Алла Ромашова

Проклятие Серой Дамы

Все герои вымышлены, а совпадения случайны. Историческая линия сюжета является художественным фоном к событиям, описанным в книге.

«Роман Елены Шмуляк «Фани Дюрбах и Статский советник». Продолжение

— Беги-и-и…

Вода под Мишкиными ногами хлынула через земляную насыпь, и мощный поток снес с пути ветки и бревна, старую телегу, мешки с песком — все, что накидали солдаты. Мишка едва успел вскарабкаться на вал. Сапоги, которые он бережно поставил на верхней кромке насыпи, чтобы не попортить, вмиг исчезли в хлынувшей воде. Вокруг орудовали лопатами мужики, швыряя в быстрое течение комья земли и песок. Но ничего не помогало. Бревна плотины ломались под натиском стихии, вздыбливались в бурлящем водовороте и с грохотом обрушивались в реку. Промоина расширялась. Еще немного — и нижняя улица города будет затоплена.

— Мужики, кидай, что под руку попадется! Хватай, что можно унести!

Рабочие и солдаты кинулись по дворам, сгребая все, что попадалось. Взгромождали на себя мешки с мукой и зерном, короба с углем, тянули сундуки с утварью, ломали заборы. Бабы выли и падали грудью на добро. Мужики орали на жен: "Дуры, все одно погибнет!" и сами тащили к промоине и сбрасывали вниз емкое имущество. Вода бурлила, поглощая скарб. Старший смотритель завода, обрусевший немец по имени Федор, командовал:

— Держись, братцы, подводы рядом!

Среди криков, воя женщин и грохота взбеленившейся воды едва слышался тонкий старческий голос: дряхлый удмурт с белыми длинными волосами и желтыми слезящимися глазами тряс посохом, стоя на валуне рядом с разрушенной плотиной, и кричал:

— Сазьтӥськи, окаянной! Азьпалзэ тодытыса веран быдэсмытэк — музъем усьтӥськиз. Шаман убиенный кыскиз ас понна — ваньмыз быремын[1]. Гоните чужаков с земли удмуртской, если хотите остаться живыми!

Смотритель, перекрикивая шум воды, скомандовал:

— Убрать смутьяна!

К старику кинулись солдаты, подхватили его под руки и стащили вниз. Ноги «смутьяна» безвольно скользили по грязи, а рот все еще был открыт, но криков уже не было слышно: старику двинули «под дых».

В конце улицы загромыхали долгожданные подводы с лесом. Мишка вздохнул с облегчением. Груженые телеги останавливались у края промоины, лошади испуганно били копытами и ржали. Их крепко держали за поводья по двое и по трое солдат, пока остальные скидывали в водоворот лес. Рабочие, по грудь в воде, заколачивали дыру в плотине.

Вскоре все телеги опустели. Вода, наконец, отступила. Тонкие ручьи еще пробивались сквозь груду деревьев, мешков и скарба, но уже не грозили затопить город. Люди смогли вздохнуть спокойно.

Мишка огляделся: мужики вокруг чумазые, лиц не видно, половина — босые. «Сапоги жалко!» — подумал он. Когда теперь такие выдадут… На заводе Мишка без году неделя — а уже дослужился до сапог: получил обувку в благодарность за участие в установке на шпиль заводоуправления часов — курантов. Тогда он упросил мастера взять его с собой наверх. По винтовой лестнице они добрались до площадки вокруг высоченного шпиля, на котором высился российский герб — двухаршинный золоченый двуглавый орел с тремя коронами, скипетром и державой и расправленными, словно обнимающими город крыльями. Солнце отражалось от его блестящей поверхности, слепило рабочих. Мишка уселся, как петух на оградку, на самый край узенькой площадки вокруг башни, зацепившись ногами за ажурную решетку, и озирал окрестности, пока остальные водружали огромные часы, приклепывая их по металлу. В этом весь Мишкин подвиг и состоял. Вот так, ни за что, получил повышение до подмастерья и награду — сапоги.

Зябко потирая одну босую ногу о другую, Мишка вспоминал, как год назад он вместе с конюхом Василием, получившим вольную за помощь в поимке убийцы, прибыл из Воткинска в Ижевск. Завод поразил парня: пылали жаром доменные печи, лились лафеты, ковалось оружие. Работу начинали спозаранку — в пять. Заканчивали в сумерках. Спали в рубленых домах, на полатях, по шестеро, а в жаркие дни — на полу, на казенных суконных одеялах. Но зато имелись баня, сад и оружейная школа, где таких, как Мишка, мальчишек обучали мастерству: гравировке, токарной обработке дерева и металла.

Мишка по бревнам допрыгал до заводи, образовавшейся ниже того места, где водоворот утащил сапоги. В ней плавал смытый потоком мусор, промокшие вещи, хворост. Мишка длинной жердью поковырял глину, надеясь нащупать пропажу. Уткнулся в твердое, пошевелил палкой, задел что — то острое, похожее на пряжку. Обрадовался: «Никак, нашел!» — и принялся энергично подтягивать пропажу к себе. Когда до находки оставалось меньше аршина, он засунул руку в грязь, ухватился посильнее за что-то липкое и дернул. Сапог, почему-то издавая страшные вопли и разбрызгивая вокруг себя хлябь, дергался и вырывался из его руг. Мишка с испугу выпустил находку, плюхнувшись по инерции на землю. «Сапог» перевернулся в воздухе и оказался худым грязным петухом с разинутым клювом, едва не принявшим смерть в земляной жиже. Птица, вереща, бросилась наутек. А мужики, которые отдыхали, сидя на земле неподалёку, грохнули от смеха так, что даже командир ижевского завода Нератов Иван Александрович, наблюдающий за устранением аварии с террасы генеральского дома, направил в Мишкину сторону лорнет, чтобы рассмотреть, над чем так гогочут рабочие.

Миловидная девушка в скромном, но элегантном платье изумрудного цвета, которое красиво оттеняло ее каштановые, уложенные в строгую прическу волосы, тоже смотрела в окно из генеральского дома. Это была француженка-гувернантка Фани Дюрбах».

Угроза

Текст писался легко. Вдохновление пришло с первой строчки и не покидало Елену все утро. Если так пойдет дело, то через месяц она закончит обещанное читателем продолжение романа. Пикнул телефон. Смс. Елена оторвала от компьютера взгляд и перевела на экран телефона. Ее глаза устали, и мелкие буквы прыгали, не желая составляться в слова. А когда всё же слова сложились, пропал смысл написанного. Противный спазм сжал желудок. Хотелось одним движением пальца стереть сообщение с экрана телефона.

Елена перечитала ещё раз:

«Готовь 50 тыс долларов. В полицию не сообщай, только навредиш».

Номер отправителя не определился.

Первым делом Елена подумала, что это розыгрыш. Даже если это шутка, то злая. Да и повода нет — не первое апреля». Как минимум, это неприятно. Кому же она перешла дорогу?

Елена положила гаджет на стол, вскочила и прошлась по комнате, массируя пальцами голову.

"Что случилось за последние дни?" По привычке Елена взяла чистый лист бумаги, ручку. Это всегда помогало ей собраться с мыслями. «Вспоминай!» — приказала она себе. Вывела неровные строчки.

— Скандал в библиотеке.

— У Дмитрия появился новый и странный покупатель. Уже несколько дней он не отвечает на звонки.

Елена задумалась. Казалось, что первый пункт с сообщением никак не связан. А вдруг это не так?

Она договорилась с библиотекой о презентации своей изданной книги, когда еще находилась дома, в Санкт-Петербурге. Желая найти интересный сюжет для продолжения, Елена добралась до Воткинска. И как-то все закрутилось: расследование кражи иконы, новые друзья, знакомство с экспертом по искусству Коровьевым, со звонарем Володей, который не отпускал её от себя ни на шаг. Елена вспомнила слова своей попутчицы в ночном поезде, похожей на ведущую телепередачи из детства. В поезде часто ведутся душевные беседы…

«Ты присмотрись к парню-то. По рассказу, Володя хоть и простой, но с руками и по-настоящему любит тебя. Как и твой отец. Это же важно. А что Дмитрий? Сколько лет вместе, а предложения так и не сделал. Где он был, когда тебе плохо было?»

Ни в первую, ни во вторую поездку в Воткинск Елена не хотела об этом думать. Она привыкла считать Дмитрия мужем. Он был первый и единственный мужчина в ее жизни. А то, что не торопится жениться — ну мало ли пар так живут? Но со временем он менялся и становился замкнутым, грубым. Елена задумывалась: разве это любовь? И все больше понимала, что и с ее стороны чувства исчезали. Да и не известно, были ли они когда-нибудь? Она была юна и восторженна, когда сошлась с обаятельным взрослым мужчиной. «Нарцисс», — вынесла вердикт ее сокурсница, побывав у них в гостях и понаблюдав за парой со стороны. Дмитрий заметил трезвый взгляд на него ее подруги и быстренько отвадил друзей Елены от дома. Девушке это не нравилось, но Дмитрий всем видом показывал: «решение принято, обсуждать нечего». Надо было или уходить от него, или мириться с положением дел. С нарциссами по-другому нельзя. Елена выбрала второе. Тогда она верила, что каждый может измениться. Ошибалась.

"Не сбивайся", — приказала она себе, мысленно возвращаясь к вечеру в библиотеке.

Народу в актовый зал собралось человек сто. Люди пришли с цветами. Покупали экземпляр книги и стояли в очереди за автографом. Долго не могли начать вечер: знакомые все подходили и подходили. Среди радостных лиц выделялась группа людей, которую Елена заприметила еще при входе. Они пришли раньше всех. Вместе разделись в гардеробе, но расселись в разных местах, словно не знали друг друга. Пока звучали приветствия и выступала улыбчивая дама-библиотекарь, незнакомцы сидели с такими лицами, будто готовились к сражению.

«Странно, — думала Елена, — Меня все здесь любят. Книга выиграла не один конкурс. Она об Удмуртии. А это ведь всегда приятно, когда рассказывают про любимый край! Что не так? Кто эти люди?» Она читала отрывок из книги, когда дама в серенькой кофточке, и такого же цвета волосами выкрикнула, не вставая с места:

«У меня вопрос к автору! Вы в своей книге утверждаете, что удмурты строили завод в Воткинске. А в этом нет никакой заслуги вотяков! На строительстве использовали только труд русских крепостных крестьян. Вы показывали свой текст историкам-искусствоведам? Воткинцы в крайнем возмущении от того, что вы искажаете факты! Почему вы пишете про удмуртов, как будто развитие края — их заслуга? Вы в курсе, что Воткинск входил в состав Вятской губернии? Это русский город! И вообще. Сейчас национальная тема стоит остро, и лучше ее не касаться. Я отвечаю за национальную политику в регионе, и знаете с чем приходится сталкиваться? А у вас вотяки — убийцы. Такие наговоры на удмуртов уже были в истории! Слышали про Мултанское дело? О чем оно? Кто вел расследование? Отвечайте!»

Зал забурлил. На серую даму набросились:

«Вы позорите наш край!»

Команда странной женщины повскакивала с мест.

«А вы в курсе, что автор — из Санкт-Петербурга?! Нечего тянуть свои грязные руки к нашим святыням!»

Сквозь поднявшийся гвалт еле прорывался голос седенькой библиотекарши:

«Пожалуйста, не будем спорить. Садитесь».

Елена слушала и не верила своим ушам. Ни такой риторики, ни такого искажения ее книги она не ожидала услышать.

