Алла Ромашова

Преступление без наказания

Пролог

Старика звали Эштерек, в честь легендарного удмуртского богатыря. Это имя дали ему, когда племя выбирало главного жреца — торо. Тогда он еще был рослым крепышом с богатой огненного цвета бородой, из-за которой и получил звание главного жреца.

Старик обвел глазами заливной в солнечных всполохах, луг, по которому стелился утренний туман. Задержался взглядом на покосившихся срубах домов с провалами окон, мельком осмотрел частокол загона для скота. И долго, не моргая морщинистыми веками с белесыми ресницами, разглядывал могилы-холмы с деревянными столбиками, украшенными лентами и разноцветными кусками ткани.

Земля быгов грустила, провожая свой народ. Капельки росы плакали на резных листьях березы, влажная трава клонилась к земле, устрашающие головы деревянных идолов торчали над белой пеленой плотного тумана и смотрели-смотрели вдаль — туда, где по проселочной дороге двигалась вереница подвод, запряженных низкорослыми вятскими конями. Подводы растянулись вдоль вспаханного, но уже ненужного, поля, быстрой, мелководной в этих местах реки Вотки, перелеска с громадной священной елью.

Старик провел ладонью по глазам и, опираясь на посох одной рукой, а в другой держа трепыхающийся желтый комок, двинулся, слегка прихрамывая, в сторону старого кладбища на окраине оставленной деревни. Замер рядом с крайним холмом, на котором возвышался столб с тамгу[1] рода Дурга, изображающим коня. Поклонился. Откинул посох, засунул руку в складки длинной тканой рубахи, достал небольшой нож с вырезанной из кости какого-то древнего животного рукояткой, чиркнул по желтому комку. Брызнула струйка крови. Жрец дождался, когда кровь перестанет течь, положил тельце утенка[2] на могилу и стал что-то шептать себе под нос, изредка вскидывая руки. Затем, словно его подрубили, пал ниц на землю, затих.

Прошло довольно много времени. Караван таял вдалеке, уходя за горизонт. Нетерпеливое ржание прервало то ли сон, то ли кратковременную смерть шамана — он зашевелился, дотянулся до посоха и, помогая себе, медленно встал с земли. Эштерек громко попрощался с предками:

«Простить куштӥз но, кулэмъеслэн лулъессы. Урод уг возьы. Тон эн кельты монэ ас мылкыд, инмар но косон сямъес. Кулэмъес но, улэпъес югыт со мыным юрттоз шаерамы вите. Атае но, анае но кушты, милемлы выжыез»[3].

Закончил, опустил руки, как уронил, повернулся и побрел в сторону телеги, ожидавшей его.

Глава рода Дурга, из которого происходил и сам Эштерек — невысокий плотный скуластый удмурт Шуда, — освободил для жреца удобное место на телеге, дождался, пока старик взгромоздит свое сухое тело на подстеленную ему солому, гикнул, легко ударил кнутом по крупу лошади, и подвода тронулась, догоняя остальные.

— Ничо-ничо, — приговаривал Шуда, — там тоже мягкий мох, быги-быги, даже больше, чем здесь. И пастбища нетронутые. И река рыбная. Место под дома нам выделили, торо не обидел. А постройки мы почти все перевезли, оставили самые уж старые, ненужные. Все будет, хорошо. Не грусти, старик.

Эштерек, повернув голову, смотрел в сторону кладбища, молчал. Он понимал, что уходить надо — движение времени не остановить. Знаки показали, что этой земле уготована другая участь. Несколько лет удмурты слышали странные звуки, похожие на скрежет металла: вначале у воды, потом на кладбище, а в последнее время в куале, священном месте. Так, богиня земли скрежещет зубами от боли. Сам Эштерек провел моление праматери великой воде в родовом святилище: «Великий Инмар, Великая-Небесная-вода, воршуд скажи-сообщи…». Туно[4] довел себя до экстаза увидел ее — большую воду, затопившую деревню, — луга и пастбища вокруг. Над огромной водой возвышался железный крюк, назначение которого было жрецу непонятно. Не иначе — вылез из преисподней. Нельзя было оставаться на этой земле. ПрОклятая она. А утром один за другим пчелиные рои снялись и с низким гулом, задевая по дороге кустарники, углы домов, приседая ненадолго на ветви деревьев, встреченные по дороге, перебрались в соседнюю деревню, где жил брат нынешнего торо с семейством. Так и определились с местом новой жизни. Молодежь радовалась — на новом месте водились красивые девки, а парни слыли работящими. Старики грустили.

Жрец покачивал желтой от старости бородой в такт движению лошади и думал, что, покидая мертвых, люди меняют свою судьбу.

Минуло много лет. Двести раз начиналась и заканчивалась ярая студеная зима, пролетало белое незаметное удмуртское лето. И сейчас на том же холме, с которого когда-то прощался с деревней шаман, стоял граф Петр Иванович Шувалов — блистательный камергер, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, генерал-фельдмаршал, министр. Плотный, круглолицый мужчина в парике и изящном камзоле выглядел на фоне дикого леса и поросшего бурьяном пустыря заморским попугаем, невесть откуда залетевшим в глухую удмуртскую деревню.

Солнце отражалось в серой глади воды и слепило. Прищурившись, Петр Иванович удовлетворенно рассматривал основательную плотину, расположенную по течению трех рек: Вотки, Шаркан и Березовки, — триста восемьдесят две сажени в длину — самую большую в России, ниже которой расположился железоделательный завод. Его металлический скрежет доносился до места, где стоял граф.

— Алексей Степанович, — обратился граф к своему собеседнику, — на вас вся надежда, только вы можете управлять народом. Вы строили плотину, вам и продолжать.

Рядом с графом возвышалась длинная и худая фигура горного инженера, основателя Воткинского железоделательного завода гиттенфервальтера[5] Москвина.

— Правда говорят, что вы лютуете и немало людей положили при строительстве водохранилища. Русские крестьяне хоть и в вечное пользование приписаны, но… императрица безосновательного жестокого обращения с народом не любит. Недовольства и среди вотяков[6] могут быть, все такое…. Будьте, э-э-э, …поаккуратнее, что ли. Говорят, что удмурты — язычники, могут и порчу навести. Вам это надо?

— Петр Иванович. Вы же меня знаете, я не в порчу, а в кнут верю. Как можно построить в такой короткий срок плотину, да еще подготовить почву, чтобы держала воду? Разве можно создать глиняную чашу на такой большой площади, не положив нескольких крестьян? Это все беглые воду мутят, — Москвин ухмыльнулся невольному каламбуру и продолжил: — Кто работал — тех наградили, а кто ваньку валял, — ну, что поделаешь? Народ здесь ленивый, работать не хочет.

— Однако, императрица нами довольна. Да-с. Так что можете приступать к работе управляющего завода с завтрашнего дня. Выделяю вам жалование в сто рублей в год и два десятка крепостных. Казенную квартиру для вас уже подготовили. Жена ваша, насколько мне известно, назначением довольна. Так что, с Богом. И вот еще, надобно храм построить, а то непорядок: поселок есть, завод есть — храма нет. Не хотят сюда мастера из крупных городов ехать. Удмуртам-то понятно, храм не нужен. Но если мы хотим, чтобы завод процветал, приносил прибыль, надобно нам и их к христианству приучать. А то вон уже сколько лет с ними маемся, а толку чуть. Вроде и покрестились, а все норовят свои обряды провести да Христа, как божка какого, в ряд со своими идолами поставить. Не дело это. Порядок нужен. Я и икону привез. С месяц как обрели мощи святителя Ростовского митрополита Димитрия, а образ уже написан. Успеем быстро храм построить — первым в его честь станет.

— Будет сделано, Петр Иванович! Храм построим. Только попа пришлите, — Москвин пнул ногой голыш, тот покатился с горки, набирая скорость, плюхнулся в воду, пошли круги, задрожали в солнечном свете и затихли. Пруд стоял во всей красе: огромный, новорожденный. Гладь замерла. Сосны по берегам тянулись с первобытной силой в небо, отражаясь в поверхности большой воды.

Так зарождался рабочий город Воткинск.

Глава 1. Интервью

По старенькому телевизору шла передача «Читают артисты». Иногда на мутный экран неожиданно падал солнечный луч, пробившийся сквозь серые тучи и проникший в узкий лаз посреди морозного узора, оплетшего оконце. Тогда становилось совсем невозможно различить, что показывают на экране, только звенел восторженный голос ведущего, рассказывающего о новинке — романе, который недавно взлетел в рейтинге хитов продаж.

В столовой кризисного центра для людей, попавших в тяжелую жизненную ситуацию, было жарко. Батареи топили на полную. Середину светлой комнаты занимал длинный деревянный стол, покрытый пестрой клеенкой с веселеньким узором, вдоль него стояли деревянные же скамьи. Кроме старенького телевизора, в красном углу не было никакой мебели. На столешнице дымились миски с наваристым супом, лежал крупными кусками порезанный серый хлеб.

Входная дверь открылась, впустив облачко молочного пара. Переминаясь с ноги на ногу, на пороге остановились несколько мужчин в латаных, не со своего плеча, куртках и в видавших виды ботинках. Фигуристая повариха, которая раскладывала по тарелкам второе — овсяную кашу, плавающую в жирной подливе — сквозь зубы приказала вошедшим снять верхнюю одежду. Те нехотя послушались, расселись за столом и по команде — взмаху половником — жадно набросились на еду. Несмотря на то, что желающих поесть в тепле нормальной горячей еды было в десятки раз больше, чем присутствующих, за столом разместилось только восемь едоков — столько могла прокормить бесплатная благотворительная столовая за день. В столовую ходили по расписанию — раз в четыре-пять дней, а то и реже. Но все равно это было лучше, чем целый день оставаться с пустым брюхом и ждать вчерашней еды от сжалившихся поваров вокзальных забегаловок.

Горбатый удмуртский мужичок, который пьяным замерз однажды на дороге до полного обморожения рук, пил суп из кружки, шумно втягивая его ртом. Старуха со спутанными седыми волосами и землистой кожей, утверждавшая, что ей двадцать пять лет, торопливо заглатывала обжигающее варево. Бойкий подросток лет четырнадцати ел с явным удовольствием, как и полагается в его возрасте, и жадно поглядывал на соседние тарелки. Слепой кавказец, пережевывая еду, стучал ложкой по краю тарелки, по привычке отгоняя тех, кто решит воровать из его миски. Рядом с кавказцем примостилась на самом краешке скамьи, словно собираясь встать и уйти, довольно крупная и явно следящая за собой женщина, которая совсем недавно попала под теплотрассу и никак не могла привыкнуть к новой жизни. После смерти мужа Татьяна собиралась переехать в Москву к сестре, но на вокзале вдову ограбили, забрав все вырученные от продажи квартиры наличные и паспорт. Без документов в полиции заявление об ограблении не принимали. Банк не выдавал пенсии. Детей и родственников у Татьяны не было. Мужу подруги быстро надоела приживалка, и старинная приятельница, отводя глаза, попросила Татьяну съехать, сунув ей в руки конверт с пятью тысячами — суммой, значительной для их городишка. Татьяне этих денег хватило ровно на пять дней — ночлег без паспорта обошелся в семьсот рублей за ночь, скромная еда — еще триста в день. А когда деньги кончились, женщина с сумкой пошла на вокзал, где и познакомилась со слепым кавказцем. Тот пел про горы, горячий ветер, чернобровых женщин. Люди, спешащие на междугороднюю электричку, останавливались, зачарованно вслушиваясь в раскатистые звуки и экзотическую мелодию, рылись в карманах, бросали мелочь в шапку, застенчиво положенную на плиточный пол. Кавказец, даром что слепой, услышал, что кто-то поставил рядом на пол сумку и стоит, не уходит. Прошел час, другой, Татьяна робко переминалась с ноги на ногу. Мужчина уже понял по негромким вздохам, что рядом с ним женщина, еще не старая. Закончив петь, повернул лицо к Татьяне и поинтересовался: «Ну что, красавица! Пойдешь за меня? Счастливой жизни не обещаю, но теплый угол обеспечу».

И действительно, конура под теплотрассой оказалась вполне сносной — кавказец был с руками, деловитый. Десять лет назад взрывом разметало в щепки его дом в Царча. Погибли все: жена, трое детей, родители, сестры. Только он чудом выжил. Уехал далеко-далеко — в Россию. На алкогольном заплыве в вечность потерял зрение. И совсем уже было ушел в черное царство небытия, но что-то задержало его, вернуло из цепких лап спиртового болота. Как-то проснувшись, облеванный, Мизан четко осознал — сдохнет. Умрет, попадет на небеса, как сможет посмотреть в глаза жене, детям? И эта мысль перевернула его сознание: больше он ни капли спиртного в рот не брал. Обустроил фанерную халупу рядом с теплотрассой. Нашел способ зарабатывать на жизнь — с детства хорошо пел, это умение ему пригодилось. Когда-то мальчишкой он даже ходил в музыкальную школу.

Он до сих пор помнил запах спелых, сизых с красно-желтыми волокнами слив, с треском шлепающихся об асфальт в первые осенние деньки. Днем еще жарко и солнце парит так, что хочется лишь сидеть в тенечке под старой шелковицей, как дед Азиз… Вместо этого приходилось плестись в старый барак, отданный под музыкальную школу. Еще при подходе к манящему прохладой двухэтажному зданию слышались звуки музыки: плескалось нотами фортепиано, скороговоркой перекатывалась и вдруг замирала на сложном месте мелодия… Музыкант осторожно, словно идя по хрупкому льду, нащупывал верный звук, и этюд катился дальше, перепрыгивая с одного волшебно звучащего места на другое. А потом вступал тонкий дрожащий голос.

Он плакал о всех, не понимающих красоту мира, потерявшихся в обидах, ссорах, вранье, о тех, кто не родился, о тех, кто умер, и о тех, кто только думает, что живет.

«Что это?» — спросил маленький Мизан маму.

«Это ачарпыне — флейта, голос нашего народа», — ответила мать.

С того первого момента, когда Мизан услышал ачарпыне, она стала его самой большой любовью. Мизан учился играть на флейте с такой страстью, с какой у седовласого, влюбленного в музыку преподавателя не учился никто. Они на пару, ученик и учитель, пропадали в школе, разбирая этюды, ставя дыхание и пальцы. Но, когда Мизан закончил музыкальную школу, стало не до музыки. Настали тяжелые времена. Пожилые родители растерялись при новом строе, потеряли старую, ставшую не нужной работу, а на новую устроиться не смогли. Мизану приходилось работать с утра и до позднего вечера, чтобы прокормить себя, сестер и отца с матерью. Учитель умолял продолжать обучение, ехать в Москву, поступать в консерваторию, участвовать в конкурсах. Но Мизан понимал: кроме него, некому кормить семью. Он быстро заработал первый капитал на ночных вылазках на товарняки с нефтью, открыл свой кооператив, поднялся. Построил дом, женился, завел хозяйство. А потом началась война, вмиг разрушившая все, что у него было. Его даже не призывали в армию, не просили определиться с позицией и сделать выбор, на чьей он стороне. Выбор сделала бомба, упавшая в его дом днем, когда Мизана не было дома…

Еще за столом сидел интеллигентного вида мужчина в потертом драповом пальто и круглых очках с единственной дужкой, из-за чего казалось, что на его тонком крючкообразном носу приклеено пенсне. Рваная щетина покрывала впалые вытянутые щеки. Его глаза выглядели маленькими и растерянными за миопийными стеклами. Но взгляд был сосредоточен, словно человек без конца решал про себя трудную математическую задачу. Имени своего интеллигент не знал: потерял память, документов не имел. Представлялся по вымышленной фамилии: Коровьев. Судя по его манере витиевато выражаться, был он когда-то преподавателем или чиновником, хотя мог оказаться любящим книги и чтение менеджером среднего звена. Рядом с Коровьевым сосредоточенно хлебал суп высокий, спортивного телосложения, молодой парень.

— Володя, второе едят вилкой, — заметил ему Коровьев, когда крепыш с ложкой в руке потянулся к тарелке с кашей.

«Спортсмен», однако, на замечание не отреагировал, зачерпнул побольше каши и отправил в рот. Ел он быстро, но аккуратно. Время от времени опускал руку, чтобы проверить, на месте ли что-то очень ценное для него, что лежало в левом кармане брюк. Съев все, корочкой хлеба «огладил» тарелку. Положил ложку. Согревшись, снял наконец убогую мохнатую шапку из слипшегося искусственного меха. Шевелюра его переливалась рыжиной. Возможно, настоящий цвет его волос был ярким, как пламя. А может быть, обычным, русым. Чтобы это выяснить, мужчину надо было отмыть. А в помывочную можно было попасть бесплатно только раз в месяц — когда городская баня устраивала благотворительный день, оплачиваемый одним частным фондом.

После супа торопиться было некуда: голодный спазм прошел. Сейчас важно было остаться до самого конца, набраться тепла, чтобы надолго хватило, дождаться, когда отпустит внутренний холод, который, казалось, сковал само сердце. На улице — минус двадцать. А здесь — благодать. Идти ему некуда. С работы звонаря, где давали угол, уволили. А в сторожку охранника на лесозаводе он попадет только завтра, в свою смену. Еще сутки кантоваться в укрытии под теплотрассой вместе с такими же, как он, бедолагами.

Мужчина прикрыл глаза, от тепла и еды потянуло в сон. Вязкое облако беспорядочных мыслей заволокло мозг. Сноп света, прыгнувший на темнеющую обочину, черный силуэт, глухой удар, тело, проскользившее по капоту, чей-то ботинок, разбивший лобовое стекло — прямо около лица. Белые костяшки рук, вцепившиеся в руль…И острая боль… кровь, везде кровь…

По телевизору шла какая-то передача. На мутной линзе появилась симпатичная девушка лет двадцати пяти-тридцати (кто сейчас может с точностью определить возраст дам?). Ухоженная леди в костюме такого ярко-синего цвета, что его можно было различить даже на пошарпанном аппарате. Зазвенел женский голос. Заснувший было Володя вдруг резко дернулся во сне, вскинул голову и замер, уставившись в красный угол. Он внимательно вслушивался в голос, который, как назло, все время перебивала шумная повариха, подгоняющая обедающих. Не отводя взгляд от экрана, Володя встал с места и подошел к телевизору почти вплотную.

Популярный журналист с короткой запоминающейся фамилией брал у девушки интервью. После приветствий и шуток разного калибра он перешел к теме передачи:

— Позвольте представить нашей аудитории Елену Шмуляк — популярную писательницу, автора романа-детектива «Большая вода», в котором персонажами выступают люди, окружавшие известного русского композитора Петра Ильича Чайковского в самый важный и ответственный период формирования таланта — в детстве. Елена — молодой автор. В прямом и переносном смысле, так сказать, — ведущий радостно засмеялся над своей незамысловатой шуткой. — Несмотря на свой возраст и отсутствие писательского опыта она поставила для себя грандиозную задачу: написать увлекательный роман о природе гениальности. Ее произведение стало сенсацией. Роман «Большая вода» отмечен многочисленными премиями. Кто бы мог подумать — какой старт писательской карьеры!

Ведущий развернулся к писательнице:

— Наверное, вас часто просят рассказать о том, как и когда родилась у вас идея романа?

— Здравствуйте! — лицо девушки осветилось мягкой улыбкой, озарив пространство вокруг себя. Ее приятный обволакивающий голос проник в комнату, где кормили обездоленных. Стало еще теплее и светлее.

— Да, это популярный вопрос. Идея романа пришла ко мне неожиданно. Это случилось во время моей командировки в провинциальный, затерянный в недрах России городок Воткинск.

Бомж еще подался вперед. Весь превратился в слух.

— Пару лет тому назад я оказалась в составе бригады художников, расписывающих Благовещенский храм Удмуртии — тот, в котором крестили композитора Чайковского. Мы обнаружили старые, истертые росписи на разрушенных стенах, которые в советские времена почти все были утрачены. Я много узнала тогда о глубинке Удмуртии, о местных традициях и познакомилась с удивительными людьми, которые силой своей веры могут сами творить чудеса, возвращая к жизни картины, иконы. А ведь на это тратятся годы! Я как раз писала заказную статью о семье Чайковского для журнала, в котором работала. Информации, которую я насобирала в экспедиции, оказалось так много, что ее хватило на целый роман. Мне почти не пришлось ничего делать — просто перенести на бумагу то, что я видела, о чем слышала.

— Не скромничайте. Ваш роман получил множество положительных рецензий. Этого бы не случилось без явного таланта.

— Или явного везения, — возразила девушка. — Мой роман попал в обойму случайно.

— Как говорят критики, вы смогли вскрыть истинные причины гениальности. Причем не только Чайковского, но и любого талантливого человека. Некоторые психологи и даже психиатры, такие как, — журналист перечислил несколько громких фамилий, — соглашаются, что выводы, которые вы сделали в своем романе, приближены к правде. И даже говорят об открытии родовых условий появления одаренности, что позволяет предположить, что не за горами то время, когда в клетку обычной человеческой ДНК можно будет внести точечное изменение, чтобы вырастить гения.

— Когда я писала роман, я об этом не думала. Мой роман не о Чайковском. Но в нем я постаралась передать атмосферу того времени и места, описать те события, которые могли происходить с людьми, окружающими маленького гения. Важен личный опыт человека: сказки, которые рассказывала ему на ночь няня; песни, которые слышались за окнами; его собственные детские страхи и потрясения. Все оказало влияние на формирование маленького человека. А еще, говорят, некоторые психические заболевания тесно связаны с гениальностью. Чайковский, как и его дед, страдающий эпилепсией, частенько погружался в «сумеречное состояние», предшествующее припадку. Так случилось, что на родине Петра Ильича мне довелось повстречаться с людьми невероятно талантливыми, но при этом носителями того же заболевания, что и у самого композитора.

— Наверное, поэтому некоторые сцены в романе вышли такими реалистичными, — вставил ведущий.

— Наверное, — легко согласилась Елена.

— Спасибо за ваши ответы! Было интересно узнать историю создания романа. А сейчас я передаю микрофон Александру Лесину, любимому многими нашими зрителями артисту и режиссеру, который прочтет для наших зрителей стихи поэтов Серебряного века.

Камера поползла по залу, заполненному картинно улыбающимися людьми, и остановилась на кресле в первом ряду, в котором благодушно раскинулся знаменитый актер. Вдруг в микрофоне раздался робкий голос девушки-автора:

— Позвольте добавить еще пару слов? — камера подпрыгнула и опять показала неожиданно взволнованное лицо девушки.

— Конечно, — удивленно пробормотал ведущий.

Девушка продолжила:

— Я хотела поблагодарить тех людей, которых повстречала в Воткинске. Они чудесные. Простые и сложные одновременно, духовные и душевные. Я скучаю по ним.

Ведущий еще что-то говорил, завершая интервью, жал девушке руку, прощался, так, чтобы уже наверняка. К микрофону пригласили актера, который тут же вошел в роль, гребенкой руки разлохматил белокурую гриву волос и, приосанившись, начал декламировать переливчатый стих.

Передача закончилась. «Спортсмен» отошел в угол и присел на отдельно стоящий стул. На экране поползли титры, затем забубнил монотонный голос ведущего новостей:

«В эфире новости Удмуртии. Сегодня в Воткинске произошло событие, всколыхнувшее православный мир. Неизвестные похитили икону 1750-го года святителя Димитрия Ростовского, которой был освящен город и завод. Полиция считает произошедшее не кражей, а актом вандализма, так как сама доска осталась нетронутой, исчезло только изображение, что, на самом деле, невероятно. Прихожане видят в этом предзнаменование конца света. Полиция ищет свидетелей происшествия. Напомню, что это второй случай, когда в Благовещенском соборе исчезает чудотворный образ. Первый случай произошел около года назад. Тогда была украдена икона Спасителя, входящего в триптих исторических икон города Воткинска и Удмуртии. Эта икона была подарена Благовещенскому храму графиней Козыревой, дальней родственницей ижевского градоначальника Ивана Александровича Нератова в 1845 году. Третья знаменитая икона — чудодейственная икона Владимирской Божьей Матери, которой крестили будущего композитора Петра Ильича Чайковского — нашего земляка и которая явила Чудо — спасла от смерти его маленького брата, находится в безопасности на реставрации».

На экране возникло встревоженное лицо священника, призывающего народ не поддаваться панике и не верить в мистику.

Коровьев перестал есть, внимательно выслушал новость и задумался, стараясь вспомнить что-то важное. Великан-бомж из своего угла речь диктора не услышал. Он достал аккуратно завернутую в газетную обложку книжку, перевернул первую страницу, задержав взгляд на фотографии автора. Мелькнуло облако волос и овал нежного лица. Перекинув несколько листов, он остановился и углубился в чтение, ничего не замечая вокруг.

Елена Шмуляк

Роман «Большая Вода»

Глава 1

«— Ишь ты… Но-о! А, чтоб тебя! — мускулистый рыжий парень в белой рубахе с развязанным воротом пошлепал по морде статного коня каурой масти. Ссыпал в ясли шелестящий овес. Жеребец потянулся к зернам, подрагивая теплыми ноздрями, втягивая воздух. Пахло терпким разнотравьем.

— Хороший, мака… — конюх гладил по морде лошадь.

Она, пофыркивая, мягкими губами осторожно брала зерно горсть за горстью. Шелковая шерсть лошади лоснилась. Грива была вычесана волосок к волоску. Мускулы перекатывались под нежной кожей. Они были похожи — конюх и конь — оба молодые, нетерпеливые. Оба рыжие с вычерченными формами, мышцами, жилами, большими глазами и животным норовом.

Янтарь наелся и развернулся к конюху. Ткнулся мордой в плечо и тихонько заржал.

— Ладно, уговорил.

Казалось, они понимали друг друга без слов.

Мужчина положил на коня седло, перекинул стремена, мягко провел сквозь нервные губы удила. Янтарь нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ждал ветра, бьющего в ноздри, движения. Конюх вывел лошадь во двор, где в выгребной куче, в навозе, от которого поднимался пар, копошились куры, громко ссорились воробьи. Легко вскочил на коня, мгновенно слился с ним и помчал по дорожкам усадьбы, напугав хромоногую бабку Устинью, шедшую со двора с ушатом. Немного поджав бока лошади стременами, перевел Янтаря в прыжок-полет, перемахнул жердяную изгородь, окаймляющую усадьбу, взял в галоп. Копыта коня выдирали молоденькую травку из рыхлой жирной земли и оставляли глубокие следы, быстро наполнявшиеся талой водой. Рыжий человек и рыжий конь слились в одно целое. Казалось, это святой Георгий скачет верхом. Получеловек-полуконь повернул обратно к усадьбе, замедлил бег. Василий скатился с лошади, скинул рубаху и отер с коня пот. Не торопясь, повел Янтаря к главным воротам усадьбы, вошел во двор.

На крыльцо господского дома вышла миловидная девушка лет семнадцати в белом простом платье и переднике. Она, сложив ладошку козырьком и прислонив ко лбу, против солнца смотрела на дивную пару: загорелого мускулистого конюха и рослого под стать ему коня.

— Милая сердцу Онисья, привет тебе! Нас ждешь? Покатать? — лицо Василия светилось радостью. Парень поигрывал мускулами, глядя на девушку.

Онисья состроила строгую физиономию и таким же строгим голосом ответила:

— Ох, Василий, тебе бы все шуточки. А вот тебя кличут казаки встречать хозяина. Поедешь иль нет?

Василий поджался:

— Дуреха, конечно, поеду. Я, считай, главный конюх. Сейчас что ли?

— Ну да, у нас такой переполох в доме. Все прибираем. Ждем-с, — девушка невзначай повернулась в профиль, продемонстрировав мягкую розовую щечку. Василий, недолго думая, взбежал на крыльцо, обхватил стан горничной и расцеловал прелестницу. Она даже ойкнуть не успела.

Василий отпустил девушку, кинул поводья подошедшему невысокому и плюгавенькому человечку, второму конюху:

— Федь, подержи, я рубаху поменяю.

Онисья одернула платье, погрозила кулачком рослому парню. Было видно, что она не злится. Повернулась, фыркнула и вбежала в дом, грохнув дверью. Маленький человечек посмотрел ей вслед. Потом повернулся к Янтарю и, заглядывая ему в глаза, принялся гладить коня по крупу.

Василий зашел в денник, кинул мокрую рубаху в угол на сундук и натянул свежую, сохшую здесь же под козырьком крыши.

Удивительной судьбы был этот молодой человек. Родители его умерли от горячки, которая косила десяток лет назад удмуртский край. В восемь лет мальчишка остался один. Его взял к себе в дом дядька, служивший при управляющем заводом главным конюхом, и Василий стал помогать с животными. Работа у него спорилась. Мальчишка чистил денники, купал жеребцов, вычесывал. Делал все легко, с улыбкой, как будто родился с призванием взращивать коней. Васька оказался общительным, смышленым и быстро прижился при дворе. По просьбе барыни, сдружился с болезненным барчуком на год младше себя, сделался его товарищем по играм, научил верховой езде. Хозяйка радовалась влиянию Васьки на сына: тот в присутствии крепостного мальчишки становился храбрее. Когда наступила пора школьных занятий, барыня предложила Василию приходить на уроки. Так крепостной Васька научился читать и писать. Особо поразили парнишку уроки географии. Как-то, рассказывая про Кавказ, учитель обронил, что ежегодно в Тифлисе проводят международные скачки. Увидев, как загорелись у мальчика глаза, учитель оставил его после урока и рассказал о скачках все, что знал сам. С того дня у Василия появилась цель в жизни — добраться через Москву или Санкт-Петербург и далее, до Тифлиса, где проходили те самые скачки, выставлялись лучшие кони, выигрывались и спускались состояния. Через несколько лет управляющий сменился, молодой барин уехал с родителями в Санкт-Петербург, и Василию пришлось оставить учебу. К этому времени Ваське было уже тринадцать. Он стал незаменимым помощником на конюшне, а еще через пару лет получил место второго конюха. За веселый нрав его любили все дворовые. Девушки с удовольствием танцевали с ним, выделяя из толпы парней. Казалось, весь город ходил у него в друзьях.

Но особенно Василий был близок с иконописцем Андреем, юродивым. Дружили с малых лет. С тех самых пор, как Василий прогнал деревенских мальчишек, у которых была забава — швырять камнями в сироту до тех пор, пока тот не забьется в падучей. Однажды Васька увидел, как травили юродивого, и разогнал шайку-братию, пригрозив, что в следующий раз возьмет хлыст и отходит тех, кто с первого раза не понял. Василия уважали, знали, что слово сдержит. После того случая мальчишки от Андрея отстали. Андрей же, как только в себя пришел, взглянул своими прозрачными глазами на Василия и сказал: «Спаси тебя Господь, до самой моей смерти теперь быть тебе моим хранителем».

Родители Андрейки и младшая сестренка погибли во время деревенского пожара, когда сам Андрей был в церкви. Родственники отдали мальчонку в монастырь послушником. Андрей прикипел душой к монаху, которого настоятель благословил писать иконы. Вначале мыл полы в его мастерской, потом чистил кисти, готовил краски. Андрейка мог часами тереть минералы, чтобы добиться нужной консистенции красящего порошка. По шесть часов без перерыва мог мять золото с гуммиарабиком[7]Когда подрос, ему стали доверять подготовку досок для икон: строгать, сушить, наносить рыбий клей, варить левкас[8], шкурить. Доски получались ровные, аккуратные. А после Андрейка уже и сам стал работать красками. Вначале по прописи цировкой[9] переносил будущий рисунок иконы, потом обводил железной краской, раскрывал в цвете. Расписывал, золотил. Прошло два десятка лет, и мальчик стал настоящим иконописцем. Богомазом, как говорили простолюдины. Андрею выделили мастерскую рядом с городской церковью. Там он и жил, помогал на службах. Люди его подкармливали, любили. Болезнь и неожиданные припадки закрепили за мальчиком нехитрую славу презренного, ума лишенного. Юродство Христа ради в России почиталось за подвиг. Иконы у юноши получались духовными, бесстрастными, взирающими с пониманием и прощением на людей. Так и Андрей прощал обидчиков и насмешников.

Ваське нравилось заходить в мастерскую художника и наблюдать за тем, как рисует его товарищ. Иногда Андрей вскидывал на Василия глаза и громко вещал: «Быть убитым, быть убитым». Кому быть убитым, узнать не получалось. Когда Андрейка опять говорил эту фразу, Василий отвечал: «Чему быть, того не миновать». Странная это была дружба: Василий, не верящий в Христа удмурт, и Андрей блаженный, разговаривающий с Богом, как с живым, начинающий день с молитвы, и ей же заканчивающий.

Строго говоря, язычником Василий не был, потому что, как и все жители села, принял крещение. Как-то согнали всех на центральную площадь. Вышел поп. Что-то побубнил себе под нос. Затем староста зачитал вслух бумагу, в которой значилось, что все деревенские "тепереча" — христиане, и каждому присвоено новое имя, которое надлежит использовать взамен старого. Старики даже и не поняли ничего: кто не слышал, кто по-русски не понял, а кто понял — сделал вид, что согласился. Велели в куалу [10]не ходить, своим богам не молиться, посещать церковь. Староста сам был не рад тому, что читал. Огласил грамоту, свернул, отдал господам офицерам. А сам тихонько плюнул в сторону и затерялся в толпе. Василий тогда маленький был, откликался на имя Кайсы. Новое русское имя ему понравилось больше. Так и стал удмуртом с русским именем.

Иконописец обладал даром предвидения. Говорил о том, что ему являлось иносказательно, чтобы и не пугать людей открывшейся правдой, и заставить задуматься. Мог во время службы закричать на весь храм, что монах, ведущий службу, накануне в постный день водку пил. Вроде и рассмешил всех, но монаху указал, что грех Богу виден. Или перед причастием схватит за руку человека и тянет из очереди со словами: «Тебе нельзя, тебе нельзя, ты ж про воровство не исповедался!».

К его словам прислушивались. Иногда нарочно приходили за предсказаниями, но тогда парень молчал. А иногда сыпал на людей словами. Главного инженера, молодого офицера Москвина, при встрече называл бабником. Местного конюха Федора ругал по чем свет иродом, главного полицмейстера как-то обозвал шкурой продажной и убивцем и потом не раз это повторял. Люди смеялись, передавали услышанное из уст в уста.

Была у друзей общая страсть: оба любили животных. Василий часами рассказывал убогому про свою мечту: заняться разведением коней орловской породы — и про любимого жеребца Янтаря. А Андрейка на эти рассказы отвечал: «Всякое дыхание славит Господа», — рассыпая крошки по полу. «Для домашнего мыша», — говорил он, расплываясь в улыбке. Мышонок у него был дрессированный, ходил за кусочком хлеба на задних лапках и прибегал по зову-свисту.

На развозе, где дорога в Пермь разделялась на две, стоял небольшой отряд казаков. Невысокие, в синей форме, с красно-черными погонами и алыми лампасами на штанах, они смотрелись ладно на низкорослых местных лошадках. Среди них выделялся Василий в белой рубахе и черном подпоясанном армяке на высоком, янтарного цвета коне.

Мужики переговаривались. Один из казаков с седыми усами обращался к молодому наезднику:

— Г‘ришь, стрелецкой породы? А отец — арабский скакун? Ох и врун ты, Василий. Откуда у нас тут арабы?

— Глеб Петрович, право слово, не вру! Сколько раз говорил, Янтарь со стрелецкого завода. Есть такой на Кавказе. Ты про Кавказ слыхал? Там не то, что кони рослые получаются, там яблоки с твою голову вырастают. Его мать — стрелецкая, белая с молоком, а отец — настоящий арабский скакун. Золотой конь. Цветом, как гречишный мед у деда Назара. Вот Янтарь и вышел таким красавцем. Хоть сейчас на выставку. Его прошлый глава Федор Иваныч сосунком привез. Всю дорогу из рожка выпаивал. А я ему и мамкой, и тятькой стал.

Казаки заржали:

— Слышь, лошадиный батя, и чо ты со своим конем в нашей глуши делать будешь?

Василий загрустил. Задумчиво потрепал коня по холке.

— А вот и будем. Да, Янтарь? Не здесь, конечно! Мы в Москву поедем. А оттуда еще дальше — на Кавказ. Там за раз можно целое состояние выиграть.

— Свистишь ты, Василий! Кто ж тебя отпустит? Или ты свободным стал? Про коня и речи нет! Ты ему хозяин, что ли? Так, принеси-отнеси, помой-причеши.

— Тьфу, — сплюнул Василий. — Всю душу истоптали.

— Едут! — закричал смотрящий казачок.

Все выстроились в ряд. Из-за поворота показались дрожки, запряженные упряжкой супругов[11]. В дрожках сидел видный мужчина с богатыми усами и лихим чубом, выбивающимся из-под темно-зеленой фуражки с черной отделкой. Это был Илья Петрович Чайковский, новый Горный начальник Камско-Воткинского округа и железоделательного завода. К упряжке подъехал полноватый молодой офицер лет тридцати в кафтане из синего сукна. Он приноровил шаг лошади к ходу экипажа и, качнув треуголкой, отрекомендовался:

— Разрешите представиться, горный инженер первого ранга Москвин Алексей Степанович. Приветствую Вас на новом месте. Рад служить и помогать Вашему Превосходительству.

Илья Петрович улыбнулся, коснулся головного убора, вокруг глаз рассыпались веселые морщинки:

— Спасибо, что встретили, голубчик! Наслышан о Вас! Династия Вашей фамилии на заводе впечатляет. Столько лет верой и правдой служить Отечеству!

— Ваше Превосходительство, Вы меня смущаете. В том, о чем Вы говорите, нет моей заслуги. Мой прадед, действительно, строил плотину и был первым управляющим завода, дед и отец пошли по его стопам, выучились на горных инженеров. Так что моя судьба, как говорится, была предопределена. Однако я не ожидал назначения в Воткинск. И вот уже третий год здесь.

— Звучит так, словно Вы не рады. Что же не так в нашем славном городе? Рассказывайте подробно!

— Все так, Ваше Превосходительство! Конечно, после Санкт-Петербурга, город кажется тихим, стоит на отшибе. Но вот беда — работаем по старинке. Вся надежда на Вас, авось встряхнете наше унылое болото.

Москвин врал, чтобы угодить новому начальству. На самом деле завод работал хорошо, а готовую продукцию забирали прямо от ворот, но понимал, что новая метла по-новому метет.

— Встряхну-встряхну, — энергично покачал головой Чайковский. — Планов много. Помощники нужны. С рабочей силой как дела обстоят?

— Инженера у нас подобрались сильные. В основном иностранцы. С десяток англичан. А вот с рабочими беда: от работы отлынивают. Приходится казаков по деревням пускать, чтобы мужиков на завод собрать. Люди сопротивляются. Встречаются и подлые, и разночинцы всякие. Зимой изнасиловали и убили девку казенную. Она прислуживала в доме у Вашего предшественника. Средь бела дня задушили, прямо рядом с церковью, и никто ничего не видел. А удмурты своих вообще не выдадут, скрытные. Вот с таким людом работать приходится. Однако что-то я не о том. Печень пошаливает, когда накануне переешь, — разоткровенничался инженер, — Я в такие дни желчный становлюсь… Вам бы с дороги стоит отдохнуть. А я Вас сразу в омут, так сказать.

— М-да, Алексей Степанович, что-то Вы ипохондрически настроены. Однако уверен, что сумею Вас порадовать. Намерен я расшевелить ваш провинциальный городок. Внедрим современную науку, пудлинговое[12] железо начнем лить. Откроем новые направления. Думаю, корабли начнем строить и на воду спускать. Как Вам такой подход? Наладим работу школ, госпиталя, найдем, кто убил крепостную, — глядишь, и люди в нас поверят. Конечно, ваши навыки и опыт работы с местным населением мне очень и очень понадобятся. Крепко я на Вас, голубчик, надеюсь. Миленький, как же я рад с вами лично познакомиться!

Последние слова не вязались с положением начальства, но были сказаны от всей души — Илья Петрович был человеком добродушным, искренним. Любил всем своим широким сердцем и сразу принимал незнакомого в круг ближайших друзей. Бывало, разочаровывался, но это — после. Вот и сейчас он не сдержался.

Однако Москвин словно не слышал обращенных к нему ласковых слов. Он, как будто впервые в жизни, смотрел на впадавшую в водохранилище скудную речушку, больше похожую на ручей, и пытался представить на ней громадные корабли.

