года, когда группа заговорщиков во главе с Гаем Фоксом хотела уничтожить короля Якова I, собиравшегося произнести тронную речь в здании парламента.

75

Крестьянами (польск.).

76

Предатели.

77

Стая – 893 метра.

78

Согласно Книге Бытия Ветхого Завета, жена Лота превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнем нечестивые города Содом и Гоморру.

79

«Мерген» – по-калмыцки – меткий стрелок.

80

По-калмыцки – спасибо.

81

«Естем свуй» – «Я свой» (польск.).

82

«Не стшелач» – «Не стрелять!» (польск.)

83

Война за австрийское наследство. 1740–1748 гг.

84

См. «Между львом и лилией», первую книгу этого цикла.

85

В то время считалось, что преследовать разбитого противника излишне и врагу следует оставлять дорогу для отступления – так называемый «золотой мост».

86

Именно так Англию именуют французы (фр. la perfide Albion). «Туманный Альбион» – чисто русское выражение».

87

В немецком это имя превратилось в Людвиг, в латыни в Людовикус, а во французском прижилась форма Кловис, со временем перешедшая в Луи.

88

Официально Курфюршество Брауншвейг-Люнебург.

89

Так французы ранее называли оргазм, ведь считалось, что после определенного их количества человек умирает.

90

Академия наук.

91

Сражение при Мольвице произошло в ходе Войны за австрийское наследство 10 апреля 1741 года. Пруссаки в нем нанесли поражение австрийской армии.

92

Склянки – название песочных часов во времена парусного флота; каждые полчаса часы переворачивал вахтенный матрос, сопровождая это действо ударом в рынду – корабельный колокол.

93

Шканцы (нидерл. Schans) – помост, часть палубы в кормовой части парусного корабля, на которой обычно находится капитан.

94

Катласс – абордажная сабля с прямым или слегка изогнутым однолезвийным клинком и хорошо развитой гардой типа корзины или чаши. Эфес почти полностью защищал кисть и хорошо подходил для нанесения им «кастетных» ударов на близком расстоянии.

95

Интрепель – холодное оружие, род топора, с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого несколько назад.

96

Мушкетон – укороченный мушкет с раструбом в дульной части. Из него во время абордажного боя вели огонь по врагу картечью или крупной дробью.

97

Офицер, занимающий промежуточное положение между сержантами и младшими офицерами.

98

Сан-Суси в переводе с французского – «без забот».

99

Первая Силезская война (1740–1742).

100

Pour le Mérite – орден, ставший высшей военной наградой Пруссии и получивший неофициальное название «Голубой Макс» (нем. Вlauer Max).

101

Это село стало частью Берлина лишь в 1920 году, когда оно было включено в новосозданный район Панков.

102

Книга Экклезиаст, глава 1.

Content

Александр Харников, Максим Дынин
Спецназ на тропе войны: Все дороги ведут в Реймс

Пролог

Глава 1.Путешествие в неизвестность

Глава 2. Деньги решают всё!

Глава 3. Заботы земных владык

Глава 4. Королевская охота

Глава 5. «Значит, нам туда дорога…»

Глава 6. «Романтики с большой дороги…»

Глава 7. Война или мир?

Глава 8. Интриги и измены…

Глава 9. Ноев ковчег

Глава 10. Сборы были недолги…

Глава 11. Приключения на суше и на море

Глава 12. Попутного ветра, «Шлиссельбург»!

Глава 13. Дела семейные

Глава 14. Схватка в дюнах

Глава 15. Всё могут короли…

Глава 16. Мы спиной к спине у мачты…

Эпилог. Два письма

Сноски