Она взяла себя в руки и решительно осадила даму:

«Простите, но вы сейчас срываете мое выступление. Я все же дочитаю до конца выбранный отрывок. А вопросы вы сможете задать позже».

Краем глаза Елена видела, как ошарашенно смотрят ее поклонники на злую тетку. А та нервничала, поглядывая на часы. Было заметно, что она торопится. Завершив отрывок и выдержав паузу, Елена заговорила:

«Вначале я отвечу на вопросы, которые уже прозвучали, пусть и в крайне невежливой форме. По характеру ваших вопросов становится ясно, что книгу вы не читали. Вымышленные убийства по сюжету совершили не удмурты. И вотяками я бы их, как вы предлагаете, называть не стала: это обидное, исторически уничижительное для местного населения прозвище. И вы должны знать это лучше меня. Моя книга не про национальности. Это детектив, художественное произведение, вымысел автора, а не историческое исследование или учебник. А все художественные допуски перечислены в конце. Видимо, это оказалось за гранью вашего внимания. И совершенно точно в тексте нет обидных слов в адрес удмуртов. Скорее — наоборот. Честно говоря, я удивлена, как вас допустили до вашей должности».

Женщина не слушала Елену. Было очевидно, что ответ для неё не имеет значения. Она и ее сподвижники демонстративно гуськом прошествовали к выходу. В дверях дама повернула свое перекошенное злобой лицо и крикнула Елене:

«Вам надо покаяться, а свою книгу уничтожить! Мы этого так не оставим! Сейчас сами знаете какие времена! Вами займутся!»

Елена с недоумением смотрела на этих странных людей, не понимая, что произошло. Одна читательница обратилась к ней с глазами, полными сочувствия:

"Вы же понимаете, кто это? Бесы! Вы такие темы затронули в книге! Так близко к Богу ходите, что искушения всегда будут вокруг вас! Не обращайте внимания. Это их гордыня местечковая заела, что не они книгу написали, что не умеют так, как вы».

— Да я понимаю, — отвечала Елена, думая при этом: «Как же так? Ведь эти люди радоваться должны тому интересу, который из-за новой книги может возникнуть к истории края!»

Сидя с ручкой над листом бумаги, Елена вспоминала тот вечер. Та невзрачная женщина угрожала, что ей займутся. А сейчас пришло сообщение с требованием денег. А что, если это травля с целью ее запугать?

Что еще произошло за последнюю неделю?

Елена вернулась мыслями к мужу и его странному покупателю. Из Эрмитажа Дмитрий уволился полгода назад, еще в начале зимы. В тот вечер вернулся домой хмурый. Прошел к себе, не отвечая на приветствие Елены. Потом долго разговаривал по телефону, иногда повышая голос. Самого разговора Елена не слышала, а подслушивать Дмитрий отучил её давным-давно — после того, как однажды Елена прокомментировала его телефонный разговор за закрытой дверью с мамой.

«Почему ты сказал, что мы приглашены и не приедем к ней на дачу? Мы же не идем в гости!»

«Ты подслушиваешь? Не смей этого делать! Никогда!»

Елена тогда обиделась. Но выяснять отношения не стала. Себе дороже.

После телефонного звонка Дмитрий вернулся на кухню раздраженный.

«Они еще пожалеют об этом! Решили вышвырнуть меня».

Больше тему работы он не поднимал. По-прежнему уходил из дома с утра. Возвращался затемно. Елена знала про его новый бизнес: Дмитрий помогал художникам доставлять работы в Европу. Одна часть уходила в личные коллекции, другая на выставки. Сам Дмитрий делал заключения и сертификаты о том, что картины не являются культурным наследием и не представляют исторической ценности.

Однажды в квартире Дмитрия и Елены появился турок, которого Дмитрий представил, как своего партнера. При нем был ласков с женой. Помог сервировать стол и всячески демонстрировал семейные традиции. Мехмет говорил по-русски. был обходителен, расспрашивал о книге, учил заваривать чай по-турецки, не снимая заварочный чайник с другого, в котором кипятилась вода. Когда вечер подошёл к концу и были съедены все сладости, которые принес гость, мужчины уединились в кабинете. Спустя час, турок ушел, а Дмитрий радостно потер руки:

«Теперь у меня налажен отличный канал!».

Как поняла Елена, Дмитрий договорился вывозить предметы искусства в Турцию, а затем отправлять их в Европу, как раньше. Появились новые клиенты. Первые поставки прошли великолепно. А потом что-то не заладилось. То ли картины задержались в дороге, то ли пострадали при перевозке. Дмитрию звонили. Он ругался с кем-то на английском языке.

«Лукаш, — громко оправдывался Дмитрий, — это не моя вина! Я выслал тебе документы и от меня Мехмету все ушло! Я не могу повлиять на вашу таможню. Ждите».

Спустя несколько дней, когда картины наконец дошли, он опять ругался с иностранцем:

«Все было упаковано в деревянную обрешетку. Я не виноват, что польские таможенники ее разломали. Мы не будем возвращать деньги. Я уже выплатил гонорары. Конечно, я понимаю, что это большая сумма. Но это не моя вина».

В тот вечер Елена и Дмитрий поссорились. После телефонного разговора муж вышел мрачный, заварил себе кофе и сел за стол, разглядывая, как она режет овощи на салат. Спросил:

— Мы сможем продать квартиру, если понадобится вернуть долг?

Елена остолбенела.

— А сколько ты должен?

— Сто тысяч евро.

Лоб Елены покрылся испариной.

— Ты с ума сошел? У нас нет таких денег.

— Поэтому я и спрашиваю: мы сможем продать квартиру? Ты не понимаешь. Мне угрожают очень серьезные люди.

— Ты же знаешь, что она куплена в ипотеку. Даже если мы продадим ее, вернем только маленькую часть. И я не хотела бы это делать. Другого жилья у нас нет.

— Так я и думал, что ты так ответишь. Тебе неважно, откуда берутся деньги на нашу жизнь.

— Дмитрий, ты несправедлив. Я тоже работаю. И хорошо зарабатываю.

— Вот только живем мы на мои деньги. А свои ты тратишь на колготки.

После этого разговора Дмитрий пропал на несколько дней. Вернулся довольный. Убрал загранпаспорт в сейф. Буркнул, что был в командировке. Вечером позвонил Мехмет, мужчины поговорили и в конце Дмитрий сказал:

«Еще раз спасибо, что помог со страховкой. Привет семье».

Сейчас она жалела, что не расспросила Дмитрия о тех событиях.

Елена перечитала сообщение.

«Только навредиш». Без мягкого знака. Как будто писал нерусский человек. Или кто-то специально показывал, что безграмотен, чтобы снять с себя подозрения. Неужели это шутка? «Розыгрыш» «серой дамы» и ее окружения? Елена в который раз набрала телефон мужа — отключен.

Телефон тренькнул. Пришло новое сообщение. Долго грузилось. Это оказалось видео. Муж с кляпом во рту беспомощно всматривался в экран близорукими глазами. Чья-то рука вынула кляп, и Дмитрий, заикаясь, проскрипел в камеру:

«От…от…отдай им все, что просят».

Картинка поползла вбок, мелькнула деревянная рама, за ним — город, потом камера переместилась вниз, на полу валялись разбитые очки. Видео остановилось.

Коровьев

Игорь Петрович не ждал звонка от Елены. Он взглянул на экран и осторожно покосился на жену: не видит ли? С тех пор, как потерял память после истории с похищением воткинской иконы и удара по голове, все стало не так. Икону удалось спасти, и они с Владимиром даже получили благодарность за содействие следствию и участие в розыске. Тогда в полиции восстановили его домашний адрес. Супругу предупредили, и Надя ждала его: стол накрыт, сама — красивая, в нарядном платье. И увидев любимое лицо, Коровьев сразу же все вспомнил. Почти все, как потом выяснилось.

Надя обняла мужа. Отстраненно, как ему показалось. Оно и понятно: он изменился, похудел, поизносился. Сколько месяцев его не было? Шесть? Или больше?

«Как дочь?» — спросил он срывающимся от волнения голосом.

«Юлька в школе, скоро будет. Я ей ничего не сказала про твое возвращение. Не знала — вспомнишь ли ее. Ты, наверное, голоден. Садись, я обед приготовила».

Надя указала мужу на стул и медленно опустилась рядом. Наконец заплакала.

«Ну-ну, я же здесь, — Коровьев гладил жену по волосам, прижимая к себе её голову. Она плакала навзрыд. А потом вскинула свои огромные мокрые глазищи и спросила:

«Ты помнишь, о чем мы говорили в последний раз?»

Он честно постарался вспомнить, но в голове крутилась лишь одна картинка: парк, и они, взявшись за руки, летят по кругу на цепочной карусели позади дочери, которой то ли восемь, то ли девять лет.

«Прости».

«Не помнишь… Ну, хоть имя дочери не забыл, и то хорошо».

«Ну что ты? Вы самые дорогие для меня. Не плачь. Все наладится, обещаю».

Но почему-то не налаживалось.

По утрам жена уходила на работу. Она служила в больнице медсестрой, и теперь Коровьев без конца сдавал разные анализы, ходил на обследования. Возвращалась Надежда поздно вечером. Раздевалась в темноте, ложилась в постель и отворачивалась к стенке. Коровьев прижимался к ней, а она, уже проваливаясь в сон, отвечала:

«Устала, сил нет!»

А утром Надя вставала свежая, цветущая. Коровьев тянулся к ней губами, но она отстранялась, вскакивала, торопливо пила кофе.

«Скоро увидимся: мне еще капельницу тебе ставить».

И убегала, оставив после себя запах дорогих духов.

«Наверное, я ей подарил», — думал Коровьев, но вспомнить названия парфюма не мог.

Он шел на работу в музей. Там память возвращалась к нему: Коровьев помнил всех авторов и их картины, техники написания, проблемы консервации и реставрации. Вскоре к нему обратились директор музея и представители духовенства:

«Игорь Петрович, не могли бы вы составить каталог икон Никольского храма? Вошел в состав объектов культурного наследия, и вот теперь все иконы надо описать».

Коровьев согласился. Несколько часов трясся в автобусе, чтобы добраться до села. И на несколько дней задержался там, составляя опись. Кормили его до отвала в трапезной, а спал он прямо в храме, на раскладушке, спрятанной в проеме придела. Когда же он ввернулся домой, жена все так же изображала, что все хорошо, но лаской обделяла.

Зато с дочерью у Коровьева сложились замечательные отношения. Юля училась в одиннадцатом классе. Была ершистая, с прической ежиком, с тату на шее. Когда она вернулась из школы и увидела отца живым, прошла мимо, как ни в чем не бывало, кинула сумку в угол, села за стол, взяла яблоко и принялась его грызть. Потом поинтересовалась:

«Надолго?»

Игорь Петрович опешил. А мать взвилась:

«Как с отцом разговариваешь?»

Дочь удивленно вскинула брови:

«А вы помирились, что ли? Смотри — ка. То ты его ругала на чем свет, а теперь защищаешь».

«Отец болен, он нуждается в нас». — Надя села за стол и положила полотенце себе на колени.

«А», — разочарованно протянула Юлька и ушла к себе в комнату, хлопнув дверью.

«Не обращай внимания, у нее сейчас сложный период, они с Пашкой расстались», — торопливо объяснила Надя.

Кто такой Пашка, Коровьев не помнил.