Надо рассказать, кто таков был горный инженер Алексей Степанович. Служил он по инерции, не горел. Его истинной жизненной целью было удачно жениться, взять приданое и уехать из Воткинска в Санкт-Петербург уже не провинциальным служкой, а состоявшимся чиновником, со своим домом и хозяйством, на худой конец — квартирой. Хотелось бы, чтобы невеста была девушка достойная, но без капризов. Москвин рассуждал так: красивой жена быть не обязана, наоборот даже, а вот любовница… При этой мысли у Алексея сладко сосало под ложечкой. В своих мечтах он часто представлял себе Санкт-Петербург и удобную, как домашняя тапочка, жену. В самых смелых картинках рисовалась она — его личная любовница, роскошная и волнующая женщина. Что касается службы — спокойную бы, не пыльную. А здесь новый начальник такие планы затевает. О спокойствии можно и не мечтать. Хотя… Алексей Степанович задумался. Но ведь, если все выгорит (чем черт не шутит), то и на повышение можно пойти.

— Ваше Превосходительство, я, конечно, человек маленький, поставлен, так сказать, порядки соблюдать — в этом я Вам помогу. А вот сказку в быль превратить — при всем моем уважении, я не помощник. Ну разве что завтра случится чудо, и к нам приедет император.

Илья Петрович вскинул брови домиком, засмеялся:

— Кто знает? Неисповедимы пути Господни! Предлагаю Вам пари, что кораблям — быть! А пока Вы будете думать над моими словами, вернемся к делу. Жду Вас завтра с подробным докладом в восемь утра. Не забудьте плановые показатели прихватить и отчет по выполненным работам. И вызовите ко мне с утра господина полицмейстера. А сейчас везите меня в дом. Устал-с с дороги.

Илья Петрович Чайковский прибыл в город один. Его семья застряла в Нижнем Новгороде — младшая дочурка разболелась дорогой.

В ожидании любимой супруги новый горный начальник использовал время с пользой. Он познакомился с главными управляющими городка: полицмейстером, настоятелем храма и главным врачом. Провел первые совещания с начальником производства, инженерами. За пару недель организовал ревизию на заводе, подготовил план работ и даже вызвал из Санкт-Петербурга иностранных специалистов, которых по рекомендациям присмотрел, еще находясь в столице. Работал с утра и до глубокой ночи. Половину штата надобно было бы разогнать, но Илья Петрович с этим не торопился: особого выбора не было. В этом он убедился, побеседовав с главным полицмейстером города Алексеем Игнатьевичем Игнатьевским — тот оказался человеком недалеким, но с большими амбициями. Убийство сенной девки валил на удмуртов, толковых мотивов не называл. Дескать, местные-идолопоклонники убивают, чтобы богов своих потешить. Полицмейстер говорил, и жирные щеки его тряслись: «Вы поймите, Ваше Превосходительство, удмурты — они себе на уме. Обидчивы страшно. Могут на воротах повеситься, чтобы врагу досадить. Пройдитесь по дворам — в каждом есть жертвенник. Они совсем недавно, три-четыре десятка лет тому назад, людей богам резали. Чего им девку-то погубить. Кто-то побаловался, и ищи-свищи».

Илья Петрович слушал и удивлялся невежеству. Разговор с полицмейстером его расстроил — не хватало еще самому убийцу искать. Чайковский дал Игнатьевскому две недели на поиск.

Однако, были и радостные моменты, дающие надежду, что город-завод быстро выбьется в передовые.

Алексей Степанович Москвин, к удивлению начальника, оказался расторопным молодым человеком. Все поручения выполнял быстро и в срок, проявлял инициативу, подсказывал. Горные инженеры, как и управляющие, отвечали за приписанных[13] крепостных. На заводе практиковали бесплатную отработку по четыре дня в неделю плюс оброк за землю, покос и выпас. Народ упрямился, работать не хотел. Только физическое наказание удерживало крестьян. Если сбегал приписанный к заводу, власть хватала баб, детишек, сажала в острог. Мужики нехотя возвращались. Только так можно было добиться послушания. Русские-то еще работали, а удмурты просто уходили в леса. Там их не найти.

Илья Петрович первым делом ввел то, что до него не делалось: дал право приписным мастеровым брать участки на покосы и предоставил выгоны. Но за это право горнозаводские все так же были обязаны отрабатывать на заводе. Рабочие вздохнули полегче. Пользование землей, да еще дополнительный день в неделю летом, когда каждый день год кормит — семье подмога. У мужиков появилось время на личное хозяйство. А бабы и вовсе могли на огороде всю неделю работать да скотину обихаживать. Дело пошло. Выработка железа только за первый месяц увеличилась на четверть. А еще Чайковский ждал приезда специалистов, чтобы внедрить планы, которые набрасывал в толстую тетрадь, дотошно изучая каждый угол производства. По вечерам дома в своем зеленом кабинете он читал технические журналы по горной науке и машиностроению на немецком, французском, английском языках, благо знал их в совершенстве.

С особым вниманием Чайковский отнесся к ремонту казенного дома, чтобы приготовить его к приезду любимой супруги. Все комнаты оклеили обоями, отремонтировали печи, прочистили дымоход, наладили окна, выскоблили пол и даже нарисовали паркет, к которому привыкла его молодая жена в далеком Санкт-Петербурге. Илья Петрович выписал оркестрину — механическую музыкальную машинку. В оранжерее, где круглый год росла зелень, свежие огурцы и помидоры, высадили цветы. Все уже было готово к приезду семейства, когда неожиданно пришла новость.

В этот день градоначальник, как обычно, проводил утреннее совещание с заводским высшим техническим и административным составом. В кабинете шло обсуждение планов на неделю с инженерами завода: Василием Ипатовичем Романовым, смотрителем цехов, Алексеем Степановичем Москвиным, инженером первого ранга и еще одним инженером третьего ранга Львом Николаевичем с благостной фамилией Отрада. В приемной кабинета в ожидании томились полицмейстер города Алексей Игнатьевич Игнатьевский и его злейший приятель, так сказать, духовный оппонент — старший лекарь Сильвестр Федорович Тучемский.

В приемной кабинета открылась дверь, и строевой походкой к начальству прошествовал молодой фельдъегерь с завернутым в пергамент пакетом в руках.

В кабинете, отрапортовав по всем правилам, подпоручик вручил пакет подполковнику. Илья Петрович быстро сорвал бумагу, осмотрел конверт, взволнованно сломал печать, прочитал письмо и возбужденно пробежался по приемной, потирая руки. Оглядел инженеров, сказал, обращаясь к Москвину:

— Ну что, Алексей Степанович! Кажется, чудо, о котором Вы и помыслить не могли, свершилось. Так что Вы проигравший и … мой личный должник, так сказать.

Не отвечая на расспросы, Илья Петрович отворил дверь, приглашая всех присутствующих присоединиться, и осипшим голосом объявил:

— Господа! Нам оказана великая честь! К нам в город на наш завод с инспекцией едет великий князь Александр Николаевич, наследник престола.

Все замерли в изумлении. Конечно, слухи о большом путешествии наследника России достигли даже самых дремучих уголков империи. Но никто не ожидал, что цесаревич проявит такой пыл и доберется почти до Сибири. И уж тем более никому не приходило в голову, что он посетит затерявшийся в российских просторах городок Воткинск, где даже достойного жилья для наследника и его свиты не найти.

Илья Петрович взволнованно продолжил:

— Для нас, господа, это не только огромная честь, но и большая ответственность. Вятский губернатор пишет, что мы обязаны за короткий срок привести в порядок дороги и мосты, по которым проедут наши гости, наладить работу завода, полицейского управления, госпиталя, школы для осмотра и инспектирования. Нам отвели месяц на подготовку.

У нас появился шанс — мы можем так презентовать наш завод, что добьемся финансирования и получим заказ на строительство судостроительной верфи. Будем рассказывать о наших планах! Мы должны своим рвением и расторопностью доказать императору, что и в Воткинске могут строить корабли! Да-с! Голубчики мои, — Илья Петрович перешел на ликующий полушепот, — голубчики! Это такая удача! Я уверен, у нас все получится, и мы будем строить речной флот! Как сейчас купцы доставляют товар? На баржах да на подводах. А если у нас появятся легкие, маневренные корабли, мы же сможем пеньку из Сарапула отправлять в саму Астрахань, а сталь — в Санкт-Петербург. О, я вижу тот день, когда мы спустим первый корабль, — Илья Петрович чуть не кружился на месте. Подчиненные молчали, но невольно заражались энтузиазмом начальника. Разве не чудо, что их никому не известный город навестит сам цесаревич? Почему бы и кораблям не взяться в сухопутном городе? Пожалуй, этот начальник дружит с кем-то наверху и может творить чудеса.

Чайковский меж тем раздавал поручения:

— Жду всех к пяти вечера с отчетами по вашим заведениям — что и в какие сроки планируете подготовить, что будете показывать, о чем рассказывать. Нам необходимы иностранные специалисты, знатоки пудлингового производства, строители судоверфи. Алексей Степанович, Вас прошу подготовить запросы, останьтесь, обсудим. Василий Ипатович, на Вас — завод! Чтобы все блестело, работало, как часы. Надо продумать программу — на какие производства поведем наследника. И не дай бог, рабочие жаловаться будут! Кормите их обедами пожирнее в эти дни. Лев Николаевич, дороги, мосты — на вас. Чтоб через две недели дрожки летели по дорогам, как по льду. Сильвестр Федорович, в Вашем ведомстве я уверен. А Вас, Алексей Игнатьевич, прошу удвоить бдительность: чтобы охрана смотрела в оба. Есть вопросы?

Москвин замялся, и Илья Петрович обратился к нему:

— В чем дело, Алексей Степанович?

— Да… Я вот думаю, наследник, хоть ему и девятнадцать, еще ребенок. Ему бы не бумаги читать, а развеселить, показать что-нибудь интересное. Может, отлить якорь в его честь? Или салют устроить? Молодые люди такое любят.

— Прекрасная мысль! Прекрасная! Хотя про наследника едва ли можно сказать, что он ребенок. Его же готовят стать императором. Но с салютом Вы совершенно правы. Василий Ипатович, подготовьте фейерверк.

— Постараемся, Илья Петрович, — ответил лысоватый человек с небольшим животом.

— Вот и славно! А мне губернатор вятский дал особое поручение: достойно разместить августейшую особу и его наставников. Я знаю только один дом, готовый принять столь высоких гостей — мой. Точнее — казенный. У нас две недели, чтобы подготовить его. Друзья-коллеги, за работу!

Для помощи по хозяйству из Нижнего Новгорода, где находилась супруга и дети Ильи Петровича в ожидании, когда ремонт в доме будет завершен, срочно вызвали гувернантку-француженку Фани.

Она прибыла в Воткинск через неделю. Всю дорогу девушка учила сложные корявые русские слова и, измученная долгой дорогой, уже подумывала о том, что зря ввязалась в такую авантюру — согласилась на службу в далеком затерянном городе, чуть ли не на краю света. Фани вспоминала, как она оказалась в Санкт-Петербурге, и долго не могла найти подходящее место. Повезло. Ее свели с молодой дамой, которая искала гувернантку своим детям. Женщины сразу нашли общий язык в обоих смыслах — Александра Андреевна Чайковская прекрасно говорила на французском, родном языке ее отца, и с уважением отнеслась к иностранке. Фани была так очарована, что не испугалась долгой дороги и неизвестности (про город Воткинск она, конечно, никогда не слышала). А когда увидела Николя — старшего сына Александры Андреевны — и Катеньку — малышку-дочку — растаяла. Мальчик был тих, воспитан и стремился к знаниям, дочурка очаровательна, но слегка болезненна. Дамы между собой договорились, и Фани пустилась в долгое путешествие по России, застряв по пути вместе с Александрой Андреевной в Нижнем Новгороде.

Радушный прием в доме Горного начальника Чайковского так приятно удивил Фани, что она вмиг забыла про свои сомнения. Илья Петрович вместе с высыпавшими дворовыми встретил девушку, словно это была его родная дочь, с которой он к тому же давно не виделся. Он повелел выделить гувернантке комнату, которую, однако, по причине ожидаемого нашествия гостей, пришлось делить с казенной горничной полковника.

«Пока не приехала моя супруга, Онисья поступает к Вам в помощь. Она поможет разобрать багаж и все Вам покажет. А пока отдыхайте с дороги», — с этими словами Чайковский оставил Фани наедине со слугами.

Мальчишку Мишку отправили переносить багаж гувернантки. Дворовые сгрудились вокруг брички, разглядывали чемодан, коробку для шляпки, саквояж и саму хозяйку утвари. Фани решительно улыбнулась и спросила: «Кто из вас ОнисьЯ», — ставя ударение на последний слог. Девка Прасковья, прачка, хихикнула: «Я — ОнисьЯ». Горничная шикнула на нее и вышла вперед, одновременно подхватывая саквояж из рук француженки. «Онисья я, — поправила она, — пойдемте, барышня, покажу Вашу комнату». Фани, подобрав юбки, засеменила за ней, едва успевая за быстрым шагом девушки. «А хороша французская кобылка!», — мечтательно завел Мишка, когда вернулся, отнеся багаж. Мужики засмеялись.

Комната оказалась светлой и довольно просторной. Постель гувернантки располагалась у окна. У противоположной стены стоял шкаф и единственный стул. Кровать Онисьи была прямо у входа. Под ней разместилась корзина с бельем, на стене на гвоздях висело пару платьев. Горничная поставила тяжелый саквояж на стул и спросила: «Разобрать багаж?»

Фани осмотрелась. Села на кровать, вытянула ноги. «Я плехо говорю по-рюсски, — обратилась она к горничной. — Ты будешь учьить менья?» Онисья широко заулыбалась. «Конечно, барышня». Француженка тоже улыбнулась: «Зови менья Фани».

Так началась эта странная дружба приезжей француженки и дворовой крепостной. Онисья оказалась доброй учительницей, не жалеющей сил повторять одни и те же слова, а Фани — отличной ученицей, хватающей новое на лету. Через неделю, когда девушки готовили комнаты к приезду наследника: вычищали мебель, расставляли фарфоровые статуэтки, раскладывали письменные принадлежности, — Фани уже в общих чертах понимала, что ей говорила Онисья, а то, что не понимала, додумывала.

Онисья весело щебетала:

— Я ему говорю: «Хочу замуж по-ностоящему, чтобы было венчание, свадьба». А он мне: «Давай по нашему обычаю поженимся». А что значит «по нашему обычаю»? Пошел на посиделки, остался на ночь и все — пара. Как у животных, ей-богу. Не хочу так!

Фани ей отвечала, показывая жестами то, что не могла выразить словами:

— Nous avons aussi une étrange coutume. У нас тоже есть странные обычаи. На свадьбе молодые должны поесть из горшка, куда весь вечер бросают объедки гости.

Онисья залилась смехом:

— Как собаки? На собственной свадьбе? Объедки? Дикие вы, французы. А правда, что вы лягушек едите?

— C'est très bon! Это очень вкусно! — веселилась Фани, наблюдая, как кривится симпатичная мордашка Онисьи. — Надо вместе попробовАть!

— Ну уж нет! Лягушек у нас только колдуны в свои варева кидают. По доброй воле — ни за что!

Вечерами, когда заканчивали с работой, девушки вдвоем отправлялись на пруд, который был в двух минутах ходьбы от усадьбы. Лето выдалось жарким. Вечера стояли теплые. Дворовые купались отдельно от господ, для которых были построены купальни. Пока Онисья, скинув верхнее платье, не стесняясь, бросалась в воду, француженка сидела на лавочке, обливаясь потом.

Однажды работа затянулась, и купаться пошли уже поздно, когда стемнело. На пруду никого не было. Онисья уговорила француженку зайти в воду. Та аккуратно сложила платье на скамью перед купальней и смело зашла пруд. Фани сделала несколько гребков и перевернулась на спину, разглядывая звездное небо. Кто-то коснулся ее руки. «Это ты?» — спросила Фани, поворачивая голову, и никого не увидела. Голос Онисьи звенел где-то в темноте. Фани насторожилась, и тут же кто-то с силой толкнул ее из воды и ударил по ногам. Девушка схватила ртом воздух и поплыла к берегу, но невидимая сила опять ударила в бок, и ее потянуло в глубь. Она успела выкрикнуть: «Помо-о…» — и ушла с головой под воду. Она увидела огромные желтые глаза. Они таращились на нее, неуклонно приближаясь. Фани закричала под водой и выпустила из груди остатки воздуха, которые пузырями поднялись на поверхность. Глаза приблизились почти вплотную. Огромная рыбина, раза в два больше хрупкой девушки, развернулась прямо перед ее лицом и ударила по воде хвостом так, что она перевернулась вниз головой и, потеряв баланс, начала тонуть.

Когда ее безвольное тело уже касалось илистого дна, сильные руки вдруг ухватили француженку за волосы и вытянули на поверхность воды. Онисья держала голову Фани одной рукой, а второй гребла к берегу. Вытащив подругу на берег, она что было силы надавила той на грудную клетку, едва не сломав ребра. Изо рта Фани вырвался фонтан воды. Девушка закашлялась и задышала, приходя в себя.

— Merci, Онисья, — от волнения Фани перешла на французский. — Если бы не ты. Даже не хочу думать, чем бы это закончилось! Кто это был? — спросила она уже на русском.

Онисья замахала руками, изображая чудище:

— Водяному ты приглянулась. Французских барышень не видал, вот и решил на тебе жениться.

— Что ты выдумываешь? — девушка всматривалась в пантомиму горничной. — Это рыба была — огромная, с желтыми глазами, — по-французски отвечала Фани.

— Вот я и говорю, водяной, — твердила горничная. — Хорошо, что я рядом была, а то утопла бы барышня ни по чем.

Онисья усадила Фани на скамью, растерла ее, стараясь согреть. И пошла за одеждой.

«Прохлаждаетесь?» — из тени деревьев выступил мужской силуэт. Девушки завизжали. Мужчина вышел на освещенную луной дорожку. Оказалось, что это Москвин. «Да не кричите, оглашенные! Не смотрю я, одевайтесь».

— Барин, мадемуазель Фани чуть не утонула, водяной ее утянул, — рассказывала Онисья, натягивая на француженку, а затем на себя платье.

— Водяной? Это тот, который с усами и желтыми глазами?

— Он, — ответила Фани. — Вы тоже его видели?

— Зачем же вы ночью полезли в воду, дорогая мадемуазель Дюрбах? У нас здесь, знаете ли, сомы водятся. Одного уже с год поймать не могут — гусей и коз в воду утаскивает. Видимо, теперь за французских курочек принялся.

— А почему Вы за нами подглядываете, Алексей Степанович? — перешла на французский Фани, почувствовав в последнем высказывании скабрезную иронию.

— А затем, милая Фани, что у нас не безопасно по ночам гулять. Я шел от подполковника Чайковского, слышу: смех, а потом крики. Вот и кинулся узнать, что случилось. А тут — такие русалки на берег вышли. Осторожнее надо быть, однако. Позвольте проводить вас до дому? — Москвин подошел к одетым уже женщинам.

— Ну хорошо, — все еще стуча зубами, ответила та, хватаясь за предложенную руку и, приноравливая свой шаг к его,

— Все время хотели спросить вас, дорогая мадемуазель Фани, — продолжил беседу Москвин, — с чего это вы покинули свою чудесную родину и забрались в наш медвежий угол?

Фани ответила не сразу. Вспомнила свое детство: прелестную деревушку Montbeliard, где она жила в маленьком домике вместе с матушкой-белошвейкой. Дом был холодным, мать часто болела и однажды не встала с постели. После похорон десятилетнюю Фани отдали в католический монастырь, где она провела ужасные семь лет. Утро начиналось в пять с часовых молитв, потом — уборка комнат, работа на кухне, скудный завтрак, занятия по церковному уставу, истории религии, географии, математике, английскому языку, опять молитвы. Вечером ждала работа в саду или на огороде при монастыре. Ночью Фани заворачивалась в тонкое серое одеяло и плакала от безысходности. Пожилые монашки строго одергивали молодую девушку, которой больше хотелось радоваться жизни, чем без конца читать псалтырь. Когда Фани закончила учебу в монастыре, ей нашли место в одном небогатом доме присматривать за старухой-хозяйкой. Девушка думала, что такая жизнь — навсегда. Однако некоторые ее подруги смогли вырваться из безнадежного круга. Они уехали в далекую Россию: спрос на учителей-иностранцев был большим. К заграничным специалистам относились с уважением, платили хорошие деньги, обеспечивали жильем и питанием. И девушка решилась. Списалась с дамой, которая подыскивала учителей в богатые русские дома. На сэкономленные деньги были куплены учебники по французскому языку и литературе, мировой истории, географии и математике. Из монастыря, где Фани провела свое детство, она переняла жесткое, почти военное расписание: каждая минута должна быть использована для собственного развития и развития своих учеников. «Бесполезно потраченное время — это время, украденное у Бога», — так говорили в монастырском интернате. Такая концепция понравилась даме-посреднику, и та быстро нашла для Фани место.

Через месяц Фани с небольшим чемоданом и саквояжем стояла перед парадными дверями роскошного дома в Санкт-Петербурге, где ее ждали на место гувернантки. Город девушке понравился и напомнил Париж, в котором она была однажды с настоятельницей монастыря, сопровождая ту в поездке по делам. Но с работой все оказалось не так просто. Дама купеческого происхождения, которая «выписала» Фани для своих детей, оказалась самодуркой.

«Милочка, — говорила дама, — вам очень повезло. Мои мальчики милые, они не доставят вам хлопот. Ваша задача — сделать так, чтобы они знали манеры и французский язык». При этом дама беззастенчиво рассматривала Фани в лорнет: «Надеюсь, что вы порядочная девушка. И не будете вешаться на моего мужа. А то я наслышана о французских нравах. Имейте в виду, если мне про Вас скажут что-то дурное другие слуги, Ваше жалование будет урезано».

Фани не выдержала:

— Пусть тогда Ваши слуги учат Ваших мальчиков манерам. А я не Ваша крепостная, чтобы так со мной разговаривать.

Фани отказалась от места и вынуждена была выплатить неустойку — стоимость ее проезда, который был оплачен неприятной дамой. Фани проплакала целый день — ее надежды на сказочную удачу разбивались о действительность. Но нет худа без добра. Во второй раз ей сказочно повезло, и она оказалась в доме Чайковских.

Эти воспоминания пронеслись в голове у Фани. Однако, ответила она кратко:

— Алексей Степанович, я воспитывалась в монастыре, в маленькой глухой деревне и мечтала выбраться из нищеты и предопределенности. Путешествие в Россию, знакомство с прекрасной семьей господина Чайковского перевернуло мою жизнь. И вовсе это не «медвежий угол», как вы изволили выразиться. По мне, так здесь живут чудесные образованные люди, а Россия — великая страна, в отличие от крохотной Франции.

…

— Владимир, чай будешь? — обратился к богатырю Коровьев, вернув бомжа из уютного мира девятнадцатого века в унылую современность.

Владимир подошел за своей кружкой, вернулся обратно, сел. Кружку поставил на подоконник и опять открыл книгу на первой странице, там, где была фотография автора Елены Шмуляк. Полюбовавшись, продолжил чтение. Коровьев заметил это и ухмыльнулся, ничего, однако, не сказав вслух. Книжка была потрепана и читана-перечитана много раз, но рыжий крепыш с упоением листал ее вновь и вновь.

Глава 2. Наши дни

Владимир спал коротким тяжелым сном. Опять снилась авария: черная фигура в ярком свете фар, скрип тормозов, удар, обмякшее тело на капоте, звон в ушах, ледяной ужас, и страх, сковавший все тело. Руки, вцепившиеся в руль. Визжащий сигнал скорой помощи. Звук нарастал и пробивался сквозь тягучий сон. Веки Владимира дрогнули и открылись. Металлический будильник дребезжал и подпрыгивал на тумбочке рядом с лежанкой, на которой в одежде спал Владимир.

Парень встал, тряхнул головой, отгоняя остатки дремы, прошел мимо Коровьева, заснувшего облокотившись на стол. Накинул телогрейку, висевшую на гвозде перед деревянной дверью сторожки, и шагнул в ночь, на мороз, в стылую синеву. Дошел до черной кучи древесного угля. Он сиял при свете луны, переливался алмазным блеском. Володя быстро накидал лопатой полную тележку антрацитовых звезд и, трясясь вместе с поклажей по неровной тропке, выложенной кирпичом, покатил фальшивое богатство обратно в сторожку, откуда имелся вход в котельную лесозавода.

Когда рассеялась пыль от сброшенного на пол угля, парень загрузил очередную порцию огненной еды в жадное нутро большой, грязной от копоти печи и вернулся в сторожку. Поставил на конфорку мятый железный чайник. Вышел покурить — с недавних пор у него появилась еще одна нехорошая привычка.

После крепкого чая не спалось. До следующей топки еще час. Володя открыл оставленную на столе книгу, полистал. Не читалось — сказывалась усталость, не дающая погрузиться в чтение — в шестой раз он уже возвращался к одной и той же странице, витая мыслями совсем в другом месте. Вспоминался Воткинск, их первая с Еленой встреча.

Рабочий городок Воткинск раскинулся вокруг большого красивого пруда. Широкая дамба, перегородившая излучины трех рек, соединила две части города: частный сектор с музеем-усадьбой и непосредственно сам город с бывшим железоделательным заводом, который ныне кардинально преобразился и выпускал баллистические ракеты. Завод занимал просторную территорию: свежевыкрашенные здания, охрана, строгая дисциплина, рабочая обстановка.

Жилые дома города растянулись вдоль набережной. Сталинские розовые пятиэтажки смотрели на пруд. Бывшие купеческие доходные дома, выкрашенные в желтый и белый, были отданы под административные нужды, банки. Дворец культуры, в котором ежегодно проходил фестиваль Петра Ильича Чайковского, и выступали мировые приглашенные звезды, расположился напротив пруда. Рядом — парк Высоцкого. Его разбили сами горожане, установили памятник актеру. В антикварных телефонных автоматах, расставленных по аллеям парка, звучали песни барда. Городок уютный. Старые деревянные дома с красивейшими резными наличниками, орнаментом, фигурками зверей и птиц погружали случайных туристов, занесенных в этот удаленный от федеральных трасс край, в атмосферу девятнадцатого века. Останавливался ход времени, мысли начинали течь неспешно. Хотелось прогуляться вдоль пруда, облокотиться на парапет и смотреть на блестящую от солнца гладь пруда. Тишина и покой. Только колокольный звон нарушал сонное безмолвие городка.

Благовещенский храм стоял в самом центре города, на большой площади, напротив плотины — огромный, величественный, с золотым, переливающимся на солнце шпилем колокольни и большущими чугунными колоколами. Подъезжая к Храму, христианин невольно вскидывал руку, накладывая на себя крест, и с удивлением останавливался, замечая перед Храмом не менее величественную фигуру вождя пролетариата. Черный чугунный Ленин стоял на стеле-стреле, перекрывая вид на храм. И христианин ловил себя на мысли, что он не просто крестится, а открещивается от ужасного видения, как деревенская бабка, приговаривая: «Свят, свят, свят». Историю не сотрешь. Стоял Ленин напоминанием о других временах. В советское время здесь был дворец культуры, потом кинотеатр, в перестройку в подвале работал ресторан — место бандитских сходок. Все кануло в Лету. Теперь в храме велась реконструкция. Восстановили внешний облик прекрасного здания. Внутри под пустым куполом храма муравьишками двигались рабочие, готовили пол к заливке, штукатурили стены, аккуратно обходя деформационными швами старинные фрески.

На плотине высился, раскинув крылья, огромный металлический якорь, выкованный когда-то самим великим князем Александром Николаевичем, старшим сыном императора Николая Первого. Стоял, как и предсказывал об этом шаман двести лет тому назад.

Артель художников-иконописцев ехала в город Воткинск на роспись нижнего храма. Того самого, в котором раньше размещались склады и бандитский ресторан. Старенький автобус, подпрыгивая и бренча на кочках, заехал в город, прокатился по длинному асфальтированному полотну над плотиной, мимо завода, центральной площади, повернул направо, по узким улочкам взобрался вверх и, издав тормозами жалобный скрип, остановился рядом с небольшой кладбищенской церковью. Двери автобуса, шипя, открылись, и художники высыпали на площадь перед церковной оградой, весело переговариваясь, выгружая из автобуса сумки, коробки с краской, рулоны бумаги, кальки. Бригаду иконописцев составляли в основном девушки и женщины. Мужчин было двое: руководитель артели, темноволосый плотный удмурт, бодро дирижирующий веселой женской толпой, и инвалид с большой непропорциональной головой и шишками размером с куриное яйцо, нависающими над бровями, взятый на практику более из сострадания, чем для помощи.

Женщины-художницы подхватили сумки-коробки, зашли через распахнутые ворота на территорию церкви. Уверенно повернули налево и остановились перед кирпичным зданием в один этаж с высоким чердаком. На крыльце дома стоял пожилой священник лет шестидесяти в черной рясе, с седыми волосами, собранными в хвост — отец Георгий. Он радостно улыбался.

— Приехали! Добрались, сердешные! Уж мы вас заждались. Елизавета Петровна вон пирожков для вас состряпала. Выглядывала каждую минуту. Не дождалась, ушла по делам. Ну, идите, обниму!

Темноволосый удмурт первым приблизился вразвалку на больных артрозных ногах к священнику и преклонил голову. Отец Георгий одной рукой перекрестил подошедшего, другой полуобнял:

— Николай Петрович, дорогой! Как я рад вас видеть! Дорога, надеюсь, прошла легко? Поздравляю вас с получением звания. Народный художник Удмуртии — это, что ни говори, признание заслуг. Но мы и без того вас ценим! Сколько храмов расписали! Низкий поклон вам. Жаль, я не смог отлучиться в Ижевск на церемонию награждения — один я здесь. Да вы все знаете.

Мужчины расцеловались. Николай Петрович, пряча улыбку, обвел толстенькой ручкой шумную толпу суетящихся женщин и спросил:

— Поместимся все?

— А как же! Не первый раз! Ну пойдемте-пойдемте.

Священник развернулся и, придерживая одной рукой рясу, засеменил к дверям высокого двухэтажного флигеля, приглашая гостей за собой:

— Проходите, размещайте девушек, матрасы мы достали. Красавицы ваши все уже знают, привычные. Вам в другой половине комнату приготовили. Вашему, э-э-э, помощнику мы тоже место найдем. Располагайтесь и сразу в трапезную — отобедать. Чем Бог послал.

Девушки радостно галдели, протискиваясь в узкую дверь. Внутри располагался небольшой коридор, налево — светлый и просторный класс воскресной школы, на время превращенный в общежитие, направо — учебный кабинет, вниз — лестница в подвал, где размещался туалет, постирочная для одеяний священников. Трапезная и кухня занимали первый этаж пристроя, соединявшего здание школы с покоем благочинного, где проживал глава Воткинской епархии Там же, в пристрое, находился крестильный зал.

Посреди церковного двора, на холме, стояла сама кирпичная церковь с колокольней. Сзади расположилось неухоженное кладбище. На некоторых оградках были видны повязанные по удмуртским традициям ленточки.

Женщины раскладывали по полу учебного класса полосатые матрасы, застилали привезенным с собой постельным бельем.

— Еще кровать нужна, отец Георгий, — донеслись их голоса.

— Готова, сейчас принесем, — ответил батюшка и быстрым шагом пошел-побежал в свой покой. Вернулся с помощником-сторожем и кроватью, которую они с трудом тащили, держа с двух сторон. Широкую, с панцирной сеткой и металлическими набалдашниками в виде виноградных гроздей, на четырех опорах. Поставили у окна.

— Ну вот, Ириночка будет довольна, — улыбалась бабушка-иконописец.

Священник улыбнулся:

— Ирина, как королева, будет спать. Мы ей самый плотный матрас выбрали.

Молодые девчушки, приехавшие в первые раз на роспись, удивленно взирали на кровать-трон, возвышающуюся среди уложенных на полу матрасов.

Бабушка-иконописец объясняла:

— У Ирины нашей позвоночник был сломан, с того света себя молитвами и силой воли вытащила. Энергии у нее на взвод солдат хватит, а вот спать на полу не может — тяжело ей подниматься. Она, только перекатившись и ноги свесив с кровати, встать может.

Расположились. Пошли в трапезную. Девушки по-хозяйски осмотрели кухню. Провели ревизию кастрюль, стоящих на плите. Еда была еще теплой. В огромной кастрюле алел постный борщ, в другой — томились макароны в соусе из фасоли. В двух высоченных резных старинных буфетах стояли ряды посуды. Сама трапезная была светлой, но местами штукатурка со стен отвалилась, и на них виднелись следы желтых водяных потоков, донимавших кухонных работников каждую весну и дождливую осень. Крыша худая, а денег вечно на ремонт не хватает.

Быстро сервировали стол. Отец Георгий прочитал короткую молитву, благословил пищу. Сели. На одну минуту воцарилась тишина. И тут дверь в трапезную отворилась, и на пороге возник высокий крепкий рыжеволосый парень лет двадцати пяти. Улыбка ярко освещала его лицо. Женщина, сидящая к нему лицом, взвизгнула, быстро перемахнула через лавку, обежала стол и повисла на парне, обнимая его и тряся за плечи одновременно.

— Матушка, успокойся! Ты из меня сейчас весь мозг вытрясешь!

— Какой мозг, Володя, разве он у тебя есть? — смеясь отвечала женщина, подставляя щеку для поцелуя.

— И я тоже рад тебя видеть, — радостно гудел басом Володя, легко отрывая матушку от земли и заключая в объятия.

Вокруг них стояли уже другие девушки и женщины. Все по очереди обнимали рыжего красавца-великана, радостно приветствовали.

— Привет, Дашок, как выросла-то! — великан шагнул к скромной девушке, стоящей чуть поодаль. Без усилий приподнял ее и легко коснулся губами щеки: — Прям красавица!

Даша покраснела и заулыбалась:

— Мне уже семнадцать!

— Уже! — рассмеялся крепыш.

— Все-все, успокойтесь уже, сажайте Володю за стол, — улыбаясь в бороду, сказал отец Георгий.

Парень подошел к отцу Георгию, склонил голову для благословения. Отец Георгий перекрестил его. Владимир выбрал себе место поближе к матушке и сел. Ему сразу подали тарелку борща, ложку, второе.

Николай Петрович пожурил:

— Тебя, Володя, увидели, про меня забыли совсем. Все пироги тебе. Нам, старикам, только черный хлеб.

— Что уж вы, Николай Петрович, он же нам как сын, — сказала матушка, подкладывая в тарелку Володи пирожок.

— Девочки, — продолжила матушка, повернувшись к другому концу стола, где сидели девушки, впервые прибывшие на практику, — вот тот самый Володенька, про которого я вам рассказывала. Звонарь, победитель конкурса колокольного звона Уральского края. Талантище. А по армейской профессии он еще и моряк. Служил на …э-э-э-э … Как его? Фрегате имени адмирала Кузнецова. Смотри-ка, — удивилась женщина, — запомнила. Все уши с этим фрегатом ты, Володя, прожужжал. И внимание, девочки: Володя — не-же-нат! Рекомендую. Всем, кроме Даши, она еще маленькая, — закончила свое выступление матушка.

Володя расправил плечи и быстро взглянул в дальний угол стола, где сидели новенькие. Даша подхватилась из-за стола, вскочила и быстрым шагом вышла из комнаты.

— Даша, куда ты? — крикнула ей вдогонку матушка. — Ох, похоже смутила я девочку. Она у нас такая … непосредственная. Ты уж, Володя, ее не обижай. Ребенок она еще.

— Матушка, ты совсем обо мне плохого мнения. Не положено мне, матросу, детишек, тем более больных, обижать. Я же помню, что она особенная.

Матушка успокоенно улыбнулась.

На противоположном конце комнаты шла другая беседа.

— Кого в алтарь поставишь, Николай Петрович? — спросил Отец Георгий.

— Наталию Петровну, старосту нашу, — показывая на бабушку, ответил Николай Петрович.

— С Натальей Петровной мы давно знакомы. С того самого дня, как заболела раком племяшка ее любимая. Хорошая девочка была, светлая. Ушла малышкой, зато сколько родственников к вере привела. Господь попустил такое чудо. Через горе к вере. Ну хорошо. Еще кого в алтарь можно?

— Еще девочек наших, которые незамужние. Маются, женихов нормальных нет. Блюдут себя, как положено. Вот и коротают молодость в одиночестве. Еще Олега можно, — он кивнул в сторону инвалида, — до первого приступа. Как упадет, потом несколько дней отлеживается. Остальные — в Благовещенский. Там работы много.

Отец Георгий пододвинулся вплотную к Николаю Петровичу. Заговорщицким тоном произнес:

— Просьба у меня к тебе, Николай Петрович! Приехала к нам из Санкт-Петербурга внучка моего давнишнего товарища. Она журналистка, пишет статью о Чайковском. Возьми ее в оборот. Покажи ей что к чему, расскажи про иконопись. Пусть женщины твои с ней малость побеседуют — ей бы поближе к Богу быть. Молюсь я за нее, а она живет невенчанным браком. Да даже не браком, а так — сожительствует с кем-то. И не уходит от него, и замуж не идет — не то, говорит, не по-настоящему. Может, твои ее уму-разуму научат? Она сейчас подойдет, я позвал ее.

Николай Петрович закивал головой, улыбаясь в усы на нехитрую просьбу отца Георгия:

— Конечно научат, у нас девушки внимательные, ласковые, но строгие. Наталья Петровна, поучим молодежь уму-разуму? Сейчас подойдет гостья из Санкт-Петербурга, журналистка. Пишет статью о Петре Чайковском. Прошу не обижать. Все рассказывать, показывать. Возьмем девушку под свое крыло?

Иконописцы оживились. Гости нечасто бывали в их артели. Общались в основном узким кругом. Не со всеми могли дружить: водку не пили, старались не грешить, не сплетничать, начальство не осуждать, — а какому такой собеседник по нраву?

Володя пропел басом:

— Красивая?

Николай Петрович зыркнул черными глазами на парня:

— Угомонись! Мало тебе своих девчонок? Выбирай — не хочу. Когда ж ты, Володька, остепенишься уже? Жениться тебе пора.

— Пора! — легко согласился звонарь. — Да вот не берет никто.

Все рассмеялись. В это время дверь в зал распахнулась и вошла девушка. Остановилась посреди зала и громким голосом представилась:

— Здравствуйте! Я Елена, журналистка.

На фоне низкой арки трапезной, выкрашенной дешевой масляной краской, девушка казалась заморской птицей, занесенной неведомыми путями в этот далекий от цивилизации угол. Она стояла, залитая солнечным светом, который падал из единственного узкого окошка зала, в дорогом брючном костюме серо-голубого приглушенного цвета. На вид ей было лет двадцать пять, не больше. Ее белокурые волосы модного в этом сезоне холодного оттенка мягко струились вниз из-под серой, под стать ее глазам, косынки. Широкий пиджак, белая блузка на высокой груди и прямого кроя брюки, из-под которых торчали острые носы туфелек, не скрывали, а наоборот, оплетали ее формы. При всем своем нежном очаровании в чертах лица девушки чувствовалась решимость, даже жесткость. Тонкий нервный рот, прищуренные глаза, смотрящие прямо, не могли обмануть — девушка была с характером. Если приглядеться, спустя время становилось понятно, почему ее взгляд обладал такой пронизывающей силой — красавица редко моргала. Когда-то она прочитала, что актеры Майкл Кейн и Энтони Хопкинс, чтобы стать убедительными, старались не моргать, и с тех пор так часто пользовалась этим приемом в мужском коллективе своей редакции, что привыкла и перенесла эту привычку в повседневную жизнь. Теперь она могла одним взглядом перевести внимание аудитории на себя.

Володя замер и даже чуточку приоткрыл рот. Путешественница сразу заметила это, улыбнувшись кончиками губ.

Повисла пауза.

Елена постояла, потом быстро пересекла помещение, подошла к Николаю Петровичу, выделив его из всех, подала ему руку для приветствия.

Николай Петрович привстал, чтобы выйти из-за стола.

— Какая шустрая, — он не спеша вытер руки полотенцем, которое ему протянули, и подставил широкую короткопалую ладонь. Елена все это время стояла, вытянув руку, спокойно ждала. Обменялись рукопожатием. Мужчина даже разволновался, не часто ему доводилось общаться с уверенными в себе женщинами, да еще из культурной столицы. Представился:

— Николай Петрович я. Присаживайтесь. Володя, освободи место гостье. Наталья Петровна, распорядитесь, чтобы еще одну тарелку поставили.