Юлька, однако, относилась к отцу если не с любовью, то с вниманием — спрашивала, хочет ли он чаю, ужин разогревала. А когда Игорь Петрович купил «своим девочкам» билеты в театр — посмеялась, но пошла. Надя в тот вечер снова была допоздна занята на работе. И Коровьев с дочерью оказались наедине. В антракте пили шампанское, обсуждали спектакль, и Игорь Петрович видел, как лед между ними тает.

Юлька рассказывала про учебу, однокурсников:

— Полные инфантилы. Я заглянула в телефон Пашке. А ему мама ссылки скидывает на одежду с вайлдбериса, как будто он сам не в силах выбрать себе толстовку.

Сама Юлька не только выбирала вещи самостоятельно, но и покупала их на свои деньги. От родителей ни копейки не брала. Параллельно со школой получила образование медсестры в медицинском колледже. И теперь ходила по домам, ставила капельницы. Поругивалась, как заправский медик.

Рассказав про инфантильного Пашку, Юлька сменила тему.

Пап, — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо Коровьева, — а почему ты нас с мамой пригласил в театр? Любовница отказалась с тобой идти?

Игорь Петрович поперхнулся пирожным.

— Юля, — строгим голосом спросил он, — что за шутки?

Но по лицу дочери Коровьев понял, что Юлька не шутит. Видимо, любовница действительно имелась и дочь про нее знала, но сам Игорь Петрович совсем ее не помнил.

Он так и сказал:

— Не помню про любовницу. А мама знала? — Ему только сейчас стало понятно странное поведение жены. Игорь Петрович покраснел.

Юлька участливо спросила:

— И про маму ничего не помнишь? Ой… — Она осеклась, осознав, что сболтнула лишнего.

Игорь Петрович пошутил:

— У мамы тоже любовник?

И по растерянно метнувшимся в сторону глазам дочери понял, что попал в точку.

Теперь стали понятны поздние возвращения Нади с работы и «подарки» от «благодарных пациентов», которые предпочитали дарить огромные букеты и дорогие духи вместо привычных коробок конфет.

— Вот почему она в театр с нами не пошла, — горько протянул Коровьев.

— Какая я дура, — сокрушалась дочь, — ну кто меня за язык тянул?

— Не переживай, родная. — Коровьев накрыл ладонью пальцы дочери. — Я теперь другой. За Надю поборюсь.

— Правда? — Юля, как в далёком детстве, смотрела на отца огромными доверчивыми глазами. — У многих моих одноклассников родители развелись. Я слышала ваш с мамой разговор. Вы ждали, когда мне восемнадцать стукнет, чтобы подать на развод. А потом ты пропал. Я даже думала, что ты со своей этой… уехал отдыхать, уже не скрываясь. И мама так думала, поэтому тебя не искала. И вдруг нам звонят из полиции: "Знаете такого-то? Нашелся. Потерявший память, но с грамотой за задержание преступника!" Мама решила тебя поберечь, дождаться, когда память сама к тебе вернется. Вот и делает вид, что все, как прежде. А я так не могу! — Юлино лицо выражало муку, — Мне даже кажется, что и с Пашкой у меня из-за этого ничего не складывается — не верю я в его чувства. Я ему сказала, что у меня другой, а он — даже не в лице не изменился. А у меня и другого-то нет. Просто хотела проверить его.

Слушая рассказ дочери, Игорь Петрович вдруг вспомнил свою «любовницу», которой не было. Он, так же, как и дочь, придумал ее, но только цель у него была другая. Коровьев уже давно догадался, что у жены с кем-то роман. И что она мучается, не зная, как об этом сказать. Вот тогда-то он и сочинил любовницу, и первым начал разговор с женой. Мол, прости меня за измену, каюсь и больше не буду: супружеская связь всего дороже и сильнее. Ожидал, что и она это осознает. Однако Надю неприятная новость не расстроила, а наоборот — обрадовала.

— Игорь, это же замечательно! Я боялась, что ты останешься один на старости лет. А сейчас так все прекрасно складывается. Давай дождемся, когда Юльке стукнет восемнадцать, и разведемся. А пока можем дружить — уж что-что, а это мы умеем.

Игорь Петрович совсем не ожидал такого поворота. Ему ничего не оставалось делать, как согласиться. Надя уже в открытую стала пропадать «на дежурствах». Игорь Петрович с головой погрузился в свою работу.

— Я теперь другой. И любовницы у меня нет и не было. Придумал, как и ты, — заверил Коровьев дочь. — А за маму я еще поборюсь.

– —

Елена написала утром, когда супруги еще лежали в постели и Коровьев разглядывал такой любимый и такой далекий профиль жены. Стараясь не шуметь, он спустил ноги с кровати, надел привычные тапочки и прошлепал в ванную. Включил воду и только после этого набрал номер Елены.

— Здравствуйте, Игорь Петрович! — Голос девушки звучал тревожно, — У меня ЧП: кто-то требует выкуп за мужа. Я хочу встретиться и посоветоваться: что мне делать? Сможете через час в кафе на набережной?

— Конечно!

Встреча

Через час Коровьев был на месте. Вскоре показалась Елена. Пока она шла к столу, только старики и младенцы остались заняты едой, все прочие провожали девушку взглядом: мужчины — с восхищением, женщины — с любопытством, некторые — с завистью. Она, не замечая ничего вокруг, плюхнулась на стул. Ее брови сошлись к переносице, лоб перерезала морщина. Но и эта крутая складка не портила Елену, лишь добавляя воли тонким чертам лица.

— Что произошло? — спросил Коровьев после того, как церемонно поцеловал Елене руку.

Елена нервничала. Ни слова не говоря, протянула телефон.

Коровьев просмотрел видео.

— Тебе надо спрятаться, — осторожно начал Игорь Петрович.

— Да причем здесь я? Ты что, ничего не понял? Дмитрия выкрали! И требуют выкуп! А если его убьют?

— Не думаю, он им живой нужен. А вот если с тобой что-нибудь произойдет, мой друг Володя меня убьет. Кстати, почему его нет с нами?

— Не хочу ничего ему говорить — это мое дело и мужа.

— А ты собралась что-то делать?

— А, по-твоему, я должна сидеть и ждать? Или ты предлагаешь идти в полицию? Сразу скажу — нет! Я уже думала об этом. Предполагаю, Дмитрий вел бизнес не совсем чисто. И мое обращение в полицию может ему помешать. Этого он мне не простит.

— И что ты задумала?

— Игорь, ты заметил вид за спиной Дмитрия? Я сделала скрин экрана и загрузила в гугл в поиск. И он выдал мне, что это вид на старый город в Варшаве. А Дмитрий рассказывал, что ездил в Польшу, когда у него были проблемы с клиентом. Я позвонила турецкому посреднику Дмитрия. Мехмет сказал, что попробует осторожно разузнать у польского покупателя, не его ли рук дело. Я хотела на день — два вылететь в Аланию.

— Ты не думала, что этот турок мог быть соучастником?

— Что-ты! В прошлый раз он помог Дмитрию: задним числом оформил страховку за испорченный товар. У него связи. И я сама лично с ним знакома: он порядочный человек. К тому же похитителям не я нужна, а деньги. Дмитрий и так у них в руках.

— Все равно не считаю это умной мыслью.

— С Мехметом, который знает бизнес изнутри, мне легче будет сообразить, что можно предпринять, и добиться отсрочки по долгам, если похитители — его клиенты. К тому же, все дороги в Европу сейчас лежат через Турцию. Я не смогу достать всю сумму сразу, поэтому мне нужен посредник, которому преступники поверят.

— То есть, денег заплатить выкуп у тебя нет?

— Откуда? Все, что я получила в наследство от деда, потратила на первоначальный взнос на квартиру. Мне сейчас даже кредит не дадут: я уже заемщик по ипотеке. Если продать квартиру, то после погашения займа должна остаться почти та сумма, которую запросили. Я обращусь в агентство, чтобы выставили квартиру на продажу. Но это вопрос не одного дня.

— Я могу помочь с деньгами! Всех денег я, конечно, не достану. Но чем смогу — помогу.

И Коровьев рассказал Елене план, который вынашивал последний месяц.

— Ты слышала историю про золотого орла, сброшенного большевиками на дно ижевского пруда? В девятнадцатом веке лучшие мастеровые отлили и тщательно прочеканили двуглавого орла, чтобы разместить его на башне оружейного завода. Только размах крыльев составил более двух метров. Казанский иконописец позолотил орла червонным золотом, покрыв три короны на его голове, два щита на груди, скипетр и державу. А посреди одного из щитов умелец Самотохин написал маслом святого Георгия Победоносца, побеждающего дракона. И в знак уважения к правящему монарху вырезал его вензель — литеру Н. Это был орел особого «николаевского» типа — с опущенными крыльями. В 1918 году большевики скинули орла, но при Колчаке его опять водрузили на место. Через полгода власть снова поменялась, вернувшиеся большевики вновь сняли орла, кинули в баржу и под «Интернационал» увезли на середину пруда, где и утопили. Говорят, что орел и сейчас лежит там.

— И какое отношение этот орел имеет к нам?

— Он представляет серьезную историческую ценность. Один бизнесмен увлечен историей завода и готов выделить крупную сумму на его поиски. Он предложил мне возглавить экспедицию. Ждет моего решения. Если я найду орла и дам письменную атрибуцию — он заплатит хорошую премию. Договорились на полмиллиона. Может хватить для затравки, пока будет продаваться квартира.

— А ты уверен, что сможешь его достать?

— Попробовать можно. В 1993 году эхолотом были зафиксированы следы крупного металлического объекта в воде, но тогда никто не решился исследовать заиленное дно. Я нашел документ с координатами этого объекта. Если его не отнесло течением — можно попробовать с этого места перегрузить песок и ил на платформу. Возможно, нам повезет. Я хотел подождать до лета. Но, в принципе, нужна только безветренная погода. Так что через пару недель мы будем знать — нашли ли мы орла, или нет.

— Игорь, если у тебя получится, это будет замечательно.

— Ты будешь первой, кому я сообщу.

Елена задумалась, рукой провела по лбу, щеке, словно стирая мысль — паутину:

— Знаешь, у меня странное чувство, будто я «проклята», и из-за этого все идет не так. Ты же был на презентации моей книги? Помнишь серую даму и ее слова: "Вам надо бросить писать?" Я все думаю, с чего я — успешный и популярный журналист, у которой немало завистников, и этот факт никогда меня не останавливал, вдруг так уперлась в эту тетку? Мне кажется, она похожа на мою маму: та тоже не верила в меня, и предупреждала: «Журналистика, это пустое никчемное занятие, на котором не заработаешь. И таланта у тебя особого нет». И я старалась сделать все, чтобы доказать, что она не права. Вот только мамы уже не было, когда я добилась настоящего успеха. А теперь, когда я на вершине, я слышу те же слова.

— Вот только это не мама. Это же самая простая манипуляция — ввести человека в неуверенность. Серая дама запрограммировала тебя, а ты поддалась. Просто забудь.

— Стараюсь.

— Когда вылетаешь?

— Утренним рейсом. У меня к тебе еще одна просьба, — Елена уже поднялась, — Надо будет забрать письмо с почты, когда придет извещение. Я заеду туда, оставлю доверенность на тебя на получение. Сможешь? Это займет пять минут.

— Ну конечно, не составит труда.

Елена благодарно улыбнулась, наклонилась к Игорю Петровичу и поцеловала.