— Ну вот и познакомились, — радостно потер ладошки отец Георгий. Чувствовалось, что он тоже смущается столичной фифы: — Я вас оставляю, побежал — дела у меня…

Володя уже пришел в себя, пересел и поставил рядом с собой тарелку с едой, которую быстро сервировали для журналистки. Новенькая разместилась сбоку, но трапезничать со всеми отказалась:

— Спасибо, я не голодная. Но чаю с удовольствием выпью.

Ей налили отвар иван-чая, собранного вручную ранним летом, который для здоровья и тонуса пьют в этих краях. Поставили рядом варенье из калины, мед в чашке и подвинули пиалу с сиропом из сосновых шишек.

Елена не притронулась — ждала вопросов.

— Ну рассказывай, зачем к нам пожаловала, — пошел в наступление Николай Петрович, не зная, как начать разговор.

Девушка выдержала паузу. Она в который раз ругала себя, что согласилась на это задание редакции. Все оказалось не так, как она себе представляла. Елена уезжала из Санкт-Петербурга в ожидании легкого приключения. Хотела заселиться в гостиницу, быстро сбегать в музей, посетить памятные места и обратно. Однако дед-священник при храме Богоявления в Санкт-Петербурге, которого она, несмотря на разногласия по вопросам веры, горячо любила и уважала, настоял, чтобы его любимая внучка остановилась у хорошего знакомого семьи — отца Георгия.

«Чтобы погрузиться в атмосферу того времени, о котором собралась писать. Поработаешь в Храме, где крестили Петра Чайковского», — сказал дед. Елена сопротивлялась. Но дед выдвинул аргумент, против которого слов не нашлось: «Ты же хотела настоящей журналистики! Проведи расследование, найди те факты о жизни Чайковского, которых никто не знает. Даже на простом материале можно сделать статью-бомбу. А для этого тебе надо понять народ, среди которого он жил. Тебе надо пожить там, повариться в том же котле, почувствовать касание ангела музыки».

Дед говорил высокопарно, но правильно. А еще он молился за свою внучку о вразумлении.

Елена вздохнула. Она была чужеродна всем этим странным людям, которые смотрели на нее с добротой и лаской, немного побаиваясь. Длинные юбки, платки на головах, прятавшие волосы женщин, их скромная одежда, убогое жилище без ванной комнаты, куда ее поселили — все казалось ей нелепым. Зачем она здесь?

— Зачем? — переспросила она, будто сама ожидала услышать ответ на этот вопрос.

И предложила рабочую версию:

— Пишу статью о композиторе Петре Ильиче. Ну вы знаете. Собираю материал о детских его годах. Вот. А еще хочу понять людей, которые здесь живут. У меня вообще впечатление сложилось, что с девятнадцатого века здесь как будто ничего и не изменилось: деревянные дома с наличниками, колокольня. Все, как и было. Моя задача — наблюдать, собирать материал, слушать. Тревожить вас не хочу. Постараюсь быть незаметной. То, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, знаю. Так что распоряжайтесь мной, как… если бы я была в вашей артели. Что смогу — сделаю.

Выдохнула.

Николай Петрович удовлетворенно крякнул. Такой порядок его вполне устраивал.

Всем разлили чай по стаканам. Стали пить, прикусывая хлеб, намазывая на него варенье.

«Как в детстве у дедушки», — подумала Елена — и тут же капнула желтым сосновым сиропом себе на пиджак. Женщины предложили ей запасную верхнюю кофту, принесли из церковной лавочки юбку на завязках, которой Елена прикрыла брюки, обмотав их сверху. Наталья Петровна тут же застирала пятно детским мылом, чтобы следа не осталось.

Все то время, пока Елена рассказывала о себе, пока ее переодевали, Владимир поглядывал на девушку. Заговорить не решался. Куда-то пропала его уверенность и привычная насмешливость. Женщины, наоборот, шутили, расспрашивали о Санкт-Петербурге, о жизни в столице, о работе. Елена понемногу оттаяла, рассказала о дороге, о том, как летела самолетом в холодный Ижевск, потом на такси добиралась до Воткинска, как ее смешил водитель своим говором и жалобами на скучную провинциальную жизнь, а кругом расстилались сказочные пейзажи, бескрайние зеленые поля, покрытые местами до горизонта желтым ковром рапса. На самой кромке поля стоял дремучий корявый лес. А когда проезжали высокий берег, виднелась внизу голубая змейка реки. Какая скука может быть на фоне такой красоты! Это же не серый Питер, где свинцовые тучи даже летом висят на шпилях Петропавловской крепости, закрывая от людей солнце, как в сказке Чуковского.

Закончили обед короткой молитвой. Елена стояла сзади и наблюдала за остальными. Перекрестилась один раз. Затем, душевно поблагодарив кухарку, все вернулись к работе. Николай Петрович предложил Елене побыть вместе со всеми, пока идет роспись. Для нее поставили стул в центре зала, чтобы не мешать художникам. Девушка села и принялась строчить в телефон, объяснив, что она делает заметки.

Изредка Елена поднимала взгляд от экрана и расспрашивала иконописцев о порядке росписи. Просила рассказать, какими красками они пишут, как подбирают цвет, как добиваются впечатления, что живопись писана одной рукой. Задавала вопросы:

— Что такое канон, как пишутся лики, ткани? Что в работе самое сложное?

Рядом разместилась с красками Даша. Несмотря на свой юный возраст, она уже много раз расписывала вместе с Николаем Петровичем храмы. Дашина рука была набита на ровных тонких линиях, девушка рисовала их быстро и без отрыва, попутно отвечая на вопросы:

— Канон — это правила. В иконописи они очень строгие. На все есть правила: разрез глаз должен быть миндалевидный, зрачок посередине, а под ним виден белок — так добиваешься глубокого отрешенного взгляда. Важно куда младенец смотрит, на Богоматерь или на молящегося — бывает и так, и так, все от цели и самой иконы зависит. Когда старика рисуем, важно помнить, где и какие морщины должны быть, нос с горбинкой или без, какой длины. По длине носа у Спасителя можно даже иконописную школу определить! У белорусов всегда на иконах нос длинный. А у украинцев краски на иконах праздничные, яркие. В разных школах даже складки на одеждах по-разному пишутся. А еще есть иконы с Афона. Те, в отличие от греческого письма, написаны в классическом стиле — так бы светский художник написал. Но при этом лики получались у тамошних мастеров молитвенные. Это потому, что сами иконописцы такие были. Одну икону могли несколько лет писать.

Самое сложное — расписывать купол. Трудно в первую очередь физически. Лежишь на лесах, руки часами вверх вытянуты, краска на лицо капает. И отдохнуть невозможно: в полный рост наверху не встанешь. А если встанешь, то рисовать приходится, откинув голову назад, шея быстро устает.

Ну и самое главное, писать образ должен человек верующий. Тогда сам Дух Святой его рукою водит. И это правда. От нас мало что зависит, когда мы иконы пишем: души наши трудничают в это время. Поэтому настоящие иконописцы свои работы не подписывают: не их это собственность — Бога!

— А много ли платят?

— Достаточно. Если работать каждый рабочий день полную смену, за месяц можно около тридцати тысяч заработать. Когда большой заказ — например, полная роспись храма, — артель миллион и больше зарабатывает. Но и работы тогда получается на несколько месяцев и на десяток людей. Больше тридцати только мастера получают, которые лики пишут.

— И вас это устраивает? — удивилась Елена.

Дашины слова были Елене не понятны и даже смешны. В том мире, откуда она пришла, деньги решали все. Ее брат с утра до ночи пропадал на работе, изредка даже ночуя там перед собраниями учредителей. Но и зарабатывал он почти столько же, сколько вся артель за роспись храма, только один и за пару месяцев. Когда-то брат помогал ей деньгами. Сейчас Елена в деньгах не нуждалась, но бесплатно делать ничего бы не стала. Всем известно: время — деньги. Но эти чудесные простые люди были абсолютно не из ее мира: светлые, радостные, счастливые. Скромно, даже бедно, но чисто одетые и, судя по всему, далеко не обеспеченные, но не переживающие о необходимом, уверенные, что все сложится хорошо. Рядом с ними возникало ощущение безмятежного покоя. Елена профессиональным чутьем ощущала, что здесь можно собрать материал не на одну статью. Возможно, даже на книгу, которую она давно мечтала написать. Почему бы не попробовать начать ее сейчас, когда судьба дала ей такое удивительное место и время?

Елена всегда принимала решения быстро. Она написала редактору, что берет неделю отпуска, пообещав привезти интересный материал.

Елена Даше нравилась: внимательно слушала, расспрашивала. Незаметно они перешли на «ты». Когда разговор зашел про Володю, журналистка заметила волнение, с которым девочка произнесла его имя.

— Он тебе нравится? — заговорщицки спросила Елена.

Даша фыркнула:

— Ну вот еще!

Но по ее радостному и смущенному лицу все сразу же стало понятно.

Закончили прорисовку контура к вечеру. Из Преображенского Храма, где расписывали алтарь, вернулся Николай Петрович, который уходил туда с инспекцией. Он взглянул на работу, сделал замечания и сказал:

— Заканчиваем! Для нас готовы провести экскурсию по Храму. Пойдем наверх, посмотрим старые фрески — оригиналы 18–19 века. А после Володя обещал на колокольню нас сводить. Моем кисти, убираем краски. Сбор через десять минут.

Встретились у бокового входа в левый придел. Центральный вход в Храм был закрыт: внутри шли строительные работы по расчистке здания. Были сломаны и вынесены все перегородки, оставшиеся с советских времен, убрана мебель от старого кинотеатра, разобрана библиотека. Храм предстал в своем первозданном виде — огромное пространство с высоченным куполом и колокольней — самым высоким зданием города.

Перед входом художников встречали Владимир и отец Алексей. Диакон переоделся в светскую одежду и выглядел молодцеватым щеголем. Звонарь улыбался, шутил с девушками, на Елену старался не смотреть. Та даже в юбке и в кофте с чужого плеча бросалась в глаза строптивым видом и осанкой, ходила быстро, расправив плечи и гордо неся свою прелестную голову.

По деревянному помосту, по которому рабочие вывозили на тележках старый кирпич, вошли в здание. Расположились по центру храма на уже выровненной площадке разобранного до фундамента пола.

Отец Алексий начал свой рассказ:

— Вскоре после пуска Камско-Воткинского завода в 1759 году управитель Алексей Москвин направил епископу Казанскому Гавриилу прошение о благословлении на постройку в Воткинском заводе деревянной церкви во имя прославленного чудотворца святителя Димитрия Ростовского, чью оригинальную икону вы реставрируете для нас. Во время Пугачевского бунта церковь была сожжена, но через три года отстроена вновь. Один из ее приделов освящен во имя Благовещения Пресвятой Богородицы. В 19 веке на месте обветшавшей церкви воздвигнут каменный храм. Его стены расписали, что было редкостью для Вятской епархии. А в конце века росписи подновлены известным сарапульским живописцем Африканом Павловичем Беркутовым. В начале двадцатого века их уничтожили. Сохранились лишь небольшие фрагменты.

Володя обходил Храм по периметру и каждый раз будто бы случайно останавливался позади Елены. Его как магнитом тянуло к этой девушке. Он чувствовал тонкий запах ее духов, которыми в их среде не пользовались, только миром или сандалом.

Отец Алексий подвел группу к иконам:

— Когда убрали старую краску, обнаружили под ней старинные фрески. Не все из них сохранились. Большинство было счищено во время перестройки храма под клуб. Но некоторые, самые ценные, дальновидные строители сохранили — замазали свежей краской. Эту краску удалось снять. И вот теперь на нас в южном приделе смотрит фреска «Рождество Пресвятой Богородицы». В теплом храме на южной стене — «Введение во храм Богородицы», пророк Моисей, на северной стороне — «Успение», «Моление о Чаше», «Преображение Господне», в центре под куполом — «Господь Вседержитель».

— Много работы по росписи предстоит, — продолжал отец Алексий. — Не один год уйдет на то, чтобы расписать храм заново, сохранив старые элементы и идею. Вы и сами знаете, какой огромный объем работы нас ждет. И сколько денег нужно, чтобы восстановить храм. А у нас тут прихожан — кот наплакал. Ходят на службу пять-семь бабулек, да в праздники — человек сорок, ну пятьдесят бывает. В девятнадцатом веке все были христиане: и удмурты, и русские. Храм был полон. Со всех соседних деревень на воскресную службу люди ехали. Один только хор был тридцать человек. Не то, что сейчас — несколько женщин-певчих.

Затем отец Алексий повел гостей вглубь:

— У храма удивительная акустика. Вот послушайте. Пусть Володя встанет в то место, где должен быть алтарь. А мы отойдем ко входу. Ты, Володя, скажи что-нибудь, только негромко.

Владимир смотрел вслед удаляющейся вместе с другими Елене. Та шла, словно танцевала.

«Красивая!» — шепотом произнес Владимир. Девушка обернулась и посмотрела на него: «Я?»

Все дружно засмеялись, а отец Алексий ответил: «Вот об этом я и говорил. Акустика здесь удивительная!» — и тоже улыбнулся.

Вернулся к алтарю и неожиданно зычным голосом запел молитву Богородице. Звук забился в стены храма, полетел под купол и рассыпался на многоголосый хор, отозвавшись во всех уголках здания.

Володя быстрым шагом прошел к колокольне и по внутренней лестнице стал подниматься наверх. Уже с балкона посмотрел на всех и неожиданно позвал, глядя на Елену:

— Пойдете со мной на колокольню? Не боитесь?

— Я вообще ничего не боюсь, — отозвалась та, шагая к лестнице. И, не удержавшись, съязвила:

— Ну разве что глупости.

Вслед за Еленой потянулись и остальные.

По лестнице-улитке забрались наверх, вышли на широкую площадку, огороженную перилами. С площадки открывался вид на металлического Ленина. Его лысая голова была засижена голубями. Внизу расстилались город и пруд. Вечерело. Алая полоска тянулась вдоль горизонта. Дневная жара спала. Мягкий ветер трепал юбки девушек. С другой стороны площадки было видно золото купола Храма. Крест блестел, отражая последние солнечные лучи. Чугунные многотонные колокола казались на золотом фоне неба огромными перевернутыми чашами.

Звонарь легко взбежал на узкую площадку, которая находилась еще выше. Встал между колоколами. Потянул к себе плетение веревки, удерживающее металлические тяжеленные языки праздничного, воскресного, полиелейного и будничного колоколов. Про себя быстро прочитал молитву, перекрестился. Подняв глаза, посмотрел вдаль, за горизонт, прислушивался, словно ожидая чего-то. И медленно потянул одну из веревок.

Раздался глухой звон.

«Бом», — произнес колокол.

«Бом», — спустя какое-то время напомнил снова.

«Бом», — твердо настаивал на своем.

«Бом», — неотвратимо подводил к главному.

Звон пробирал до костей, катился, как волна во время прибоя, нарастал, достигал апогея — и все тело начинало вибрировать, дрожь спускалась в ноги и дальше, дальше: в камень, в землю.

«Бом» — ударило в последний раз и радостно затрезвонило «Бом-бом-тили-бом, бом-бом-бом, тили-тили-тили-бом».

А потом покатились перезвоны и переборы: тра-та-та, тра-та-та, та-та-тили-бом, тили-тили-тили-тили. Колокола словно плясали, закидывая юбки, открывая свое исподнее до самого донышка.

Володя играл веревками, легонько натягивал их одними пальцами. А сам смотрел куда-то внутрь себя. Лицо звонаря, обычно насмешливое, сделалось сейчас серьезным. Щеки его опали, осунулись, глаза широко открылись, мышцы гуляли под тканью футболки. А руки плясали в диковинном танце. Звук осязаемо кружился вокруг звонаря, укрощенный, но свободный, заливал пространство вокруг, оплетал слушающих и будто бы крестил весь город, неся радостную весть: «Господь с на-ми!»

Елена снизу смотрела на Владимира во все глаза. Он представал перед ней сейчас не человеком, нет, почти ангелом, говорящим на каком-то неведомом ей языке о том, чего она понять не могла, как ни старалась. С кем он говорил там, на самом верху колокольни? С ветром, с собой, с Богом? Кто слышал его? Кто ему отвечал?

«Др-р-р-бом», — последний раз ударил великий колокол. Звук постепенно затих, растворяясь в вечернем небе. И сразу же солнце, мигнув последним лучом, тонкой дугой ушло за темный горизонт. Еще горела полоска света, но день ушел.

Володя очнулся. Взглянул вниз, отер пот.

— Ну что, кто хочет попробовать? Разрешаю! — громко произнес он.

Девчонки наперегонки, придерживая юбки, полезли вверх по лестнице. Елена тоже не удержалась и вслед за ними стала карабкаться по ступеням. Все по очереди пробовали играть. Наконец самой последней на маленькую подставку прямо под колоколами забралась журналистка.

Владимир вызвался ей помогать: встал за спиной и, полуобняв, повел звон. За ним в это время пристально наблюдала Даша. Звериным чутьем она чувствовала связь, невидимо протянувшуюся между звонарем и этой приезжей высокомерной женщиной. Внутри появилось противное чувство, горький комочек, обжегший сердце. Девушка постаралась прогнать его. Перекрестилась. Прислушалась к себе. Кажется, помогло.

Наконец, все спустились вниз, вышли на обзорную площадку, сфотографировались на фоне раскинувшегося города. Следующей была экскурсия в дом-музей Чайковского.

Нарядной толпой высыпали на улицу, прошли по крутому спуску вниз к воде мимо стареньких деревянных домов с резными куполами и ставнями. Перед Благовещенским храмом повернули налево и долго шли по плотине вдоль огромного пруда.

На ходу обсуждали новости, расспрашивали Володю о житье-бытье — не виделись с ним давно, с прошлого года. Володя рассказывал о работе, поездках на конкурсы, командировках по России в удаленные точки страны: Байкал, Якутию, Суздаль, Калининград. Матушка Марина спросила, часто ли ходит на службу. Звонарь говорил:

— Конечно, матушка, хожу. Куда мне без этого. Меня же страсти постоянно в грех толкают: как выпью, на приключения тянет — то подерусь, то вообще потеряюсь на несколько дней. Не пил бы — нимбом обзавелся! Эх, мне бы жену хорошую! — парень скользнул взглядом по Елене, которая шла рядом с матушкой и молча слушала веселую болтовню художников, потом обернулся и посмотрел на девчушек из артели, те прыснули: — Я бы золотым стал!

— Ох и трепач ты, Володя, — остановившись, легонько стукнула по лбу великана матушка и заглянула в его василькового цвета глаза.

На самом деле кем-кем, а трепачом Владимир Соколов не был, в этом матушка ошибалась. Балагуром — да. Но слово свое держал, лишнего не болтал. Про таких говорят: рубаха-парень. Отец Владимира, человек работящий, но пьющий, от всего своего доброго сердца закатывал дома вечеринки, длящиеся по два-три дня, после чего звонил на работу, брал отгулы задним числом, отлеживался и опять шел чинить электропроводку. Так и сгорел от «огненной воды», когда Володька еще молоко сосал. От отца достался Володе рыжий чуб и широкая, как Кама, душа.

При жизни отца мать ни капли в рот не брала. А когда батя умер, напилась впервые на похоронах. Потом стала «поддавать». Пила по вечерам после работы. Вначале по пятьдесят, потом по сто грамм. «От усталости», — успокаивала себя женщина. Работа у повара тяжелая — целый день на ногах у горячей плиты, ворочаешь тяжелые противни с едой да огромные неподъемные кастрюли. Мать приходила в садик, хватала Вову за ручку и тащила в алкогольный отдел — водку купить. Еду можно было не брать в магазине — несла с работы что повкуснее, горячее еще. Приводила в дом мужиков, ее не останавливало то, что в соседней комнатушке играл на полу сын. Материны друзья, потешив себя и женщину, вываливались на кухню, выкуривали в форточку сигарету, кидали мальчишке карамель, случайно залежавшуюся в кармане штанов.

Когда Вова подрос и пошел в школу, мать по вечерам, выпив, стала требовать дневник и, увидев двойку, выписанную красной пастой, хваталась за ремень. Такое «воспитание» напрочь отбило бы у мальчика охоту учиться, если бы не учительница по литературе. Его классу несказанно повезло с «литераторшей». Влюбленная в свой предмет, она оказалась учителем с большой буквы. Как она читала Пушкина, Есенина, Маяковского! Какие картины, пейзажи, отношения, истории выстраивались перед слушателями! Перед глазами школьников вереницей проходили женщины — музы поэтов: прекрасные дамы из дон-жуанского списка Александра Сергеевича, решительная Лиля Брик, экзотичная Айседора Дункан — все они казались волшебными феями, умеющими разбудить талант в своих мужчинах. Однажды на уроке Володе подумалось: ведь и он может быть талантлив, просто не нашлась еще такая женщина, которая заметит его талант.

Дружить с Володей было просто — весь как на ладони, без задней мысли. Детство не вышло из него, плескалось через край отчаянным любопытством к миру, к любому человеку, к чему-то новому. Такие души бывают и у святых людей, но святым Володя не был: страсти легко проникали в его помыслы.

Пока шли, матушка посматривала на Владимира и думала: «Богатырь, но не Илья, и даже не Алеша. Иван-дурак. Любить, нельзя казнить. Любить нельзя, казнить. Эх, что же из тебя получится, Володенька? Ну дай Бог! Он все сложит, все рассудит, как надо. Наше дело — молиться».

Дорога до Ижевска сворачивала налево. Прямо, в огромных липах, почти на кромке воды раскинулась уютная усадьба, называемая ныне музеем-усадьбой Петра Ильича Чайковского, хотя изначально выделен был господский дом отцу композитора, главе города и завода — Илье Петровичу. Сам композитор прожил здесь недолго — свои восемь детских лет.

Постройки усадьбы занимали значительную площадь. Амбары, погреб, летняя кухня, жилой дом для прислуги расположились во дворе старинного двухэтажного дома с пристроями. Рядом располагались дома поменьше — жилье заместителей, инженеров.

В парке усадьбы то тут, то там встречались беседки: детский домик, чайная, зимняя с бильярдом, и … оранжерея — большой дом из стекла, который зимой согревался печным отоплением.

«Удивительно уютно», — думал каждый посетитель усадьбы. Чувствовалось, что здесь жила большая и счастливая семья, резвились дети — все напоминало о них: и садовые домики в детский рост, и качели в парке.

Экскурсанты зашли внутрь усадьбы. К ним, приветливо улыбаясь, выпорхнула милая худенькая женщина. Поприветствовав, она провела их во флигель дома управляющего и начала рассказ:

«Мы с вами находимся в музее, который назван в честь великого русского композитора, с чьей музыкой вы наверняка знакомы с детства, Петра Ильича Чайковского. Этот дом, вернее усадьба, была отдана во временное пользование семье Чайковских в то время, когда отец композитора — горный инженер Илья Петрович Чайковский — получил назначение на должность Горного начальника Камско-Воткинского железоделательного завода, находившегося в Сарапульском уезде Вятской губернии. Вместе с ним в Воткинск прибыла молодая жена — Александра Чайковская, урожденная Ассиер. Семья поселилась в доме на улице Господской, все здания на которой изначально возводились для инженеров и руководителей градообразующего предприятия. Здание № 1, в котором жили Чайковские, было построено в 1806 году специально для начальника Камских заводов Андрея Дерябина. За тридцать лет существования особняк заметно обветшал, поэтому Илья Петрович долгое время занимался его реконструкцией, постепенно обновляя внутренние помещения. В этом доме также останавливался наследник, Великий князь Александр Николаевич, во время своего путешествия-инспекции по России. Илья Петрович встречал его в городе и показывал завод.

В Воткинске Чайковские провели восемь лет. Здесь родился Петр Ильич Чайковский, знаменитый композитор».

Экскурсия перетекала из комнаты в комнату. Вот приемная, где Илья Петрович принимал посетителей в нерабочее время. Вот зал, в котором разместился старинный немецкий рояль, привезенный из Санкт-Петербурга, и оркестрина — на ней играли небольшие танцевальные произведения. В этой зале проходили балы, праздники. Старинная роспись пола под паркет до сих пор сохранилась и призывно приглашала покружиться в ритме вальса. Из этой комнаты можно было попасть в личный зеленый кабинет Ильи Петровича и в голубую гостиную Александры Андреевны, которую украшал обитый шелком диванчик с полукруглым столиком, секретер, комод, зеркало. Далее — спальня, детская, под лестницей — девичья. Там проживали тетушки. Столовая с большим круглым столом посередине и, конечно, мансарда. Здесь, под крышей дома, располагалась большая детская с видом на пруд и напротив нее, с окнами во двор, учебный класс.

Дом как будто и не изменился за почти двести лет.

Завели старинный патефон, и зазвучала музыка: «Вальс цветов» из «Щелкунчика». Заплескалась арфа, мелодия задрожала, как брызги водопада, посыпалась перекатами и колокольчиками, протяжно запела труба, вступила флейта и закружила, унося ввысь. Следом вступил весь оркестр, скрипки пустились в пляс.

«Как хорошо», — думал Володя. Подхватил Дашу за талию и закружил в вальсе, как умел. Смеялись. Озорно радовались беспечному дню, настроению, лету. Елена вместе со всеми смотрела на кружащуюся пару и впервые со своего приезда подумала: «И впрямь дедушка оказался прав. Здорово, что я сюда приехала. Как-то все здесь… без фальши, без пафоса. Вот поэтому тут придумывалась легкая, волшебная музыка. Здесь есть правда… правда ощущений, мыслей, эмоций. Люди такие … настоящие, что ли. Даже этот дикарь кажется вполне симпатичным юношей».

Вечером после экскурсии по усадьбе Чайковского иконописцы, отслужив короткую вечернюю службу, разбрелись по своим делам: кто пошел готовиться к раннему сну, кто — перекусить, а кто — прогуляться.

Володя, собрав вокруг себя нескольких девушек, в том числе застенчивую Дашу, повел показывать им свой родной город. Елена, устав с дороги, с балагуром-богатырем на прогулку не пошла — засела обрабатывать собранный за день материал.

Компания молодых людей шла по набережной. С радостной улыбкой Володя махал встречным знакомым, окликал прохожих — семейные пары, пожилых, молодых. Ему нравилось внимание. На них поглядывали, подходили, смотрели на девушек, улыбались. По набережной за полчаса дошли до другой части Воткинска, поднялись на холм, откуда особенно красиво смотрелся город и оранжевый закат в перьях белесых облаков. Ниже расстилался пляж. Народ почти ушел, только влюбленные парочки сидели в обнимку на песке, наблюдая за медленно опускающимся солнцем, да запоздалые отдыхающие складывали вещи, окриками выгоняя детей из воды. Правее на холме разместился лагерь туристов. Среди мужчин у костра выделялся плащом-накидкой до земли мужчина. Володя углядел в нем своего давнишнего знакомого — инструктора-походника Романа Аникеева — знаменитого в городе рассказчика. Звонарь потянул девчонок к костру, к туристам: посидеть у огонька, послушать байки.

— Ромка, привет, рад тебя видеть! Здравствуйте! — обратился он к остальным.

— И вам не хворать, — ответил за всех инструктор. — Присаживайтесь к огню, — пригласил он, указывая на свободное бревно, которые использовали вместо скамейки, — не стесняйтесь.

Туристы были по парам: трое довольно молодых мужчин и три женщины сидели у костра. В ногах у них лежала большая усталая собака, похожая на хаски.

— Ну что, Рома, погонял своих туристов по Удмуртии? У тебя даже собака вон еле дышит.

Роман удовлетворенно кивнул:

— Да, повидали мы! Сто километров прошагали за четыре дня! Где только не бывали — у Тол Бабая[14] в гостях, в деревне Старые Быги на фестивале, в Шаркане в музее. Сходили к священному дереву. Искупались в гремучем ключе, набрали живой и мертвой воды.

— У вас тут прямо маленькая Швейцария, — сказала молодая женщина-туристка в ветровке, прижимаясь головой к плечу мужчины. — Столько всего увидели! Такой красивый край! Много родников и … комаров.

— С этим не поспоришь, — засмеялись местные.

Даша неожиданно осмелела.

— Расскажите, что вы видели, — попросила она, и сквозь прыгающее освещение, исходящее от костра, было видно, как она покраснела.

— Коль, расскажи девочкам про приключения, какие с нами произошли, когда к иконе добирались, — попросила плотненькая женщина.

Коля, так звали туриста в очках с маленькими круглыми глазками, смахивающего на мопса, подвинулся поближе к костру, пошевелил дрова длинной веткой. Сноп искр взметнулся в небо. Николай сел на место и начал свой рассказ:

— В одном месте мы вышли к реке Вотке. У реки широкое русло. Можно передвигаться на лодках. Спасибо Роману, нас там ждали плоты-катамараны. Их уже собрали к нашему приезду: два надутых баллона, скрепленных друг с другом веревками и жердями. Загрузили туда наши рюкзаки, посадили Рекса, — толстячок кивнул на собаку, — и пошли вниз по течению обратно к деревне Шаркан, где хранится икона «Скоропослушница» 19 века.

Так вот, идем мы на плотах. Вдруг странный звук, как удар по воде. Или квакание, но не лягушкино, и не жабье. А такое, что прямо мороз по коже. Роман говорит: «Тихо, не гребите веслами, иначе он утащить может». Мы его спрашиваем: «Кто?» Он серьезное так отвечает: «Вумурт[15], водяной человек». Мы притихли. Смотрим, инструктор по сторонам озирается — ищет, где пристать. Ну мы тут маленько испугались. Молча прибились к берегу. Выгрузились. Роман говорит: «Здесь ночевать будем. Дальше не пойдем. Опасно». Мужчины пошли в лес, чтобы притащить старое сухое дерево для костра. Всю дорогу, пока шли, наш инструктор рассказывал про удмуртских леших «нюлэсмуртов». Мол, леший, великий дед, хозяин зверей, защищает от Вумурта. Они, дескать, между собой не дружат. Ну я и иду, лешего высматриваю. Вдруг вижу — стоит. Громадный, как дерево, а вокруг него мех, и он движется, шевелится. Я с перепугу в него топор бросил со всей дури. И ну бежать. Слышу — он за мной — шумит, пыхтит. Никогда мне так страшно не было. Я как закричу. Мужики меня увидели, развернулись и обратно. А леший за нами топит. Женщины на берегу оставались…

— Дальше я расскажу, — перебила третья женщина в спортивном костюме. Даже в темноте было видно, как она улыбается.

— Мы видим, мужики из леса бегут со всех ног. Сзади с визгом летит Роман. Рекс лает и пытается остановить бегущих, хватает за ноги. А они бегут прямо на нас, топоры наперевес. Мы закричали, бросились на плот. Мужики мимо нас — и в реку — прямо в одежде. Топоры над водой держат. А над ними рой пчел вьется. Леший в лесу оказался пчелиным роем на дереве, в который Коля топор с перепугу метнул. Пришлось мужикам почти час в воде сидеть, пока пчелы не успокоились. Мы уже и сухие ветки нашли, и костер развели, и ужин приготовили. Нас и Рекса пчелы не трогали.

— А квакал-то кто? — спросил Володя, зная ответ.

— Сом, — ответил Роман, улыбаясь про себя.

Туристы и девушки смеялись на весь пруд, вспоминая приключение.

Совсем стемнело.

— Спасибо вам за гостеприимство, пошли мы. Романыч, проводи нас, — попросил Владимир.

— Конечно, друг. Как я тебя одного в ночь с таким малинником отправлю? — ухмыльнулся инструктор.

Матушка Марина и Наталья Петровна смотрели на вечерний город, на холм, куда ушли на прогулку девчонки со звонарем.

— Поздно уже, а завтра рано вставать, — негромко сказала бабушка-иконописец, вглядываясь вдаль близорукими глазами цвета выбеленного василька. Она была не старая, но седые некрашеные волосы, натруженные руки, которыми она поправляла платок на голове, говорили о том, что жизнь у женщины была нелегкой. Однако несмотря на очевидные тяготы, на раннюю и ужасную смерть своей любимой племянницы, ее лицо светилось внутренней радостью, морщинки весело разбегались от глаз вверх, а кончики губ всегда удерживали легкую улыбку. Смотреть на нее было приятно, и тепло разливалось в груди любого, кто попадал под ласковый взгляд Натальи Петровны.

— Пусть погуляют, пока молодые и есть желание, — ответила матушка Марина. Она, прячась от вечерней прохлады, куталась в черный мужской жилет. У нее за плечами тоже была непростая жизнь, трое детей — те, которые выжили. Матушке довелось пережить смерть младенцев и еще более трагичную гибель взрослого сына, который покинул мир в свои яркие двадцать семь лет, попав под колеса автомобиля. Она ужасно скучала по нему, держала фотографию у сердца, носила его одежду, вот этот черный жилет. Бог спас женщину от депрессии и безумной тоски. И она на словах и делом молилась без конца за своего дорогого мальчика, не успевшего перед смертью покаяться, за своих малышек, проживших лишь несколько часов. Молилась тем, что умела делать лучше всего — рисовать. Молилась иконами, которые выходили из-под кончика ее кисти полными тихого смирения и принятия. Любой, кто видел эти иконы, сердцем чувствовал, что написанные образы — живые. Богоматерь смотрела на младенца, прижимая его к груди, понимая, что он погибнет от рук людей, за которых просит. Она родила его на смерть. Что она чувствовала, когда прижимала к себе Сына? Хотела ли оградить, укрыть? Или просто ждала, соглашаясь с Его решением спасти души палачей и всех людей, показав им Свое Воскрешение?

Наталья Петровна вздохнула:

— Мы же иконописцы. На нас люди смотрят. Что они подумают? Приехали Храм расписывать, а сами гуляют до поздней ночи! И ведь не объяснишь, что мы тоже люди.

В кустах затрещал переливами соловей. Солнце накинуло красную кисею на гладь пруда и стало опускаться в воду. Исчезло. Матушка всматривалась в темноту. Вдруг она увидела цепочку движущихся огоньков, бисером рассыпанных в ночи. «Возвращаются». Действительно, экскурсанты спускались вниз, освещая путь перед собой телефонами.

Пока шли, девушки пристали к Роману с просьбой рассказать еще какую-нибудь историю.

Роман недолго помолчал, а потом начал рассказ «страшным» голосом — таким рассказывают страшилки перед отбоем в детских лагерях.

— Ну, слушайте. Однажды, в далекие времена, шла по дороге домой двенадцатилетняя девчушка, крестьянка Марфа. Шла по дороге в село Старый Мултан. Не дойдя до окраины деревни, увидела она человеческое тело, лежавшее поперек тропы. Подумала, что пьяный. А на следующий день пошла той же дорогой обратно, и опять наткнулась на тело… без головы.

Девушки заохали. Одна девчушка всхлипнула и ускорила шаг, чтобы не слушать. Но рассказчика было уже не остановить.

— Убитый оказался русским крестьянином. Из его тела добыли внутренности и кровь, якобы для общей жертвы. Семь удмуртов арестовали и отправили на каторгу. Так что опасайтесь — у нас страшные места.

Роман тихонько зарычал. Девчонки завизжали и бросились бегом к особняку Преображенской церкви, который был уже в двух минутах ходьбы. Только Даша стойко держалась и бесстрашно шла рядом с внушительной фигурой звонаря.

— Дурак ты, Романыч. Вот из-за таких рассказов к удмуртам опасливое отношение. И девчонок напугал. Теперь спать не будут. Даш, скажи им: обычное это было убийство, бытовое. Русские крестьяне из соседней деревни свалили убийство на удмуртов, заметая следы. Ведь правда, Ром?

— Да кто же его знает, что там было на самом деле. Недавно велись археологические раскопки и на жертвеннике нашли черепа людей. Восемнадцатый век, говорят. Не страшно? — ответил парень, внимательно рассматривая девушку.

Даша задумалась, как будто прислушалась к какому-то голосу внутри себя, и быстро ответила, скосив глаза на Володю:

— Рядом с вами — нет!

Покраснела она в этот раз или нет — в темноте было не видно.

Владимир с Романом проводили Дашу до особняка. Роман было потянулся поцеловать Дашу в щеку на прощание, но Володя шикнул на друга и махнул Даше в сторону особняка: «Иди спать!». Окошки учебного класса горели желтым электрическим светом, освещая проход к зданию.

— Не тронь, она еще мала, — сказал Володя, протягивая другу руку на прощание.

— Или тебе самому приглянулась? — спросил инструктор с улыбкой в голосе.

— Не, девчонка с особенностями, болеет чем-то. Не приставай к ней.

Парни попрощались. Владимир зашагал в сторону полоски света, падающего из окон учебного класса.

Строгий голос Николая Петровича окликнул из соседнего здания: «Быстро спать! Завтра вставать ни свет ни заря!».

— Иду, — проворчал звонарь и пошел в свою каморку.

В учебных классах погасили свет — женщины улеглись. Глубокая ночь накрыла город и холм, на котором стояла церковь.

Глава 3. Приезд наследника

Коровьев потерял память четыре месяца назад. Он не знал, откуда он, кем работал, как оказался в городке. Будь он местным, его бы уже заметили, привели домой: городок маленький, всего тысяч на сто жителей. Но никто к нему на улице не подходил, не заговаривал.

Коровьев отчетливо помнил все, что случилось с ним сразу после потери памяти. Первое его яркое воспоминание — он сидит на лавочке в парке. Стоит золотая осень, тепло. Пара голубей клюют у его ног брошенные кем-то семечки. Коровьев потянулся. Осмотрел одежду. На нем было ношеное, но комфортное легкое пальто, в карманах — пусто. В голове — оглушающая тишина. Липкий страх охватил мужчину, когда он понял, что ничего не помнит. Ладони его моментально стали мокрыми, задергался глаз.

«Надо бы провериться у врача, не в первый раз, — подумал Коровьев и ухватился за эту спасительную мысль. — Значит, что-то помню, сейчас пройдет морок, и память вернется».

Он помотал головой, надавил ладонями на глаза — не помогло. Огляделся по сторонам — на соседней лавочке, закинув рюкзак под голову и сладко причмокивая во сне, спал какой-то здоровяк. Коровьев сидел, рассматривая пустые дорожки парка, голубей, изредка поглядывал на соседа. Ждал.

Сосед проснулся. Спустил ноги с лавочки и потянулся. Он оказался молодым человеком и, к удивлению Коровьева, трезвым. Парень похлопал себя по карманам, проверяя, все ли на месте. Провел пятерней по рыжим волосам и приветливо улыбнулся:

— Что, ушел твой товарищ?

— Товарищ? — осторожно переспросил Коровьев.

— Ну да. Вы же вместе пришли. Точнее, он приволок тебя, ты прям в зюзю был. Смотри-ка, быстро в себя пришел!

— Я был …пьян? — с удивлением переспросил Коровьев. Он не ощущал алкоголя. Не чувствовал и похмелья.

— Ну да. Или под наркотой. Ты наркоша, что ли? Хотя, нет… не похож. Выглядишь как интеллигент.

— Ничего не помню, — виновато улыбнулся Коровьев, взъерошив и без того растрепанные волосы.

— Как это? — от удивления сосед перестал сворачивать брезентовую куртку, на которой спал, и уставился на Коровьева.

— Ты, в смысле… память потерял? Я о таком только по телику слышал. Вообще ничего не помнишь? Как зовут-то тебя? — закидал удивительного типа вопросами Володя.

— Коровьев, — автоматически ответил интеллигент и обрадовался: — Кое-что помню! Значит так. Я живу по адресу…

Наступила долгая, мучительная пауза.

— Мое имя… Не помню я свое имя, — обреченно выговорил Коровьев.

— Вот это да! — почему-то обрадовался здоровяк. — Может, документы какие-то есть? По карманам пошарь.

Коровьев снял пальто и тщательно исследовал каждый карман. Затем старательно прощупал карманы брюк. Вынул мятые сто рублей. Больше ничего не нашлось.

— Что делать теперь будешь?

— Не знаю. В полицию, наверное, надо идти?

— Точно. В полицию. Заявление писать. Мол так-то и так-то, нашелся такой-то, где живу — не знаю. Помогите найти дом. Только… погонят они тебя, раз ты без документов. Или в психушку сдадут. Там таких, без памяти, знаешь сколько?

Володя задумчиво смотрел на незнакомца. С виду мужик нормальный. Не больной. Кто же его привел? Ведь тот, другой, точно был его приятелем! Аккуратно его поддерживал, не давал упасть. Усадил, сам рядом примостился и что-то делал…

— Так твой товарищ же все документы у тебя забрал! — вспомнил вдруг Владимир. — Точно! Он в карман к тебе залез, достал, сказал, что за билетом пойдет. Смотри-ка, я не меньше часа спал, а он так и не вернулся. Странно.

— Странно, — эхом откликнулся Коровьев. И грустно повторил: — Я его не помню. Что же мне делать-то?

Володе пришла в голову мысль:

— Знаешь, что, — бодро предложил он, — хочешь, пошли со мной. Мне как раз сменщик требуется. Сторож я. Можешь, пока память не вернется, пожить со мной, будем по очереди работать, две ночи в сторожке нам обеспечены. А на третью придется где-то ночлег искать. Для тебя это всяко лучше, чем в психушке таблетки жрать. И для меня хорошо. Меня, кстати, Володей зовут.

— Извините, Владимир, что доставляю Вам неудобства, — растерянно ответил Коровьев. — Я пока не стану давать ответ на Ваше заманчивое предложение. С Вашего разрешения, я бы записал Ваш рабочий адрес. Но до вечера я предпочел бы погулять. Возможно, у меня временное помутнение, и я все вспомню. Думаю, что и во врачебной помощи мне не откажут.

— Ну-ну, — протянул Володя, с удивлением выслушав витиеватую речь нового знакомого, — записывай адрес… Коровьев.

Он полез в рюкзак, достал оттуда тетрадь, ручку и небольшую растрепанную книжку. Протянул все новому знакомому. Коровьев, положив книгу на колени, записал адрес. Ручку и книгу вернул.

На этом они разошлись. Коровьев пошел бродить, надеясь вспомнить знакомые места. А Владимир отправился на работу.

В рабочей сторожке пахло душистым чаем с травами и ягодами боярышника, которые хозяин собирал с кустарника, росшего прямо тут же у забора.

Ближе к вечеру в дверь постучались. Володя откинул крючок. На пороге стоял Коровьев. Вид его был жалок: голова втянута в плечи, взгляд, как у побитой собаки. Пальто на нем больше не было, зато на голове красовалась чистая марлевая повязка. Володя молча посторонился, впуская нежданного гостя внутрь. Коровьев упал на стул рядом с самодельным, выструганным из досок столом. Тут же вскочил и спросил, обратившись к Володе:

— Вы не возражаете?

Володя не возражал. Он поставил чайник на огонь. Когда чай был разлит по граненым стаканам, более привычным к напиткам покрепче, согревшийся Коровьев начал свой рассказ.

— После нашей встречи я два часа накручивал километры по набережной, улицам, зашел в торговый центр, на почту — ничто не помогало, ничего не вспомнил. Решил обратиться к доктору.

В поликлинике Коровьева принять без документов отказались и направили в травмпункт. Травмпунктом оказалось старое полуразрушенное здание, чья крыша держалась на честном слове. Перед дверью сидели люди. Кто-то баюкал руку, висящую на перевязи, кто-то потуже увязывал шину, чтобы кровь не текла, у одного была неестественно вывернута стопа, у другого на голове набухла шишка размером с куриное яйцо. Было и несколько женщин. Стонал старичок, сломавший копчик и лежащий бочком на лавочке. Все ждали, когда их вызовет врач. Коровьев оказался в очереди тринадцатым. Это означало несколько часов бесполезного сидения. Он решил, что будет лучше продолжить поиски чего-то, что может натолкнуть на возвращение памяти, чем стоять в скорбной очереди, и пошел бродить по улицам, расположенным подальше от центра.

— Я вышел к каким-то гаражам. А там со мной приключилась оказия. Как в плохих фильмах — какие-то подростки окружили меня и попросили закурить. Ну, я ответил по возможности интеллигентно. Получил удар по голове. Очнулся — без пальто. Видимо, думали, что у меня есть деньги.

— Везет тебе, однако, — усмехнулся Володя. — За один день два раза сознание потерял!

— Я тоже об этом подумал, когда очнулся. Даже обрадовался. Когда-то читал, что для того, чтобы память вернулась, люди специально себя по голове бьют. Нет… не помогло. Зато, когда я вернулся к травмпункту, мне уже не пришлось объяснять врачу, как я потерял память. Мне наложили повязку и велели соблюдать покой. Даже в полицию сообщили о нападении. Хорошо, что тот адрес, что вы мне дали, я записал.

— Ну что же, — Володя похлопал нового товарища по плечу, — что ни делается, все к лучшему. И давай на «ты», а то я себя, как в библиотеке, ощущаю. Будем держаться друг друга, глядишь, все про себя вспомнишь. Заодно и мне тут поможешь.

За разговором допили чай. Володя встал, перегородив собой почти всю сторожку, достал из маленького шумного холодильника нарезку колбасы и бутылку водки.

— Будешь?

Коровьев отказался.

— А я выпью.

Володя привычно плеснул точную дозу в стакан. Выпил залпом. Налил еще, но пить пока не стал и, разомлев, снова начал разговор:

— А семья-то у тебя есть? Не помнишь… Семья должна быть у мужика. Вот у меня — никого, и сам себе не нужен.

Коровьев внимательно посмотрел на Владимира:

— Зря вы так. Вы, Владимир, добрый, отзывчивый человек. Надломленный только. Видимо, что-то случилось с вами.

— Случилось… Потом как-нибудь расскажу. Не готов.

Коровьев пил горячий чай. От тепла, запаха трав и усталости у него слипались глаза. Владимир что-то говорил, рассказывал. Но Коровьев его уже не слышал: он спал, облокотившись на стол. Не услышал, как дважды хлопнула дверь, когда товарищ вышел из сторожки и вернулся, впустив в комнатку свежий воздух. Не услышал, как Володя уселся на скрипнувший под ним продавленный топчан и открыл книжку, лежащую на столе.

«Наследник и его свита прибыли ранним утром. Одиннадцать колясок вкатились в Воткинск по спешно отремонтированной дороге в сопровождении отряда казаков. Вереница экипажей прогромыхала по центральной улице и остановилась возле большого казенного дома на Кривоножной.

Из первой коляски выпрыгнул Илья Петрович Чайковский, встретивший цесаревича на разъезде, и бегом поспешил к экипажу августейшей особы, который катился вторым, запряженный шестью бодрыми статными жеребцами. За экипажем наследника следовали коляски генерал-адъютанта Ливена, генерал-адъютанта Кавелина, полковника Юрьевича — ответственных за контакты и прошения, идущие от населения. Далее катились коляски действительных статских советников: Жуковского и Арсеньева — учителей наследника; затем шли экипажи его товарищей по школе, сопровождающих наследника в поездке. Замыкали кортеж «кухонная» повозка, перекладная для магазейн-вахтера и тележка для фельдъегеря. Всего надо было разместить и накормить одиннадцать человек свиты, обслуживающий персонал и пятьдесят семь лошадей. Илья Петрович весь прошлый день провел в страшной суете, заканчивая последние приготовления в доме. Василий-конюх с ног сбился, заготовляя корм и воду для царских коней. Во дворе наспех за пару недель возвели еще одну конюшню, но все равно всех лошадей в одном месте было не разместить.

Слуги спустили ступеньки у императорской коляски и раскатали ковер. Дверцы кареты распахнулись, и из экипажа вышел темноволосый молодой человек в дорожном костюме с тонкими чертами лица и щегольски подкрученными усиками, которые, очевидно, бережно растили и лелеяли. Наследник отлично выспался ночью в мягкой рессорной карете, под плавное покачивание на ухабах, и сейчас был бодр, весел и любопытен.

— К несчастью, Ваше Высочество, моя супруга в отъезде, и я не в силах обеспечить Вам должного уюта и общения, которые бы смогла устроить она… — начал было взволнованно оправдываться Илья Петрович.

Но наследник благостно улыбнулся и ответил:

— Не беспокойтесь, я давно заделался монахом! Женского общества вот уже несколько месяцев лишен… а уж столько служб и молебнов отстоял за время путешествия!

Начальник завода майор Романов помогал выйти из дорожной коляски наставнику и учителю наследника — поэту Василию Андреевичу Жуковскому. Десять лет назад он разработал многолетний план воспитания будущего царя. А сейчас пожилой поэт сопровождал своего августейшего ученика в долгой поездке по России, предпринятой с целью ознакомления будущего императора со своей империей. Жуковский был утомлен дорогой. В пути Жуковский писал императрице «Мы слишком скоро едем, имеем слишком много предметов для обозрения, и путь наш слишком определен; не будет ни свободы, ни досуга». Однако дорога давала возможность познакомиться с удивительными людьми, повидаться с друзьями-декабристами, бывшими в ссылке. Поэтому пятидесятилетний поэт без сомнения согласился на это интересное и трудное путешествие, которое длилось не один месяц и изрядно измотало и наследника, и его свиту. Они побывали в Новгороде, Твери, проехали через Углич, Рыбинск, Ярославль и Кострому, посетили Вятку и Пермь, Оренбург, добрались до Верхнего Урала. И вот, наконец, оказались в маленьком городишке Воткинске.

Визиты шли по согласованному заранее регламенту, не предусматривающему ни импровизаций, ни полноценного отдыха. Согласно инструкциям, наследнику следовало демонстрировать «приверженность православной вере» и в первую очередь посещать Храмы. Потом шли визиты в богоугодные и училищные заведения, общественные и военные учреждения. По дороге цесаревич навещал сельские церкви и крестьянские избы, что должно было возбуждать в народе восторг и любовь.

Когда наследник и свита покинули экипажи, их провели в господский дом, где прибывшие едва успели умыться и сменить дорожную одежду. Нужно было отстоять молебен в Благовещенском храме, еще недостроенном, без колокольни. Затем были намечены обед в трапезной Храма и экскурсия на завод. Вечером, конечно же, бал у Горного начальника. А назавтра — снова в путь.

Народу в церкви набралось немало. Вся местная знать встала поближе к алтарю, купцы и крестьяне — в дальних уголках храма. Всем хотелось своими глазами увидеть наследника. Кто-то мечтал просто рассмотреть будущего царя вблизи, прикоснуться к нему, кому-то нужно было передать прошение.

В церкви наследника заинтересовали богатые росписи стен. Автора росписей, казанского художника императорской академии искусств Винокурова, в городе не было. Но на службе присутствовал его помощник из местных — иконописец Андрей Смирнов, блаженный. Его подозвали к наследнику, представили. Богомаз отводил глаза, стеснялся. Показали лично им написанные иконы: строгие, бесстрастные. Господь смотрел с тех икон, словно спрашивая: «Ты со мной?»

Александр Николаевич похвалил Андрея за работу и пожаловал пятьдесят рублей. Андрей деньги принял с поклоном, а отходя, вскинул глаза и отчетливо произнес: «Метальщиков берегитесь». Александр Николаевич удивленно переспросил: «Что он сказал?».

Полицмейстер, до этого молча стоящий рядом, живо оттеснил иконописца в сторону. А Илья Петрович ответил, смущаясь:

— Парнишка талантливый, но … ума лишенный. Болтает иногда странное.

Великий князь сощурился.

— О каких метальщиках[16] идет речь?

— Не обращайте внимания, Ваше императорское Высочество, мало ли, что он болтает? Зря вы ему деньги пожаловали.

— Неужели пропьет? — предположил цесаревич.

— Нет, он не пьющий. Хуже — раздаст. Ну да ладно. Бог с ним, а нам на завод пора.

По дороге к заводу Илья Петрович доложил о состоянии вверенного ему казенного заведения, рассказал о планах. Прошлись по цехам, посмотрели на плавку железа. Наследник с живым интересом слушал о новой технологии производства стали. Новая литьевая марка была впервые сварена в России крепостным Бадаевым, самоучкой, который сумел разгадать секрет английской прочной стали. Правительство выкупило Бадаева у помещика и направило в Воткинск на завод. Велели его позвать. Пришел мужичок с лицом, будто вылепленным из теста: нос картошкой, брови кустиками. Половины зубов у мастера не было: обглодал ядовитый газ. Бадаев встал в углу, смял шапку.

— Говорят, ему присвоили офицерский чин? — негромко обратился к Чайковскому великий князь.

— Так точно-с, — по-военному ответил подполковник Чайковский, — в низшем чине шихмейстера 14-го класса.

— Господин шихмейстер, — обратился к Бадаеву цесаревич, — рад с вами познакомиться. Вы довольны условиями работы?

— Ваше императорское высочество, бесконечно доволен.

— Наш Семен Иванович — скромник, — вполголоса добавил Чайковский. — Он хоть и не получил никакого образования, но удивительный инженер, самоучка, как Кулибин.

— Благодарю вас за службу, — сказал Великий князь и милостиво позволил поцеловать свою руку.

Затем наследник захотел ознакомиться с планами по развитию завода. В здании заводского управления Илья Петрович торжественно вручил Великому князю портфель с шестью рисунками новых машин и дал коротенький отчет «о статистике завода и всех заводских операциях».

Потом была экскурсия на плотину, в школу и в госпиталь. День получился насыщенным. Сам цесаревич и его окружение устали не на шутку. А вечером еще ожидался торжественный ужин.

Жуковский, сказавшись уставшим, ужинал один в отведенном ему покое. Вместо него перед дамами блистали граф Иосиф Виельгорский и генерал-адъютант Александр Паткуль — друзья детства наследника. Граф прекрасно играл на фортепиано и развлек общество, исполнив несколько мазурок и вальсов собственного сочинения, чем привел присутствующих дам в полную ажитацию. Затем начались танцы. Не так уж много блестящих молодых людей проживало в городе. И вдруг — сразу несколько неженатых, прекрасно образованных офицеров! Всем дамам хватило кавалеров. Цесаревичу по регламенту полагалось выйти на два танца: исполнить польку с молодой девушкой и вальс с супругой кого-то из начальства принимающей стороны. На польку великий князь выбрал миловидную дочку врача города Тучемского, представленную Чайковским. Молодому графу приглянулась смешливая хохотушка Романова — однофамилица и, возможно, дальняя родственница наследника престола. Паткуль танцевал с длинноносой дочерью инженера-англичанина Сильвестера Пенна, а пожилому Арсеньеву досталась такая же почтенная, но еще бодрая, дурно пахнувшая потом, смешанным с eau de Cologne, Агнесса Ивановна, жена начальника завода. Прочие разбирали оставшихся дам, которые впервые оказались в меньшинстве. Юные барышни горделиво откидывали головки назад, отказывая в танце тому, с кем еще вчера считали за удачу покружиться в вальсе, выбирая себе партнера поинтереснее. Когда танцы закончились, кавалеры проводили дам до их мест.

Полька вышла бодрой. Молодежь резво отстукивала каблуками по паркету. Наследник и молодая прелестница вели танцующих вокруг зала. Когда танец закончился, великий князь поблагодарил партнершу, проводил до банкетки, но сам не отошел. Со своими вьющимися мягкими волосами, с тонким чуть вздернутым носом и очаровательным припухлым ртом он производил впечатление не столько будущего императора, сколько юного любимца женщин. Однако, вскоре объявили вальс и цесаревич, ответив шуткой на реплику бывшей партнерши, проследовал в другой угол зала, где его ожидала, волнуясь и потея, пожилая супруга директора завода.

После танцев мужчины вышли на балкон покурить.

Вдруг в тишине разорвался снаряд и над прудом разлетелись брызги огня, осветив весь город. На темном небе распускались диковинные цветы и отражались в глади пруда, из-за чего казалось, что они растут из самой преисподней. Как зачарованные гости смотрели салют.

Илья Петрович занял место рядом с наследником и увлеченно говорил ему в перерывах между грохотом пушек:

— Ваше императорское Высочество! Наш завод будет первым по строительству судов. От нас до Камы всего двенадцать километров. Корабль посуху можно за два дня волоком дотащить!

Цесаревич, склонив голову, благосклонно слушал и иногда кивал головой. Ему нравился Чайковский, тот со своей горячностью был похож на ребенка: с ходу придумывал идеи и сам верил в них:

— Гарантирую, что уже через пять лет мы спустим первый пароход. И назовем его в честь Вашего Высочества!

Спустя пять лет Чайковскому действительно удалось построить первое судно в этом затерянном крае, где не было ни одной судоходной реки. А затем второе, третье, четвертое… Используя метод сброса водохранилища, корабли по тихоходной речке спускали до Камы, откуда они попадали в Волгу и далее — в море. Четыреста кораблей построил воткинский завод! Почти весь Камский флот был собран на идее, которую на раз-два придумал Илья Петрович.

Вечер подходил к завершению. Уже откланялись благородные горожане с почтенными семействами. Оставалась еще молодежь и двое англичан, составившие компанию цесаревичу с его товарищами. Чайковский отправился убедиться, что покои высокопоставленного гостя подготовлены ко сну. В это время в дом прибежал десятский, незаметно прошел в приемную и знаками вызвал из общей залы, отданной под танцы, полицмейстера. Тот вышел и строго спросил:

— Что случилось?

— Беда, Алексей Игнатьевич, опять убийство! Убили старуху с младенцем. И там такое… У младенца грудь распорота, а сердца нет.

— Что значит «нет»?

— Пропало. Вырезали его, — повысил голос до трагического шепота десятский.

— Тихо, тихо. Ты, дружок, оставайся здесь до утра. Проследи, чтобы все было без происшествий. А я пройдусь.

Алексей Игнатьевич бесшумно вышел из приемной на улицу и зашагал под ярким светом иллюминации по набережной мимо казенных домов заводских управляющих. После свернул на боковую улицу, где проживали мастеровые и приписные к заводу. И сразу же погрузился в темноту. Прошел с десяток метров. Чуть не упал, поскользнувшись на куче жирного блестящего навоза. «Ах ты ж кузькина мать!», — негромко ругнулся он в полной темноте, нащупывая сапогом твердую дорогу. Затем тщательно вытер подошвы о траву.

Впереди, на краю улицы, ожидали начальство несколько фигур в форме с фонарями и группка любопытных. Выла крестьянка, заламывая руки. Ее муж, отец убитого младенца, застыл возле. К родителям прижимался парнишка лет десяти, на котором висели две чумазые белобрысые девочки. Убитый мальчик был четвертым ребенком в семье. «Лишний рот», — отметил про себя Алексей Игнатьевич.

Полицмейстер прошел в дом через холодные сени, в которых пахло скисшим молоком, самогоном, куриным пометом. Перешагнул высокую ступень, ведущую в рубленую часть, и оказался в просторной комнате: низкое окно, печка и полати слева, красный угол с иконой Николаю Угоднику справа, длинные лавки вдоль стен. На столе стояли две кружки и бутыль самогона. С другого края стола сидели двое подчиненных, писали протокол при тусклом свете огарка. Увидев начальство, они вскочили. Посреди комнаты валялась прялка и веретено с намотанной шерстью. На полу лежал неубранный труп бабки в неестественной позе с поджатой ногой. Одежда убитой была в крови, глаза уже остекленели, на горле зияла резаная рана, под телом — лужа крови. Рядом люлька с испачканными красным тряпками. Игнатьевскому посветили фонарем. Казалось, что ребенок спит. Личико его было бледным.

— Ваше благородие, позвольте доложить. Убита Марфа Петрова, мать крестьянина Игната, рабочего завода, и его сын Иван. Раны нанесены острым ножом, сердце младенца изъято. Похоже на ритуальное убийство. В руках убитой были найдены волосы: клок темных коротких волос, вероятно, мужских. Орудие убийства — предположительно нож, пока не найдено.

Алексей Игнатьевич недовольно поморщился:

— А с чего вы решили, что убийство обрядовое? Прошу не делать преждевременных выводов и не разносить слухов! Пока нет другой версии, считаем обычным. Опросите соседей, пострадавших: как жила семья, с кем ссорились, кто из родственников, друзей часто захаживал? Завтра с утра к восьми ко мне на доклад. Тела в ледник уберите.

Полицмейстер вышел, хлопнув низкой дверью, и с облегчением вдохнул свежий воздух. Решив осмотреть двор, прошел через калитку в огород — ничего. И уже собирался возвращаться, как что-то блеснуло в траве. Игнатьевский нагнулся и при тусклом свете появившегося из-за тучи месяца увидел нож, испачканный в крови. Полицмейстер сдернул с веревки, натянутой во дворе, висящую на ней тряпицу и осторожно завернув в нее нож, положил его в карман. Вышел со двора. Кивнул десятскому на дежурных дрожках, но отказался от предложения довести до участка.

По дороге до участка полицмейстер раздумывал. С одной стороны, положение было незавидным: очередное убийство да еще в такой день! Но Алексея Игнатьевича больше волновало не это, а то, как повернуть расследование с максимальной пользой для себя. Если удастся быстро найти убийцу, можно получить хорошую награду и выйти в отставку не только в новом чине, но и с хорошим содержанием. Надо крепко подумать, как повернуть ситуацию в свою пользу.

Городской праздник в честь приезда наследника между тем продолжался. Рабочим по этому поводу раздали по рублю, городок гудел. То тут, то там валялись по обеим сторонам дороги пьяные, слышались песни под гармонь, смех и девичий визг. Молодежь гуляла, парочки то и дело попадались полицмейстеру навстречу. Завидев его, старались свернуть с пути.

Алексей Игнатьевич проходил мимо нового, еще незаселенного дома. Окна озарялись дрожащим светом. Алексей Игнатьевич знал про обычай со смешным названием «пукон-корка» — дом для посиделок. Местная молодежь в течение недели ходила на посиделки во вновь построенный, но пустующий еще дом, пекла лепешки, пела песни, играла. Через неделю сложившиеся пары оставались в доме с ночевкой. С утра матери девушек готовили специальный хлеб с дырочкой посредине, имеющий символическое значение. С проведенной вместе ночи пары считались поженившимися.

Алексею Игнатьевичу так же, как и местному церковному настоятелю, такой обычай крайне не нравился. Традиция была откровенна и натуральна, как сама жизнь, и естественна для местного народа. У удмуртов вообще многое было слишком натуралистичным: жены, как правило, оказывались намного старше мужей. Они обучали парней жизни, сами выбирая себе подходящего партнера. Девственность не считалась достоинством. Ничто не препятствовало смешению русского и удмуртского народов: создавались смешанные браки, любой захудалый русский мужик находил себе скуластую рыжую вотянку.

Алексей Игнатьевич и сам подумывал о требовательной до любви удмуртке. Венчаться с ней не надо, а жить вместе — пожалуйста. После смерти жены полицмейстеру не хватало женской ласки и заботы. Детей у него не было. Стыдиться за такую связь было не перед кем. Алексей Игнатьевич уже присмотрел себе одну из дома Горного начальника: молодую сироту, милую и тихую Онисью. Вышел с предложением о покупке к предыдущему начальнику завода и округа. Тот обещал подумать, но решить ничего не успел — назначили нового главу завода и города. «Надо будет Чайковского попросить уступить красавицу», — подумал Игнатьевский. При воспоминании об Онисье у Алексея Игнатьевича приятно зачесался пах. Полицмейстер потряс ногой. Подумал: хорошо было бы пригласить девушку к себе в участок. Перед ее хозяевами неловко, но как-нибудь забудется. Двинулся дальше.

Впереди проскользнула еще одна пара, остановилась на крылечке дома. Девушка негромко сказала:

— Все слуги до утра отпущены. Мы можем остаться на ночь.

Алексей Игнатьевич резко остановился, узнав голос Онисьи. Пара застыла на крыльце в поцелуе. Алексей Игнатьевич сжал одной рукой шашку, но выдавать себя не стал, замер на месте.

Василий (а это был он) оторвался от сладких губ девушки. Мягко обнял ее за талию, приоткрыл дверь в дом. Проем осветился светом лучины, раздались веселые приветственные голоса, пара нырнула внутрь.

Алексей Игнатьевич негромко ругнулся. Полицмейстер огляделся: не хватало еще, чтобы его заметили подглядывающим за парочками. Но вокруг было темно и тихо. Алексей Игнатьевич поспешно зашагал в контору. Ночь предстояла тяжелая.

Как только Алексей Игнатьевич скрылся из виду, от кустов напротив крыльца, ведущего в дом, отделилась темная фигура. Неизвестный прокрался к окну. Осторожно заглянул в него. Дрожащий свет выхватил из тьмы цепкие блестящие глазки, рыхлую кожу, маленький острый нос, чернявые усики. Соглядатай что-то высмотрел, сглотнул слюну, отошел от окна, развернулся и спокойным шагом двинулся по тропинке в сторону господского дома начальника округа.

Луна пряталась в легких кружевных облаках, разливая сквозь них приглушенный серебристый цвет. Ночь была дивная. Мягкий ночной пар стелился по земле. В воздухе пахло разнотравьем. От воды тянул прохладный, еле заметный ветерок. Стрекотал кузнечик, и шумели крылья каких-то ночных птиц. Праздник подошел к концу. Уже не играла гармонь, не слышны были голоса. Плач крестьянки тоже прекратился. Погоревали, и хватит.

На следующее утро помощник полицмейстера, явившись на службу, увидел следующую картину: начальство спало в кресле, уронив голову и руки на стол. Перед Алексеем Игнатьевичем стояла пустая рюмка и тарелка с несколькими ломтиками растаявшего сала.

Солнечный луч прополз по зеленому сукну стола, дошел до руки полицмейстера, перебрался на плечо, ухо, защекотал закрытый глаз. Алексей Игнатьевич поморщился, чихнул и проснулся. Выглядел он уставшим и помятым. Ночка выдалась тяжелой. Алексей Игнатьевич разбирал версии дела, перебирал в уме факты, свидетельства, вспоминал свою жизнь, проведенную на одном месте, наконец, определился с тем, как будет вести дело. Достал графин с водкой и расслабился после тяжелого дня.

Ополоснув лицо и оправив форму, полицмейстер вышел из кабинета. Помощник, вскочив, вытянулся. В приемной ждали десятские. Алексей Игнатьевич кивнул им и обратился к помощнику:

— Голубчик, распорядитесь насчет чая.

Алексей Игнатьевич открыл окно в кабинете, впустил свежий воздух. Сел в кресло. Десятские переминались с ноги на ногу.

— Докладывайте!

Тот, что был постарше, высокий и худой, прокашлявшись, начал:

— Семья Петровых отправилась на народное гуляние, проводимое в соседней деревне, откуда они сами родом. Вышли из дома около четырех дня. В избе оставалась старуха пятидесяти лет от роду. Вернулись с гуляний около семи вечера все вместе: муж, жена, трое детей. Соседи ничего странного не слышали. И немудрено: все были на гуляниях, город стоял пустой. На столе, как вы сами видели, две кружки с недопитым самогоном. Из одной пила бабка. В руке у нее был зажат клок черных волос, предположительно, преступника. Входная дверь не заперта. Видимо, старуха впустила знакомого, беседовали, знакомый зашел сзади и перерезал горло: бабка только успела вцепиться ему в волосы. Потом преступник убил младенца, рассек тому грудь, достал сердце и спокойно вышел незамеченным. Орудие убийства преступник унес с собой. Ни в доме, ни в палисаднике оно не обнаружено. Согласно легендам, человеческое сердце удмуртские колдуны для своего зелья использовали, а людей в жертвы богам приносили. Если же рассматривать простое убийство, то по сведениям, полученным от соседей, выяснилось: хозяин дома не ладил с неким Зосимой, братом жены. Поговорили с этим Зосимой. Он толком ничего не помнит — пьяный. Бубнит, что был вечером на набережной, но, что там делал и кто его видел, сказать не может. Его сын, кстати, служит в господском доме помощником конюха.

— А кому волосы принадлежат, установить удалось?

— Никак нет, — высокий десятский вытянулся и стал еще выше. — Зосим, правда, черноволосый, но волос у него длинный, а у старухи в руке клок коротких волос был. Местные колдуны все как один рыжие. Традиция у них такая: жрецы должны быть с огненной шевелюрой. Отец убиенного младенца тоже темноволосый. Но он целый день на гулянии с семьей был. Наша версия — убил Зосим, напившись. Накануне, как говорят соседи, была ссора. Он к ним в дом явился, грозился всех убить, ежели ему на выпивку рубль на дадут. Сейчас спит с бодуна. Ждем Ваших указаний, чтобы его арестовать.

— Но волосы не его, — полицмейстер постучал карандашом по столу и внезапно предложил: — А давайте-ка мы начнем с колдунов.

— Да Вы же сами, ваше высокоблагородие, давеча сказали, что это глупости… — старший удивленно смотрел на начальство.

— Со мной спорить? — Игнатьевский побагровел. — Да как ты смеешь? Допросите колдунов и доложите мне. А этот ваш … Зосима никуда не денется.

Десятские удивленно переглянулись, взяли под козырек и вышли.

Алексей Игнатьевич вызвал к себе секретаря и попросил пригласить двух сотрудников охраны, которые числились при заводе, но при этом были личными глазами и ушами полицмейстера — отрабатывали должок за сокрытое в свое время Алексеем Игнатьевичем воровство с завода. Охранники за мзду пропускали через ворота подводы с металлом, сталью — материалом ценным и дефицитным. Смотрителя цеха, который организовал процесс вывоза и сбыта краденого, и его помощников посадили, а сотрудников охранки Игнатьевский «отмазал». Ему нужны были свои люди, на которых он мог положиться.

Через полчаса явились две личности в форме охраны завода: в синих мундирах с черными шевронами. По вызову прошли в кабинет. Низенький прихрамывал на ногу.

Алексей Игнатьевич стоял, повернувшись к окну. Задернув шторы, он развернулся, сел.

— Это вам, — он протянул пухлый конверт. — Внутри найдете инструкцию и деньги.

Тот из охранки, что прихрамывал, взял конверт и заглянул внутрь. Спрятал за отворот мундира.

— Это будет наш окончательный расчет, ваше благородие? — спросил он.

Игнатьевский поморщился.

— Если справитесь, будем считать, что это последнее поручение. И еще, — достал из ящика стола завернутый в тряпицу нож. — Надобно, чтобы вы вот этот предмет подкинули в конюшню дома Горного начальника. Незаметно! И вот тогда, да, мы в расчете. Свободны.

Мужчины скрылись из кабинета.»

Глава 4. Кража

Наступило утро. Промозглое, серое, с холодными крупинками дождя, косо бьющими по стеклу бытовки. Смена Владимира подошла к концу. Денег, которые ему платили за суточное дежурство, обычно хватало на два дня.

Старший площадки, пожилой улыбчивый узбек, на работу Коровьева принял. Дежурство поставил через сутки. Так что ближайший день и ночь новым товарищам предстояло где-то перекантоваться. Вначале Владимир и Коровьев заглянули в кафе поблизости. Сели за стол, пахнущий грязными тряпками, заказали по чашке кофе и по омлету, который неожиданно оказался пышным и вкусным. Коровьев ел вилкой, держа в правой руке нож. Владимир разглядывал товарища, восхищаясь его умению непринужденно обращаться с приборами. Думал про себя: «Непрост, ох, непрост…»

— Смотрю на тебя, наверняка ведь жена есть. Может, ищет тебя.

— Может, — прислушавшись к себе, согласился Коровьев. Он держал ручку чашки с кофейной бурдой двумя пальцами, отведя в сторону мизинец. — Но я об этом ничего не знаю. Расскажи-ка лучше о себе. Что с тобой-то стряслось? По тебе тоже видно, что не всегда таким был. Женщина?

Володя откинулся на спинку стула:

— Долгая история…

— А куда нам спешить? Нам с тобой до завтрашнего утра делать абсолютно нечего, — горько ухмыльнулся Коровьев, уютнее располагаясь на своем стуле.

Владимир согласно кивнул и начал свой рассказ:

— Ее зовут Елена. Она необыкновенная. Красивая, умная, уверенная.

Коровьев внимательно слушал Володю, не перебивая, иногда задавая наводящие вопросы. Через пару часов он в деталях знал события последних месяцев, произошедшие с Владимиром.

«Откуда она свалилась? Жил хорошо. Баб хватало. Работа была хорошая, уважаемая — звонарь», — Владимир заметил недоверчивую ухмылку Коровьева и загорячился: «Чес слово, хорошая работа! Ездил по командировкам: Крым, Суздаль, Карелия, Урал, Байкал. Даже за рубеж отправляли: Черногория, Грузия. Наша компания устанавливает автоматизированные звоны. Для этого слух нужен, знание колокольного звона и опыт электрика. Работа сложная — на высоте, на ветру. Весьма специфичная. Общаться приходится с настоятелями храмов, с духовенством. Это люди образованные, не простые. Все с молитвой делают. Тех, кто рядом с ними, Господь осеняет, что ли, ведет вперед, к Ему только ведомой цели. Я ведь начал с того, что просто помощником был, по электрической части. А потом увлекся звоном. На колокольне часами пропадал. Учился у лучших звонарей. Меня повысили, поставили за главного. Дали помощника. Катались по всей России. Поезд, машина, проживание и даже питание — все оплачивалось. И зарплата хорошая. Правда, все время в разъездах. Но я не жаловался — привык. Зато столько всего повидал — не описать. И везде — почет, внимание. Мы ведь возрождаем колокольный звон. Настоящих звонарей, которые по два-три раза на дню на колокольню по крутым ступеням залезут и на ветру в жару и стужу смогут отзвонить благовест по пальцам пересчитать. Среди звонарей даже женщины стали появляться: некому звонить. Электронный звонарь — большая подмога настоятелю! Навел пульт на колокольню — и звон стоит по всей округе! Колокол, он же такую вибрацию звуковую издает — от рака людей излечивает, душу врачует. Так что работа почетная была, зря усмехаешься».

Коровьев внимательно слушал и удивлялся: совсем не знал ничего про колокола. Владимир продолжил: «Как-то между командировками заехал домой, пришел в храм — попросили звон проверить. После работы зашел в трапезную к художникам, моим давешним знакомым, они нижний придел расписывали. А там она, журналистка из Санкт-Петербурга. Елена, как вошла, у меня дыхание перехватило! Увидел ее и понял про себя — жизнь готов за нее положить. Моя эта женщина! Она приехала статью о Чайковском писать. Пока я звоном занимался, она все с художниками была. Сидит, как воробушек, на стуле, чиркает себе что-то в блокнот. А как вскинет свои глаза огромные немигающие, посмотрит на меня — у меня руки дрожат. Нам экскурсию по храму в первый день провели. Я ей позвонить в колокола на колокольне позволил. Стоит на ветру, юбка по ногам бьет, я сзади ее приобнял, звоню всполошным звоном, а ноги трясутся. Думал, не отпущу и вижу: она все понимает, что со мной происходит.

Стал за ней ухаживать. Ну как „ухаживать“? Так… То город ей показывал, то на пруд водил, на лодке катал», — Володя улыбнулся своим воспоминаниям. — «Она слушала меня всегда внимательно. Как-то я ее про личную жизнь стал расспрашивать. Сказала, что живет гражданским браком не первый год. Он предприниматель и коллекционер, еще работает в комиссии по сохранности памятников старины. Проводит выставки картин. Не бедный, одним словом. Любит ли она его, спросил. Сказала, что любит. А лицо не дрогнуло, даже к себе не прислушалась. Про кота домашнего или собаку и то живее отвечают, глаза светиться начинают. Замуж он ее не зовет. Если мужик действительно влюблен, разве он будет свою женщину на запасном фронте держать?»

Коровьев согласно кивнул.

«Так целая неделя прошла. И вот раз вечером в трапезной отец Алексей рассказывал художникам, как украли из верхнего придела старинную икону Спасителя. Хитро они все тогда провернули! Пришли в храм двое, представились реставраторами из Санкт-Петербурга, из Эрмитажа. Дескать, объезжают старинные церкви и осматривают на предмет сохранности памятников культуры. Даже документ показали для убедительности. Их провели в храм и оставили на пару часов — они делали опись и фотографировали. Попросили у нашего настоятеля разрешения сделать копии особо ценной иконы Спасителя. Им позволили: все же реставраторы с самого Эрмитажа. Они приложили кальку. И пару часов колдовали над изображением — типа, прорись переводят. А потом как-то вмиг собрались и, пока настоятель был своими делами занят, мимо сторожа вышли. И больше их не видели. Когда спохватились, глянь, а изображение-то с доски пропало! Сама доска как висела, так и висит. А иконы, точнее, самого изображения — нет! Как корова языком слизала! Священники в ужасе. Стали звонить в Эрмитаж. Там говорят: „Мы никого ни в какие экспедиции не высылали, звоните в полицию, это уже не первый случай“. Священники в полицию обратились. Оказалось, целая банда мошенников орудует по храмам. Одни снимают красочный слой с левкасов, оценщики готовят экспертное заключение и оценку, перевозчики доставляют икону за рубеж. Она же как бы и не икона уже, основы-то нет. Картиной тоже не является. Полуфабрикат, заготовка — можно вывозить. А вот за рубежом подбирают для такого изображения на паволоке старую доску. Наклеивают обратно. И, вуаля — русская старинная икона восемнадцатого века! Некоторые сотни тысяч долларов стоят».

— А используют для снятия красочного слоя немецкий клей, — задумчиво протянул Коровьев.

— Абсолютно верно! Отец Алексей также говорил! Но… откуда ты-то знаешь? — Владимир в ужасе уставился на товарища. — Может, ты тот самый мошенник и есть?

— Вряд ли, — прислушавшись к себе, невозмутимо протянул Коровьев. — Но, возможно, я как-то связан с этим процессом. Мне бы сходить в этот храм. Посмотреть, что к чему. Может, что вспомню.

— Без меня, — загрустил Владимир. — Я не пойду. Не хочу, чтобы меня в таком виде видели.

Коровьев похлопал своей изящной ладонью по грубой пятерне звонаря:

— Послушай, Володя, я не знаю, кто я. Но уверен, что ты хороший человек. И тебе надо выбираться из ямы, в которую ты попал. Я готов помочь, но придется мне рассказать, что случилось. Понимаю, что тебе надо решиться на это. А пока жду продолжения истории с иконой.

Володя потер лоб и продолжил: «Елена вызвалась найти фотографии пропавшей иконы в местной библиотеке, чтобы передать мужу, у которого связи в области искусства. Вдруг где-нибудь могла всплыть та икона? Я не захотел ее одну отпустить. Сказал, что покажу дорогу, помогу, чем смогу. Мы пришли в центральную библиотеку. Заказали подборку документов. Библиотекарь — милая старушка — список изучила, внимательно так на нас посмотрела, но не стала торопиться с выдачей книг. „А зачем вам?“ — спрашивает. Сама губки поджала, глаза сердитые. Я чуть не взорвался. „Что значит, зачем? — говорю. — Если спрашиваем, значит, надо“. Старуха насупилась: „Ишь ты, какой дерзкий! — говорит. — А если я полицию вызову? Приходил один такой, все изучал старые документы про старинные иконы. А потом — раз! И пропал Спаситель. Может, ты его подельник? Что скажешь?“ Я от такого нападения обалдел. А Елена мягко старушке улыбнулась и говорит: „Мы сами воров разыскиваем. Я журналистка. Могу удостоверение показать. Мы работаем вместе с художниками, которые ваш храм расписывают. С Николаем Петровичем, может, знаете. А это, — на меня показывает, — мой помощник. Простите его несдержанность“. Бабулька внимательно документ изучила. „Художников в храме видела“, — говорит. Поверила нам. Мы ее расспрашивать стали про интересанта древностями. Она рассказала, что несколько месяцев тому назад, до кражи иконы, в библиотеку зачастил мужичок. Она его Мухомором стала звать: нос красный, а вокруг глаз белые круги, так бывает, когда человек темные очки постоянно носит. Сам худой, словно высох весь. Так вот, этот Мухомор все материалы по воткинским иконам изучал. Бабуля сказала: „Такой дис-со-нанс“. Это слово Владимир выговорил по частям, было видно, что оно ему нравится. „Когда по телефону разговаривал, торговался с кем-то и так матерился, что сразу понятно — не верующий. Но при этом жадно интересовался иконами. А потом он пропал, перестал ходить. И икона наша знаменитая Спасителя тоже исчезла. А теперь вот вы пришли, про нее спрашиваете“. „А что же вы про него в полицию не сообщили?“ — спросили мы. „А вдруг он хороший человек, а я на него наговорю — не по-христиански“».

— Помогла вам в итоге библиотекарша? — спросил Коровьев.

«Еще как! Она не только заказанные книги принесла, но и те, которые Мухомор изучал. Нам даже искать не пришлось. Оказалось, его не одна, а три иконы интересовали: Спасителя, икона Владимирской Божьей Матери и Димитрия Ростовского — все три восемнадцатого века, одна другой дороже и весомее.