Он ощутил запах свежести и молодости.

«Повезло Володе», — подумал он. Елена выпрямилась, помахала на прощание и пошла по залу к выходу, не замечая, как мужчины смотрят на нее. Она не заметила и ненавидящего взгляда коротко стриженной девушки с тату на шее, которая вскочила и быстро подошла к столику, где Коровьев расплачивался за кофе.

— Значит, у тебя нет никого! — Юлька гневно смотрела на растерянного отца. — И эта фифа — просто твоя хорошая знакомая!

— Юля, что ты здесь делаешь?

— Неважно, что я здесь делаю! Важно, что ты меня обманул! Все вы такие! И ты, и Пашка — все! Правильно мама от тебя сбежала.

— Юля, ты все неверно поняла!

Но девушка уже ничего не слышала. Она развернулась и выбежала из кафе.

Турция

Когда Елена вышла в зону встречающих в аэропорту Газипаши, Мехмет уже был на месте. Он мохнатой рукой подхватил сумку гостьи и повел её на парковку к роскошному мерседесу. Обтирая платком стекающий по лицу пот, предложил воды в пластиковой бутылке и сам выхлебал пол-литра.

Ехали по широкому хайвею с высаженным по обочине цветущим алым и фиолетовым кустарником. Слева виднелось море. Впереди раскинулась Алания — город шумный, восточный, но претендующий на западное развитие, с высокими небоскребами и старенькими облезлыми домами, университетом и кладбищами, расположенными прямо внутри современных кварталов, с мечетями и христианскими храмами, хамамами и парками. Город казался огромным рынком, который только камуфлировался под европейский порядок. Елена смотрела в окно и разговаривала с Мехметом. Тому было жарко: красная толстая шея лоснилась, белая рубашка расстегнута на три пуговицы. Было видно, как по его груди из — под золотой цепи течет пот. Мехмет говорил:

— Зачем тебе ехать в гостиницу? Поживешь у меня, пока я собираю информацию, отдохнешь от плохих мыслей.

Елена, однако, не торопилась соглашаться — она забронировала отель в старом центре Алании, а Мехмет предлагал ехать к нему за город. Она сдалась, когда турок пообещал уже вечером сможет что-то выяснить. «И сразу решим, что дальше делать», — сказал он.

Машина нырнула в ответвление шоссе и по серпантину стала подниматься в гору. Усадьба Мехмета располагалась далеко от города, на высоте. Елена уже несколько раз пожалела, что согласилась ехать в турецкий дом. И дала себе слово через день, уважив традиции, вернуться в гостиницу.

Только через полтора часа они добрались. Большой белый дом с коричневыми деревянными балконами за высоким бетонным забором располагался на каменистом склоне. Металлические ворота распахнулись, и машина плавно въехала во двор. По наружной резной лестнице со второго этажа спустилась женщина в платке, закутанная в черную абайю — супруга Мехмета. Лицо ее было открыто. Елене показалось, что женщина старше Мехмета. Но из рассказа турка она знала, что ей пятьдесят лет, и что она родила ему пятерых детей. Четверо уже выросли и разъехались по разным городам и странам. С ними оставался только младший сын Яшар — мальчик лет двенадцати, у которого обнаружились психические отклонения, и он был вынужден бросить школу. Тогда-то семья и перебралась в загородный дом, куда раз в неделю привозили учителя для Яшара. Чтобы в свободное время мальчик не болтался без дела, ему предписали трудотерапию: разносить лепешки, которые пекла его мать, по дворам. Покупатели любили мальчишку, общались с ним и с удовольствием брали вкусный горячий хлеб. Сейчас мальчик находился во дворе. Отец обнял его, прижал голову сына к себе. Велел нести сумку Елены наверх.

На балкон вышла другая женщина. Яркая, молодая, в золотых украшениях. Что-то крикнула по-турецки с балкона. Мехмет расцвел, увидев ее.

— Это Султан, моя вторая жена. Я еще не рассказывал тебе о ней. Она недавно пришла в семью. Надеюсь, вы подружитесь. Ей с Хазал приходится не сладко.

Хазал что-то буркнула. Было понятно, что она недовольна.

Опешевшая Елена спросила:

— Может, мне лучше вернуться в гостиницу?

Мехмет зло шикнул на старшую жену, ласково махнул молодой, а Елене ответил с широкой улыбкой:

— Все в порядке, дорогая! Хазал всегда всем недовольна, но гостей она любит. А с Султан вы подружитесь. Все хорошо. До вечера. Привезу новости.

Мехмет как будто торопился уехать. Обошел машину и, не дожидаясь, когда Елена войдет в дом, выехал со двора.

Хазал проводила глазами мужа. Подобие улыбки исказило ее сухие губы, когда она повернулась к Елене. Женщина пошла на второй этаж, тяжело опираясь на резные перила и жестами приглашая гостью следовать на ней. Елена послушалась, чувствуя себя не в своей тарелке. Султан по-английски поприветствовала ее, появившись на пороге своей спальни и тут же скрылась за дверью. «Не очень-то мне здесь рады», — подумала Елена. «Дождусь вечера, и уеду». Хазал довела ее до комнаты, которую ей выделили. Елене она понравилась: большая, светлая, с деревянной кроватью под балдахином, шкафом, столом и своей ванной комнатой. Ванна оказалась чугунным корытом со старинными кранами. Смешной унитаз по турецкой традиции был встроен в пол. Хазал распахнула оконные ставни, и в комнату хлынул солнечный свет. Прямо перед окном росло огромное инжирное дерево. Спелые плоды свисали с его ветвей и в ветреный день стучали по окну — это было заметно по липким следам на стекле. Хазал впервые по-настоящему улыбнулась, словно приветствуя дерево, и обратилась к Елене.

— Я плёхо говорить по — русски, — сказала она, — Ты отдыхать. Обед скоро.

Хозяйка вышла, притворив дверь.

Елена поставила сумку на кровать и достала из нее длинное черное платье под стать наряду Хазал, косметичку, еще одну пару кроссовок, платок на голову. Достала телефон. В нем было несколько сообщений. Вначале Елена написала Коровьеву, что добралась до места. Потом прочитала негодующие сообщения от Владимира. Елена представляла себе лицо товарища: складка между бровями, голубые глаза, рыжие мальчишеские вихры. Все-таки правильно она сделала, что не стала вводить его в курс дела. Он бы точно ее отговорил от поездки или увязался вместе с ней. А так, глядишь, сможет ей помочь: Володя писал, что разузнает по своим каналам, где могли держать Дмитрия. У него сохранился контакт с армейским товарищем, который работал при российском посольстве в Турции и сотрудничал с организацией, помогающей искать похищенных за рубежом людей. Писал, что хорошо, что требуют деньги, могло быть хуже. Володя просил никому не доверять, и настаивал, чтобы Елена выслала адрес местонахождения. Елена передала локацию. Товарища успокоила: «Не переживай, я здесь как у Христа за пазухой. Все хорошо. Мехмет — душка».

Закончив с перепиской, Елена улеглась на широкую кровать и мгновенно уснула — волнения предыдущих дней дали о себе знать. Проснулась она от дразнящего запаха жареного мяса. За окном вечерело. Елена спустилась на первый этаж и услышала разговор. Мужской голос настаивал, а женский молодой и дребезжащий старый повторяли по-турецки раздраженно одну и ту же фразу, словно поддерживая друг друга.

Елена перегнулась через перила. Султан заметила ее заулыбалась, всем видом показывая, как рада гостье.

— Удалось что-то узнать? — с ходу спросила Елена Мехмета, спустившись.

Турок уклончиво ответил:

— У нас все дела делаются после трапезы. Я рад, что ты отдохнула. Поужинаем и поговорим. Хазал!

Женщина вскочила и прошаркала к плите, недовольно бурча сквозь зубы

«Надо отсюда выбираться», — подумала Елена.

— Удалось что-то узнать? — снова спросила Елена, когда они пили ароматный турецкий чай из стеклянных изогнутых стаканчиков. На тарелках оставалось жареное мясо, лежали горячие лепешки, зелень, оливки. Но еда уже не лезла, как ни уговаривал хозяин попробовать еще кусочек домашнего козьего сыра.

— Я пообщался с партнером. Похоже, что Дмитрий в Польше. Мне ответили, чтобы я не лез в это дело. Но я так этого не оставлю! Дмитрий — мой друг! Мне пообещали надавить на этого мерзавца. Остается только ждать. В конце концов, теперь похитители знают, что ты у меня. И разговор будут вести с мужчиной. Я смогу договориться о рассрочке, если ничего другого не останется. А сейчас надо набраться терпения. Завтра — выходной. Предлагаю с утра поехать на водопад. Там очень красиво. Чего гонять плохие мысли? На природе станет легче. Никто больше не звонил?

— Нет.

— Я поговорил, поэтому и молчат, думают. Кстати, о деньгах. Они у тебя есть?

— Будут, — уклончиво ответила девушка. — Чтобы их собрать, нужно время.

— Понятно. Надеюсь, что деньги не понадобятся. Пошли во двор. Я покурю и покажу тебе сад. У нас красиво.

Пока Мехмет курил, Елена любовалась растениями. Кроме инжира, который

стучался в окно ее комнаты, в саду росли персиковые деревья, увешанные желтыми пухлыми плодами. Елена сорвала один и надкусила, сок потек по ее подбородку. Мехмет засмеялся, ласково окликнул сладкоежку:

— А мушмулу пробовала? Как раз поспела.

Елена о таком фрукте никогда не слышала.

— Яшар, — позвал хозяин сына. — Сорви для нашей гостьи мушмулы.

Мальчик ящеркой взобрался по стволу гигантского дерева, повис на ветке и сорвал гроздь желтых, покрытых войлочным пухом плодов, похожих на сливу. Слетел с дерева и, робко улыбаясь, протянул гроздь с резными листьями гостье.

Елена оторвала один плод, надкусила и зачмокала от удовольствия. Мальчик засмеялся, черными глазами буравя девушку.

— Мы считаем этот плод скрытым благословением. Пусть исполнится воля Аллаха во всем! — сказал Мехмет.

— Мехмет, я хотела тебя попросить отвезти меня в отель. Я чувствую себя здесь не своей тарелке. Твои жены…

— Мои жены мне самому покоя не дают. Не переживай. Завтра покажу тебе красоту турецкого края, а потом отвезу, куда скажешь. Ты меня обидишь, если откажешь.

Зазвучал голос муллы.

— Время намаза, — сказал турок.

Яшар кинул ему под ноги коврик, второй, поменьше, положил для себя. Оба опустились на колени и принялись читать молитвы, изредка касаясь лбом земли. Солнце садилось, красным светом озаряя небо. Жара сошла, и засвистели цикады. Елена сидела на нижней ступени лестницы и была почти счастлива.

Намаз закончился.

— Спать пора, — произнес Мехмет, грузно поднимаясь с земли. — Завтра покажу тебе турецкие горы. Ты такой благости еще не видала. Встаем рано, в шесть, чтобы успеть до жары.

Елене ничего не оставалось делать, как согласиться.

Ночью Елена проснулась от шума внизу — хлопнула входная дверь. Девушка выскользнула из-под одеяла, на цыпочках пробралась к двери и нажала на ручку. Дверь не поддалась. Она нажала сильнее и посильнее толкнула дверь — тот же результат. «Заперли!» — испугалась Елена и принялась колотить в дверь изо всех сил и кричать: «Откройте!». Минут через пять в скважине провернулся ключ, и недовольная Султан, одетая в нижнее платье, проворчала что-то по-турецки, распахнув дверь.

— Не надо меня запирать! Отдайте! — Девушка вырвала тряпичное кольцо с болтающимся на нем ключом из рук женщины и отступила в глубь комнаты. Султан прошипела сквозь зубы и ушла в глубину коридора. Елена заперлась изнутри и попробовала снова уснуть, но сон пропал. Спустя полчаса она оделась, сложила вещи в сумку, и, стараясь не шуметь, выскользнула из комнаты, решив поехать в гостиницу. Когда проходила по коридору, скрипнула соседняя дверь, оттуда выглянула уже нарядная Султан, осмотрела Елену и снова фыркнула, прикрыв дверь. Елена успела разглядеть в утреннем свете широкую кровать с балдахином.

Однако дальше гостиной Елена не ушла. Входная дверь отворилась, и показался Мехмет с охотничьим ружьем наперевес. Он удивился, когда увидел девушку с сумкой.

— А, проснулась ранняя птичка. Я тоже готов. Ну что же, поедем раньше. Встретим солнце в горах. Покажу тебе красоту турецкого края.

— Мехмет, может, не стоит? — робко пыталась возразить Елена, поглядывая на грозное ружье.

— Ты ружье боишься? — Мехмет перехватил её взгляд, — Не бойся. У нас в горах без оружия опасно. Дикие звери встречаются.

— А зачем меня на ночь запирали? — Девушка недоверчиво вглядывалась в лицо турка.

— Это Султан, — рассмеялся он. — Ревнивая, как кошка!

Елена подумала, что дом напоминает гнездовище змей: лживая красавица — Султан, оберегающая богатого мужа, старая раздраженная жена, вечно недовольная и больной сынишка.

Вместе с Мехметом приготовили нехитрую провизию: Елена сложила в корзину вчерашние кутабы, пока турок готовил кофе. Хазал и Султан так и не вышли. Зато Яшар по первому зову кубарем слетел в лестницы, нацепил на ноги стоптанные башмаки и был готов к приключениям, радостно вертясь под ногами. Мехмет легонько шлепнул мальчишку, чтобы тот успокоился. Ему дали в руки корзину с провизией, все трое вышли во двор и загрузились в знакомый «мерседес», в багажнике которого лежали два сапа. Ворота усадьбы разъехались в стороны, и машина выкатилась на улицу. Свою сумку Елена держала на коленях, намереваясь после прогулки всё же поехать в отель, чтобы не вносить раздор в семью гостеприимного турка.

Водопад

Через полтора часа приехали на место. Дорога здесь делала крюк, уходя дальше вверх. Прямо, за небольшим перелеском открывалось большое озеро.

— Вот отсюда и поплывем. Ты таких каньонов и водопадов никогда не видела. К нас туристы из Америки приезжают и говорят, что тут красивее, чем на Большом каньоне. У них там только скалы, а у нас — вода. А передвигаться мы будем вот на этом. — Мехмет вытащил из машины сапы, кинул их на землю и принялся подкачивать электрическим мотором. Яшар достал из багажника разборные весла. Пока ждали рассвет, выпили кофе и съели пирожки. Солнце вскарабкалось по горам и показалось над поверхностью воды узенькой апельсиновой корочкой, затем набрало силу и выкатилось целиком, разом осветив весь мир. И сразу же защебетали птицы, ожили насекомые, стало радостно и уютно.

Сапы спустили к воде. Машину заперли. Мехмет сказал, что вещи возьмет к себе на плот: их лучше не оставлять в машине. "Деревенские могут вскрыть, такое бывало". Яшар и Елена забрались на один сап, Мехмет занял другой. Телефоны сложили в водонепроницаемый пакет. Веслами оттолкнулись от берега и заскользили по поверхности озера.

Через полчаса показалось ответвление: широкая река, которая сужалась вдалеке. Экспедиция свернула в протоку. Берега поднимались, по бокам вырастали скалы, столь высокие, что вскоре солнца стало не видно. Сапы шли по протоке шириной не более десяти метров, а вокруг отвесными стенами стояли каменные гряды. Причалить куда-либо было невозможно. Шум, который Елена вначале приняла за перекат воды по камням, превратился в грохот. Путешественники прошли еще немного по проходу, который естественно загнулся, и прямо перед собой увидели величественный водопад. Водная стихия билась о поверхность реки, создавая завороты и рассыпая груды брызг. Солнце попадало сюда сквозь трещину в скале наверху, и весь водопад казался золотым дождем, льющимся с небес. Елена ахнула. Мехмет с удовлетворением наблюдал за реакцией девушки.

— Что я говорил? Лучше, чем в этой сраной Америке! — Он старался перекричать грохот падающей воды.

— Чудесно, — отозвалась девушка. Но Мехмет ее не услышал. Сап Елены замер перед стеной воды. Было страшно и очень красиво — приток реки, весь из солнечных нитей, сотканных в плотную, трепещущую водяную ткань, рубился о камни, перегораживая проход дальше вверх по течению. В середине он разделялся на две части. Водоворот здесь был такой силы, что без сапа в этом месте человеку было бы не удержаться. Яшар с силой подгреб еще ближе к золотой стене, а потом развернул доску. Теперь он упиралась в два боковых выступа, и на ней можно было удержаться. Правда, уже сидя. И Яшар, и Елена встали на колени. Яшар жестами показал Елене, чтобы она руками схватилась за доску, указывая на свободное от падающей воды пространство. Девушка яростно замотала головой. Мальчишка, казалось, не заметил ее протеста. Он, используя весло как рычаг, вытолкнул нос сапа вперед, и потом отпустил весло, так что доска зацепилась за следующий камень. То же самое он проделал с другим концом доски. И через несколько минут сап перевалил через каменную гряду мимо мятежного водопада и попал во второй приток реки.

Когда из водной стены вынырнул Мехмет, Елена закричала:

— Мне достаточно! Я не хочу больше идти по реке. Надо выбираться обратно!

— Испугалась? — рассмеялся Мехмет. — Не бойся, Яшар этой дорогой сотню раз ходил. Смотри! — Он указал на горный откос, где в одном месте виднелись каменные ступени, ведущие вверх. — Там такой вид — закачаешься!

У Елены не было сил спорить. Яшар направил доску к ступеням, причалил и выпрыгнул на узкую полоску суши. Затем привязал оба сапа к кустарнику. Мехмет тоже выбрался, вытащил ружье и страховочный трос и протянул руку девушке.

Елена осторожно поставила ногу на скользкую ступень, и все трое принялись карабкаться вверх. Они поднялись на десять метров и оказались на узкой площадке, в углу которой, притулившись к скале, стоял срубленный охотниками навес. На земле лежала солома, а в скалу был вбит металлический крюк. Елена поискала глазами продолжение лестницы на верх скалы и не нашла. Она повернулась к Мехмету.

Мужчина изменился в лице. На нее смотрел не улыбчивый гостеприимный друг, а мрачный серьезный господин.

— Извини, дорогая, — недобро сказал он, — придется тебе посидеть здесь, пока твои друзья собирают деньги.

Видя недоумение на лице Елены, Мехмет пояснил:

— Побудешь здесь, пока твои друзья собирают деньги. Поняла наконец? Ничего личного. Ты мне нравишься, но сама понимаешь — бизнес. Твой муж должен мне пятьдесят тысяч. Держать его в плену не выгодно — все же он поставщик картин, и на свободе принесет больше пользы. А вот за тебя твои дружки быстро заплатят выкуп. Дмитрий так сказал. Так что, поворачивайся и давай руки.

Мехмет схватил опешившую девушку, связал ей кисти веревкой и, оставил три метра конца свободными, привязав их к крюку. Это было излишней предосторожностью: добраться до берега без лодки было невозможно, и с площадки наверх никак не выбраться.

Тяжело опустившись на камень, Мехмет буркнул:

— Яшар, принеси мой телефон и мешок.

Пока мальчишка карабкался вниз, а затем наверх с резиновым мешком, Мехмет пояснил:

— Приходить буду каждый день. Когда я отплыву — можешь перетереть веревку о камни. Но имей в виду — у меня с собой оружие. Еду на сегодня оставляю здесь. — Он вынул из мешка пакет. — Твоя одежда здесь. — Рюкзак Елены плюхнулся на землю. Мехмет порылся внутри, проверяя содержимое. — Я даже компьютер тебе оставлю, чтобы не скучала, связи здесь все равно нет. Сможешь писать свои книжки, время пролетит незаметно. Но вот твой телефон мне придется забрать. Можешь написать друзьям, что у них неделя на сбор денег. Куда переслать я им сообщу. Пароль на телефоне у тебя какой?

Елена молчала.

— Дура! Чем быстрее мы с деньгами разберемся, тем скорее ты выйдешь на свободу.

Елена не выдержала и заплакала.

— Не реви, терпеть не могу женские слезы, — сказал Мехмет, — отдашь долг, и катись на четыре стороны. А вот если денег не будет — отработаешь. Я же говорю — ничего личного. Не хочешь говорить пароль — не надо.

Он направил камеру телефона на лицо Елены. Экран разблокировался.

— Итак, кому пишем?

Елена трясущимися губами назвала номер Коровьева.

Мехмет почитал переписку, кивнул головой. Сделал фотографию заплаканной Елены с заведенными назад руками, что-то написал, нажал «отправить» и кинул телефон Яшару.

— Ну что, красавица? Не грусти! Завтра навещу. А то давай развлечемся, — Мехмет выразительно облизал губы, — Развеселишь меня — привезу вина, фруктов. Яшар вон машмулы нарвет. Ладно, ладно, — успокоил он побледневшую девушку, — не нужна ты мне! Меня мои стервы со свету сживут, если чего почуют. Но… Ты должна понять — теперь все зависит только от твоих друзей. Надеюсь, они дорожат тобой.

— Дмитрий спасет меня, — проговорила Елена и осеклась. Мысль пронзила ее мозг. Она вспомнила комнату Султан, залитую серым светом. Перед ее взором мелькнул рисунок фотообоев на стене позади турчанки. На них блеклым рисунком проступал европейский город. Тот самый, который она видела на видео с «похищенным» мужем. Старый рынок Варшавы.

Мехмет с жалостью посмотрел на нее:

— Пошли, — сказал мальчишке.

Отец и сын спустились вниз, где были привязаны сапы. Вскоре они исчезли за стеной брызг. Водопад грохотал. Елена крикнула «Помогите», но даже сама не услышала своего голоса.

Пристроившись к выступу острого камня на скале, Елена начала перетирать верёвку. Та поддавалась плохо. Одновременно девушка пыталась собраться с мыслями и вернуть себе спокойствие. "Все будет хорошо, — настраивала она себя, — Господь не оставит". Она почти успокоилась, когда через полчаса ей удалось разорвать последнюю верёвку и освободить руки.

Поднявшись на ноги, Елена обошла площадку. Та оказалась больше, чем ей вначале показалось. Метров десять в ширину и пять-шесть — в глубину. Навес с редкими досками вместо стен занимал её угол. Под навесом прямо на земле лежали два матраса. Больше ничего не было — ни очага, ни стола, который обычно сбивают для себя охотники.

«Больше похоже на место для передержки людей, чем на домик для рыбака или охотника. Да и на кого здесь охотиться?»