Пока Елена изучала материал, я поинтересовался у бабульки, как мне искать информацию о моих предках — конюхе Василии и жене его Онисье — давно хотел какие-нибудь исторические документы найти. Они при Чайковском на службе состояли. Библиотекарша сказала, что надо в церковно-приходских архивах искать, а сама ушла, покопалась в каких-то ящичках и вернулась с формуляром. „Вот, — говорит, — может, вам пригодится“, — отдала нам потертый картонный листок. А там — имя, фамилия, адрес и даже номер телефона Мухомора — он с детских лет к библиотеке приписан. Мы все записали, хотели сходить до этого странного исследователя древностей. Но потом все закрутилось. И стало не до Мухомора».

Владимир отхлебнул кофе. Коровьев ждал продолжения.

«Пропала Даша. Девчонка-художница. Она… ну как сказать-то? Влюблена в меня была. Когда приехала Елена, Даша сразу просекла, что я на питерскую журналистку запал. Стала хорохориться, с художниками-мужчинами круги передо мной выписывать. А у нас их кот наплакал. Инвалид да старик. Смешно. Но я ведь понимаю — больно ей. А поделать ничего не могу.

А в тот день, когда мы в библиотеку пошли, она исчезла. Сначала староста художников забеспокоилась. А потом уже все Дашу начали искать…».

И Владимир рассказал историю:

«Когда они с Еленой возвращались из библиотеки, Наталья Петровна встретила их у дверей.

— Хорошие мои, как замечательно, что вы вернулись! Вы Дашу не видели? — было видно, что она волнуется. — Простите, что спрашиваю. Нет нигде Даши. Вы когда видели ее в последний раз?

Елена наморщила лоб:

— Утром, после завтрака. Мы с Володей шли в библиотеку и встретили ее с Олегом. Они прошли мимо нас по дорожке, — Елена махнула в сторону кладбища, что примостилось рядом с церковью. — И, мне кажется, Даша была расстроена.

— А во сколько это было?

— Около восьми. Вам не кажется, что волноваться рано? Даша — девушка взрослая. Может, домой уехала. Вы с Олегом-то говорили?

— Говорили. Он ничего не помнит! Только потирает лоб и повторяет: «Быть беде». А Даша, она… непростая девочка. Ее нельзя одну оставлять. Психическая она. Я никому не рассказывала. Девочка ведь прекрасная и вроде чувствовала себя хорошо. Я позвонила ее маме, она уже едет сюда. Мама сказала, что уже больше года приступов у Даши не было. Но при сильном эмоциональном потрясении болезнь может обостриться.

Пока шли к Николаю Петровичу, чтобы сообщить о пропаже девочки, Владимир распереживался:

— Это она из-за меня! Я ж с ней, как с сестрой младшей… А нас ну сватать! Она ведь всерьез все восприняла — по ней видно было. Чего-то себе в голове накрутила. А здесь…обстоятельства, — Владимир покосился на Елену.

Та сделала вид, что ничего не поняла.

С Николаем Петровичем совещались недолго. Подавать заявление о пропаже было еще рано: трех дней не прошло, не примут. Ситуация усугублялась еще и тем, что с Дашей прежде был похожий случай. Тогда она, сбежав, добиралась на попутках из Ижевска до Казани, ее нашли спустя несколько дней в чистом поле, оборванную, измученную и одичавшую.

Пока мать Даши ехала из Ижевска, Николай Петрович позвонил в отряд. Описав ситуацию, он передал трубку Владимиру, чтобы тот рассказал, при каких обстоятельствах в последний раз видели девушку.

Руководитель поискового отряда велел собирать волонтеров.

— Уже утром выступим. Терять нельзя ни минуты. Первые часы — самые важные. Надо прочесать лес. Сбор у церкви в восемь. Сможешь людей собрать?

— Конечно, соберу местных, — ответил Володя. — Думаю, человек десять. Плюс наши.

— И поисковый отряд. Сейчас оповестим всех.

Володя собирал отряд волонтеров. Женщины молились. Так прошла ночь. Ближе к утру удалось поспать несколько часов. А к шести все уже были в сборе. Через полчаса на телефоны пришло сообщение:

«В 8:00 утра совместные с МВД поиски пропавшей 16 июля Дарьи Петровой.

Место сбора: Преображенский храм.

Форма одежды: лес.

При себе иметь запас питьевой воды, сухпай.

Всем, кто желает помочь в поисках Дарьи Петровой, просьба написать в сообщения группы ПСО Воткинск.

Подробная информация по телефону».

К восьми стали стягиваться люди. Набралось около тридцати человек. Из них половина в оранжевых ветровках — «лисы» — поисковики из отряда Лизы Алерт, молодые спортивные ребята, с рацией и навигаторами. Остальных привел Роман, инструктор по туризму. Он пытался командовать, пока к нему не подошел руководитель поискового отряда Юрий Петрович Голубь в такой же оранжевой куртке и с высокой палкой, на верхушке которой трепыхался оранжевый флаг. Он объяснил, что руководитель должен быть один. Роман сразу успокоился и теперь ходил по пятам за старшим. Было видно, что парень взволнован и неожиданно близко к сердцу принял пропажу девушки. Было еще человек десять особенных поисковиков: девушки-художники и мама беглянки. В сторонке курили трое полицейских. Их пригласили на тот случай, если поиски завершатся страшной находкой.

Всех попросили надеть кроссовки и обработаться спреем от клещей. Добровольцы должны были идти линией «на прочес» вдоль тропинки, по которой накануне ушла Даша. Определили квадраты поиска. Выстроились так, чтобы каждый видел другого в линии, и двинулись. Пока шли по опушке леса, останавливались каждые пять минут и по очереди кричали в разные стороны: „Дашуля!“ Так звала девушку мама. Так ее и окликали — чтобы она поняла, что обращаются лично к ней, а не к какому-то случайному грибнику. После окрика все замирали, прислушивались. И шли дальше. Чем глубже поисковики углублялись в лес, тем чаще останавливались и кричали.

Впереди, чтобы идти по свежему следу, шел поисковик с собакой — длинношерстным и ужасно симпатичным бордер-колли по кличке Бард. Собака след взяла и тянула вперед, иногда останавливаясь и кружа на месте. Спустя час Бард принес фантик от конфет, которые обычно лежали в вазочке на столе в трапезной. Группа оживилась, звать стали бодрее.

Володя шагал рядом с Еленой. Парень старался следить одновременно за дорогой и за журналисткой: все же та была городской и леса не знала. И все время норовила отстать. Приходилось ломать линию и ждать. Шли они на расстоянии пяти метров друг от друга. Иногда сближались и опять расходились. В один из таких моментов, когда Елена оказалась рядом, Владимир спросил:

— Слушай, ты же не думаешь, что она из-за нас в лес пошла?

Лена подняла на него глаза, в них плескалась грусть и вина.

— Думаю, — просто ответила девушка. — Я знала, что ты Даше нравишься. Не прощу себе, что, зная это, я … — девушка замолчала.

— Что? — спросил Володя

— Ничего, — ответила Елена и пошла быстрее, обгоняя Владимира.

Еще два часа искали напрасно. Лес стал густым, с непролазным валежником. Сосны шептались наверху. Они-то знали все укромные места в лесу, но не раскрывали чужие тайны. Тропинка почти исчезла. Теперь только прибитая трава напоминала, что по ней проходили люди. Собака бежала резво. Но вскоре и она остановилась: впереди начиналось болото. Под ногами зачавкало. Трава стала выше, деревья — тоньше. Загудели комары.

— Ну все, привал, — распорядился Юрий Петрович.

Все поисковики собрались вместе. Старшие групп, предоставив остальным пить теплый чай из термоса, собрались на совет. Для поисков на болоте требовались особенная сноровка и опыт — никогда ведь не знаешь, как поведет себя трясина. К тому же поиски на воде часто имели грустный финал: если человека и находили, то уже мертвого.

Решили, что нужно разделиться на две группы и пройти по кромке болота в обе стороны, не углубляясь. Девушек на «болотные» поиски не взяли: поисковики уже сталкивались с тем, что иногда терялись сами участники отряда.

Инструктор Роман вызвался идти вперед с группой. Когда-то он занимался в школе спортивного ориентирования и отлично чувствовал местность. Зрительная память, чувство времени и расстояния были натренированы в долгих походах. Юрий Петрович, который вначале с подозрением отнесся к инициативному инструктору, какое-то время приглядывал за ним, но быстро убедился, что Роман ведет себя профессионально: пользуется компасом, картой, подмечает складки местности, бугорки, поваленные деревья, муравейники. И ведет по ним линию, передавая налево и направо ориентир. Но особенно бросалось в глаза, что парень искренне переживает. А личная заинтересованность в поисковом деле очень важна. Юрий Петрович видел, как Роман внимательно обходил каждый куст, канавку, где, как ему казалось, могла спрятаться девушка. Часто так бывает с детьми — они пугаются, прячутся, даже засыпают от усталости и стресса, пока их ищут. И попробуй найди их!

Когда пришло время разделиться, старший отряда уже без колебаний доверил вторую группу инструктору. Роман ушел с частью «лисиц» и одним из полицейских. Второй полицейский остался на месте с девушками и собакой, которая уже ничем не могла помочь, но страшно нервничала, волновалась и крутилась на месте, поскуливая. Юрий Петрович со своими помощниками пошли в другую сторону. Связь была по рации: мобильная сеть здесь не покрывала.

Роман и сам не понимал, почему он так переживает. С Дашей он познакомился всего несколько дней назад. И видел, что девушка симпатизирует его другу, звонарю. Сейчас, думая о Даше, парень вспоминал ее неопытность, непорочность, рыжие непослушные локоны и голубые глаза. Ее образ жизни, увлечение живописью, талант были совсем из другого мира — мира искусства, который парню из Воткинска был совершенно далек. Роман шел и думал о том, что не подходит Даше Володя. Звонарь, хоть и принимал участие в поиске, но больше заботился о том, чтобы Елена не поранилась в лесу, не промочила ноги… Вот и сейчас он брел за Романом, часто оборачиваясь назад: смотрел на Елену и девушек, которые расселись на сухом месте. Изредка какая-то из них вставала и, повернувшись в сторону болота, звала Дашу по имени.

Роман сконцентрировался на поиске. Глаза уже устали смотреть на бесконечную зелень травы, выискивая среди нее что-то, что могло указать на след. Обходя огромный пень, парень заглянул внутрь. Кусок трухлявого пня был отломан и лежал рядом. Роман замер. Остановил цепочку. Оглядел пространство вокруг, прошел вперед. Увидел на земле отломанную ветку. Закричал: «Дашуля!». Все застыли.

Впереди послышался легкий шорох.

Роман осторожно, стараясь не шуметь, прошел вперед по невидимой глазу тропинке между поваленного валежника. Перед ним открылась полянка — небольшое сухое место с кустиками черники. Посреди этой полянки безмятежно спала пропавшая. Ее рыжие волосы разметались по земле. Лицо было измазано черникой. Одежда перепачкана. По лицу девушки пробегали тени от листвы деревьев, ресницы дрожали. Она открыла глаза. Ее лицо сразу же исказилось — челюсти сомкнулись, губы растянулись в злом оскале. Увидев Романа, Даша вскочила на ноги и закричала так, что парень от неожиданности уронил палку, которой раздвигал кусты. Девушка, продолжая визжать, метнулась в лес. Роман, опомнившись, бросился за ней.

Даша оказалась проворной. Она прыгала из стороны в сторону и визжала, не переставая, с сухим присвистом. Роман двигался за беглянкой, шумно дыша. Когда же он, наконец, догнал ее и схватил за руку, Даша извернулась и со всей силы укусила парня за кисть. Роман взвыл, выпустив беглянку. Девушка прыгнула в чащу. Оттуда раздался пронзительный вопль, похожий на крик раненого зверя, звук глухого удара, тишина. Роман, зажимая ладонью прокушенную руку, бросился на шум. Даша лежала на земле без сознания. Над ней стоял Володя и вязал девушке руки веревкой. Рядом валялась палка.

— Ты ее убил?! — Роман бросился на Володю, замахиваясь здоровой рукой.

Володя опешил лишь на миг. Но тут же, придя в себя, с силой оттолкнул друга. Роман отлетел, ударился спиной о чахлую березу.

— С ума сошел? Я ее только выключил! Легонько… Посмотри — она дышит. А что я еще мог сделать? Она бы убежала на болото, и мы бы уже ее никогда не спасли.

— Блин, — застонал Роман. — Она этого не заслуживает. Что с ней такое происходит?

— Мать говорит, обострение.

Роман нагнулся, достал платок, вылил на него немного воды из бутылки и стал оттирать грязь с Дашиного лица. Девушка открыла глаза. Они были мутными, зрачки расширены, белки покрылись красной сеткой. Ее визг перешел в хрип. Она опять потеряла сознание. Роман взял девушку на руки и понес в сторону группы. Вскоре они вышли на поляну, где ожидали остальные: Роман с девушкой на руках, Владимир позади. Всем по рации уже сообщили, что операция закончилась успешно. Роман положил пришедшую в себя Дашу на подстеленное покрывало, и к ней кинулась мать. Врач, который ждал на поляне, осмотрел пострадавшую.

— Как она? — спросил Роман

— В порядке, если так можно выразиться про психически больного человека в стадии обострения. Удар камнем прошел по касательной. Голова и кость не задета — только ссадина на коже. Но иначе вы бы ее не поймали. Человек в таком состоянии ничего не понимает: она бы или потерялась в лесу, или утонула в болоте. Давайте я лучше вашу руку осмотрю. Не занести бы заразу. Стафилококк никто не отменял. Надо обработать укус.

Даша тяжело дышала, уткнувшись головой в материнский живот. Врач обработал перекисью водорода рану на руке Романа. Мать, повернувшись, обратилась к раненому:

— Вы простите нас. Даша не специально это сделала, — ее лицо выражало искреннее сожаление.

Роман увидел морщинки вокруг глаз, глубокие складки на лбу, опущенные уголки губ. Но даже сквозь маску усталости и душевной боли было видно, что когда-то эта женщина была красивой. Болезнь дочери подкосила ее. Всю жизнь она сражалась за Дашу. Первый приступ у той случился в первом классе. Мать вспомнила истерические нотки в голосе учительницы, когда та орала в телефон: «Заберите вашу дочь! Она кусается, как бешеная собака!» Мать прибежала в школу. Шел урок. А девочка сидела в коридоре на подоконнике, дрожа то ли от холода (из окна нещадно дуло), то ли от стресса.

— Что случилось? — спросила мать.

«Я тупая», — ответила девочка без всякого выражения. «Тупая», — повторила снова, смотря в одну точку. «Мам, она укусила ее», — девочка наконец подняла глаза и посмотрела на женщину. Белки глаз были красными от полопавшихся капилляров. Она не плакала.

Мать присела рядом и стала гладить дочь по голове.

— Кто — она?

Помолчав, Даша медленно стала объяснять:

— Когда Анжела Ивановна начала на меня кричать, она напала на нее, чтобы меня защитить. Она… говорит, что нельзя себя давать в обиду, — Даша опять посмотрела на мать.

Женщина медленно кивнула, велела девочке сидеть, а сама подошла к двери в класс и постучала. Через минуту из класса вышла раздраженная Анжела Ивановна с закатанным рукавом блузки. Стала рассказывать, набирая обороты, раскачивая себя:

— Ваша дочь совсем безмозглая. Вы проверяете ее домашнее задание? Она ничего не понимает в математике. Я вызвала ее к доске, а она, вместо того чтобы решать пример, набросилась на меня и укусила. Вот! — учительница злорадно задрала рукав, демонстрируя синие следы укуса маленького детского рта. — Вы должны быть мне благодарны, что я не стала вызывать полицию. Но директору, я, конечно, все расскажу.

Мать устало провела рукой по лбу.

— Директору все расскажу я. А вам я советую уволиться из школы. Человеку, который ненавидит детей и выбрал профессию педагога, потому что никуда больше не смог поступить, надо запрещать работать с детьми. Пошли, Даша.

Мать взяла дочку за руку и, уходя, кинула побагровевшей Анжелине Ивановне в лицо:

— И не дай бог, если эта ситуация хоть как-то скажется на моей дочери в будущем! Я вам советую, прежде чем вы будете ставить Даше оценку, подумать и сразу поднять ее на бал. Я юрист, я вас засужу, если подобное повторится.

Женщина и маленькая девочка пошли по коридору. Учительница, дрожа от гнева, вернулась в класс.

«Бедные дети», — подумала мать.

Уже дома, когда они с Дашей пили чай с малиновым вареньем, девочка все рассказала.

Учительница, проверив домашние работы, и, увидев, что Даша не справилась с заданием, на весь класс обозвала ее тупой. Лист с каракулями был вырван из тетради, скомкан и отброшен в угол класса, а Дашу Анжела Ивановна вызвала к доске. Девочка стояла, дрожа от стыда и страха, пыталась выводить мелом цифры, решить злосчастный пример, но руки не слушались. Учительница, крича, захлебывалась слюной. Ее густо накрашенный красной помадой рот раззевался прямо над Дашей. Внезапно на перепуганную девочку навалилась холодная пелена. Что-то липкое оплело ее мозг и шепнуло: «Давай. Выпусти себя». И девочка укусила за руку ненавистную тетку.

Мать пожаловалась директору и написала письмо в министерство образования. Анжела Ивановна ушла по собственному желанию. А через несколько месяцев вдруг вернулась. В школе работать было некому. И директор вынужден был взять ее обратно. Но больше Дашу она не обижала, а по математике у нее стояла твердая четверка. А когда в старших классах к ним в класс пришла другая учительница, Даша даже полюбила этот предмет.

Даша росла, взрослела. Друзей у нее не было. Одноклассницы пробовали было травить ее за то, что Даша не ругалась матом, не интересовалась мальчиками и была, по мнению девчонок, «слишком правильная». Но мучительницы сразу же отстали, когда выяснилось, что Даша при малейшем «наезде» готова пуститься в драку — ее глаза наливались кровью, кулаки сжимались, а на лице появлялась неожиданно веселая гримаса.

А затем произошло то, что привело девочку к пожизненному приему препаратов. Даше было двенадцать. Она вернулась из школы раньше обычного, вошла в квартиру и с порога услышала какой-то шум из спальни родителей. Даша распахнула дверь, ожидая увидеть там мать. Но увидела два тела: мужское — отца и женское — жирное, со складками на животе, красными сосками и рыхлыми бедрами. Женщина стонала и дергалась в такт шлепков. Отец вколачивал в пухлое тело свои острые бедра. Голова женщины медленно повернулась в сторону девочки. Даша увидела огромный красный рот. И свою учительницу — Анжелу Ивановну.

Дальше она ничего не помнила. Очнулась уже в больнице. Позже ей рассказали санитарки, что она набросилась на подругу матери, которая, со слов отца, просто зашла в гости. Даша искусала женщине все руки, визжала и называла ее Анжелой Ивановной. Некоторые раны даже пришлось зашивать.

Даше давали много таблеток, и вскоре она уже не могла точно сказать, что на самом деле случилось в тот день. Через четыре месяца девочку выпустили из психушки с диагнозом «биполярное расстройство». Еще месяц она принимала по одиннадцать таблеток в день, но постепенно их число сократилось до трех.

Отец ушел из семьи. Мама оставила работу и полгода сидела дома, встречая дочь после школы. Учебу девочка не бросила, хотя про ее диагноз знали все. К ней даже стали относиться лучше. Ребята расспрашивали про больницу, и Даша придумывала все новые и новые страшные подробности. А вскоре уже и сама стала верить, что там был настоящий ад и пытки. Зато у девочки появилась настоящая подруга. Они вместе ходили на переменах, вместе молчали. Маша-интроверт и Даша-биполярник. Их так и называли: „сладкая парочка“.

Болезнь, на самом деле, помогла Дарье, научив контролировать приступы грусти, переходящие в злую радость и агрессию. Понемногу жизнь наладилась.

И вот теперь она жмется к материнскому животу, и злой смех сотрясает ее.

Женщины-иконописцы, ожидая, пока врач осмотрит девушку и поставит успокаивающий укол, встали полукругом и начали молиться. Слова, обращенные к Богу, мягко текли, достигали Дашиного слуха. Она постепенно уснула, крепко прижавшись к матери.

Роман присел рядом на бревно, стянул с себя ветровку и накинул на Дашины ноги. Мать с благодарностью посмотрела на него.

— Ничего, — уверенно сказал парень. — Поправится.

Он, как и в прошлый раз, с удивлением разглядывал уснувшую девушку. Дашины черты разгладились, стали беззащитными. Роману захотелось завернуть ее в одеяло и нести, как маленькую, до самого дома.

Решили подождать, пока Даша проснется, а потом двигаться обратно. На тот случай, если девушка не сможет идти сама, были приготовлены носилки. Но Даша, отдохнув после укола, спокойно поднялась на ноги и пошла вместе со всеми. Казалось, что она не очень понимает, что происходит. Но, проходя мимо Елены, Даша вздрогнула. Журналистка отвернулась. Мама Даши мягко потянула дочь за руку и позвала Романа:

— Не могли бы вы помочь? Если вы будете поддерживать ее с другой стороны, мы сможем идти быстрее.

Роман подставил руку. Девушка посмотрела на него и улыбнулась искренней солнечной улыбкой. Больше она на Елену и Владимира не смотрела.

Домой вернулись без происшествий. Поисковый отряд провел перекличку, полицейские составили протокол. Роман вызвался довезти до дома Дашу и ее маму. Художники отправились в душ и потом — в трапезную. День клонился к вечеру. Разошлись, когда уже стало темнеть. Все устали.

Володя пошел провожать Елену. Довел до комнаты и попросился внутрь.

— Надо поговорить. Не хочу в коридоре.

Елена отворила дверь, впустив парня. Его огромная фигура заняла чуть не всю комнатушку.

— О чем будем говорить? — девушка улыбалась, но ее глаза оставались серьезными.

— Ты же знаешь, что ты мне очень нравишься. Я хотел бы … более серьезных отношений, — Володя был собран и серьезен.

— Володя, — девушка мялась, подбирая слова, — после того, что случилось с Дашей, вообще ни о каких отношениях речи быть не может! Пока мы ее искали, я приняла решение возвращаться домой. Я чужая, инородная. И нарушаю привычный уклад, ввожу смуту. Мое место дома, в Питере. Завтра я уеду. Больше не хочу говорить на эту тему. Я устала.

— Завтра? — Володя глазами ласкового теленка смотрел на девушку.

Елена разозлилась: „Чего ему надо от меня? Неужели он на что-то надеется?“

— Извини, — сказала она и закрыла дверь прямо перед лицом опешившего парня. Щелкнул замок.

Елена заметалась по комнате, собирая вещи и швыряя их в дорожную сумку. Сверху аккуратно положила компьютер. Проверила расписание поезда.

«А утром она уехала», — закончил Владимир.

Коровьев чувствовал, что что-то осталось недосказанным, но не стал пытать товарища. Было видно, что рассказ и так тяжело дался Владимиру. Он сидел, отвернувшись, глядя в сторону.

Приближалось обеденное время. Надо было решать, где провести ночь. Погода стояла еще теплая. Можно было переночевать в палатке, в которой Володя провел лето.

— Пошли. Познакомлю тебя с новой жизнью, — сказал он, обращаясь к Коровьеву.

Стояло бабье лето. Ярко-желтая, бордовая, коричневая листва валялась на дорожках, на деревьях кое-где еще мелькала зелень. Палатка Владимира была спрятана у реки. Прозрачный лес радовал безмятежной тишиной. По пути Коровьев попросил:

— Расскажи, что помнишь, про икону пропавшую.

— О, там интересная история! Было три иконы восемнадцатого века в храме: Спасителя, Владимирской Божьей Матери, которой крестили Петра Чайковского, и третья в честь какого-то святого названная. Граф Шувалов — тот, что основал завод, — когда начал строить храм в Воткинске, решил, что освятит его в честь вот этого самого святого.

— Димитрия Ростовского, — задумчиво произнес Коровьев, прислушиваясь к себе.

— Точно, — Владимир, не заметив удивительной эрудиции товарища, продолжил: — Так вот. Мухомор интересовался всеми тремя иконами, но, когда лжереставраторы пришли в храм, две иконы оказались уже отданы на реставрацию. И если бы не это, не осталось бы в храме старинных икон. Владимирская — чудодейственной иконой считается. Спасла от смерти братика композитора. А икона этого, Димитрия Ростовского, — и вовсе покровительница города. Так что, Господь сам сгинул, но других спас.

За разговором мужчины дошли до излучины реки. Володя достал из кустов припрятанную палатку и рюкзак с туристическим снаряжением. Они поставили палатку и разожгли костер.

Глава 5. Петров день

Вечер был тих и уютен. Дрова потрескивали. Огненные искры взмывали в прозрачное осеннее небо и медленно гасли, опускаясь на землю. Тепло бабьего лета нагрело землю. Коровьев лежал на опавших листьях, закинув руку за голову, наблюдал за пробегающими по небу облаками. В походном чайнике кипятилась вода. Владимир в ожидании чая принялся читать заветную книжку.

— Можно вслух? — попросил Коровьев.

Володя встал и палкой поворошил угли. Дождался, когда из чайника повалил пар. Разлил кипяток по стаканам с чаем, бросил в каждый по кубику сахара и отставил стаканы, чтобы чай заварился. Сел поудобнее на бревне, опять раскрыл книжку и начал читать.

Александра Андреевна Чайковская прибыла в Воткинск через две недели после отъезда великого князя. Казенный дом ей весьма понравился. Все комнаты были свежевыкрашены, пол оциклеван, стояла новая мебель. Чтобы познакомиться с жителями города, Александра Андреевна решила провести прием. Ближайший выходной совпал с Петровым днем — в этот день крестьяне устраивали народные гуляния.

«Чем не повод собрать всех? — подумала Александра Андреевна. — Тем более что праздник можно провести на улице и пригласить много гостей».

Было решено устроить пикник.

Петров день в этом году пришелся как раз на Гербер — удмуртский национальный праздник сенокоса. Народу Александра Андреевна позвала немало: настоятеля Благовещенского храма отца Василия; начальника завода и друга семьи майора Романова Василия Ипатьевича с супругой и детьми; воткинских купцов: господина Добронравова Дмитрия Егоровича с супругой и Пьянкова Григория Сергеевича с семейством. Был зван частный визитер в дом — доктор Тучемский, а также полицмейстер Игнатьевский — этот больше из приличия. Как обычно, были английский мастер Сильвестр Пенн с выводком детей и русской женой и инженер Москвин Алексей Степанович. Общество собралось весьма пестрое.

Завод на выходные было решено остановить. Начало сенокоса — большой праздник. Никто в этот день не работает, все на полях празднуют. По поверью, как проведешь этот день, так и зима пройдет. Русский народ проводил петровские гуляния, разговлялся после поста, провожал пролетье. А местные — удмурты — отмечали Гербер, праздник плуга и пахоты. В древние времена Гербер приходился на весну, на окончание сева. Но постепенно традиция сместилась в сторону православного Петрова дня на конец июня.

Погода в воскресенье выдалась замечательной: ярко светило солнце, на небе ни облачка, жара.

Александра Андреевна встала, как обычно, в шестом часу. Она подошла к иконам, привезенным из отчего дома, прочитала утренние молитвы. Умылась, собралась, заглянула в детскую. Няня уже встала. Александра Андреевна прошла на кухню, отдала распоряжения о завтраке и о праздничном ужине: надлежало приготовить двухметрового осетра, накануне привезенного с Камы, а сейчас ожидающего сковородки в ледяном погребе. Еще ждали мясника: он должен был привезти свежайшую говяжью вырезку и языки. Закуски планировали простые: бульон из овсянки, салат из свежих овощей, маседуан — печеные овощи и фрукты, сбитень. Закончив с распоряжениями, хозяйка дома вышла во двор — проверить, будет ли к празднику собран урожай из теплицы: ранние овощи, ягоды и диковинный плод манго. Все оказалось в порядке, урожай в корзинах и бидонах уже дожидался в тенечке. После завтрака Александра Андреевна отдала распоряжение грузить провиант для перекуса на телеги. К полудню тронулись. Ехать до места пикника было недолго — от силы полчаса. Когда подводы подъехали к деревне, там уже разместилось заводское руководство с женами. Приглашенные англичане щебетали на своем птичьем языке, с удивлением оглядываясь по сторонам. Рядом с ними стояла Фани в черном глухом платье. Она держала за руку своего воспитанника, Николая Чайковского. Время от времени все трое переходили на родной девушке французский, в котором мужчины были не так сильны.

— Мадемуазель Фани, — обращался к ней месье Бернард, — как же Вы решились отправиться в эту дикую страну, одна, без крепкого мужского плеча?

— Месье Аллендер, — отвечала девушка, — я приехала не просто в Россию, я приехала в Санкт-Петербург, а это почти Европа. А когда мы прибыли в усадьбу, я была полностью очарована: нас встретил весь двор. Все так радовались, будто знали меня всю жизнь. У меня здесь служба, подруга, добрые хозяева, дом. Так что мне здесь нравится! И Россия для меня уже нечто большее, чем чужая и холодная варварская страна.

— О, говорят, вы даже дружите с крестьянами, — хитро морщил глаза инженер, провоцируя девушку.

— Если вы про Онисью, нашу горничную, то Вы знаете, что она мне жизнь спасла?

— Наслышан об этой истории. Это когда Вас чуть водяной не утащил? Пардон, сом…

— А как Вам Россия? — Фани резко сменила тему.

— Что Вам ответить? Я здесь… на заработках. Как только закончится контракт, домой. Прочь из этого дикого, нецивилизованного мира, где прыгают через костер, закапывают еду для мертвых и купаются в лютый мороз. Хотя вот господин Пенн, проведя несколько лет в России, женился, нарожал детей и с удовольствием ест, как это сказать по-русски…блы-ы-ы-ины … и ругает дороги, как коренной житель. Кто знает, возможно, и я найду здесь рыжеволосую красавицу и счастье. А что? Удмуртки похожи на ирландок. А может быть, у меня есть шанс попытать счастья с Вами, мадемуазель Фани? — вдруг поинтересовался англичанин, буравя девушку взглядом.

Девушка лишь саркастически рассмеялась:

— Вы и семья, месье Аллендер — вещи несовместимые. Как это по-русски?.. Не в обиду сказано.

Слуги быстро сгружали с телег провизию и походную мебель. Несколько девушек сервировали легкие закуски, ставили на дорожный стол сладкое вино, фрукты. Мальчик разжигал самовар. Ждали настоящую деревенскую кашу, приготовленную на костре.

На полянке рядом с местом импровизированного пикника уже шло народное гуляние: деревенские водили хороводы, дети и подростки качались, стоя на больших деревянных качелях. Взлетали вверх юбки, слышался смех. Парни ходили между девушек, закрыв лица платками — если девушка узнавала встречного, считалось, что выйдет замуж в этом году.

Женщины постарше были одеты нарядно и дорого: их даже нельзя было принять за крепостных. На них красовались яркие красные и полосатые одежды, мониста, плотные шапочки, закрывающие голову, и спадающие платки. Они готовили кашу из разных сортов злаковых. В каше томилось мясо молодого бычка, которого пару часов назад с песнями и молитвами заколол жрец, вернувшийся с мужчинами из священной рощи, луда. Запах шел такой, что молодежь нет-нет да и подбегала проверить, не готова ли уже каша.

Жрец, передохнув от моления в роще и выпив кумышки, степенно прошел на раскинувшийся зеленым ковром луг. Трава в этом году поднялась высокой, по колено: ждали хорошего сенокоса. Под камлание жреца общинники положили в небольшую яму кусок хлеба, масло, вареное яйцо и самогон. Зазвучали молитвы. Сельчане просили о благодатной земле и о дождях, о хорошем урожае и о сенокосе.

Женщины, не занятые в приготовлении пищи, взявшись за руки, обходили огромное вспаханное поле, на котором уже колосились овес и пшеница. Они шли и пели: «Инмар, дай нам богатый урожай, чтобы корень был золотой, чтобы из одного зернышка выросло тридцать колосьев». Песни звучали негромко, но невидимые дети земли, которые играли на меже, могли услышать их и дать дорогу идущим в ряд женщинам.

Наконец, все обряды были совершены, каша готова. Ее торжественно сняли с костра и разложили по тарелкам. Господам дружелюбные удмурты отправили огромный горшок с пахучим варевом. Кто хотел — тот ел.

Началось веселье. Ему немало способствовало то, что каждая хозяйка была обязана принести на гуляния фляжку местной домодельной водки-кумышки[17].

Мужчины изрядно набрались, однако к полудню самые крепкие и быстрые косари уже встали в ряд и приготовили косы.

В густой высокой траве то тут, то там вспыхивали синькой васильки, и подмигивала желтым глазком ромашка.

Ших — взмах косы, и стена травы упала, сраженная, на землю.

Ших — второй ряд лег вслед за первым.

Ших — широкий взмах мускулистых рук, крепкие мышцы прокатились под кожей.

Парни срезали траву и клали ее себе под ноги, поглядывая на девушек. Те стояли на обочине поля и с улыбкой разглядывали косарей, как живой товар: выбирали будущего мужа. Мужик в доме должен быть крепкий, здоровый, работящий. Среди девушек были молодые, на выданье, и уже замужние — те, которые вышли в прошлом году замуж. Родня мужа их первый год не принимала — приглядывалась. Молодые жены ждали праздника: именно после него они начинали считаться полноценными членами мужниной семьи.

Покосный луг располагался рядом с речушкой. Скосив одну копну и оказавшись рядом с рекой, косари побросали косы и, растопырив руки, кинулись в сторону девушек. Похватали замужних молодух, которые, смеясь, кричали и отбрыкивались. Потащили их к реке, раскачали и бросили в быструю воду. Девушки выбирались из воды, чтобы вновь оказаться кинутыми в омут.

Кто-то развернул гармонь. Зазвучали песни — удмуртские вперемешку с русскими.

Веселье, пляски, хороводы продолжались до самого вечера. Народ упивался — эта неделя между посевом и сенокосом была единственным естественным перерывом в череде сельских работ, которые начинались весной и заканчивались глубокой осенью. Отчего бы и не погулять?

Господа, снисходительно поглядывая на своих крестьян, вели неторопливые беседы меж собой. На качели отпустили детей с нянями и старшими братьями. Пробовали кашу. Разговаривали о семьях, крестинах и поминках. Мужчины пили водку, женщины — охлажденное десертное вино.

Англичане вместе с порядочно нагрузившимся Алексеем Москвиным ушли гулять к деревенским. Москвин, который здесь родился и вырос, и был знаком с местными традициями, комментировал обряды иностранцам:

— Кидают в воду только замужних баб, — пояснял он заплетающимся языком.

— Зачем? — удивлялся Бернадрд Аллендер. — Логичнее было бы бросать незамужних невест: в воде можно фигуру разглядеть…

Алексей Степанович важно отвечал:

— В день солнцестояния водяной, Вумурт, спит. Поэтому женщину он в воду не утащит. А вода смоет с молодухи все болезни, наговоры, сплетни и пересуды. И она выйдет из воды чистой. Семья за первый год сама же ей все кости перемыла, и теперь бабу купают — чтобы очистилась.

— Кости перемыла? — спрашивал англичанин. — Как это?

— Тьфу, — злился пьяный Москвин. — Как же Вам объяснить? Все равно не поймете…

Хороводы кружились вокруг прогуливающихся. Девушки звенели монистами и пели. Красные ткани, платья, полосатые юбки, белые фартуки, золотые и серебряные монетки в виде украшений — все очаровывало зрителей, увлекало, волновало. Мужчин втащили в круг. С новой силой зазвучали песни. И вот уже одна рыженькая шустрая девушка схватила за руку Самуэля, отвела его в сторону и встала с ним парой, весело блестя глазами. Потом девушка постарше увела второго британца. Москвин остался с другими парнями в центре хоровода. Время шло, танец длился, а его никто не выбирал. Алексей совсем расстроился: неужели он хуже всех? Крестьянских парней — и тех уже разобрали. В конце концов Москвин отчаялся найти себе пару, махнул рукой и, пошатываясь, пошел к стогу сена. Повалился в него и сладко уснул прямо на солнцепеке.

— Алексей Степанович, ну сколько Вас искать можно? Подымайтесь! Кличут Вас! — горничная Онисья трясла Москвина за плечо. — Зовут Вас, все уже уезжают, а Вы пропали. Ой, что это с Вами? — вдруг с ужасом воскликнула она. — Вы весь в крови!

Москвин с трудом открыл глаза и провел рукой по лицу. Пальцы окрасились в красный цвет.

— Должно быть кровь носом от жары пошла, — ответил Москвин и двинулся, пошатываясь, в сторону подвод, по дороге успев ущипнуть девушку за пышный зад и запачкав ей юбку. Британцы уже сидели на дрожках. Москвина подхватили под руки два конюха и ловко закинули в экипаж. Самуэль Пен брезгливо протянул пьяному платок.

— Эй, ты не уснул — обратился Владимир к Коровьеву. — Слушаешь?

Убедившись, что товарищ не спит, продолжил чтение.

«Семья Чайковских вернулась с пикника ближе к вечеру. Дети сразу улеглись спать, а Александра Андреевна еще доделывала домашние дела. Проходя мимо детской, заглянула в приоткрытую дверь. Николенька разметался по кровати, простыни были сбиты, а мальчик закатился в угол кроватки и тяжело дышал. Мать приложила руку к его лбу. Мальчик весь горел. Он даже не открыл глазки от прикосновения, только захныкал сквозь сон. Александра Андреевна разбудила няню, прикорнувшую рядом, и велела делать Николеньке примочки из холодной воды с уксусом. Сама поспешила отправить посыльного к доктору. Посыльный вернулся через час и сказал, что доктор на родах, но вскоре придет.

Коле становилось все хуже и хуже, мальчик начал бредить — и вдруг потерял сознание. Александра Андреевна онемела, перед ее глазами все поплыло, она вспомнила погибшую дочурку и, не слушая увещеваний мужа, в чем была бросилась на улицу, чтобы бежать в тот дом, где принимал сейчас роды доктор. Илья Петрович остался с ребенком, а вдогонку жене послал повозку. Василий догнал хозяйку, усадил в дрожки и погнал, что было сил. Врач, оставив роженицу, которая к тому времени уже разрешилась, и, не переодевшись, поспешил к больному.

Мальчик по-прежнему был в беспамятстве. Осмотрев его, врач заявил, что это мозговая горячка в острой форме и помочь невозможно.

Александра Андреевна, сама ни жива, ни мертва, бледная и осунувшаяся, выслушала приговор, молча вышла из комнаты, прошла несколько шагов — и упала в обморок. Ее перенесли на диванчик, поднесли нюхательной соли. Илья Петрович бегал между женой и умирающим ребенком, не зная, чем им помочь. В углу плакал маленький Петя. Другие домочадцы тоже молились.

Через какое-то время Александра Андреевна пришла в себя, а вот Николеньке стало совсем худо — ребенок почти не дышал, лоб его пылал. Мать велела звать священника, чтобы успеть подготовить сына в последний путь. Прибежала кормилица Николеньки, увидела мальчика и завыла. Александра Андреевна, изо всех сил сдерживая слезы, обняла крестьянку. Та отстранилась и с напором произнесла:

— К Богородице его надо приложить! К Владимирской! Она помилует нашего Колю.

Александра Андреевна замерла. В голове пронеслась фраза, которую юродивый иконописец Андрей говорил при встрече с госпожой Чайковской вместо приветствия: «К Владимирской!»

Александра Андреевна подбежала к кроватке, выхватила из нее ребенка. Николенька безжизненно повис в руках матери. Илья Петрович с ужасом смотрел на жену. Та кинулась с мальчиком на руках к дверям, но врач решительно остановил ее:

— Куда? Вы его убьете. Положите на бочок и не трогайте — так он сможет прожить еще полчаса-час. Иначе умрет прямо у вас на руках.

— Дорогая, куда ты собралась? Священник сам сейчас придет! — вмешался и Илья Петрович.

— Доверься мне! Надо немедля принести в дом икону Владимирской Божьей Матери и приложить к ней Николеньку. Только она может нам помочь!

Илья Петрович не слишком верил в такое средство, но, чтобы успокоить обезумевшую жену, согласен был сделать все что угодно.

Он выскочил во двор, сам добежал до конюшни.

— Василий, в церковь! Надо привезти сюда икону!

— Илья Петрович, оставайтесь в доме. Барыню успокойте. Я сам справлюсь. Да и быстрее так будет — погоню, не жалея. Икону для молодого барина? Какую?

— Вези Владимирскую Божью матерь и священника, кого в храме застанешь. Хватай без объяснений! Не перепутай! Владимирскую!