Елена вытащила оба матраса на улицу, чтобы просушить их под солнцем. Скорее всего, спать придется на одном из них, а вторым укрываться: ночи в горах холодные. Сумку девушка затащила под навес, достала компьютер. Хорошо, что с собой у неё был пауэр-банк: про зарядку можно было не думать дней пять. На всякий случай Елена еще раз обошла площадку, проверила каждый выступ, попробовала дотянуться до тощего куста, но лишь оборвала ветку. Нет, не выбраться. По ступеням она спустилась к узкой площадке у водопада. И вдруг увидела на склоне грациозную козу, которая, видимо, давно стояла на камнях, вытягивая мордочку и что-то высматривая внизу, в воде. Елена посмотрела вниз и отпрянула, больно ударившись головой о каменную стенку. В воде плавал мёртвый распухший козленок. Видимо, не удержался на камнях, упал в воду и не смог выбраться. Мать все еще ждала его наверху. Коза жалобно мекнула, посмотрела влажными глазами на девушку и, осторожно перебирая копытами по камням, стала взбираться наверх. Щебенка осыпалась под ее тонкими ногами. На два шага вперед приходился один назад. Елена проводила взглядом новую подругу и, упираясь руками в стенки проема, поднялась обратно на площадку. Уселась на подсохший матрас, открыла компьютер и, задумавшись, принялась клацать по клавишам. Печатание всегда успокаивало ее и возвращало скачущие мысли в строй.

Плен

Телефон пискнул. Коровьев открыл глаза и потянулся к устройству. На экране мигал значок сообщения. Пять утра. Какой дурак пишет в такое время? Он всмотрелся в экран. Сообщение пришло от Елены. Игорь поспешно нажал на значок «открыть». Загрузилась фотография — заплаканная Елена на фоне скал и подпись: «Я в плену».

Коровьев на ватных ногах поднялся с кровати и лихорадочно стал набирать номер Владимира. Тот ответил с седьмого звонка.

— С ума сошел? — хриплым голосом спросил товарищ.

— Елену похитили.

Володя ругнулся.

— Ты дома? Сейчас буду!

Через полчаса двое мужчин сидели на кухне в пустой квартире Коровьева. Жена уже в открытую не ночевала дома, а дочь осталась у подруги.

— Ее телефон отключен, — заявил Володя прямо с порога. И возмущенно добавил:

— Почему она пишет тебе?

— Тебя только это волнует?

— Конечно, нет! Но пишут тому, от кого надеются получить помощь! Тому, кого любят, в конце концов!

— Сейчас не время ревновать. Она знала мой план собрать первоначальный взнос. Это помогло бы ей начать торговаться. Но операция по спасению Золотого орла назначена на вторник, через два дня. Дайверы не успеют подготовиться раньше. Даже если мы найдем орла, я не успею получить за него всю сумму.

— Игорь, боюсь, что все серьезнее, чем просто выкуп. Судя по локации дома Мехмета, которую она мне выслала, ее держат в районе Газиантепа. И есть вероятность, что просто выкупом не обойдутся.

— А что еще может случиться?

— Ее могут продать. Слышал про рабынь ИГИЛа (*Данная организация является террористической и запрещени на территории РФ)? Женщин — христианок воруют и отправляют в Сирию через границу. Тропа как раз в этих местах проходит.

Мужчины смотрели друг на друга, и в глазах обоих плескалась тревога.

— Надо срочно сообщить в полицию!

— Чем они смогут нам помочь? Арестуют гражданина Турции? Пока по международным каналам будут выяснять судьбу Елены, мы ее уже потеряем. Я знаю адрес этого Мехмета. Мне надо лететь в Турцию. А ты постарайся побыстрее получить деньги: они нам помогут.

— Володя, ты один не справишься.

— Я буду не один. У меня при российском посольстве в Турции работает армейский друг. Я, пока к тебе ехал, уже связался с ним. Он сказал, что поможет. У тебя сейчас есть деньги? Мне нужно на билет.

Игорь Петрович встал, сходил в спальню и принес оттуда тонкую пачку долларов.

— Здесь — две тысячи, все мои запасы. На первое время должно хватить.

Звонарь сунул деньги в карман.

— Тогда я пошел. Важен каждый час. Сегодня вылетаю в Москву, завтра — в Стамбул, а оттуда в Газипашу. Там меня встретят и отвезут к месту последней локации в горы. Если придут какие-нибудь сообщения — звони.

* * *

Ночью Елена спала как убитая: видимо, сказался стресс от пережитого и свежий воздух. Накануне она поужинала холодной курицей. А молоко и лепешку оставила на утро: ведь было неизвестно, приедет ли Мехмет, как обещал, и привезет ли еду. Елена старалась держать себя в руках. Умылась водой из бурной реки, сделала зарядку. Ей стало жарко, и она стянула свитер. Снова вытащила матрас на солнце. Уселась и принялась работать. Новая книга успешно отвлекала ее мысли.

За текстом и исправлениями прошло время до обеда. В два часа Елена увидела над каменной лестницей макушку Мехмета. Он закинул сумку с провизией на площадку и грузно взобрался сам.

— Привет, красавица! Смотрю, у тебя все в порядке! А я к тебе гостя привез.

Следом за Мехметом к домику поднялся человек, при виде которого сердце у Елены упало. Она вскочила на ноги и стояла, не понимая, что ей делать — бежать ли вперед или, наоборот, пятиться. Это был Дмитрий. Муж. Точнее — гражданский сожитель. Живой и невредимый.

Мужчина холодно осмотрел Елену.

— Ну здравствуй! — сказал он.

— Дима, только не говори, что ты с ним заодно… Этого не может быть. Ведь я… Ведь ты…! Я же приехала ради тебя!

— Дорогая, — с ухмылкой ответил он, — ты приехала сюда ради своей совести, а не потому, что любишь меня. Твоя любовь под большим вопросом. С тех пор, как ты съездила в этот… Воткинск, тебя словно подменили. Была тихая, послушная. А с этой книгой, с появившейся популярностью, ты решила, что сама можешь управлять своей жизнью. Любовников себе завела.

— Каких любовников? Ты в своем уме?!

— Ты думала, я ничего не знаю про этого реставратора и его дружка — звонаря? Это же я заказал еврею Мухомору иконы! У меня был покупатель в Европе. Твои придурошные друзья развалили весь бизнес! Ты думаешь, это шутки? Ты знаешь, какие штрафы мне выкатили? Теперь тебе придется рассчитаться за все. У тебя же остались деньги с наследства? Отдашь их Мехмету — и забудешь меня, как страшный сон. Считай — рассчитаешься за сытую жизнь, которую я тебе обеспечивал, пока ты писала свою книгу.

— Дмитрий, ты же знаешь, что все ушло на взнос на нашу квартиру.

— На твою новую квартиру, ты хотела сказать, — исправил он, — значит, придется ее продать.

Елена смотрела на мужа и не верила своим глазам.

— Неужели ты, дура, ничего не заныкала? Звони своим дружкам. Ты же не хочешь попасть в секс-рабство? Или … хочешь? — Дмитрий скривил тонкие губы, — Тебе понравится.

— Не смей так говорить! — Елена подскочила к бывшему мужу и замахнулась, но тот схватил ее за руку и со всей силы швырнул на камни.

— Шлюха! Думала, что сможешь безнаказанно бросить меня? — прошипел муж.

Елена заплакала, с ужасом вглядываясь в искаженное бешенством лицо человека, которого она, оказывается, совсем не знала.

— Не будем портить товар, — Мехмет удержал Дмитрия от второго удара.

— Ждем три дня, — обратился турок к женщине, — Не будет денег — сама понимаешь, что тебя ждет. На, — он протянул телефон Елене.

Девушка, от волнения не попадая пальцем на значки, с трудом отыскала телефон Коровьева и написала под диктовку: «Нужно 50 тыс. долларов, платить биткоинами по реквизитам:…» Мехмет что-то вписал и отправил сообщение. Потом выключил телефон и положил в свой карман.

— Идем? — обратился он к Дмитрию. — Или хочешь без свидетелей побеседовать с женушкой?

Мехмет хохотнул, изобразив руками неприличный жест.

Елена вздрогнула от отвращения.

Дмитрий осклабился и махнул Мехмету:

— Спускайся вниз.

— Только без следов! — сказал турок. — На, вот, еда, — добавил он, обращаясь к Елене, и ногой подтолкнул мешок, лежащий на земле. Затем он принялся спускаться по лестнице, напевая восточный мотив.

Елена, не в силах встать на ноги, поползла прочь от сильных и цепких рук мужа. Отбиться не вышло.

Через десять минут, когда все было кончено, довольный, как кот, Дмитрий сбежал по каменным ступеням вниз, где его ждал Мехмет, забрался на доску, и через минуту мучители скрылись за стеной водопада.

Елена выла от злости и разочарования. Она била кулаком по деревянной стенке сарая, пока ее правая рука не покраснела.

Потом она улеглась на матрас и провалилась в тяжелый сон. Ей мерещилась Серая дама, которая взирала на нее с откровенной враждебностью и верещала: «Я говорила, что ты будешь проклята! Не надо было приезжать к нам в город и ворошить историю, и все было бы по-старому: жила бы себе припеваючи!" Затем на внутренний экран выплыло холеное лицо мужа, которое тут же превратилось в морду злобного хорька. Столько ненависти, волнами исходящей от Дмитрия, она никогда не ощущала. Елене стало так холодно, словно тело оказалось зажатым во льдах. Елена непроизвольно потянула руку ко лбу, затем опустила ее вниз, увела направо. И поняла, что крестится, при этом непроизвольно читая молитву, которую с детства слышала в доме у деда — священника:

— Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое…

Елена завершила крест, приложив руку с тремя перстами к левому плечу, и только сейчас поняла, что не спит. «И не введи нас во искушение, но избави нас от Лукавого». Впервые в жизни Елена молилась сама, не показушно и не по просьбе деда — священника.

Уже наступила ночь. Когда Елена опустилась в поклон, яркая звезда моргнула в небе и, оторвавшись от неба, покатилась вниз. Девушка так и уснула, улегшись после поклона на бок калачиком. На этот раз ей снилось что-то очень хорошее и светлое.

Поиски орла

Игорь Петрович в срочном порядке собирал экспедицию на поиски золотого ли, бронзового или даже деревянного орла, за находку которого можно было выручить деньги на выкуп Елены.

Владимир дал на все про все два дня. А это был очень короткий срок, чтобы получить разрешение на погружение в акваторию пруда в центре города. Помогли старые связи Коровьева.

В назначенный день собрались на площадке, где зимой любители водного транспорта хранили катера и лодки. Погода стояла солнечная, теплая. Вода еще не начинала цвести, хотя и оказалась зеленой от заполнивших пруд водорослей. Экологическая катастрофа не обошла Ижевск. Пестициды и ускорители роста, которыми обрабатывалась почва сельскохозяйственных земель, попадали в речки, грунтовые воды, а оттуда — в пруд. Водоросли росли как на дрожжах и за несколько лет заполнили весь водоем. К концу сезона в воду было невозможно заходить. Эра чистого Ижевского пруда — гордости Удмуртии — закончилась. Сколько ни били егеря и общественники тревогу — доход местного сельскохозяйственного магната стал важнее для республики. На гибель пруда закрыли глаза, а на пляжах поставили вечные таблички «купаться запрещено — опасно для здоровья». Теперь в зеленую жижу должны были погрузиться водолазы, чтобы осмотреть кучу мусора, сброшенного около плотины, где, возможно, и мог находиться орел — символ города Ижевска.