— Не извольте тревожиться! Птицей долечу!

Василий прыгнул в дрожки, щелкнул кнутом. Лошадь, не ожидавшая такого обращения, дернулась и понеслась, прядая ушами. Василий гикал, дрожки подпрыгивали на колдобинах.

Через сорок минут Василий вернулся с иконой и немолодым батюшкой, у которого от тряски и волнения стояли дыбом редкие волосы.

Слуги бегом занесли икону в дом. Старичок-священник просеменил в комнату к умирающему ребенку, рядом с кроваткой которого сидели безутешные родители и бесполезный врач.

Тряпку, в которую была замотана двухаршинная доска, развернули. Икону поставили прямо напротив кроватки. Солнечный луч из окна упал на лик Богородицы. Она спокойно взирала на Своего Сына, ожидая Его участи — быть распятым людьми. Ее глаза светились мудростью, любовью, знанием и принятием.

Александра Андреевна рухнула перед иконой на колени. Илья Петрович грузно опустился рядом. Все домашние молились вместе с хозяевами. Священник начал молебен. Молитва унимала боль, давала слезам пролиться, показывала бренность жизни.

«Матерь Божья, — обращаясь к иконе, безгласно плакала женщина, — попроси Спасителя даровать жизнь Николеньке. Мой ангел Катенька уже на небесах, дозволь оставить сына! Пусть порадует материнское сердце. Обещаюсь служить Господу, как умею! Приму любую твою волю! Но ты, как мать, сама знаешь, как больно терять свою кровиночку. Прости меня, грешную, ибо я не так сильна, как ты!»

Молебен закончился. Мальчика причастили, аккуратно придерживая головку. Луч заходящего солнца, который во время молебна полз от лика Божьей Матери по стене, по фигурам молящихся, по кроватке, добрался до ребенка и осветил бледное личико. Дыхание мальчика успокоилось. На щеках появился едва заметный румянец. Николенька вдруг вздохнул, открыл глаза и внятно произнес: «Бог».

Через полчаса стало понятно, что кризис миновал. Николя выжил.

Илья Петрович на радостях пожаловал на золотой оклад Владимирской тысячу рублей, а Александра Андреевна — свои лучшие украшения. Икону торжественно отвезли обратно в Храм. Владимирскую занесли в алтарь и всю ночь читали перед ней акафист и благодарственные молебны один за другим. Василию дали выходной. Онисья осталась при доме, разбирала остатки провизии после пикника. Парень решил навестить своего друга Андрея и из первых уст рассказать о чуде.

Василий пришел к избушке поздно, когда взошла луна. Стукнул в дверь. Она поддалась и мягко распахнулась. В нос ударил знакомый запах маслянистой олифы. Василий заглянул в комнату. Андрей спал, облокотившись на икону. Луна освещала пятно краски, разлитой прямо на изображении. Мышонок сидел на плече иконописца и пищал, как плакал. Володя позвал друга:

— Засоня, всю работу испортил!

Андрей не проснулся. Тогда парень тронул товарища за плечо. Тело мягко сползло на пол. Василий в ужасе уставился на упавшее тело — рана виднелась в грудине. Перевел глаза на разлитую краску, только сейчас заметив, что это кровь. Василий сделал несколько шагов назад, ударился головой о балку, развернулся и собрался бежать прочь, но остановился. Вернулся к столу и подхватил мышонка, который мгновенно юркнул к нему за пазуху.

Василий побежал в сторону усадьбы. Но уже рядом с домом подумал, что не стоит беспокоить уставшего от переживаний сегодняшнего дня Чайковского, развернулся — и кинулся в полицейский участок.

Утром следующего дня Игнатьевский явился на прием к Чайковскому ровно в восемь.

— Ваше превосходительство, — начал доклад полицмейстер. — Вчера вечером было совершенно еще одно убийство. Убит Андрей-иконописец. Зарезан тем же ножом, что и младенец со старухой. Мне пришлось задержать Василия, вашего конюха. У него в вещах обнаружено орудие убийства — нож. Мы не стали вас беспокоить ночью. Вот приказ, — полицмейстер протянул бумагу.

Илья Петрович нахмурился:

— Наш конюх — убийца? Этого не может быть. Вы, должно быть, не знаете, что вчера Василий весь день был с нами? Он привез икону, которая спасла от смерти нашего сына. И после этого, Вы считаете, он смог пойти к своему другу и убить его? Это полный бред!

— Ваше превосходительство, Вы плохо знаете удмуртов — это темные люди. У них в голове куча предрассудков. Кто знает, что у него в голове перевернулось?

— Это у Вас в голове куча предрассудков, Алексей Игнатьевич. Вы не можете найти убийцу и все решили повесить на конюха. Я напишу письмо в Казань, чтобы они прислали к нам местного следователя вести расследование. Вы знали, что Андрей-иконописец с малых лет был другом нашему Василию? Вы меня расстроили и в Вашей компетенции я не уверен. Попрошу Вас оставить мой дом.

На третий день состоялись похороны блаженного Андрея.

Возле дома иконописца собрался весь город. Пришли из соседних деревень. Народу было столько, что во двор не помещались, стояли вдоль улицы. Внутри избы, где лежало тело юродивого, монах читал псалтырь, горела свеча. Дым от ладана клубился вокруг гроба. В девять тело вынесли за изгородь, и толпа молча потекла в храм.

Андрей лежал в дубовой колоде. Черты его лица заострились, осунулись. Белокурые волосы легким свечением окружали спокойное лицо. Казалось, он спит. Люди плакали, старались прикоснуться к гробу. Некоторые несли в руках писанные Андреем иконы. Когда подходили к церкви, на небе появилось облачко, очертаниями похожее на ангела. Облако замерло рядом с куполом, зацепившись за крест храма, повисело — и растаяло.

Иконописца отпели. Гроб закрыли, вынесли из церкви и понесли на кладбище. Холмик и крест — казалось бы все, что осталось от человека. Но люди держали перед собой иконы, и с каждой взирал Христос, глазами похожий на иконописца.

Онисья ходила сама не своя. Работа не спорилась.

— Это не он, — шептала девушка. Фани, как могла, успокаивала подругу:

— Конечно, не он! Уверена, все разъяснится и его отпустят. Давай-ка лучше соберем узелок Василию, и ты отнесешь его в участок. Авось повидаетесь.

Немного успокоившись, Онисья собрала кое-что из еды и ушла в участок. Но к вечеру не вернулась. Утром тоже не объявилась. Взволнованная Александра Андреевна отправила в участок все разузнать посыльного. Тот быстро сбегал и спросил у дежурного полицейского, приходила ли горничная. «Накануне вечером была, но к задержанному ее не пустили. Зато с ней долго беседовал господин полицмейстер, допрашивал. Когда Онисья вышла от него, сердилась», — был его ответ.

События последних дней растревожили город и завод. Дворовые не работали — гадали, кто убийца. Управляющий домом, Кондрат Петрович, обсуждал с поваром на кухне арест Василия.

— На товарища с ножом? Сомнительно это будет… Васька и мухи не обидит. Коня вон вылизывал, как дите родное, чуть не спал в стойле. Всегда доброе слово скажет. И книжки читал… просвещался, хоть ему и не по чину.

— Вот от энтих книжек и горе, — возражал повар, — Где это видано, чтобы конюх читал? Приходит ко мне на днях и говорит: «А ты, Петрович, знаешь, кто Амерыку открыл?» Я ему: «Понятно дело, амерыканцы». А он мне: «Не, хыспанцы. Колумб ихний». — «А вот как это может быть? Рассуди по-нашему… Ее ж Амерыкой, а не Хыспанией назвали?» Он мне говорит: «Война там шла за землю, местные индейцы кожу с хыспанцев зараз с волосами с головы снимали». Вот, может у нашего Василия голова и поехала? Тоже решил землю отстоять удмуртскую? И пошел ножичком людей чикать…

Поваренок встрял в разговор:

— Оборотень это шалит. Вишь, за одну ночь кур в деревне с десяток передавил. Деревенские хотят на вотяков идтить, оборотня искать.

— Дурак ты, Мишка, кур в деревне лис передавил. А вот то, что деревенские на вотяков собираются, — нехорошо. Как бы еще одно кровопролитие не случилось, — нахмурился Кондрат Петрович.

— А знаете, чо еще говорят? — Мишка не унимался и даже перестал чистить картошку, за что сразу же схлопотал оплеуху от повара.

— Ты, Мишка, болтай, зубы заговаривай, но ножом-то работай!

Парнишка обиженно насупился и закрутил картошку в руке: с ножа потянулась и повисла завитушка прозрачной кожуры. Долго молча, но все же не справился с новостью, жгущей язык:

— Онисья, хорничная-то, сгинула. Ушла в участок, а в дом не вернулась, не-а. Пропала, как корова языком слизала. Из участка вышла, а на улице ее ждал хто-то. Говорят, что черт это был. Заманил в лес. И все, — парнишка важно замолчал.

— Что все?

— Все. Убили ее, как пить дать, убили. Говорю я вам, оборотень у нас завелся.

— Тьфу на тебя! — в этот раз скривился повар. — Что же он у тебя, то кур, то людей душит?

— А вы слыхали? — понесло Мишку. — Бабки кажуть, что раньше вотянки могли в лисиц превращаться. Бегали по лесам, пока Пыдо-Мурта[18] не встретят, как найдут — обратно в женщину оборачивались и совращали нечисть. Такая … лисица в юбке потом самого разгульного мужика намертво к себе привязать могла! Нет лучше женщины-оборотня! Все знают.

Парнишка закатил глаза к потолку. Здесь уже оба мужчины осклабились:

— Что ты в бабах понимаешь? У тебя же еще пух над верхней губой не вырос!

— А вот и понимаю, — обиделся Мишка, но чистить картошку не перестал, боялся оплеух. — У меня, между прочим, баба еще в двенадцать была! Ох, горяча, стерва! Что творила!

Мужики заржали:

— Молчим-молчим. Ты не останавливайся! — не понятно, к чему была обращена фраза, то ли рассказу поваренка, то ли к чистке картошки.

Мишка кочевряжиться не стал:

— Такая горячая баба! Меня муж ее по всей деревне гонял, когда увидел, что я вместо того, чтобы полы у них в хате стругать, бабу его стругаю. А что? Сам виноват! Бабы — они ласку любят, а он к молодухе таскался, а женой своей брезговал. А я не стал.

Мужики от смеха схватились за животы.

— Я к чему… чем Онисья не оборотень? Огонь-девка! Хитрая баба, красивая, от нее же идет что-то… лисье. Недаром Васютка голову потерял!

Пока на кухне кашеварили, Фани закончила свои занятия и возвратилась в пустую комнату. Настроение было ужасное. Девушка присела на кровать и задумалась: куда же пропала милая сердцу соседка? У француженки не было друзей среди челяди. В доме она вынуждена была общаться с приживалками Чайковских: пожилой сестрой хозяина дома, Надеждой Тимофеевной, и вдовой товарища Ильи Петровича, госпожой Поповой, взятой из милости на содержание. Обе были в возрасте, вечно чем-то недовольные. Онисья же, пока не арестовали Василия, была веселой, жизнерадостной, пошутить-посекретничать любила. Да еще жизнь ей спасла — это крепче всего людей связывает. Фани предположила, что, если подруга не оставила ей знак, значит, все действительно из рук плохо и с девушкой случилось что-то нехорошее. Фани считала себя решительной и подумала, что надо предпринять самостоятельные поиски. В любом случае, действие лучше бездействия.

Мадемуазель Дюрбах, как могла, расспросила болтливую челядь — дворовых девушек, где и когда те в последний раз видели Онисью. Нового ничего ей узнать не удалось. Возвращаясь в учебный класс по тропинке сада, Фани зашла полюбоваться цветами в зимнюю оранжерею Ильи Петровича, где любили бывать все домочадцы.

Травница Устинья, ухаживающая за посадками зимой и летом, обратила внимание на непривычно молчаливую француженку, которая прежде всегда с благодарной улыбкой принимала живой цветок для украшения своей комнаты.

— Милая, что случилось с тобой? — спросила она.

Фани поделилась своими беспокойными мыслями. Устинья дала совет:

— Сходи-ка к нашей знахарке, она тут недалече живет. Отнеси ей вещицу Онисьи, глядишь, подскажет, где ее искать. И не в таких делах помогала.

Оказалось, что местная колдунья жила на соседней улице. Через посыльного мальчишку Фани условилась о встрече на вечер, под покровом темноты — чтобы не вызывать ненужных толков.»

…

Утром, выпив кофе, сваренный на костре, и разделив по-братски буханку хлеба и батон колбасы, купленной накануне, мужчины обсуждали планы.

— Вечером у тебя дежурство, — говорил Владимир. — Ты пойдешь первый, а я подойду через час, чтобы лишних расспросов не было. И уйду пораньше — часов в шесть. Давай подумаем, как день проведем. У меня есть запас, — Владимир подмигнул и мотнул головой в сторону леса, — бутылка припрятана. Будешь?

Коровьев поморщился. Ему нравился Владимир — порядочный, добрый, работящий. Но было ясно, что его новый товарищ на полпути к алкоголизму.

— Нет, пить мы не будем. Давай-ка лучше мы с тобой навестим Мухомора, про которого ты вчера рассказывал. Что-то мне подсказывает, что моя жизнь как-то связана с вашими иконами. У тебя адрес-то его сохранился?

— Я фотографию его библиотечного формуляра на телефон сделал. Сейчас поищу.

Володя покопался в телефоне.

— Нашел! Ламм Константин Абрамович.

Коровьев усмехнулся.

— Ну, конечно, наш Мухомор не прост. Адрес есть?

— Есть, улица Ленина, 2а. Тупик там.

Коровьев засмеялся.

— Мне кажется, интересный тип этот Ламм из тупика Ленина. Так, давай поразмышляем. Кто такой наш Мухомор? Если он мошенник, он нам ничего не скажет. Наоборот, испугается, заляжет. Надо бы понаблюдать за ним. Может, чего разузнаем. Нас он не знает, нам даже прятаться не надо. Давай-ка мы проследим: с кем общается, куда ходит. А там уже решим, что дальше делать будем.

Володя радостно затряс головой в знак согласия. Было что-то мальчишеское в его желании поиграть в следопытов. Легко и по-спортивному быстро он сложил палатку, залил костер, раскидал угли — как будто и не ночевал никто на полянке. Друзья двинулись в сторону города, обсуждая план действий.

Мухомор жил в старой, исторической части города. Дома здесь были из рыхлого мелкого кирпича, с деревянными резными балконами и бревенчатыми перекрытиями. Нужный дом нашли не сразу: он спрятался в тупике, идущем перпендикулярно центральной улице, вход в него был развернут к гаражам и прятался от посторонних глаз. В таком месте можно было жить годами, и никто бы об этом не знал. Снаружи дом смотрелся стареньким. Войти внутрь, однако, оказалось непросто: громоздкая железная дверь перекрывала вход, окна на первом этаже оказались затянуты паутиной металлической сетки.

— Смотри-ка, прямо как сейф, — присвистнул Владимир. На них пялился глазок камеры, расположенной над дверью.

Друзья отошли на недосягаемое для камеры расстояние.

Посовещавшись, решили понаблюдать за домом-бункером. Уселись на лавочку, греясь на солнце. Откуда-то появился милый рыжий щенок, маменька которого вполне могла быть очаровательной шелти. Пятнистый проказник вначале играл со шнурками Коровьева, а затем, получив половину бутерброда, улегся на нос его ботинка и задремал. Мужчин уже тоже стало клонить ко сну, когда к дому Ламма приблизился седенький старичок с антикварной тростью и нажал на электрический звонок. Внутри дома раздался перезвон. Через минуту дверь приоткрылась, и старичок прошмыгнул в образовавшуюся щель. Друзья продолжали сидеть, всем видом своим показывая беззаботность. Через минут сорок дверь снова отворилась, выпуская старичка с тростью. В другой руке он держал изящный стул. Попрощавшись через порог с хозяином, мужчина неспешно двинулся к дороге. В это время проснулся щенок. Зевнул, показывая розовый язык и острые зубки, и увидел человека с палкой в одной руке и корявым предметом в другой. Вмиг преобразившись, он сорвался с места, бросился к любителю старины и вцепился в его штанину, злобно рыча.

— Ах ты негодник! Мало я тебя в прошлый раз отходил! — старец разом превратился в мерзкого гнома и, размахивая тростью, принялся охаживать щенка.

Володя бросился к старику, стараясь вырвать палку из его рук, пока Коровьев отгонял рычащую собаку.

— Мерзкая собака, — визжал старик. — Убить тебя мало! В живодерне тебе место!

На крики снаружи дверь бункера распахнулась и на пороге возник высокий и худой мужчина лет пятидесяти с длинным горбатым носом:

— Илья Васильевич, что же вы так убиваетесь! — с улыбкой сказал Мухомор, присматриваясь близорукими глазами к сцене. — Вы же так не убьетесь! — по-одесски пошутил он.

Его давний клиент, злобно плюющийся в сторону присмиревшей собачки, уже сидящей на руках у высокого мужчины с перебинтованной головой, прошипел:

— Не смешно, Константин Абрамович! Этот поганец мне брюки порвал, — он продемонстрировал порванную штанину. Хозяин дома залез в карман пиджака, нацепил очки на нос, осмотрел штанину, поцокав языком, и повернулся к Коровьеву. Неожиданно воскликнул:

— Игорь Петрович, здравствуйте! Не ожидал Вас увидеть! Вы ко мне пришли? Удивительно выглядите. Ну-ка, проходите в дом, не стойте в дверях, — сказал Мухомор, открывая проход в дом для неожиданных гостей и щенка, который тотчас сообразил, что может сойти за своего, спрыгнул с рук и нырнул в проем первым.

— До свидания, Илья Васильевич, надеюсь Ваши брюки удастся починить. Для компенсации ущерба я дам Вам хорошую скидку на следующую покупку, — эти слова были обращены уже к старичку. Тот опять принял благообразный вид и пошаркал прочь, выставляя перед собой трость и прихрамывая для видимости.

Глава 6. Кто есть кто

Гостям открылась прихожая, выложенная натуральной мозаикой, с изящным старинным зеркалом на стене. В коридор выходило несколько дверей. Одна из них была распахнута настежь. Внутри царил полумрак — из-за прикрытых ставней. На полу виднелся потертый арабский ковер. В эту комнату гостеприимный хозяин пригласил обоих друзей. Внутри тесно друг к другу стояли диваны с гнутыми спинками, венские стулья и кресла из прошлых веков, на стенах висели старые картины, украшениями столов служили разнообразные хрустальные, металлические и даже серебряные вазочки. По запаху пыли, нафталина и старой ткани становилось понятно, что здесь жил любитель антиквариата.

Мухомор усадил друзей на один из диванчиков, полушелти пристроился у ног. Хозяин, не переставая говорить, скрылся за дверью:

— Чай, конечно, чай дорогим гостям! Как же я рад видеть Вас, Игорь Петрович! У меня ведь с того вечера все кошки на душе скребли. Думал, Вас разыскать, поговорить, а тут Вы сами пришли. Как же кстати! Не совру, пять минут назад Вас вспоминал. Уже и звонить собрался. Сейчас, сейчас, кипяточек налью и мигом к Вам. Как, кстати, зовут Вашего очаровательного питомца?

Коровьев взглянул на собаку, мирно лежащую у его ног. Потрепал за холку.

— Допустим, Дружок.

— Забавно, — ответил Мухомор, гремя посудой, — не очень он у Вас дружелюбный. Напугал моего клиента.

Владимир и Коровьев украдкой оглядывались по сторонам. Коровьев мучительно старался вспомнить этого суетливого человека, дом, обстоятельства встречи — не получалось. Разболелась голова. Он осторожно потер ушибленное место. Как назло, грязная повязка на голове, одежда помята, не брит — сам себе неприятен. А Константин Абрамович, видимо, знал его с другой, более выгодной стороны. Придется раскрыть карты и объяснить, что с ним произошло.

Мухомор поставил на стеклянный круглый столик поднос, на котором грациозно разместились фарфоровые чашки с изящными блюдцами Ленинградского фарфорового завода.

— Прошу к столу. И я весь во внимании. Что же с Вами приключилось, дорогой Игорь Петрович?

Коровьев вздохнул:

— Дело в том, Константин Абрамович, что я потерял память.

Ламм удивленно приподнял кустистые брови и отставил чашку в сторону.

— Вот это да! Тогда понятен Ваш внешний вид. Вас… избили?

— Не только, — вздохнул Коровьев. — Избили, да, но это случайно. Было еще что-то, о чем я никак не могу вспомнить. И я очень надеюсь, что Вы нам расскажете мою историю. Вы, кажется, хорошо меня знаете.

Мухомор странно дернулся, пожевал губами, стал серьезным. Мгновение, казалось, колебался и опять заулыбался, демонстрируя золотой зуб.

— Игорь Петрович, дорогой, чем смогу — помогу. Расскажу все, что знаю. Но… насколько вы уверены в этом молодом человеке? — Константин Абрамович покосился на Владимира.

— Я полностью в нем уверен, — уверенно ответил Коровьев. — Именно он привел меня к Вам.

Брови Мухомора опять поползли вверх, лоб наморщился, но он ничего не сказал.

— Итак, мы Вас слушаем. Что Вы знаете про меня?

— На самом деле, дорогой Игорь Петрович, знаю я немного. Знаю, что Вы хороший эксперт в области живописи и иконописи.

— Иконописи, — эхом повторил Коровьев.

— Да. Приехали из Ижевска. Вас вызвали оценить пару… произведений, дать экспертное заключение. Мы с Вами шапочно знакомы.

— Но при этом вы сами хотели меня разыскать и переживали так, что кошки на душе скребли, — Коровьев повторил сказанные ранее слова Ламма.

— Было, было такое, — мрачно ответил Мухомор. — Слушайте, если Вы ничего не помните, может быть, Вам и не надо ничего знать? Меньше знаешь, дольше живешь.

— Ну уж нет, выкладывай все, что знаешь! — Володя не удержался и некстати вступил в беседу. Дружок оскалил зубы и зарычал.

Константин Абрамович осекся и обиженно поджал губы:

— Молодой человек, успокойте Вашего пса. Да и сами могли бы вести себя посдержанней, не на базаре. Пейте лучше чай, пока мы с Игорем Петровичем поговорим о наших делах.

Володя хотел было высказать все, что думает об этом напыщенном индюке, но Коровьев взглядом остановил его, успокоил собаку и развернулся к Мухомору:

— Константин Абрамович, дорогой, расскажите все, что знаете. Не хотелось бы идти в полицию с нашим вопросом. Если я правильно понимаю, работа с антиквариатом всегда сопряжена с риском нарушить уголовный кодекс — никогда не знаешь весь провенанс[19] вещички, которую приносят на продажу.

— Э, да Вы мне угрожаете, что ли?

Владимир многозначительно крякнул, а Коровьев решился пойти в ва-банк:

— Год назад из Благовещенского храма пропала старинная икона восемнадцатого века, «Спаситель», одна из трех икон, которыми славился город Воткинск. А вчера по новостям передали о пропаже образа второй иконы — Димитрия Ростовского, — Владимир удивленно покосился на товарища, эту новость, которую Коровьев услышал в благотворительной столовой, он пропустил. — Я подозреваю, что Вы причастны к обоим кражам, и собираюсь донести на вас в полицию.

Мухомор побледнел.

— Вы, между прочим, тоже в этом деле замешаны, — сквозь зубы прошипел он. — Весьма непосредственно, так сказать.

Коровьев выдержал паузу, ничего не отвечая.

— Ну что же, — Константин Абрамович даже расслабился, удобнее разместился на стуле. — Хотите все знать — извольте. Где-то год назад на меня вышел некто Иванов Василий Николаевич. Уверен, что имя вымышленное. Он представился помощником одного высокопоставленного коллекционера. Имени, разумеется, не называл. Сказал, что его начальник собирает частную коллекцию русских икон, хочет создать музей. И что сейчас он ведет переговоры с нашим храмом о приобретении трех икон. Попросил меня оказать посреднические услуги: провести предварительную экспертизу икон на их подлинность. Я сразу понял, что заработать здесь можно немало. Решил собрать полную информацию о происхождении икон, оформить паспорт. Вас пригласил по старой памяти. До этого случая мы с Вами несколько раз пересекались: Вы оценку картин перед продажей делали, экспертизу проводили. Вы не помните, что работали в Ижевске в Музее изобразительных искусств искусствоведом-оценщиком?

Здесь Коровьев удовлетворительно хмыкнул, словно вспомнил что-то. Владимир с уважением посмотрел на своего товарища. Мухомор продолжил:

— Вот Вы-то мне полную картину насчет этих икон и открыли! И что у них высокая историческая и художественная ценность, и что все вместе эти иконы еще дороже стоят, так как рассказывают полную историю развития завода и города, и что писаны они в то время, когда русская иконопись начала возрождаться после долгого иконоборческого периода, и писаны в свойственной для того времени академической манере. Я решил поговорить с отцом Георгием, настоятелем, узнать, за какую цену храм продает иконы, хотел, грешным делом, договориться о посреднических гонорарах с двух сторон. Выяснилось, что отец Георгий знать ничего не знал о продаже. И продавать, разумеется, ничего не собирался. «Не имею таких прав», — сказал. Вот тогда я и задумался: в чем, собственно, дело? Передал Вашу предварительную оценку «помощнику». И жду, что дальше. А затем — бах, мне говорят: «Спасителя» украли — образ аккуратненько сняли — как корова языком слизала, одна доска осталась, даром что старинная. Мне потом сам настоятель эту доску давал на экспертизу — можно ли восстановить? Куда там? Все изображение вместе с левкасом подчистую пропало. А про икону святителя Димитрия Ростовского я сам вчера из новостей узнал — здесь я ни при чем. Ну вот, я Вам все рассказал.

— А что же «помощник»?

— Пропал, на телефонные звонки не отвечал, — Константин Абрамович постучал по «самсунгу», лежащему на столе. — Получается, Игорь Петрович, мы с Вами к краже иконы имеем прямое отношение.

— Ну Вы меня-то не привязывайте. Я только заключение по стоимости дал.

— Да, но без согласия собственника. Втихую, так сказать. И, судя по вашим обстоятельствам, каким-то образом это дело мимо Вас не прошло, раз Вы здесь. Возможно, Димитрий Ростовский по Вашей вине пропал.

— Возможно, — мрачно согласился Коровьев.

— Да не переживайте так. Вы вернетесь в Ижевск, и все у Вас наладится, — вздохнул Ламм. — А вот мне что-то не по себе. Рано или поздно украдут и третью икону: чудотворную Владимирскую — раз уж они вместе представляют ценность. Даже тошно становится. Всяко со мной случалось. Не без греха я. Но вот так знать, что произведение искусства наверняка будет украдено, и ничего не делать — противно… Вот я и хотел Вас разыскать, посоветоваться. А тут Вы сами собственной персоной пожаловали. И ведать ничего не ведаете!

Володя встал, едва не опрокинув поднос на себя, и сразу занял почти всю комнату.

— Надо в полицию сообщить! — загорячился он. — Там помогут!

— Молодой человек, — горько сказал Константин Абрамович, — не будьте наивны. Там, — он пальцем показал куда-то вверх, — не помогут. Там эти иконы уже ждут. А вот нас с Игорем Петровичем привлечь смогут. И будем мы много-много лет любоваться уже далеко не стариной.

— Володя, Константин Абрамович прав, — осторожно заметил Коровьев.

— А что, если мы сами раскроем кражу? И вернем икону? — вдруг спросил Володя.

— Как Вы себе это представляете, добрейшей души человек? — заулыбался Мухомор.

— Послушайте! У вас же сохранился телефон «помощника»? И номер не отключен, он просто не отвечает! Что если написать этому Вашему жулику, что Вы знаете, где на реставрации хранятся иконы, и имеете к ним доступ? Например, для их оценки и экспертизы? Он обязательно должен выйти на связь, чтобы узнать адрес. И вот тогда-то мы его с поличным и возьмем! Есть у меня ребятки, помогут. Как вам идея?

— А что, в этом что-то есть, — задумчиво протянул Константин Аркадьевич, открыл ящик стола, достал другой телефон, полистал меню. — Да, телефон есть. Пишем?

Коровьев утвердительно кивнул. Константин Абрамович забегал пальцами по экрану, набирая сообщение. Затем отложил телефон в сторону.

— Ну, а теперь надо ждать.

Друзья почти тепло распрощались с Мухомором, договорившись сообщать друг другу о новостях. По дороге к лесозаводу Владимир выспрашивал Коровьева о его работе, жизни в Ижевске. Но Игорь по-прежнему ничего не мог вспомнить. Друзья погуглили в телефоне работников Музея изобразительного искусства — нашелся эксперт по темперной и масляной живописи и декоративно-изобразительному искусству Коровьев Игорь Петрович. Но от идеи возвращаться в Ижевск до тех пор, пока не решится вопрос с украденной иконой, Коровьев пока отказался.

Вечером на дежурстве, когда уголь уже был загружен в печь и можно было сделать перерыв, товарищи отдыхали. Коровьев растянулся на лежанке, закинув руки за голову. Дружок развалился на полу рядом, переваривая сытный суп, которым его накормили до отвала. Владимир сидел за столом, пристроив перед собой раскрытую книгу. И негромко читал вслух.

«Дом колдуньи находился на окраине городка, на краю оврага, с противоположных склонов которого били ключи. Местные использовали воду для лечения порезов. Вначале обрабатывали той, что была с запахом серы, «мертвой». «Из преисподней», — говорили про нее местные. Ей прижигали рану. Потом поливали «живой». Что уж там было в «живой» воде, Фани не знала, но раны от нее быстро затягивались, превращаясь в едва заметные шрамы. Рядом с источником с «мертвой водой» примостилась изба. Вокруг частокол из горбыля, земля не обработана, отовсюду лезли крапива и чертополох. Старый пес лениво брехнул на Фани, которая, дрожа от страха, поторопилась побыстрее проскользнуть в избу. Дверь противно скрипнула.

Жилище колдуньи оказалось обычным крестьянским домом. Внутри по бревенчатым стенам прыгал свет от свечи, пахло травами, которые висели под потолком, на стенах, стояли вениками на полу. На веревках, протянутых вдоль избы, болтались сушеные лапки каких-то зверьков, сморщенные кожистые лягушки, связки с волчьими зубами. В углу висела старинная икона Спасителя, обвешанная амулетами. В печи булькал чан с каким-то варевом. На полках стояли горшки и бутылки. Фани стало страшно. Но, в конце концов, она знала, куда шла!

Колдунья, одетая в удмуртское платье с вышивкой, сидела на скамье за столом и что-то плела из цветных нитей, струями спускавшихся между ее тонкими длинными пальцами. К изумлению Фани, «бабка» оказалась молодой женщиной, лишь ненамного старше своей гостьи. Ее темно-русые волосы с рыжим отливом были распущены и рассыпались по плечам мелкими кудрями. Заметив удивление в глазах гостьи, женщина засмеялась, и Фани обратила внимание на красивый рисунок ее губ.

— Что, не похожа я на старуху-колдунью?

— Чьестно говоря, нет, — мягко грассируя на русском языке, произнесла мадемуазель Дюрбах.

— Моя мать, упокой ее Великий Инмар, вот та кого угодно напугать могла! К ней не только из нашего городка — из других уездов люди ехали. Роды, приговоры, лечение, снятие проклятий — она многое умела и меня учила. А мой дед был великий торо. Теперь и ко мне люди идут. Всем помогаю. Пусть барышня будет спокойна: мои заговоры сильные. Вещь пропавшей подруги принесла?

Фани молча вынула из кармана платок горничной, который она взяла из комода в комнате прислуги.

— Присаживайся, — колдунья показала на лавку напротив стола.

Фани перешагнула порог и осторожно присела на лавку. Колдунья встала, подошла вплотную, заглянула в глаза.

— Что бы ты ни увидела — молчи. Тебе нужно узнать то место, где сейчас твоя подруга. Если она жива, конечно. Но если спугнешь видение, снова просить духов показать место можно будет лишь через три дня. На вот, выпей, — колдунья протянула ей склянку с темной жидкостью внутри.

Фани, зажмурившись, проглотила соленый напиток.

Колдунья бросила платок на сундук и начала читать заговор, изредка окуривая Фани и пространство вокруг нее из чашки, в которой лежал тлеющий уголек и какая-то трава. Голос колдуньи, вначале тихий, становился все громче и громче. Через некоторое время у Фани закружилась голова, и она была вынуждена опереться спиной на стену. Перед глазами все плыло. Казалось, что все вокруг превратилось в плотное вибрирующее пространство, и только голос колдуньи вел девушку сквозь густой, шевелящийся туман.

Постепенно туман стал рассеиваться. Фани увидела лесную чащу, небольшой охотничий домик. Кто-то, оглядываясь по сторонам, шел к дому. Фигура показалась Фани знакомой. Открылась дверь. Человек вошел внутрь, и Фани увидела связанную, в изорванной одежде и с кляпом во рту, Онисью. Подруга с ужасом смотрела прямо ей в глаза. Фани закричала. Туман рассеялся.

Фани сидела, вцепившись в лавку, и вопила во весь голос. Колдунья прыснула на нее водой.

— Что орешь? Спугнула все. Иди отсюда!

— Пожалуйста, пожалуйста! Он ее убьет! Помогите! Она где-то в лесу! Я не знаю этого места! Я отдам Вам что угодно! У меня есть украшение моей матери, настоящее, золотое…

Девушка покрутила кольцо на пальце и с силой стащила его.

— Только помогите, ей больно, ее мучают!

Колдунья зло зашипела что-то на непонятном языке, взяла кольцо, внимательно рассмотрела, попробовала на зуб и спрятала внутрь юбки. Потом полезла по деревянной лестнице на печку. Что-то достала оттуда, завернула в тряпицу и с недовольным видом протянула Фани:

— Закопаешь сегодня после полуночи на перекрестке, тогда найдется твоя подруга живой.

Фани быстро убрала сверток в сумку и, забыв попрощаться, бросилась вон.

Очнулась она уже в усадьбе.

Проскользнув никем не замеченной в свою комнату, Фани немного успокоилась. Но когда мадемуазель Дюрбах взглянула на себя в зеркало, ее затрясло: рот был измазан кровью. Фани судорожно принялась смывать коричневые разводы, ощущая прилив тошноты А ведь ей еще предстояло закопать содержимое свертка в полночь на перекрестке! Фани заглянула в детскую. Ее маленькие подопечные спали, рядом на кровати сопела няня. Хозяева тоже уже почивали.

Фани выглянула в окно — вон он, перекресток, даже отсюда виден. Ночь лунная, светлая. Добежать, выкопать ямку, и незаметно вернуться. Что еще она могла сделать для подруги? Бабка Устинья, рассказавшая девушке про колдунью, уверяла, что та и людей находила, и мужей в семью возвращала, и даже от пьянства мужиков излечивала. Последнее, со слов бабки, счастья в семью не приносило — мужики пить переставали и от жен уходили. И те опять бежали к колдунье — вернуть мужей в дом. Мужик возвращался и чах с нелюбимой бабой до самой смерти.

В доме ударили часы. Четверть часа до полуночи. Фани схватила сверток, выскользнула за порог. У крыльца прихватила лопату и, прижимаясь к заборам, побежала к перекрестку.

«Видела бы меня сейчас мадам Бернар», — думала Фани, вспоминая монастырь, в котором девушки воспитывалась в жесткой дисциплине и послушании. От этой мысли ей сделалось смешно, и отважная гувернантка зашагала веселее. Только бы никого не встретить! Но город спал.

Вот и перекресток. Девушка торопливо выкопала прямо на дороге небольшую ямку. Развернула сверток — и замерла, пораженная. Луна осветила маленькое сердце, размером с куриное. Оно выскользнуло из дрогнувшей руки девушки и упало на землю. Фани поспешно забросала сердце землей и бросилась домой, по дороге отчаянно ругая себя. Влетев через заднюю калитку в сад, она отбросила лопату, вбежала в дом и задвинула засов. Затем на цыпочках прокралась в свою комнату, разделась и забралась под одеяло, дрожа с головы до ног.

На следующее утро у мадемуазель Дюрбах поднялась температура.

— Пусть попьет микстуру и весь день проведет в постели, — предложил доктор, которого пригласила встревоженная Александра Андреевна.

Тем временем дети встали. Их день начинался в половине седьмого утра. Полчаса — на умывание и сборы. Четверть часа — на молитву, столько же — на гимнастику. Без двадцати восемь мальчики и девочка, чистенькие и умытые, сидели за большим семейным столом. Тетушки разливали чай, раскладывали по тарелкам кашу. Свежие яйца, стакан молока, свежеиспеченный хлеб, душистый прозрачный мед и сахаристое варенье из малины — прекрасное начало дня.

Николя сидел, чинно сложив руки на коленях, и вместе со всеми ждал, когда отец произнесет слова молитвы. Перекрестившись на иконы, Илья Петрович начал трапезу. Николенька выпил стакан молока и на его лице появились белые усики. Няня, сидящая рядом, протянула салфетку. Мальчик утерся и, потупившись, спросил:

— А уроков сегодня не будет?

Илья Петрович удивленно взглянул на сына: откуда ребенок мог узнать о болезни гувернантки?

— Нет, не будет, — помедлив, ответил он. — Мадемуазель Дюрбах нездорова. Ты знал об этом?

Петя мучительно вздохнул и, не смотря на отца, прошептал:

— Я видел ее ночью. Она летала.

Александра Андреевна и Илья Петрович переглянулись. Матушка подошла к мальчику и потрогала его лобик. Жара не было.

— Во сне? — уточнила мама. — Ты видел мадмуазель Дюрбах во сне, Николенька?

Мальчик поднял глаза на маму, его взгляд был измученным:

— Нет. Я смотрел в окно, а она летела вдоль улицы на палке.

— Час от часу не легче, — испугалась Александра Андреевна. — Не успел выздороветь и снова заболел!

— Миленький, — осторожно обратился Илья Петрович к сыну. — Может, это тебе все же приснилось?

— Нет! — закричал он. — Она летала, летала! Мальчик сжал голову руками и кинулся вон из столовой. Няня бросилась следом.

— Да что же это такое! — в сердцах бросил салфетку на стол Илья Петрович.

— Дорогой, успокойся, тебе еще на службу.

Илья Петрович переоделся и отправился на завод. В конце концов, что бы ни происходило, он на государственной службе и его дело — поднимать завод, сделать его первым в России по производству стали, а дети — это удел жены».

Глава 7. Елена

Елена смотрела в окно, где уже несколько часов почти не менялась картинка: сквозистый чахлый лес бесконечным строем тянулся вдоль железнодорожного полотна. Изредка он прерывался переездом с опущенным шлагбаумом, перед которым стояло несколько запыленных машин. Иногда картинка сменялась деревенским сельским пейзажем: пять-шесть понурых деревянных срубов и палатка сельского магазина с местными алкашами у входа. Из Санкт-Петербурга до Удмуртии дорога долгая — два дня. Можно о многом передумать. Если повезет с попутчиками, еще и наговориться вволю, позволив себе сеанс бесплатной психотерапии.

Звонок Романа застал девушку врасплох. События, случившиеся во время ее командировки в Воткинск, уже казались ей далеким сном. Стирались подробности, забывались детали. Книга, подготовка к печати, выступления перед читателями занимали почти все ее время. Некогда было рефлексировать. Издательство ждало продолжения. У Елены были наброски второй части, но вдохновение не приходило.

Роман позвонил, когда в Санкт-Петербурге было раннее утро.

— Привет! Боялся, что будешь занята. Извини, что рано.

— Спасибо…все хорошо. Как сам? Как Даша?

— Даша рядом. И тебе от нее привет! Живот растет, да… Через пару месяцев уже… Послушай, я ведь к тебе по делу. Вчера объявился Владимир… Нет… трезвый… Подстрижен, выбрит, словно и не было «синей ямы»… Пришел со знакомым. Некто Коровьев. Оказалось, искусствовед, эксперт декоративной живописи. В музее работает. Точнее, работал. Там какая-то темная история… Он оказался связан с теми мошенниками, которые икону выкрали. И очень хочет ее вернуть: чувствует свою вину, хотя и не помнит ничего… Реально не помнит: память потерял… Ну, не знаю… Мне кажется, не врет. Так вот, они с Владимиром вышли на организатора кражи… Как? Здесь начинается самое странное. Помнишь, вы в библиотеке узнали про одного интересанта пропавшей иконы? Вы его Мухомором звали. Они его нашли и назначили встречу «покупателю»: сказали, что имеют выход на Владимирскую, которая сейчас в реставрации. Ребята просят помощи, хотят взять «покупателя» на месте. В полицию они не пойдут: сразу окажутся под подозрением… Я знаю, что делаю, не переживай. Слушай, ты говорила, что у тебя у мужа не то сват, не то брат в органах работает и знает про этих мошенников из Эрмитажа. А ты можешь их фотопортреты получить? Они же в розыске. Ребята просят. Вышлешь? Что? Приедешь? Конечно, разместим… Мы рады будем. Когда? Напиши, как билет возьмешь, встретим.

Елена положила трубку и долго смотрела в темное окно, за которым качали голыми ветвями деревья. Вспоминала свой последний день в Воткинске.

То утро тоже было нерадостным. Небо оказалось затянутым в сизую пелену. Солнце не выглядывало.

Иконописцы, не торопясь, стягивались в трапезную на завтрак. Елена сделала несколько упражнений, растягивая мышцы, — ноги и спина болели после вчерашнего марш-броска в поисках Даши, — натянула тонкий свитер и пошла через двор к трапезной. Стайка воробьев испуганно взлетела со спинки скамейки, стоявшей под высокой сосной, когда Елена прошла мимо.

В трапезной сервировали стол, раскладывали по тарелкам слегка пригоревшую кашу: видимо, у кухарки тоже утро не задалось. Кто-то резал хлеб, кто-то раскладывал в вазочки душистое варенье. Кипел чайник, выпуская пар.

Наконец, помолились, сели. Ели все молча. Начальства за завтраком не было: Николай Петрович с отцом Георгием куда-то ушли. Вечером должна была пройти служба, а после нее Елена собиралась уехать.

Позавтракав, девушка села в стороне и принялась оформлять электронный билет. Сидя за столом напротив, Владимир доедал уже вторую порцию каши. Он вопросительно поглядывал на Елену, но та делала вид, что не замечает взглядов парня, и продолжала что-то набирать на телефоне.

Наконец завтрак закончился. Уже собирались идти в Благовещенский собор — сегодня был последний день работы. Надо было отмыть подтеки краски на полу, стереть карандаш, покрыть лаком росписи и убрать за собой.

В трапезную вошел мрачный Николай Петрович.

Он тяжело опустился на скамью. Обвел всех долгим взглядом.

— Надо поговорить. Присаживайтесь.

Художники, переглянувшись, расселись.

— Ситуация следующая, — начал Николай Петрович. — Не буду лукавить, очень неприятно говорить вам это. Но… что случилось то, что случилось. Короче, нам за работу не заплатят. Точнее, не будет окончательного расчета. Только то, что мы получили для закупа материала. У церковного начальства поменялась ситуация, и мы остались без оплаты.

Художники молча смотрели на своего руководителя. Люди рассчитывали на деньги, у них были дети, обязательства по кредитам, престарелые родители. Две недели они работали с утра до вечера. Закончили работу. Как они смогут объяснить близким, что денег не будет?

Первая опомнилась Ирина.

— Николай Петрович, дорогой! Вы только не волнуйтесь. Мы справимся. Слава Богу, нас кормили, и то хорошо.

— Так нечестно, — раздались робкие голоса.

Матушка Марина выразительно посмотрела на подавших голос.

— Господь велел смиряться. Для нас это испытание. Можно обидеться и впасть в раскол. А можно принять все как есть. Уверена, Господь не оставит. Все наладится. Придут случайные деньги, или ситуация исправится сама по себе. Помните? «Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву на поле, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, то кольми паче вас, маловеры!»

Елена смотрела на новых товарищей, открыв рот. Они не роптали, не обижались. Они были… другими. Или старались такими быть. Она представляла, как они вернутся сегодня вечером домой и объявят, что денег нет, что не будет оплачен школьный обед, и возникнет просрочка по кредиту, а родители не получат нужного лекарства. Кто будет кормить детей этих святых людей? Их не накормишь словами из Писания. У Елены промелькнула мысль, которая часто посещала ее, когда она изучала Библию: можно ли вообще христианину брать кредиты и рожать детей, если он намерен жить, как лилия, которая не трудится, не прядет, но все имеет. И вот сейчас она столкнулась с этим же вопросом и с удивлением поняла, что ошибка заключалась в самом вопросе. Его не надо задавать. Можно вот так бесконечно доверять Богу, ожидая, что ситуация наладится, и деньги, и пропитание придут из иного источника. В это трудно поверить. Но вопрос не в том, случится ли чудо, а в вере в него. Вспомнились хождение по воде за Господом апостола Петра: пока он верил — шел, как только засомневался — упал и стал тонуть.

Художники, ни слова более не говоря, помыли посуду и пошли в храм доделывать то, что должно было. К обеду все закончили. Сложили оставшиеся краски, кисти, баночки по коробкам. Загрузили в машины и прошли в крестильный зал Преображенской церкви — там должен был состояться благодарственный молебен в честь иконописцев. Народу набралось немного. Кроме самих художников, были несколько женщин-певчих местного прихода, одна бабушка-прихожанка и ее внучка, малышка двух лет от роду. Отец Георгий и отец Алексей вели службу, им помогал старик-алтарник. Он все делал медленно, ходил, аккуратно переставляя ноги, — боялся упасть. Художники молились, но на душе было серо. Не было душевной радости, которая обычно приходит после долгого завершенного дела. В раздумьях клали кресты женщины, девушки, мужчины. Даже Олег-инвалид, который не переживал за оплату, был печален.

Маленькая девочка, которую бабушка привела в храм, с любопытством бродила по залу, путаясь в ногах у молящихся. Потом легла животом на ступеньку амвона, закинула ножку, подтянулась, встала на ножки и подошла к священнику. Бабушка было бросилась забирать девочку, но батюшка взглядом остановил ее, покачав головой. Девочка плюхнулась на пол и стала перебирать руками бахрому на церковном одеянии. А потом и вовсе свернулась калачиком у его ног и сладко уснула. Шла служба, священник бережно обходил малышку, стараясь ее не разбудить. Вдруг луч света пробился сквозь хмурые облака, коснулся щеки девочки, и тут поток сияния хлынул на аналой, осветив спящую кроху.

Художники стояли и смотрели на белокурого ангела. Отец Георгий перекрестил девочку и приложил к ее лобику крест. Молебен закончился.

Наступило время отъезда. Володя настоял, чтобы Елена поехала с ним. Он взялся донести вещи Елены до вагона. Девушка хотела было отказаться, но передумала: не смогла взять и отрубить сплеча, лишить надежды этого замечательного парня.

В машину набилось несколько человек, и Елена была рада этому. Пока ехали, говорили о разном. Владимир, ведя старенький «рено», который взял взаймы у товарища, выразительно молчал.

Дорога была удивительной: уходящие до самого горизонта зеленые поля, засаженные овсом, которые чередовались с выбеленно-желтой пшеницей. Иногда встречались пространства, покрытые ярко-желтым ковром: так цветет рапс, радуя взгляд путешественника. За яркой полосой шел густой темный лес, а потом — опять поле и посредине дерево, обвитое разноцветными лентами.

— Что это? — спросила журналистка.

— Священное дерево, — ответил Володя. — Это удмуртская языческая традиция. Рядом с этим деревом совершают свои молебны удмурты. Считается, если загадать желание и повесить на дерево кусочек цветной ткани, боги услышат просьбу и желание сбудется.

— Давайте остановимся, — попросила Елена.

Володя затормозил. За ним остановились еще несколько машин. Художники высыпали из автомобилей и двинулись к дубу, который высился посреди огромного поля, заросшего разнотравьем. Здесь не сажали, не сеяли. Среди прочих трав выделялся фиолетовыми стрелками иван-чай. Несколько девушек бросились собирать молодые листья и складывать их в подолы.

— Иван-чай, — ответил Владимир на вопросительный взгляд журналистки. — Сейчас как раз время его сбора. Лист молодой, клейкий, хорошо ферментируется. Чай будет вкусным. А ты что, про русский чай не слыхала?

Елена молча покачала головой.

Подошли к дереву. Огромный дуб раскинул свои могучие широкопалые ветви над полем. На нижних ветках, до которых можно было дотянуться, висели привязанные обрывки тканей, цветные ленты. Их было много — тысячи. Некоторые выцвели от солнца и дождей, другие были новыми, полыхали яркими красками. У подножья дерева валялись выбеленные кости каких-то мелких животных и птиц. А на самом дубе, прямо на широченном в несколько обхватов стволе, выше человеческого роста были прибиты старые иконы. Их прикрепили несколько десятков лет назад. Дерево росло, и иконы вместе с ним поднимались все выше и выше. Доски уже почернели от времени, бумага с изображением Спасителя, Богоматери, святых почти выцвела. Киоты, в которых висели иконы, потрескались, в трещинах были и стекла.

Наталья Петровна начала возмущаться:

— Ну вот как можно так? Языческое дерево! Видно, что обряды свои здесь проводят! А на него иконы повесили. Что же это такое?

Матушка Марина пожала плечами:

— Вот такой у нас народ, в голове все намешано: язычество и православие. Вместо Троицы у них три бога: Инмар — бог неба, Кылчин — бог творчества, созидания, воздуха и Куазь — представитель земли. И по сути своей, эти три бога триедины.

Постояли у дерева, полюбовались его силой. Володя прижался к дубу всем телом и закрыл глаза.

— Сил набирается, — пояснила матушка Марина. — Еще крепче хочет стать.

— Куда уж крепче, — рассмеялась Елена. И сама встала рядом с Володей, обняв дерево. Случайно их руки соприкоснулись. Володя вздрогнул, но глаза не открыл. Девушка руку убирать не стала. Загадала желание — дописать роман. Вдруг сбудется? Володя загадал что-то свое, личное. Так они и стояли, впитывая в себя мощь дерева, пока их не стали торопить: надо было возвращаться.

До города доехали быстро. Говорят, что обратная дорога всегда короче.

Выгрузили пассажиров. Тепло распрощались, договорившись писать друг другу.

Володя с Еленой вдвоем поехали на вокзал. Поезд вот-вот должен был отправиться. Володя старался не показывать, что переживает, но больше не смеялся, не балагурил. Елена тоже молчала, прислушивалась к себе. Володя нес рюкзак девушки, не замечая его тяжести. Строгая проводница в синей форме проверила билет и паспорт, пропустила провожатого внутрь вагона. Других пассажиров в купе пока не было.

— Значит, уезжаешь, — Володя постарался поймать взгляд девушки.

— Не начинай, — Елена резко развернулась и посмотрела прямо в лицо парню. — Мы уже все обсудили.

Владимир взял ее руки в свои, что-то хотел сказать, но не успел. Двери купе распахнулись и ввалилась семья: женщина и двое мальчишек. Они смеялись, толкали друг друга. Едва войдя в купе, сразу же полезли на верхнюю полку. В поезде запахло едой и коммунальной квартирой. Елена прикрыла глаза — не повезло. Теперь два дня трястись под крики шумной семейки. Ну ничего — у нее есть компьютер, наушники и начатый роман. Как раз будет время поработать над книгой.

Володя отпустил руки девушки и вышел. Елена тоже поднялась, пошла следом. Проводница уже бежала по коридору, подгоняя провожающих к выходу. В тамбуре Володя остановился:

— Ну что… Пока? Больше не увидимся?

— Слушай, ну у тебя же есть мой телефон в конце концов… — Елена не успела договорить. Лицо Владимира оказалось рядом с ее глазами, а его горячие губы прильнули к ее губам. Это было так неожиданно, что она не стала сопротивляться. Они стояли и целовались так, как будто теряют друг друга навсегда. Впрочем, так оно и было.

Раздался последний гудок. Поезд дернулся и начал движение.

Елена усилием воли заставила себя оторваться от Владимира:

— Все, иди.

Он больше ничего не сказал. Повернулся, проскочил тамбур и вышел в дверь, которую уже закрывала проводница. И пошел, не оборачиваясь. Плечи парня опали, спина сгорбилась. По перрону брел потерянный, враз постаревший человек.

И вот через два года Елена опять сидит в тряском вагоне, в надежде, что новая поездка принесет ей вдохновение для продолжения романа. На этот раз с попутчиками Елене повезло. На верхней полке, воткнув в уши наушники, спал молодой парень. Напротив сидела еще не старая приятная женщина, похожая на ведущую из старинной передачи «В гостях у сказки». Покопавшись в сумке, она достала и развернула кульки с едой. В купе запахло вареной курицей и душистым картофелем.

— Ехать нам долго, давайте знакомиться, — предложила она. — Василиса.

— «И имя у нее волшебное», — подумала Елена. Представилась: — Елена.

— Угощайтесь — дети мне с собой положили еды, как на Маланьину свадьбу. Заботятся.

— Я не голодна.

— Да, я понимаю. Но мне самой не съесть. А попутчик наш уснул, видимо. Помогайте, — Василиса протянула Елене пачку влажных салфеток.

Елена вздохнула, взяла одну, тщательно вытерла руки. Достала из своей сумки упакованные бутерброды. Василиса щебетала:

— Попробуйте помидор, чудесный. Невестка выращивает. Таких сладких я еще не пробовала. Они у меня замечательные, дети. Сыну очень повезло с женой. Я такая счастливая. Вы меня извините за вопрос, а у вас есть дети?

— Нет, — откусывая сочный помидор, ответила Елена. — Детей у нас с мужем нет.

— Ну ничего, будут! — уверенно сказала Василиса. Из дорожной сумки достала небольшую фляжку: — Коньячок! Давайте понемногу? Чтобы дорога прошла быстрее. У меня и рюмочки есть.

На столе оказались две небольшие серебряные рюмочки. Елена была не против. Василиса ловко заполнила рюмки до самого верха.

— За хороших людей, — сказала она, пригубив коньяк.

Елена тоже отпила янтарную жидкость.

— У нас с Феденькой долго детки не получались, — продолжила разговор Василиса. — Он сразу после свадьбы хотел. Прямо в первую ночь. А Господь дал через пять лет. Ох, какая у нас свадьба была шикарная! Вся деревня гуляла! Гостей из дома пришлось выгонять.

— А у нас свадьбы не было, — сказала Елена. — Мы не расписаны.

— Ох уж эти современные нравы, — улыбнулась Василиса. — Наверное, не все ладно? Извините, наверно, лезу со своими вопросами.

— Ничего, — Елена задумалась. — Не все ладно, верно Вы заметили. Мне иногда кажется, что я совсем не знаю мужа. Он много работает, часто в разъездах. А я сама по себе. Живем вместе, но это больше про жилплощадь, чем про жизнь. Иногда по ночам я просыпаюсь и смотрю на него. Мне кажется, что рядом чужой человек. А иногда, когда я открываю глаза, его нет. Только записка на столе: «Ушел, буду поздно. Целую». Я даже не уверена, со мной ли он провел ночь.

— А деньги в дом приносит?

— Да, конечно. С этим проблем нет.

— Ну хоть так, — вздохнула Василиса, — вот такая у нас бабья доля — ждать и надеяться на лучшее.

— Что-то мне не хочется такой доли, — Елена допила коньяк, щеки ее раскраснелись. — Вот вернусь и поставлю вопрос ребром. Или женись, или давай расходиться.

— А и правильно! — Василиса налила по второй. — Чего тянуть, чай жизнь не вечная. А ты сама-то его любишь?

Елена поставила рюмку на стол и задумалась. Этот вопрос он задавала себе много раз.

Несколько лет тому назад, когда она еще училась на факультете журналистики в университете, ее интересовала тема реставрации картин. Елена договаривалась с профессором, который организовывал для нее доступ в мастерские Эрмитажа. Когда она была в кабинете, на кафедру зашел его давний знакомый — ухоженный мужчина в том возрасте, когда интересные девушки вызывают не буйный восторг, а желание красиво ухаживать за ними. Он дождался, когда Елена освободится, отложил свой вопрос, извинившись перед профессором, и предложил составить Елене компанию.

— Позвольте представиться: Дмитрий. Я вижу, Вы интересуетесь реставрацией. Мы могли бы вместе пойти в мастерские, у меня есть пропуск. И я мог бы быть Вашим экскурсоводом — мне есть что рассказать про реставрацию. Я работаю в Министерстве культуры в отделе по охране памятников старины, поэтому Эрмитаж — мой второй дом.

Елена вспомнила, что статью она тогда так и не написала — материала оказалось недостаточно, но поход вышел запоминающимся. Импозантный мужчина рассказывал любопытные факты, который мог знать только профессионал своего дела:

— Некоторые картины двойные. Под внешним слоем есть еще один — изначальный, который писал мастер. Иногда он даже лучше оригинала. В истории картин такое бывает. Можно аккуратно снять внешний слой, перенести его на новый холст. И тогда зритель увидит сразу две картины. Комиссия реставраторов принимает решение, стоит ли разделять картину. В этих случаях в качестве эксперта приглашают меня.

К Дмитрию подходили, здоровались. Пару раз он оставил Елену на несколько минут, но девушка не скучала. У реставраторов Эрмитажа ей понравилось: чисто, как в хирургическом боксе. Сверху свисают алюминиевые шланги-пылесосы, которые вытягивают запахи от вредной химии, с которой приходится работать мастерам. Огромный микроскоп передвигается над полотном трехметровой картины. На железной тумбочке разложены скальпели разных форм и размеров.

Вечером, после экскурсии в Эрмитаж, Дмитрий пригласил Елену в ресторан. После проводил домой. А наутро прислал ей букет цветов. Когда на следующий день девушка закончила учебу, он ждал ее у выхода с билетами в театр. Через неделю ежедневных встреч Елена осталась у Дмитрия, а еще через две недели — переехала. Любила ли она его? Это были ее первые серьезные отношения. И тогда ей казалось, что да, любила. Но прошло несколько месяцев, и девушка стала понимать, что они с Дмитрием совершенно разные. Больше всего он ценил деньги и комфорт. Когда Елена приводила в дорогую квартиру Дмитрия своих одногруппников, он не то, чтобы ругался, но уходил в свой кабинет и не появлялся оттуда, пока ее друзья не уходили, позже выговаривая девушке: «Зачем ты приглашаешь в дом нищебродов?» Она соглашалась с доводами, что в квартиру приглашать друзей не стоит, для этого есть кафе. Но вспоминала родительский дом, всегда открытый для гостей.

Дмитрий часто давил на Елену. «Нельзя слушать громкую музыку — это вредно для психики. Не надо читать в постели перед сном — мешает засыпанию. Нельзя пить кофе — вредно для здоровья». Был не прав. Но Елена вынуждена была соглашаться. Как-то она спросила: «А пожениться нам можно? Или тоже нельзя?»

На что Дмитрий, сложив губы в тонкую линию, строго ответил: «Мужчина сам примет решение, когда созреет для него». Елена хотела было ответить, что это нечестно по отношению к ней, но поняла, что в ответ получит назидательную молчанку длинною в сутки, которой Дмитрий стал наказывать ее за «неправильное» поведение.

Сейчас вопрос Василисы застал ее врасплох.

— Люблю? Еще год тому назад я могла бы ответить: «Конечно». Сейчас не уверена.

— Деточка, не порти себе жизнь. Если не любишь, уходи, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Наверное, Вы правы. Мне бы хотелось, чтобы было, как у моих родителей. Моя мама была удивительной. Веселой, энергичной. Радость лилась из нее на всех, кто ее окружал. Не удивительно, что она рано вышла замуж. Отец очень ее любил. Не позволял ей работать. Хотя сам много не зарабатывал — не хватало высшего образования, а трудился инженером. Был с руками, ничего не боялся. Часто ездил в командировки. А сколько авторских работ он оформил! Даже серебряную медаль на ВДНХ получил за свое изобретение. Родители жили душа в душу. А потом началась перестройка. Денег стало не хватать. А еще я подросла: нужна одежда, обувь. У отца случился инфаркт. Через год — второй. Врачи настаивали на операции — нужно было сделать шунтирование, иначе бы он не выжил. Мама собрала его в больницу и в день операции поехала с ним. Ждала внизу. Через несколько часов к ней вышел врач с серым лицом и, отводя глаза, сообщил, что отец операцию не перенес. Мама упала в обморок. Через год ушла и она, высохла от горя. Мне было пятнадцать лет. Даже моя любовь не смогла спасти ее, так она любила отца. Я переехала к дедушке, священнику, и два года жила у него, пока не поступила в университет. А потом сразу — Дмитрий.

Василиса слушала Елену и одновременно убирала со стола.

— Ничего-ничего, и тебе встретится такой же, как твой папа — надежный. И, знаешь, что, милая, скажу банальную вещь: не в деньгах счастье. Тебе бы простого парня, чтобы любил тебя и на руках носил всю жизнь. Как мой Феденька.

Елена принялась смотреть в окно, думая о Владимире. Он напоминал ей отца: такие же золотые руки, работящий, надежный.

«Неужели, это тот, кто мне нужен?» — размышляла Елена и не находила ответ на свой вопрос. Сердце молчало.

Однако Елена была рада вернуться в Воткинск и помочь друзьям с раскрытием давнего дела с кражей иконы. Когда она обратилась за помощью к мужу, тот сразу согласился и пообещал достать через своего армейского товарища, который сейчас служил следователем, фотороботы «мошенников из Эрмитажа». Рассказанная Еленой история о Коровьеве, потерявшем память, об иконе Владимирской Божьей матери, о том, что найден Мухомор, который вышел на связь с покупателем, заинтересовала Дмитрия. Слушая рассказ Елены, он усомнился, когда та стала рассказывать о Коровьеве: «…И прямо совсем-совсем ничего не помнит? Замечательная позиция у этого вашего искусствоведа. А что же они в полицию не обращаются?»

Елене пришлось рассказать, что и Владимир, и Коровьев не хотят иметь с полицией дела.

«Они же страшно рискуют», — возмущался супруг. Он дотошно расспросил о том, где сейчас хранится икона Владимирской божьей матери, как охраняется, не окажется ли она под угрозой во время самодельной спецоперации. И только убедившись, что икона не пострадает, согласился помочь и пообещал достать фотороботы. Потратил день, с кем-то встречаясь, фотографии раздобыл. С них на Елену смотрели двое незнакомцев неприметного вида. К желанию Елены ехать отнесся понимающе: «Дорогая, я же знаю, сколько значит для тебя эта поездка!». — и велел держать в курсе всех событий, взяв слово не лезть в опасные ситуации.

Елена, слушая перестук колес, вспоминала теплые слова мужа, поцелуй на прощанье, заботливо сложенные в дорожную сумку бутерброды. Не спалось. Достала из сумки свою книгу, которую везла в подарок для Даши и Романа, и засунула под подушку. Когда в детстве мама отбирала из ее рук книгу и клала ей под голову, это успокаивало маленькую читательницу, принося глубокий сон.

Глава 8. Особое поручение

«— Здравствуйте, мадемуазель Фани, рад Вас видеть! Выдохните для начала. Вы вся запыхались, — Лагунов подставил девушке стул и предложил стакан с горячим чаем.

Фани помотала головой, но на стул присела. И заговорила, переходя на быстрый шепот:

— Это Федор, помощник Василия. Я его узнала — я его видела во … сне.

Чиновник по особым поручениям не смог сдержать улыбку, чем вызвал гнев у прелестной гувернантки:

— Вы мне не верите! Я Вас расскажу, что видела и что бабка Устинья мне рассказала. Посмотрим, как Вы потом будете улыбаться.

Пока Фани пересказывала события вечера и сегодняшнего утра, лицо Лагунова постепенно менялось. Под конец он сделался серьезным.

— Значит, после ареста Василия во дворе крутились люди в форме охранки с завода, — он постучал карандашом по столу.

— Да! И они могли подбросить нож в конюшню. Но самое важное — Федор похитил Онисью и держит ее в лесу.

— Ну это надо еще доказать. А вот про Москвина — это очень интересно. Значит, это правда, что он был увлечен Екатериной?

— Ох, Сильвестр Васильевич! Вы не о том думаете. Нам надо Онисью найти, с Москвиным потом уже разберемся.

— Что значит «разберемся»? — стараясь быть строгим, спросил Лагунов. — Конечно, спасибо Вам за помощь, но дальше я справлюсь без Вас. Тем более, если среди ваших дворовых есть убийца, он может быть опасен. И, пожалуйста, ведите себя тихо и больше никуда не лезьте — я просил Вас порасспрашивать людей, а не подглядывать под окнами. Это не безопасно. Кстати, Вам разве не пора на уроки?

Теперь Фани менялась в лице во время отповеди Лагунова. К концу она опять стала строгой классной дамой. Не спеша поднялась со стула, и, сверкнув глазами, четко разделяя слова, проговорила:

— Я сама буду решать, что и как мне делать. Может быть, у вас в России принято командовать женщинами. У нас во Франции мы сами решаем, как поступать. Онисья — моя подруга. И я сделаю все возможное, чтобы она нашлась.

Фани развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Сильвестр Васильевич изумленно смотрел ей вслед.

— Какова! — пробормотал он.

Затем подошел к шкафу с личными делами служащих на заводе и погрузился в чтение. Прошло несколько часов, пока Лагунов не нашел что-то интересное. Переписав на листок бумаги фамилии, он удовлетворенно вздохнул и поднялся. Кликнул дежурного и потребовал привести в кабинет Василия.

Василий вошел, щурясь на яркий дневной свет, льющийся из окна.

— Ну что, голубчик, твои слова подтвердились, — сказал Лагунов, — ты ни в чем не виноват и свободен.

Василий, опешив, стоял как истукан, не веря услышанному.

— Вот только подругу твою… Вернее, э-э… жену, найти я пока не смог.

— Ваше высокоблагородие, Вы, я… — у арестанта не хватало слов выразить свои мысли. — Я сам найду Ониьсью. Живую или… Нет! Живую! Найду!

— Э не, голубчик. Так не пойдет. Ты мне всех подозреваемых распугаешь. Ты ступай пока в надежное место и сиди там тихо, пока я не скажу. Через мальчишек сообщишь, где тебя искать. В господский дом не суйся. Мне твоя помощь еще понадобится. Я могу на тебя положиться?

Василий молча кивнул.

Когда он вышел из полицейского управления, то пошел не в сторону усадьбы, а к храму. Там закончилась утренняя служба. Достучался до сторожа и попросил его открыть церковь.

— Ты ж убивца, говорят!

— Петрович, ну ты ж меня с детства знаешь! Какой я убийца? Пусти! Мне помолиться за жену мою вашему Богу надо! Он маленького барина спас и мне поможет! Он всесилен! Пусти, миленький, надо мне.

Сторож сопротивлялся недолго. Он действительно знал Василия еще мальчишкой и часто брал его с собой на рыбалку. Поворчав для порядка, открыл огромные дубовые двери. Василий вошел в храм. Обошел весь придел и остановился перед небольшой иконой «Спас нерукотворный». Замер, вглядываясь в бесстрастный лик Господа. Стал что-то говорить вполголоса, неумело крестясь. Он вспоминал все свои обещания, которые давал, когда был в остроге. Потом упал на колени и заплакал, всхлипывая. Мышонок высунул любопытный нос из кармана, но не вылезал. Ждал. Сверху, в солнечном свете из арок, расположенных вокруг центрального купола, плавно кружилось, опускаясь белое перышко, похожее на голубиное: птицы жили под куполом храма, иногда залетая внутрь. Перо упало на пол рядом с Василием, но парень этого не увидел. Господь на иконе еле заметно улыбался.

Через час в участок явился полицмейстер. Его ждала ошеломительная новость. Казанский сыскарь, этот безмозглый лопух, выпустил из-под стражи единственного подозреваемого! Алексей Игнатьевич был вне себя. Он рычал и брызгал слюной на ни в чем не повинного утреннего дежурного. В это время дверь кабинета отворилась, и оттуда выглянуло спокойное лицо Лагунова.

— Доброе утро, Алексей Игнатьевич! — радостно расплылся в улыбке Сильвестр Васильевич, держа в руках подстаканник с душистым чаем.

Алексей Игнатьевич налился краской и свистящим голосом произнес:

— Господин надворный советник, позвольте узнать …а ч-ч-что Вы делаете в моем кабинете?

— Как? Разве не Вы вчера разрешили мне им пользоваться? Ключ мне оставили… Видимо, Вы не выспались и позабыли. Голубчик, — продолжил он с любезной улыбкой, обращаясь к дежурному, который по-прежнему стоял навытяжку, — а принесите-ка господину полицмейстору ваш замечательный чай.

И Лагунов приоткрыл дверь пошире, приглашая полицмейстера в его же собственный кабинет. Тот постарался взять себя в руки, зашел, неловко задев животом советника.

— Позвольте узнать, почему Вы отпустили обвиняемого?

— Обвиняемого? — переспросил Лагунов. — А разве следствие уже завершено? По-моему, обвинение еще не вынесено. У нас есть только подозреваемый. Но, видите ли, у Василия железное алиби. Согласно протоколу, примерное время убийства — с двенадцати утра до шести вечера. На Гербер, в день убийства, Василий все время оставался при хозяевах или был с другими слугами — отвозил-привозил провизию, людей. Ни на миг не отлучался, был у всех на глазах. Как раз в это время у сына господина Чайковского случился приступ горячки. Василий с госпожой Чайковской ездили за доктором. А затем — за иконой в Храм. Когда он мог успеть заехать к своему другу да еще убить его? А затем вернуться в усадьбу и положить окровавленный нож в свой ящик, на котором к тому же нет его отпечатков?

Алексей Игнатьевич язвительно возразил:

— Отпечатки — это ваша собственная выдумка! А то, что в вещах конюха найден нож, которым совершено убийство — это прямая улика! Что Вы на это скажете?

— Что нож могли подбросить.

— Кто?

— Ну хотя бы кто-то из охраны завода, — Лагунов внимательно смотрел на полицмейстера. Тот побледнел. Повисла пауза.

— Кроме того, у Василия не было никаких причин убивать своего товарища. Напротив, он просил того быть свидетелем на их венчании с Онисьей. Про семью Петровых и говорить нечего: их конюх даже и не знал. Так что мотива убийства у Василия нет.

Лицо Алексея Игнатьевича из бледного сделалось багровым. Казалось, он вот-вот взорвется.

— Может, Вы знаете, кто убил? — ехидно спросил он.

— Пока нет, — грустно покачал головой Лагунов. — Но подозреваемые есть.

— И кто же?

— Говорить пока рано. Но от вас у меня нет секретов, мы же вместе работаем. Так ведь?

Игнатьевский судорожно вздохнул. «Не прост, ох как не прост этот Лагунов. Нужно ухо востро держать. А вчера все простачком прикидывался!».

— Вот, хотел с Вами посоветоваться, — продолжил Лагунов. — Мистер Самуэль Пенн вчера обмолвился, что главный инженер Москвин на Гербере сильно напился, пропадал где-то почти час, а потом появился с лицом в крови. Сказал, что кровь пошла носом. А еще накануне он сильно проигрался в карты, а на следующий день после убийства, наоборот, раскидывался деньгами. Хочу отработать эту версию. Как считаете?

— Москвин? — переспросил Игнатьевский. И быстро добавил: — Мне он давно не нравился. Скользкий тип. Крепостных девок портит. В Санкт-Петербург рвется. Такой вполне мог убить. Возможно, он и младенца распотрошил, чтобы власти навредить. А что? …Мог. Разночинец, одним словом.

— Ну и славно. Давайте пока примем за основу эту версию, собирайте улики. А я еще хотел осмотреть место, где нашли убитую Екатерину.

— Так это когда было! Зимой! Там никаких следов не осталось.

— Вот и посмотрю.

Лагунов накинул пальто и вышел, оставив Игнатьевского в полном недоумении.

Фани тем временем добежала до усадьбы, прошла мимо конюшни и, стараясь быть незамеченной, прошмыгнула внутрь. Огляделась — никого. Лошади тянули к ней свои теплые губы, ожидая хлеба или, на худой конец, сена. Фани пробежала мимо них к низкой двери в конце стойла — там была комната, где хранился инвентарь, и которую накануне вечером девушка видела через окно, подглядывая за Федором. Фани осмотрелась. Вот ящик с инструментами, в котором нашли нож. Грабли и лопаты в углу. Хомуты развешаны по стенам, лежак, он же сундук Василия — на нем валялся его кафтан. Другой ящик, поменьше, в углу. Фани подцепила крышку и откинула ее. Внутри хранились личные вещи Федора: выходной наряд, рубашки, шапка, пояс и небольшая берестяная шкатулка. Она оказалась закрыта на замок. Фани покопалась в инструментах, нашла шило. Воткнула его в отверстие замка и нажала посильнее. Замок сломался, а шкатулка открылась. Внутри оказались женские вещи: белый воротничок, гребень и небольшая брошь с эмалью. Девушка узнала брошь. Прикрыла рот рукой, но быстро взяла себя в руки. Спрятала украшение в карман, захлопнула шкатулку, бросила ее в ящик и хотела уже бежать прочь, когда услышала шаги. Фани выглянула за дверь и увидела Федора, который неспешно шел в сторону комнатушки. Девушка, стараясь не шуметь, скинула на пол кафтан Василия, схватила со стола шило, подняла крышку большого сундука и забралась внутрь, прикрывшись тряпьем. Сквозь замочную скважину ей было видно, как Федор вошел в помещение, скинул рубаху, залез в свой ящик и замер, разглядев, что шкатулка лежит не на своем месте. Он достал из карманов портков ключик, попытался ее открыть. Вздрогнул, увидев сломанный замок. Прозрачные глаза Федора сощурились. Он присел и стал похож на шакала: губы сжались в две неровные линии, подбородок затрясся. Конюх повел длинным носом, принюхиваясь. Фани лежала ни жива, ни мертва. Запах потной одежды бил ее в нос и щекотал ноздри. Фани громко чихнула. Федор огляделся и увидел кафтан, скинутый Фани на пол. Мужчин подскочил к сундуку, распахнул его и откинул тряпки. Увидев француженку, от изумления оторопел. Этих секунд хватило, чтобы Фани резво выскочила из сундука. Она выставила вперед шило.

— Не подходи! — закричала она. — Где Онисья? Что ты сделал с ней, гад?

Федор поменялся в лице. Его лицо скукожилось, черты обострились, и он стал похож на шакала:

— Ты следила за мной! Сама виновата! Я не хотел, но теперь мне придется ее убить. Она могла быть счастлива со мной. Она любит меня, а не Василия. Только меня. И всегда будет моей. Это ты, ты во всем виновата!

Федор брызгал слюной, голос его перешел на фальцет. Он прыгнул к Фани и с силой сжал ее руку. Та отпустила шило. Федор размахнулся и ударил девушку кулаком по голове. Фани упала без сознания.

Когда она очнулась, ее руки и ноги были связаны веревкой. Голова гудела. Фани что есть сил крикнула, но издала только мычание — ее рот был заткнут тряпкой. Она крутилась на полу, пытаясь ослабить веревки. Извивающейся, раскрасневшейся, с разметавшейся юбкой и кляпом во рту — такой ее увидел Лагунов, отворяя дверь в комнату.

— Только не говорите мне, что Вы так отдыхаете! Дорогая Фани, я же попросил Вас ни во что не вмешиваться! Как хорошо, что какая-то бабка мне подсказала, что Вы зашли сюда.

Пока Лагунов развязывал Фани, она скороговоркой говорила по-французски:

— Сильвестр Васильевич, у меня в кармане брошка Онисьи. Я нашла ее в вещах Федора. Он ворвался и скрутил меня. Онисья у него, он признался. И грозился убить ее. Бегите к Устинье — она наверняка видела, куда он пошел. Я дальше сама, спасибо.

Фани оправила платье. Чиновник, не дожидаясь, пока девушка оправится, выскочил наружу, где его ждала взволнованная травница — та самая бабка, которая сообщила, куда пошла Фани.

— Туда, туда он побег. В лес.

— Устинья, а где Федора-то в лесу искать, как думаете?

— Там тропка есть, она прямо к охотничьему домику ведет. Там сейчас никого — не сезон. Думаю, туда побег. Я его аккурат рядом видела, когда траву собирала. Но Вам одному нельзя, не справитесь. Да и темнеет. А что, если он в зверя превратится?

— Вы правы, подмога мне понадобиться. Пошлите Мишку за Василием, он в церкви. Пусть передаст, что я велел бежать к охотничьему домику. А потом помогите нашей Фани, она, как минимум, нуждается в осмотре.

Сильвестр Васильевич вынул из кобуры пистолет и бегом бросился к лесу по дорожке, ведущей через огороды. Через пятнадцать минут в просвете деревьев он заметил фигуру. Перестал торопиться и стал двигаться за стволами деревьев, стараясь быть незаметным. Так крался по лесу еще час, позволяя Федору уйти вперед. Тропинка пересекла глухую чащу и неожиданно вывела к охотничьему домику, с наглухо заколоченными окнами. Сюда не добирались даже неутомимые ягодницы: далеко, да и опасно — все кабанами изрыто.

Федор поставил корзину на землю, достал ключ, болтающийся на веревке под рубахой, открыл навесной замок и вошел внутрь, оставив дверь открытой. Сильвестр Васильевич поднял руку с пистолетом и шагнул следом за ним.

В сумраке он увидел девушку, привязанную к столбу посреди избы. Кляп торчал из рта. Девушка была без сознания. Никого рядом не оказалось. Лагунов отпрыгнул в сторону от распахнутой двери. И вовремя. Потому что оттуда на него с рыком напало существо, выглядевший, как волк: светящиеся в темноте глаза, оскал желтых острых зубов. Лагунов не успел нажать на курок — полузверь-получеловек выбил из его рук пистолет. Лагунов размахнулся, не понимая куда бьет. Раздалось повизгивание. Затем его прожгла острая боль — чьи-то зубы вцепились в его шею. Лагунов понял, что еще немного, и сонная артерия будет перегрызена. Он ударил под дых. Но удар получился слабый. Однако существо осело, словно его огрели молотом, и свалилось на бок. Позади стоял Василий, потирая руку, которой только что со всей молодецкой силы завалил оборотня. Лагунов нагнулся рассмотреть напавшего: Федора била дрожь, острое его лицо разгладилось.

Василий увидел, наконец, Онисью и бросился к ней:

— Милая, милая, что с тобой? Что он с тобой сделал?

— Пить, — прошептала Онисья, не открывая глаз.

Василий вытряхнул содержимое корзины на пол. Нашел стеклянную бутыль с водой и приложил к губам девушки. Она принялась жадно, захлебываясь, пить.

Сильвестр Васильевич тем временем связал веревкой, которой была примотана к столбу горничная, Федора и вытащил его наружу, подальше от Василия — чтобы тот не убил его».

Глава 9. Операция

Реставрационная мастерская располагалась на территории бывшего завода имени Калашникова. Сам завод несколько лет назад переехал в новые корпуса. А здания семидесятых годов попытались отремонтировать, но так и не смогли восстановить их полностью: слишком изношен был кирпич и устарели технологии. Их сдавали в аренду небольшим производственным компаниям. На территории еще встречались отголоски социалистического прошлого: снеговики, собранные из старых дисков, клумбы цветов в старых покрышках и прочий промышленный авангард, среди которого высилось административное здание из красного кирпича с примыкающим к нему грузовым лифтом. Здесь, на третьем этаже, размещалась реставрационная мастерская, предоставленная благотворителем за символическую плату, едва гасившую расходы на электроэнергию и воду. Чтобы попасть в мастерскую, надо было пройти, предъявив паспорт, через проходную, все еще функционирующую при бывшей заводской территории. Однако ни пассажиров, ни вывозимый в багажниках груз никто дополнительно не проверял. Этим и решили воспользоваться при передаче иконы.

В три часа дня к проходной подъехала черная BMW. Из машины вышел покупатель. Владимир уже ждал его за рулем автомобиля, на который был выписан заводской пропуск.

Перед зданием, где располагалась реставрационная, стоял Коровьев. Он встретил пассажира и, не задерживаясь ни на минуту, повел его внутрь. Если бы Федор-Эрмитаж был бы внимательнее, то заметил бы стоящего неподалеку от здания парня в спортивной одежде. Роман (а это был он) на прибывшего старался не смотреть. Когда он поднимал руку к лицу, докуривая сигарету, на его ветровке задрожала маленькая красная точка, перемещаясь на несколько сантиметров. Если бы был еще один наблюдатель, то он, проведя прямую от этой точки к окнам здания напротив, легко бы заметил, как бликует открытое окно, а в нем зловеще торчит какой-то черный предмет.