Экспедиция была назначена на шесть утра — когда солнце уже встало, а рабочий народ еще завтракает и улицы пусты.

В пять тридцать Коровьев был на месте. С собой он привез тонкую металлическую сетку, похожую на огромную трехметровую авоську, которую удалось смонтировать на машиностроительном заводе. В эту сетку водолазы и должны были положить орла, достав со дна. Вести раскопки ковшом было невозможно: предметы под водой быстро приходят в негодность, ржавеют. Доставать их можно было только вручную — иначе рассыплются.

Ближе к шести прибыли трое водолазов из группы «Ижевские дайверы», привезли на машине оборудование и костюмы, четвертый приехал для страховки. С ребятами в машине оказалась и симпатичная девушка-медик по имени Надежда.

Парни вытащили из машины баллоны со сжатым воздухом, грузы, ласты, маски и прочую экипировку. На берегу переоделись в резиновые, плотно прилегающие к телу костюмы. Проверили акваланги, соединили их с жилетами, проверили наддув и стравливание воздуха и манометры. Затем уселись в кружок для последнего инструктажа, который проводил задорный бородач Олег.

— С собой берем сетку. Поэтому ты и ты, — он указал на двух товарищей, — будете тащить ее и страховать друг друга. Ваша задача — не запутаться и не наловить случайно рыбы. Мы с Васей, — он указал на третьего, — по прибытии на место обследуем дно. А вы остановитесь рядом и будете ждать. Затем мы с Василием поднимем объект и переложим в сетку. В это время поднимется муть и ил и, вероятно, мы ничего не будем видеть, поэтому твоя задача, — он обратился к пятому парню, — светить фонарем. Когда все загрузим, двинем в обратную сторону. На все у нас сорок пять минут. Баллоны полные. На час с лишним должно хватить с запасом. Погружаемся на глубину три-пять метров, десять минут плывем в сторону плотины по течению и там опускаемся на глубину пятнадцать метров (по данным эхолота). Десять минут на исследование дна, пять — на перенос артефактов в сетку и двадцать пять — на обратную дорогу: будем с тяжелым грузом двигаться против течения. В другом месте нам на берег не выйти: набережная закована в гранитное ограждение. Остается пять-десять минут на подъем — смотря у кого сколько воздуха сохранится. Все понятно? Напоминаю: вот так я спрашиваю, сколько у вас воздуха (Олег постучал двумя пальцами по тыльной стороне ладони). Вот так (он сжал кулак) вы показываете, что у вас осталось пятьдесят бар, так (показал один палец), что десять, а так (подпер одну ладонь другой), — что сто. Все. Пожелай нам удачи, — обратился лидер к Коровьеву. Игорю Петровичу ничего не оставалось, как послать команду к черту.

Ребята застегнули костюмы, надели маски, взяли в рот загубники и, пятясь задом, с ластами в руках двинулись в воду. Еще какое-то время они, надев ласты, шли, погружаясь под воду, пока черные шапки костюмов не скрылись полностью под зелено-серой толщей. Игорь Петрович засек время и принялся ждать. Надежда раскладывала на клеенке бутерброды и доставала из машины термосы. Еще один мужчина в приготовлениях не участвовал — покуривал в сторонке. Это был опытный дайвингист, старожил клуба и давний друг Игоря Петровича, который выслушал идею Коровьева, бредом ее не посчитал и пообещал помочь: "Ребятам надо тренироваться, пускай. А мы с тобой по-стариковски на берегу посидим, поокаем. Ты, главное, документы выправи и время согласуй, чтобы наших дайверов теплоходы на лопасти не намотали, пока они добираться под водой до точки погружения будут».

Сейчас Михайло Андреевич, как его ласково звала в клубе молодежь, подсел к Игорю Петровичу.

— Что-то не весел ты. И спешка какая-то с этим погружением. Что случилось, рассказывай, — Он пыхнул сигаретой, и Игорь Петрович оказался закутан в горький плотный дым.

— У жены любовник. Друг приревновал и обиделся. Дочь ушла из дома. Знакомая попала в плен, вероятно, к ИГИЛ (*Данная организация является террористической и запрещени на территории РФ), и для ее спасения нужны деньги. А так у меня все хорошо!

— Ишь ты, какая у тебя жизнь яркая! Мы с тобой одного возраста. А я дальше Ижевского пруда никуда не выбирался, и страсти у меня случаются, только если у аквалангиста воздух под водой закончится. Тогда ему надо пару метров до бади доплыть и вторую трубку взять. Вот и все. А у тебя — то потеря памяти, то погоня с перестрелкой, то любовь, то трагедия…

— Миш, ты не представляешь, как все надоело, — искренне сознался Коровьев. — Как хочется спокойной жизни с любимой женщиной. Не понимаю, за что Бог меня наказывает…

— Как за что? А ты разве не помнишь, как в школе красавчиком считался, и все девчонки по тебе сохли? А потом в институте самых смазливых за один вечер в кровать мог уложить. Сколько девок перепортил!

— Да неужто на старости лет мне за это расплачиваться? — Игорь Петрович угрюмо вздохнул.

Его друг докурил сигарету:

— За все приходит расплата. Уже поверь мне. Как жена умерла, я это понял. Она же от обиды сгорела, что я со студенткой налево ходил. Ладно, кто старое помянет… — Старый водолаз потянулся и сменил тему: — Что там с этим орлом? Есть покупатель-то?

— В этот раз все по-честному. Если найдем — сдадим в музей. Но один меценат-историк из богатых обещал за поиск денег перевести, на него надежда. Ну и на вас! — Игорь мотнул головой в сторону хлопочущей над импровизированным «столом» девушкой.

— Ну-ну, — протянул старый водолаз. — Раньше с тобой проще было. Товар — деньги. Ну да ладно. По-честному — так по-честному. Я сам такой же стал. «Сентиментальный дед», — как моя внучка говорит. Смотри-ка, и наши обратно пожаловали! Минута в минуту!

Над водой действительно показались черные шапочки, которые по очереди всплывали над водой. Михайло Андреевич и Игорь Петрович разулись, закатали брюки и зашли по щиколотку в воду. Водолазы шлепали по песку ластами, волоча тяжелую сетку.

— Нашли? — волнуясь, спросил Игорь Петрович.

— Орла не нашли. Там груда мусора. Чтобы его разобрать — десятки подходов нужно. Но мы нашли бюст металлического Сталина. Такого — хоть в переплавку, хоть в антиквариат можно сдать. И вот еще что, — Олег достал из сетки большую окаменелость размером с приличную черепаху, испещренную глубокими полосками.

— Что это? — спросил Игорь Петрович обреченно. Он уже представлял, как будет сообщать Владимиру, что денег нет.

— Зуб мамонта, — торжественно ответил Василий. — Я биолог, и понял, что это, когда мы его из тины и мусора выгребли. Там еще и другие кости остались.

— В Ижевске водились мамонты?

— Похоже на то. Теперь краеведческий музей, вероятно, захочет исследовать дно пруда. Ведь если там обнаружится скелет мамонта — это будет первый найденный мамонт на территории Удмуртии, что говорит о суровом климате этого края в далеком прошлом и о миграции людей — так как охотники всегда шли по пути кочевания животных. Это грандиозная находка!

— Грандиозная? А если пригласить телевидение, она станет сенсацией? — оживился Игорь Петрович.

На следующее утро длинная телефонная трель разлетелась по пустым комнатам квартиры Коровьева. Игорь Петрович спал на полу посреди бутылок. Вчера они лихо отметили с аквалангистами находки.

«Вотсап», — стукнуло в голову Коровьева. Он, спотыкаясь, добрел до тумбочки и схватил трубку почти разряженного телефона.

Звонил Володя. В трубке слышалось шипение.

— Слышишь меня? Эй! Слышишь? Здесь ветер задувает, поэтому такой шум.

— Слышу, слышу, — хрипло отозвался Коровьев.

— Я на месте! Сейчас выезжаем на локацию, с которой Елена выходила на связь. Скрутим этого Мехмета, и он покажет, где держат Елену. С нами — мой армейский товарищ из посольства. Он знает турецкий язык и порядки. Все должно пройти хорошо. Но если вдруг ее уже продали… Нет… даже думать не хочу. Деньги удалось достать? Могут понадобиться.

— Завтра обещали заплатить пятьсот тысяч.

— Надеюсь на тебя, дружище. — Володины слова теплом отдались в душе Коровьева, — Все! Нам пора, выдвигаемся. Как только что-то прояснится — перезвоню.

В телефоне пошли гудки. Коровьев устало уселся на стул — голова болела.

Побег

Елена проснулась на рассвете. Спросонья не сразу смогла сообразить, где находится. Затем вспомнила: сердце забилось, и тошнота подступила к горлу. Сильно болела рука, ладонь опухла и покрылась сухой красной коркой. Елена поднялась, дрожа от холода. Удерживаясь здоровой рукой за ветки кустов, спустилась по каменным ступеням к воде. Тщательно смыла с себя грязь, намочив при этом одежду. Купаться в бурлящей реке побоялась: недаром здесь держали пленных. Выбраться из такого потока было бы невозможно: водоворот в этом месте бился о камни. Проход к спокойному течению оставался только один — через стену падающей воды. Но без сапа на руках обратный путь не проделать: скалы отвесные, а река растянулась на километры. Выход на берег находился только в том месте, где сейчас стояла девушка.

Забравшись наверх, Елена споткнулась о пакет. Открыла его и только сейчас вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Она накинулась на еду. Лепешка и кусок мяса показались ей восхитительными. Елена с грустью подумала, что все же о ней заботятся, как о дорогом товаре. Второй кусок хлеба и сыр она отложила. Воду ей не оставили — пить можно из реки. И неизвестно, через сколько дней появятся теперь ее тюремщики. Лучше бы вовсе не приходили. Пускай она умрет от голода. Елена с омерзением представила себе лицо мужа. Затем достала висящий на шее крестик, поцеловала его и перекрестилась, чего раньше никогда не делала, нося символ веры больше для украшения и спокойствия дедушки. Затем Елена переоделась в сухое, а мокрую футболку и джинсы закинула на крышу сарая для просушки. Уселась на матрас, открыла компьютер. Экран показывал, что сейчас шесть утра. Елена проверила зарядку пауэр-банка — на пару дней еще хватит. Принялась печатать. Это успокаивало.

К обеду девушка почти взяла себя в руки. Но, оторвавшись от компьютера, осознала, что страх никуда не делся. Она с ужасом смотрела на часы, вспоминая, как вчера в это же время отбивалась от мужа. Ее снова заколотило. Елена вскочила, схватила рюкзак, содрала с крыши высохшую одежду, запихнула внутрь, туда же сложила пакет с остатками еды. Потом вставила в компьютер флэшку. Сохранила последнюю версию текста, а флэшку убрала в бюстгальтер. Нашла увесистый камень, который удобно уместился в руке. Замахнулась несколько раз, оттачивая удар. Села на прогретый солнцем матрас, опершись спиной о стенку сарая, и принялась ждать. На колени она положила ноутбук, под который спрятала камень. Так прошел час, показавшийся ей бесконечностью. В конце концов Елена уснула, разморившись на солнце. И не заметила, как на площадке появился Дмитрий. Её разбудил толчок в бедро.

Дмитрий миролюбиво улыбался. На этот раз он прибыл один.

— Привет! Хотел извиниться перед тобой. Что-то нашло на меня вчера. Я тут подумал: знаешь, что, дорогая, давай не будем ссориться!