Федор-Эрмитаж вместе с Коровьевым и Владимиром поднялись по металлической лестнице на третий этаж, в конце которого мальчишка лет четырнадцати строгал что-то на небольшом станке, поставленном прямо в коридоре, не обращая внимания ни на что, и оказались перед помещением реставрационной мастерской.

— Деньги у Вас с собой? — сорвавшимся голосом спросил Коровьев.

— Деньги есть, — ответил покупатель. — Но я их отдам только после того, как икона окажется у меня в машине. Не будем терять время.

— Хорошо, — Владимир вставил ключ в замочную скважину, повернул его, и дверь открылась.

Внутри включился свет. У стены на мольберте, покрытая чистой тканью, стояла доска. Ткань откинули. Под ней сусальным золотом сияла икона Владимирской Божьей Матери.

Покупатель обошел икону со всех сторон, сверил с фотографиями из переданной Коровьевым экспертизы и удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, как договорились: несете икону до машины и получаете свои деньги.

Мужчины принялись запаковывать икону. Коровьев незаметно показал Владимиру глазами на топорщившийся внизу пиджак и моргнул: «Разговор записан, все в порядке». Володя открыл дверь мастерской, вроде как подготовить проход для свободного выноса тяжелой иконы. Тут же мальчишка-деревянщик кубарем скатился по лестнице, выбежал на улицу и подлетел к Роману. Он что-то быстро прошептал и отбежал. Роман показал кому-то невидимому на пальцах отсчет «три-два-один» — и из большого грузовика, припаркованного рядом с соседним зданием, стали спускаться и по одному исчезать в проеме дверей вооруженные люди в бронежилетах. Красная точка на одежде Романа прыгнула вверх и исчезла.

Федор-Эрмитаж замер, прислушиваясь. «Наушник», — смекнул Коровьев, заходя за спину покупателя. Эрмитаж выслушал то, что ему говорили по связи, и его щека дернулась, словно ее пробил тик. Развернувшись, он толкнул Коровьева и устремился к двери, попутно выверенным движением ударив Владимира в сонную артерию. Володя свалился в проходе, перегородив растерявшемуся Игорю Николаевичу путь. Когда покупатель оказался перед дверью и осторожно выглянул наружу, от темного угла подъезда отделился силуэт мужчины. На мягких пружинящих ногах тот подкрался к Федору-Эрмитажу и мягко уронил на его затылок кирпич. Федор мешком осел на землю. А сзади уже слышались торопливые шаги Коровьева.

— Спасибо, Мизан! Вовремя ты! А то бы мы его упустили.

— Надеюсь, не убил!

— Посмотрим, — Коровьев наклонился над телом, положил пальцы на шею, проверил пульс: — Живой!

Мужчины оттащили Федора-Эрмитажа в сторону. Дверь в подъезд приоткрылась, и внутрь поочередно проникли, заполонив все пространство вокруг, люди в бронежилетах. Последним вошел майор. Осмотрел лежащего на полу. Проверил документы, достал наушник. Скомандовал:

— Бегом все соседние здания осмотреть! У него есть сообщник! А этого — грузите в машину и в участок на допрос. Вас, господа, — обратившись к Коровьеву, слепому кавказцу и подошедшему Роману, продолжил майор, — я тоже жду на дачу свидетельских показаний.

Когда спустя несколько часов четверка друзей вышла из полицейского участка, их ждала неожиданная встреча: на лавочке в тени старой липы сидели Даша, Елена и Татьяна, подруга Мизана, и щебетали так, словно они расстались только вчера.

— Свекровь уже вещи начала дарить. Говорит, что мальчик будет. А я чувствую — девочка. Говорят, что вещи детские в доме — плохая примета. А ты, что думаешь?

— А я, Дашуля, думаю, — поднимаясь навстречу компании мужчин, отвечала Елена, — что Ромина мама тебя по-настоящему любит. И все будет хорошо.

Татьяна улыбалась своим мыслям.

Елена сделала несколько шагов навстречу, машинально оправляя свои длинные светлые волосы. Владимир, наконец, поверил своим глазам, и его словно ударило обухом. Он рванулся было в сторону женщины, но затем плечи его опали, и он замедлил шаг, не сводя с Елены глаз. Девушка улыбалась:

— Ну здравствуй, Володя! Рада тебя видеть.

— И я…рад, — пересохшими губами едва выговорил парень.

— Здорово, что все обошлось с иконой, и вы нашли преступников.

— Ну почти, — Володя смотрел на девушку, не сводя глаз, — мы смогли взять только одного. Посредника. У него был сообщник. Возможно, даже сам заказчик. Так что всю шайку мы не взяли. Да и этот, Эрмитаж, чуть не удрал. Вырубил меня и, если бы не Мизан, рисковали бы мы иконой напрасно.

К ним подошли остальные.

— Володя, это, вероятно, ваша подруга? Та самая писательница, чья книга доставила нам столько приятных минут? — бархатный голос Коровьева проник наконец в затуманенный от счастья мозг Владимира. — Пока мой товарищ приходит в себя, позвольте представиться: Игорь Николаевич Коровьев, эксперт по древностям и искусству. Майор раскопал мой домашний адрес. Так что я уже почти человек с пропиской и документом. Как прошла ваша дорога до нашего славного городка? — Коровьев протянул Елене руку и изучающе посмотрел на женщину, в которую так страстно и безответно был влюблен его друг.

— Дорога пролетела незаметно, спасибо, — Елена пожала ему руку.

Под ее немигающим взглядом Коровьев почувствовал себя неловко. Он машинально одернул плащ, провел ладонью по волосам. «Побриться не успел», — непонятно к чему подумал он.

— Ваш друг и мой друг, — продолжал Коровьев, — Владимир дал мне кров, помог с работой, — зачем-то он нахваливал товарища, словно сватал его. — Я уже и не верил, что бывает настоящая дружба. И …любовь, — на этом слове Игорь Николаевич поперхнулся. «Что я несу?»

— Да, Володя такой, — Елена улыбалась, видя замешательство обоих друзей. — Послушайте, а не пойти ли нам в ресторан? Отпраздновать ваш успех в поимке мошенника. Вы, думаю, голодные. А я угощаю! В честь моего приезда.

Роман с Дашей и Мизан с Татьяной в ресторан идти отказались, и Елена с Владимиром и Игорем Николаевичем отправились втроем. Выбрали то заведение, которое не считалось пафосным, но в котором вкусно кормили.

Игорь Николаевич, передавая Елене меню, предложил:

— Выбирайте на ваш вкус, мы все оплатим. У меня осталась предоплата, которую я получил за экспертизу иконы. Так что в ресторан девушку сводить мы можем себе позволить. Не правда ли, Володя?

Володя улыбался и ничего не отвечал. Он был бесконечно счастлив.

Пока на кухне готовили заказ, друзья обсуждали операцию.

— У Федора-Эрмитажа был сообщник. Но его не нашли — скрылся. Кто-то следил за нами. Знал, где находится реставрационная мастерская. Это кто-то из своих, из близких. Так что дело еще не раскрыто. Да и украденную икону не нашли. Федор сказал, что он только посредник: ему приходили инструкции, как и что делать — он исполнял. Свернутые полотна отправлял на почту до востребования в тубе из-под водопроводной трубы. Обратно получал деньги. До полумиллиона за особо ценные экспонаты доходило. Владимирскую оценивали на полтора миллиона — у нее особая история, связанная с семьей Чайковских. Уже был покупатель, готовый выложить деньги. Когда Эрмитажа арестовали, связь с тем, кто слал инструкции, разорвалась. Так что мы обелили свое имя, но найти украденное раньше не смогли.

— А что будет с этим Эрмитажем? — спросила Елена.

— Благодаря тем фотографиям, что Вы выслали, его опознали по ряду эпизодов и предъявят статью «кража имущества».

Принесли еду. Коровьев привычно орудовал вилкой и ножом. Володя сразу нарезал весь кусок мяса и отложил нож.

Игорь Николаевич поменял тему беседы:

— С увлечением прочли Ваш роман. На одном дыхании. Прекрасный слог, неизбитый сюжет. Мне показалось, что Вы что-то не договорили в конце, оставили за кадром. У Вас, наверное, задумано продолжение? Уже есть идея?

Елена задумчиво посмотрела на Коровьева. Интересный мужчина. Интеллигентный, умный. Она видела, какое впечатление произвела на него. И ей было приятно его внимание к ее творчеству. Он не дежурно интересовался книгой, а сразу понял то, что она сама осознала недавно: у книги должно быть продолжение.

— Нет, идеи нет, — призналась Елена. — Я надеялась, что здесь найду интересную тему.

— А как Вам мысль написать про человека с амнезией? Я бы мог многое вам рассказать!

Владимир под столом тюкнул по колену Игоря Николаевича. Это не укрылось от женщины. Она улыбнулась:

— Я подумаю.

Еда была вкусной. Беседа — интересной и неизбитой. Игорь Николаевич философствовал и тонко шутил. Елена удивлялась и смеялась от души. Володя мрачнел. А Игорю Николаевичу было легко и весело. В его голове невесть откуда всплыли стихи. Описывая вечера, которые они проводили с Владимиром за чтением, он продекламировал всплывшее в памяти четверостишие:

Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

— Пастернак, — сказала Елена.

— Вероятно, — ответил Коровьев, — я надеялся присвоить себе. Простительно человеку с потерей памяти.

Елена рассмеялась.

Спустя какое-то время Игорь Николаевич сообщил, что ему пора собираться домой — теперь он знает свой домашний адрес. Володя не стал отговаривать друга. Тепло обнял, попрощался, взяв слово, что тот сообщит ему, когда окажется дома.

Когда Коровьев ушел, Володя подвинулся к Елене поближе:

— Наконец мы одни. Я хотел рассказать тебе, что со мной случилось после твоего отъезда. Пожалуйста, не перебивай. Я волнуюсь. Фу, — перевел он дух и как будто нырнул под воду, — Ты, наверное, слышала, что я потерял работу, жилье. Причина в ужасном событии. На обратном пути, когда я проводил тебя на поезд, случилось несчастье — я сбил человека. Он шел по трассе, возвращался с работы. Выпивший был. Бросился на дорогу, пытаясь остановить машину. Я не успел среагировать и подбил его. Он пролетел через весь автомобиль. Я до сих пор слышу звук удара и вижу его побелевшее лицо на лобовом стекле. За убийство по неосторожности мне дали условный срок. Но я не справился с чувством вины. Запил. А затем меня выгнали с работы. Я долго восстанавливался. Ходил к отцу Георгию. Устроился истопником. Пить бросить не мог, пока не появился Коровьев. Он, потерявший память и от этого еще более несчастный человек, вернул меня к жизни. А сейчас появилась ты. Я ничего не прошу. Только — не отталкивай. Позволь любить тебя — одно это делает меня… полноценным. Обещаю, я все исправлю.

Елена ответила, обдумывая каждое слово:

— Я не знала, что тебе пришлось столько пережить. И не могу сейчас найти нужных слов поддержки. Но можешь быть уверен, я всегда считала, что ты мой верный друг. Если тебе нужна помощь, буду рядом, обещаю.

Володя проводил Елену до гостиницы. На прощание осторожно коснулся ее щеки губами. Елена не сопротивлялась. В номере она проверила телефон. Звонков от мужа не было. Его номер был не доступен целый день. Елена уже собиралась ложиться, когда раздался стук в дверь. Женщина накинула халат и подошла к двери.

— Это я, — раздался голос Коровьева. — Пожалуйста, откройте.

Елена распахнула дверь. На пороге стоял Игорь Николаевич. Вид его был серьезен.

— Что-то случилось?

— Простите, Елена, что побеспокоил. Я купил билет и уезжаю сегодня ночью. Но на вокзале понял, что должен попрощаться с Вами лично.

Елена ожидала продолжение. Ее немигающий взгляд тормозил Коровьева на пороге, не позволяя войти.

Коровьев помялся и сказал:

— Я хотел сказать Вам… Нет… Извините, — от волнения он покрылся красными пятнами. — Я старый пень. Пойду. Извините еще раз.

Он повернулся и сделал шаг, но Елена задержала его:

— Игорь Николаевич, подождите.

Коровьев повернулся, беззащитно вглядываясь в лицо женщины.

Та сказала, почему-то волнуясь:

— Напишите мне, как доедете.

Коровьев снял очки, потеребил их, протер потной ладонью, нацепил обратно.

— Спасибо Вам, Елена. Я обязательно Вам напишу. Спокойной ночи.

Уже в электричке, сидя в вагоне, он думал о том, что прожил самый счастливый день за последний год, а, возможно, и за всю жизнь. Открыв заветную книгу, подписанную Еленой в ресторане, он изучил надпись и вернулся к последней главе, к развязке.

***

«Утром следующего дня Лагунов Сильвестр Васильевич, выбритый, в чистом дорожном костюме, с саквояжем в руках, готовый к отъезду, отчитывался перед Ильей Петровичем Чайковским. Шея его была повязана шелковым платком, из нагрудного кармана выглядывали кончики пальцев черных шелковых перчаток.

Разговор проходил в приемной дома, при плотно закрытых дверях. Дежурному казаку на входе было велено никого не пускать.

Сильвестр Васильевич сидел перед Ильей Петровичем, стол которого был завален книгами, и говорил:

— Итак, вначале я изучил материалы трех дел и не увидел явных мотивов преступлений. Убийства могли быть как ритуального (Илья Петрович поморщился), так и бытового характера. Непонятно также, один ли человек все их совершил? Если предположить, что убийства были ритуальные — логично было бы предположить, что убийца — кто-то из удмуртских жрецов. Но они все рыжеволосые, как и полагается по их традициям. А у убитой старухи в руке была зажата прядь черных волос. Значит, должен быть сообщник. Но кто?

Версия полицмейстера о том, что все убийства в целях жертвоприношений совершил ваш конюх, рассыпалась сразу же: глупо после убийства возвращать улику в свои вещи, а тем более, если это окровавленный нож. Я уже не говорю о том, что доктор установил время смерти иконописца с полудня до шести вечера. А в это время Василий находился с вами беспрерывно. Как и в день приезда наследника престола, когда загадочно были убиты младенец и старуха. Мне показалось странной такая э-э-э… непрозорливость полицмейстера, — аккуратно подбирал слова Лагунов, — но что к чему я понял много позже. Чтобы нарисовать себе полную картину, я расспрашивал людей о происшествиях последних дней. И вот что выяснил.

Лагунов раскрыл блокнот и принялся зачитывать вслух:

«Андрей-иконописец — не имел врагов. Был пожалован деньгами. Но их не обнаружили, когда осматривали дом».

«Василий — с детства дружил с иконописцем. В день двух убийств был при господском доме. Пользуется популярностью среди дворни. Женат на Онисье».

— Женат? — удивился Чайковский.

— Да-с. По удмуртской традиции парень, проведший ночь со своей невестой в неделю в пукон-корка, считается ее мужем. Меня, кстати, удивила запись в протоколе допроса Онисьи лично господином полицмейстером, где она наговаривает на мужа. Неправдоподобно, учитывая их близкие отношения. Василий, кстати, думал обвенчаться с Онисьей. А в свидетели звал иконописца Андрея.

Теперь факты о частом госте Вашего дома Москвине Алексее Степановиче: по мнению многих, любитель женщин, не гнушается интимными связями с крепостными. Убитой девке Екатерине обещал деньги, ежели ходить к нему станет. Играет в карты. Проиграл двести рублей. Большие деньги! А на следующий день, аккурат после Гербера, расплачивался в ресторане за всю компанию. В день убийства иконописца был на пикнике, но исчезал с поля зрения, затем появился опять, лицо и руки измазаны в крови. Сказал, кровь пошла носом от жары. А при обыске дома у иконописца, кстати, не обнаружили пятьдесят рублей, которые он получил от наследника в дар.

— Вы хотите сказать, что Москвин — убийца? — спросил ошарашенный подполковник.

— Я так думал. До тех пор, пока не выяснил, что у Алексея Степановича есть покровительница. Дама в возрасте и при том небедная. Она и выручила его деньгами. А англичанин подтвердил, что у Москвина действительно пошла кровь носом, когда тот спал в стогу сена.

— Гора с плеч! — воскликнул Чайковский. — Не томите уже, кто же убийца?

— Я изучил записи, — словно не замечая вопроса, продолжил Лагунов. — Согласно протоколу, семья убитого младенца и старухи — удмурты, брат жены — пьяница, который ненавидел своего свояка и в безумии мог совершить страшное преступление. Его сын Федор, кстати, служит помощником Вашего конюха. И вот здесь начинается интересное. Федор — безобидный недалекий парень, буквально боготворит своего начальника. Его замечали переодевающимся в одежду Василия и подглядывающим за Онисьей. Одна беда, от восхищения до зависти и преступления один шаг. И этот шаг был совершен, когда Василия рядом с Онисьей не было. Он выкрал девушку сразу после того, как та посетила полицейский участок, где имела неприятную беседу с господином полицмейстером.

На выходе Федор ее подкараулил и предложил проводить до дома, а по дороге оглушил девушку и отнес в лес, где неделю продержал прикованной к столбу в охотничьей избушке. Если бы не сообразительность и бесстрашие мадемуазель Фани, мы все еще искали бы пропавшую горничную. Смелая женщина выяснила, что Федор хранит у себя безделушки Онисьи. Она страшно рисковала, но, поверьте, я настоятельно просил мадемуазель Дюрбах не лезть в расследование. Ну дальше Вы знаете: Федор привел меня к дому, где держал похищенную им горничную. После того как доктор Тучемский осмотрел его, я смог его допросить. Он признался в убийстве бабки и младенца.

Илья Петрович ахнул.

— Можно было бы говорить о ритуальном убийстве, — продолжил Лагунов, — если бы не одно «но»… Оно было совершено из-за страсти. Федор сообщил, что хотел приворожить Онисью. С этой целью он ходил к местной ворожее, которая славится приворотами и заговорами. Я допросил колдунью. Она не отпиралась и призналась, что, видя безрассудное состояние юноши, решила воспользоваться ситуацией и исполнить приношение, которое последний раз совершалось сорок лет назад: попросила раздобыть человеческое сердце. Вот тогда убогий и решился на убийство младенца. Выбрал семью, с которой его семейство было в неладах. Однако Федору не повезло: старуха, на которую оставили младенца, оказалась неробкого десятка — защищаясь, успела вырвать прядь волос убийцы.

Напоить Онисью приворотным зельем Федор не успел — Василия арестовали по подозрению в убийстве иконописца, и девушка перестала забегать на конюшню.

Итак, мы выяснили мотивы этого преступления: зависть и страсть. Но вот иконописца-то ему зачем убивать? Да и Андрей — не старуха, он бы дал отпор болезненному Федору.

Еще мне не давали покоя люди, которые крутились накануне ареста Василия во дворе Вашего дома. О них рассказала бабка Устинья, кладезь информации обо всем, что происходит в усадьбе. Служащим заводской охраны делать в вашей усадьбе было нечего. Я покопался в архивах. И вот что обнаружил. Среди дел, которые вел господин Игнатьевский, мне встретилось одно, в котором двух охранников с завода вначале обвинили в воровстве, а затем отпустили, признав невиновными. Странно, если исходить из предположения, что Алексей Игнатьевич — человек сурового нрава. А на следующий день после убийства иконописца этих двоих из охраны повысили, причем одного сразу сделали начальником охраны. При том, что особых успехов за ним не водилось. Удивительно, не правда ли? Я вспомнил, что видел одного из охранки в полицейском участке. Он как раз уходил от господина полицмейстера. И прихрамывал на одну ногу. А бабка Устинья отметила, что один из человечков, которые топтались во дворе дома в тот день, когда в конюшне был найден окровавленный нож, хромал. Странное совпадение, Вы не находите?

— Час от часу не легче! Вы хотите сказать, — пораженно воскликнул Илья Петрович, — что это они подбросили нож?

— Картина складывается именно такая. К тому же я использовал в работе новый метод — снятие отпечатков пальцев. И обнаружил, что на ноже есть достаточно четкие следы, но ни один из них не принадлежит Василию. Вот смотрите!

Надворный советник нацепил на руки перчатки и достал из шкатулки, поставленной на край стола, картонки с синими отпечатками пальцев Василия и тех, что он перерисовал с ножа. Лагунов вынул из ящичка лупу и передал заинтересовавшемуся Чайковскому:

— Ознакомьтесь! Ни один из участков рисунка пальцев вашего конюха не совпадает с отпечатками на ноже.

Пока Петр Ильич изучал картонки, советник достал две другие и положил рядом.

— А это — отпечатки пальцев Федора и некоего Вахрушева, помощника начальника охраны. Того самого хромого, которого видела бабка Устинья и которого я задержал. Я обвел совпадающие участки. Из отпечатков Федора на ноже осталась часть отпечатка большого пальца, испачканного кровью. А вот отпечатки Вахрушева сохранились на ноже хорошо — он случайно испачкал руку в краске в доме иконописца, а затем уже вынул нож.

— Удивительно! — воскликнул подполковник, разглядывая новые картонки. — Это невероятно!

— Да-с! Это доказывает, что нож когда-то был у Федора, а затем — у Вахрушева.

— Другими словами, это Вахрушев подкинул нож конюху? Но зачем?

Лагунов, выдерживая паузу, собрал картонки, сложил их в шкатулку, снял перчатки и только после этого продолжил:

— Господин полицмейстер был неравнодушен к Вашей горничной, которую Вы не позволили ему выкупить. Плюс под его ногами Василий мешался, без году неделя муж девушки. У полицмейстера есть верные люди, которые ходят в его должниках. И висят нераскрытые убийства. Могу предположить, что господин Игнатьевский мог воспользоваться преступлениями, как поводом раскрыть громкое ритуальное дело, заодно убрав соперника со своего пути и получив повышение.

Илья Петрович взволнованно прошелся взад и вперед по кабинету.

— То есть, Вы предполагаете, что Игнатьевский — организатор убийств?

— Последнего. И технически не он убийца, убили его охранники. Но по его научению. Помощник полицмейстера подтвердил, что накануне убийства он вызывал их к себе. Пока Игнатьевский допрашивал Федора, я опросил охранников. Поднажал на них, сообщив, что все знаю. Описал предполагаемые события, и они во всем сознались. Игнатьевский шантажировал их старым делом о воровстве с завода. Тогда им светила смертная казнь, он их спас. И сейчас призвал к ответной услуге. Что им оставалось делать? Бежать или согласиться. Они выбрали второе.

Чайковский забегал по кабинету, взволновано теребя волосы на голове:

— Этого мне не хватает! Нельзя, чтобы наверху думали, что у нас чиновники — убийцы…

Лагунов спокойно убрал шкатулку в дорожный саквояж и тихонько зевнул, прикрыв мягкой ладошкой рот.

— Я предполагал подобную реакцию. Могу Вас успокоить: отпечатки пальцев — метод не научный и уликой не является. Пока, по крайней мере. И у меня еще одна новость: конюх Федор после пристрастного допроса Игнатьевского сегодня ночью взял на себя убийство блаженного.

Градоначальник и следователь молчали, глядя друг на друга.

Затем Илья Петрович сказал:

— Я попрошу господина Игнатьевского подать досрочное прошение об отставке. А Вас прошу не разглашать свои… предположения.

— Хорошо, — легко согласился Лагунов. — Для меня важно, что преступление раскрыто. А наказание руководящих чинов… Что ж, страна у нас такая, — с сокрушением сказал он.

— А что про сенную девушку Екатерину? — немного успокоившись и присев за стол, спросил Чайковский.

— Здесь все просто. Ей не повезло. Беглый каторжник позарился на ее тулуп — дело было зимой, в мороз… А затем убил девушку, чтобы она его не выдала.

— А как Вы узнали это?

— Я прогулялся до места страшной находки вчера, обследовал его. И нашел убийцу.

— Вы арестовали беглого?

— То, что от него осталось. Он убил девушку и спрятался в дупле дерева поблизости, где уснул, как оказалось — вечным сном. Там я нашел, вернее, его останки, завернутые в тулуп Екатерины.

— Сильвестр Васильевич, Вы — гений! Я очень рад Вашему приезду. Отпишу наверх самые положительные отзывы. Вы не только талантливейший сыщик, но и настоящий дипломат. Я в восхищении, сколько вы сделали за три дня.

— Илья Петрович! Вы преувеличиваете мои заслуги. Это просто везение. Ну и еще помощь вашей замечательной гувернантки. Если бы не она, мы могли потерять Онисью. Смелая женщина. Берегите ее.

— Обязательно, — пожал руку надворному советнику Илья Петрович. — Чем я могу отблагодарить Вас?

— Могли бы Вы распорядиться насчет моего отъезда? Мне нужен быстрый и надежный экипаж. Меня ждут обратно: новое дело — у жены губернатора во время бала украли кольцо с бриллиантом, подарок ко дню свадьбы.

— Конечно! Самые быстрые лошади и самая удобная карета. Василий лично домчит вас.

Лагунов щелкнул каблуками и вышел из кабинета. В коридоре его ждала, нетерпеливо постукивая каблучками, Фани. При виде Сильвестра Васильевича она сердито заговорила:

— Вы — негодник! Мы вместе вели расследование! А Вы даже не заглянули ко мне, ничего не рассказали!

— Здравствуйте, дорогая мадемуазель Дюрбах. Если бы я знал, что Вы сердитесь, я бы зашел вначале к Вам. Подполковник Чайковский смог бы и подождать. Чтобы Вы не злились (хотя, когда вы злитесь, Вы очаровательны вдвойне), давайте вместе выпьем чая, и я все-все Вам расскажу?

Фани сверкнула глазами, но пошла вперед, увлекая Лагунова за собой. Через коридор прошли в столовую, а оттуда — в сад, где на большом круглом столе под тенью липы всегда дымился пузатый самовар. Фани заварила душистый сбор и разлила по кружкам кипяток.

— Я слушаю Ваши оправдания.

Лагунов коротко пересказал Фани почти все, что пятью минутами раньше рассказывал Илье Петровичу.

— Так что моя работа окончена, я уложился в отведенные мне три дня и возвращаюсь в Казань.

Фани выслушала новости, очаровательно морща нос.

— Федор признался в убийстве Андрея-иконописца?

— Так он сказал господину Игнатьевскому.

— А какой у него был мотив?

Сильвестр Васильевич подумал про себя: «Ей бы в сыске работать», — а вслух ответил:

— Зависть.

— А-а-а, — разочаровано протянула девушка, внимательно вглядываясь в Лагунова, словно впервые видела его.

Сильвестр Васильевич отвел глаза и сказал:

— Милая Фани, если Вам нужна будет помощь или работа, напишите мне. Вот мой адрес, — он протянул девушке карточку. — Надеюсь, еще увидимся. Мне бы, по крайней мере, этого хотелось, — Лагунов почувствовал, что привязался к бойкой француженке. — На сердце даже стало грустно от предстоящего расставания, однако, все хорошее, даже моя встреча с Вами, подходит к концу, и мне нужно ехать. Дела-с. Позвольте откланяться.

Лагунов встал, поклонился, как будто онемевшей, девушке и двинулся к экипажу, где его ожидал Василий.

Впечатление о Воткинске у Лагунова сложилось неплохое: люди хорошие, открытые. Конечно, есть недостатки: самоуправство, самодурство помещиков, бедность горнозаводских. Но все это имеется и в других городах. А вот дружелюбность населения и умелое управление начальника Камско-Воткинского округа его порадовало. Успехи Ильи Петровича были налицо: завод развивался, город рос, люди богатели. Если удастся одолеть коррупцию, то… Но здесь Сильвестр Васильевич перестал развивать свою мысль, так как исходные данные были для России безнадежны.

Василий довез Лагунова до Ижевска, где у того была встреча по делу о пропавшем кольце. Еще раз горячо поблагодарил и сразу же отправился в обратный путь — к жене.

Через две недели после отъезда сыщика врач Тучемский выписал Онисью. Василий на радостях побежал к Илье Петровичу просить разрешения жениться. Илья Петрович не только согласился, но и по совету супруги решил дать молодой паре вольную. В приданое выделили сруб. Надо ли говорить, что радости парня не было конца. Новость о вольной и о будущей свадьбе облетела город. К Илье Петровичу и раньше относились с уважением, а теперь стали считать благодетелем и защитником.

Василий остался на конюшне, но уже в качестве вольнонаемного.

Прошло несколько лет. После спуска на воду первых кораблей, собранных на Воткинском заводе, произошло долгожданное повышение Ильи Петровича по службе. Его пригласили вернуться в Санкт-Петербург. Дети подросли: Николя хотели отдать в гимназию, а родившемуся в Воткинске Петеньке искали преподавателя по музыке. Фани музыку хоть и любила, но предметом, заслуживающим изучения, ее не считала. Француженка решила, что настала пора завершить свою карьеру гувернантки в этой замечательной семье. Однажды ночью Фани Дюрбах, взяв свой нехитрый скарб, села на извозчика и тайком от детей, боясь их расстроить и сама не желая болезненного расставания, покинула гостеприимный дом Чайковских.

Спустя много лет, уже из Франции, она писала Петру Ильичу Чайковскому, композитору:

«Я особенно любила тихие мягкие вечера в конце лета… с балкона мы слушали нежные и грустные песни, только они одни нарушали тишину этих чудных ночей. Вы должны помнить их, никто из вас тогда не ложился спать. Если Вы запомнили эти мелодии, положите их на музыку. Вы очаруете тех, кто не сможет слышать их в Вашей стране».

С самого утра Елена уже была в Благовещенском соборе. Встреча с Николаем Петровичем и художниками получилась радостной и доброй. Когда закончились охи и обнимания, приступили к работе. Надо было провести фотографирование всех сохранившихся изображений, чтобы подготовиться к реставрации. Дрон облетал огромный купол не спеша, надолго зависая над каждой фреской.

Снизу аппаратом управлял вихрастый парень в очках. Перед ним стояла камера на треноге. В экран заглядывал плотный темноволосый мужчина.

— Вот-вот. Бери правее, Артем. А замерить высоту и ширину мы можем?

— Конечно.

Артем лазером обвел очертания фрески, которая выделялась на сером бетонном фоне выцветшими, но все еще яркими цветами. Размеры высветились на экране.

— Отлично, — одобрил мужчина.

— Николай Петрович, а какими красками будете писать? Масляными, как оригинал? — спросила стоявшая рядом Елена.

— Надо подумать, — Николай Петрович наклонил голову. — Если оплатят реставрацию, сделаем масляными. Но сохнуть они будут годы. Да и писать ими сложно: нельзя, чтобы высыхали, пока пишешь. А по сырому не все умеют. Можно еще силикатными — на года и яркость держат, но они дорогие. Если предложат реставрировать бесплатно, за интерес, так сказать, тогда, возможно, акриловыми: они моментально сохнут, можно быстро обернуться. Пока же наша задача: снять изображение и сделать пропись недостающих частей. Вот, эта фреска: «Господь Вседержитель». Она скопирована художниками с росписи Крамского, Кошелева и Венига из главного купола Храма Христа Спасителя в Москве. Представляешь, какая у нее история? Смотри, какое отличное исполнение! Даже бригады комсомольцев, которые уничтожали церковные изображения, не смогли ей навредить — почти вся целиком сохранилась. Но от многих других ничего не осталось. Хорошо, что есть прообразы — картины и иконы Васнецова в Софийском Киевском соборе.

— Николай Петрович, — попросила девушка, — расскажите еще что-нибудь интересное, мне для фактуры надо.

Удмурт приосанился:

— В удмуртском селе Мазунино стоит прекрасный Храм восемнадцатого века… Ну вот. Опять ты мне зубы заговариваешь. Ишь, как тему увела! Чего глаза потупила? Давай-ка о тебе поговорим. Раз вернулась, значит, что-то не так у тебя в Санкт-Петербурге? Что с мужем?

— Ох, Николай Петрович, Вы меня прямо к стенке приперли. Да, кажется, я ошиблась в наших отношениях. Хотела поговорить с ним — трубку не берет. Меня сюда отправил, а сам куда-то делся. Пропал. Голову ломаю — что с ним?

— Ну что ж, подожди, появится. Может, дела какие неотложные. Поговорить, конечно, надо. Но лучше не по телефону, а лично. А как у тебя с Володькой-то?

— Никак, — быстро обрезала девушка.

— Ну да, ну да. С его новым товарищем ты знакома? Говорят, интеллигентный человек, эксперт.

— Да, мы познакомились. — Елена вспомнила лицо Коровьева и, наконец, поняла, кого он ей напоминал — самого Пастернака: такой же удлиненный овал лица, квадратный подбородок и пухлые волнующие губы. Она отмахнулась от воспоминания: «О чем думаю? Какие губы?»

— Николай Петрович, Вы стали про Мазунино рассказывать.

— Ах да, — вернулся к рассказу художник.

Елена слушала и записывала незнакомые слова из сленга художников в блокнот. Фразы в ее голове уже складывались в новую историю.

Дрон, облетев купол по периметру, вылетел в незастекленный оконный проем. На экране видеокамеры появилась картинка всего собора сверху, огромный купол и острый шпиль часовни, уходящей в небо. Красный закат рвал облака.

На колокольне стоял посвежевший Володя. Ветер трепал его волосы и надувал парусом рубаху. Рядом с ним горделиво восседал, оглядывая сверху город, Дружок. Володя потянул веревку колокола, язык принялся раскачиваться и, наконец, коснулся чугунной юбки — и полился колокольный звон, проникая в самую душу.

Послесловие

А вот теперь автор с извинениями готова раскрыть те допущения, которые имели место в романе.

Иконописная практика в Благовещенском соборе Воткинска действительно имела место, и автор лично присутствовала и была сопричастна к некоторым росписям.

Икона Димитрия Ростовского — в полной сохранности после реставрации находится сейчас в Благовещенском Храме города Воткинск, а чудодейственная икона Владимирской Божией Матери на момент написания этой книги проходила процедуру реставрации и консервации.

Случай с Владимирской иконой и скоротечной болезнью маленького Николая, брата Петра Чайковского действительно был.

Почти все персонажи, священники и иконописцы, описанные в книге, имеют реальных прототипов, однако их истории полностью выдуманы.

Почти все лица и герои, упомянутые в исторической части романа, существовали и жили в эти годы. Но не все слова или действия, приписанные им, были ими произнесены или совершены в действительности. Пытливому читателю автор рекомендует изучать историю края не по художественной литературе, а по историческим монографиям.

Город в 1837 году действительно посещал с инспекцией наследник великий князь Александр Николаевич Романов. А в 1840 году в семье приезжего начальника Камско-Воткинского горного завода и округа родился сын, будущий великий русский композитор Петр Чайковский, гувернанткой которого на несколько лет стала мадемуазель Фани Дюрбах.

Прообразом главного полицмейстера Игнатьевского А. И. (любое сходство фамилии с фамилией какого-либо полицмейстера или исторического персонажа — случайность) стал некий подполковник Шафров Д. Н. Продажные полицейские — явление, увы, нередкое. В 1887 году Шафров был переведен из Москвы в Петербург, поскольку «прославился» на предыдущем месте службы — даже начальник называл его чемпионом среди приставов по взяткам. Став же кронштадтским полицмейстером, Шафров не изменил своих привычек: «обложил данью подчиненных, торговал вакансиями, „пилил“ бюджетные средства и установил очень теплые отношения с содержательницами притонов и борделей, за весьма скромную мзду закрывая глаза на происходящие в их заведениях скандалы». Тринадцать лет он безнаказанно творил, что хотел. И только в 1900 году предстал перед судом.

Убийства иконописцев, юродивых, священников случались на Руси, и одно из них взято за основу убийства в романе юродивого Андрея.

В 2010 году, как писала газета, в Удмуртии в дупле были обнаружены останки каторжника в кандалах, сбежавшего с этапа и замерзшего зимой. Этот факт автор использовала в книге.

Ритуальные жертвоприношения имели место в Удмуртии. На раскопках археологи обнаруживают следы животных и человеческих жертв. Православие и языческие традиции в этом уральском крае перемешаны по сей день.

Даже сейчас напротив села Бураново, где знаменитые бурановские бабушки, прославившиеся на Евровидении, возвели православный храм раскинулся «Шаман-парк» с его мистикой древних преданий. Здесь, на месте священной рощи, и в шутку, и всерьез проводят шаманские ритуалы. И до сих пор вспоминают странные смерти, приключившееся со всеми, кто в советские времена осквернил это место, вырубив священные деревья.

А выставку икон, где вместо ликов, горелые доски, не закрыли, а вручили диплом-награду от Министерства культуры и нашли ей постоянное место — парк национальной культуры «Лудорвай».

Вот так и живет этот удивительный мир мифов и истинной веры — моя Удмуртия.

Примечания

1

Тамгу — родовой фамильный знак, печать, который ставился на родовое имущество, в том числе и скот. Как правило, потомок определенного рода заимствовал тамгу своего предка и добавлял к ней дополнительный элемент либо видоизменял ее. В качестве прототипа для тамги, по имеющимся этнографическим данным, выступали простейшие геометрические фигуры (круг, квадрат, треугольник, угол и др.), сакральные пиктограммы, птицы и животные, бытовые предметы, орудия труда, оружие и конская сбруя, иногда буквы разных алфавитов.

2

Утка — традиционное жертвенное приношение удмуртов. Соединяет мир живых и мертвых.

3

«Простите и прощайте, мертвые души. Не держите зла. Не по своей воле покидаем мы вас, но по велению Богов. Ждите нас в стране мертвых и помогайте с того света живым. Прощай, отец и мать, мой род».

4

Если торо был главным жрецом, который сам в обрядах участие принимал редко, больше следил за порядком, то туно — гадатель, предсказатель, колдун. Умеющий определенным образом воздействовать на природу, человека и животных, а также люди, знавшие «язык зверей, пчел, огня, крови». Звание туно, как правило, передавалось по наследству, от отца к сыну.

5

Горный чиновник 10-го класса (нем. huttenverwalter, от hutte — «плавильня» и verwalter — «управляющий»).

6

Уничижительное название удмуртов

7

Гуммиарабик — смола, применяемая как связующее для изготовления творенного золота, используемого для росписи иконы

8

Материал из натурального мела и клея, применяемый как основа в иконописи.

9

Острый, как игла, инструмент для переноса рисунка.

10

Куала — отдельно стоящее у удмуртов строение для моления и приношения жертв, с земляным полом и очагом.

11

Супругами называют двух лошадей, впряженных в одну упряжку.

12

Железо, производимое из чугуна по специальной технологии. В нем мало примесей, оно крепче и пластичнее. Работа пудлинговщика была очень тяжелой.

13

Приписные крестьяне — в России XVII — первой половине XIX века государственные, дворцовые и экономические крестьяне, вместо уплаты подушной подати работавшие на казенных или частных заводах и фабриках, то есть прикрепленные (приписанные) к ним. В конце XVII века и особенно в XVIII веке правительство для поддержки крупной промышленности и обеспечения ее дешевой и постоянной рабочей силой широко практиковало приписку государственных крестьян к мануфактурам на Урале и в Сибири. Обычно приписные крестьяне прикреплялись к мануфактурам без определенного срока, то есть навечно. Рекруты, набираемые среди приписных, становились мастеровыми на горных и металлургических заводах. Формально эти крестьяне оставались собственностью феодального государства, но на практике промышленники эксплуатировали и наказывали их как своих крепостных

14

Удмуртский Дед Мороз.

15

Вуму́рт (удм. «водяной человек»), вукузе (удм. «хозяин воды») — водяной в удмуртской мифологии. Вумурт ведал водной стихией.

16

На жизнь императора Александра Второго было совершено семь покушений. От последнего он погиб. На набережной Екатерининского канала в Санкт-Петербурге первой бомбой, брошенной метальщиком, была частично разрушена императорская карета. Бомба, кинутая вторым метальщиком И. И. Гриневицким, нанесла смертельные раны императору, от которых позже он скончался.

17

Когда императрица Екатерина Великая вводила государственную монополию на водку и запрещала частное винокурение, для вотяков по их слезной челобитной было сделано исключение ради праздника Гербера.

18

Искал-Пыдо-Мурт («искал» — «корова»; «пыд» — «нога», «мурт» — человек) — дух с коровьими ногами. Он до пояса одет в обыкновенный крестьянский костюм; ноги его покрыты шерстью и оканчиваются копытами.

19

Происхождение.

Content

Алла Ромашова
Преступление без наказания

Пролог

Глава 1. Интервью

Глава 2. Наши дни

Глава 3. Приезд наследника

Глава 4. Кража

Глава 5. Петров день

Глава 6. Кто есть кто

Глава 7. Елена

Глава 8. Особое поручение

Глава 9. Операция

Послесловие

Примечания