Елена молчала. Она чувствовала, как к горлу подступил комок, а на глазах набухли слезы — привычная реакция ее организма на эмоциональные качели, которые дома устраивал ей муж. Правда, так далеко он ещё никогда не заходил.

Дмитрий выглядел ослепительно. Надел модный спортивный костюм, который Елена подарила ему на день рождения, и сам светился, загораживая собой солнце: лучи короной окружали его голову.

Муж протянул Елене руку.

— Давай мириться! Все же мы муж и жена. Продадим квартиру, рассчитаемся по нашим долгам и уедем. И все будет как раньше.

Елена, игнорируя его руку, зло ответила:

— По твоим долгам.

— Что-что? — переспросил Дмитрий, наклонившись к ней.

— Ничего, — ответила Елена и со всей силы замахнулась камнем, который сжимала даже во сне. Дмитрий не успел перехватить её руку. Удар пришелся на висок. Из рассеченной кожи брызнула кровь. Глаза мужа закатились, колени подогнулись, и он без единого звука завалился прямо на Елену.

Она с трудом оттолкнула от себя тяжелое тело. Вскочила на подкашивающиеся ноги и завыла от ужаса. Заставила себя проверить пульс. Дмитрий был жив. Схватила рюкзак с вещами и бросилась к выходу с площадки. Но затем вернулась. С брезгливостью вытащила из-под Дмитрия свой компьютер и дрожащими руками запихала его в рюкзак. Затем спустилась по лестнице к причалу, где бился о край площадки привязанный сап. Елена забралась на доску и, отвязав ее, оттолкнулась веслом от берега. Потом присела и вцепилась в сап здоровой рукой, удерживая в другой весло. Плот развернуло в водовороте, он накренился и чуть не перевернулся, но удержался, и, переваливаясь через камни, протащил Елену сквозь стенку водопада. Девушка оказалась на реке с отвесными берегами. Грохот и брызги падающей сверху реки остались позади.

Елена гребла что было силы. Через час поднялся сильный ветер, который поднимал в ущелье белогривые волны. В узком каньоне Елена уже с трудом удерживала сап на месте. О движении вперед не было и речи. Девушка выбилась из сил. Поняв, что ее сносит обратно, она спрыгнула с плота в воду, оставив на нем рюкзак и компьютер, и поплыла вперед, толкая сап перед собой. Но теперь он ей мешал, вихляясь из стороны в сторону. Ноги Елены уже сводило судорогой, когда наконец показался пологий берег. Девушка с силой оттолкнулась от сапа и поплыла на руках, выталкивая себя из воды. Ноги безвольно болтались, а от боли и холода у Елены ломило зубы. Судорога прошлась волной по телу. Елена втянула воздух ртом и пошла ко дну. Единственное, о чем она успела подумать: жаль, что так и не успела дописать роман…

–

Оружия у Владимира с собой не было. Но его партнер Сергей был экипирован полностью: в бронежилете и униформе, с собой — карабин. Второй бронежилет он привез для друга.

— В посольстве взял. Извини, оружие тебе дать не могу. Не дай, Бог, пристрелишь кого-нибудь за свою Елену Прекрасную. Ты ж горячий. А здесь — не Россия, чужая страна и другие законы. Из турецкой тюрьмы я тебя не вытащу.

— Ну хоть травмат, — взмолился Владимир.

— Травмат дам, — согласился Сергей и протянул черный блестящий предмет.

Друзья встретились в номере гостиницы. Пока проверяли оружие, патроны, успели немного поболтать: Сергей рассказал о жизни после армии: служил в ЧОПе, поучаствовал в боевых действиях в Африке, затем — опять ЧОП, а потом ему предложили охранять посольство России в Турции и он согласился. Иногда к нему обращались с просьбой помочь в поиске людей, попавших к ИГИЛ (*Данная организация является террористической и запрещени на территории РФ). Тогда Сергей связывался с сетью внештатных спасателей, созданной иракцем-езидом, известным как Абу Шуджаа. Так что связи у него имелись. Сергей говорил:

— Это очень хорошо, что вы оперативно среагировали. Возможно, Елена еще в Турции. Тогда все значительно упрощается. Правда, помощи от спасателей Шуджаа в Турции мы не получим: они работают в Сирии. Мы должны действовать по-умному, а не шмалять во всех подряд. Понял?

Владимиру ничего не оставалось, как слушать своего товарища.

Через полчаса выехали по адресу. У дома Мехмета оказались еще через час. Сергей, оставив Владимира ждать, подтянулся на руках и перемахнул через забор. Вернулся через пять минут.

— Дома только женщины. Мехмета нет. Здесь ли Елена — непонятно.

— Проверим? — Владимир в нетерпении готов был бежать к забору.

— Не надо торопиться: мы спугнем турка и, если Елены в доме нет, ничего не узнаем. Ждем.

Наблюдать долго не пришлось: подъехала машина, металлические ворота разъехались. Колеса мерседеса прошелестели мимо кустарника, за которым прятались Владимир с другом.

— Птичка в клетке, — пробормотал Сергей.

Парни, легко подтянувшись, перемахнули через высокий забор и, наклонившись, перебежками добрались до дома. Внутри было тихо. Владимир вошел первым, Сергей прикрывал сзади. Старая женщина возилась у плиты на кухне. Она осела на пол, когда увидела глаза Владимира и его жест — палец, приложенный к губам, — чтобы не шумела. Закивала головой и осела на стул. «Мехмет», — назвал имя Владимир. Хазал не реагировала.

Сергей, удерживая карабин перед собой, стал подниматься по лестнице на второй этаж. Владимир оставался с Хазал, чтобы не закричала, не спугнула.

Мехмет в спальне развлекался с молодой женой. Сергей тихонько свистнул. Турок поднял голову и икнул от удивления. Охранник посольства, удерживая Мехмета на мушке, спросил на турецком:

— Где Елена?

Турок молчал. Пот струился по его шее. Султан забилась под одеяло. Владимир выступил из — за спины Сергея.

— Где Елена? — повторил он, чувствуя, как злость подкатывает к вискам.

— Какая Елена?

Звонарь молча приблизился к турку и занес руку с оружием над его головой.

— Ааа, Елена! Ну, конечно, — жена Дмитрия! Вы только не волнуйтесь, — защебетал турок по — русски, — она в безопасности, и с ней все хорошо.

— Володя, погоди, — удержал звонаря от удара Сергей, — Что ты там говоришь про Дмитрия? — обратился он к турку, — Они вместе?

— Конечно. Парочка на отдыхе. На природе. Я их отвез в дивное место. А больше ничего не знаю.

Володя непонимающе смотрел на Мехмета.

— А смс с требованием денег?

— Какое смс? Это была шутка. Дмитрий хотел проверить, как сильно любит его жена. Плохо, конечно, поступил. Но она его простила. И у них сейчас, можно сказать, медовый месяц.

Сергей задумался.

— Знаешь-ка, что, дорогой, отведи нас к ним. Там и разберемся. И телефон свой отдай.

Володя перехватил руку Мехмета, когда тот поянулся к тумбочке. Взял аппарат, разблокировал экран, и, повернув его дисплеем к Мехмету, нажал на кнопку списка отправленных смс-сообщений. Показалось видео, которое он уже не раз видел. То самое, где Дмитрий просил собрать деньги.

Звонарь с размаху обрушил кулак на турка. Тот взвыл.

— Значит, ничего не знаешь? А видео снимал прямо из этой комнаты на фоне этих самых обоев? Где Елена? Где Дмитрий?

Сергей ощупал карманы штанов турка, которые валялись на стуле, и нашел еще два аппарата. Один из них оказался телефоном Елены.

На этот раз звонарь ударил Мехмета с другой стороны. Лицо турка оплыло и стало похоже на блин.

— Веди нас к ним! — велел Сергей. — Иначе он убьет тебя!

Турок в спешке оделся под прицелами пистолетов, и мужчины вышли во двор.

— Сапы нужно взять, иначе туда не попасть, — сказал турок.

Сергей и Владимир ждали, пока Мехмет, кряхтя, закидывал сапы в багажник джипа.

Машина протряслась по грунтовой дороге и остановилась у реки. Турка разместили на сапе Владимира и дали в руки весло.

— Греби, — сказал Владимир, удерживая второе весло в руках на тот случай, если Мехмет спрыгнет в воду. Турок послушался. Сергей находился поблизости, ловко управляя пластиковым суденышком. Ветер задувал им в спины, грести не было никакой надобности: доски сами бежали вперед. Над плотами возвышался величественный каньон.

Вскоре мужчины заметили сап, бьющийся о скалы. Сверху лежал привязанный веревкой рюкзак. Владимир вспомнил его: с ним Елена приезжала в прошлом году в Воткинск. Тревожно забилось сердце.

— Гнида, — обратился он к турку, — что ты с ней сделал?

— Я не знаю, что с ней! — Мехмет уныло смотрел на звонаря, каждый миг ожидая удара, — Возможно, сап отвязался.

— С рюкзаком? — Владимир ножом перерезал веревку, которая удерживала сумку. Ощупал ее.

— Компьютер! Елена никогда бы его не оставила! Греби быстрее!

С трудом переваливая сап через камни, Мехмет преодолел течение. Сергей повторил все действия за ним. Сразу за стеной воды показалась каменная лестница, ведущая наверх. Сапы привязали, первым наверх пошел Владимир. Сергей держал Мехмета на мушке, освободив карабин из резинового плена.

На площадке никого не было.

— Елена, — громко позвал звонарь, стараясь перекричать грохот водопада. Сердце заныло. В домике кто-то застонал. Владимир кинулся внутрь и в последнюю секунду успел отпрыгнуть от занесенного над головой камня. Дмитрий накинулся на звонаря, пытаясь кулаком дотянуться до него. Широкоплечий Владимир одним ударом сшиб мужа Елены.

— Где она? Что ты с ней сделал? Убью, гнида! — рычал Володя, тряся почти безвольное тело мужчины. Тот и не думал сопротивляться, вложив в единственный удар все остатки сил. По лицу его текла кровь. Голова была разбита, над бровью надулась шишка.

— Ушла она, — прошипел муж, — ударила меня и ушла, стерва.

— Куда? Как?

— На сапе. Надеюсь, сгинула.

— Ах ты, сволочь! — Владимир занес кулак.

— А ты, дружок, не забыл, что она жена мне?

— Какая жена? Ты в паспорт давно заглядывал? Ты даже не удосужился в ЗАГС ее сводить. Она для тебя — все, а что ты для нее сделал?!

— Зато, я смотрю, у тебя с моей женщиной все на мази.

Владимир ударил Дмитрия кулаком в лицо. Тот потерял сознание. Звонарь связал ему руки. Плеснул на него водой из банки, стоящей в тени сарая. Дмитрий пришел в себя.

— Вставай, ублюдок!

Удерживая Дмитрия под прицелом, Владимир повел его вниз, к сапам.

Сергей, не спуская прицела с пленных, спросил у друга:

— Ты же понимаешь, что Дмитрию полиция не сможет ничего предъявить? У Мехмета в телефоне он такой же пострадавший, как и Елена. А обратных доказательств его вины у нас нет. Наоборот, с его слов, Елена ударила его камнем. Так что нам придется его отпустить.

— Он ненавидит Елену. Между ними что-то произошло. Елена не стала бы просто так бить кого-то по голове булыжником. Пока мы не найдем Елену, их обоих нельзя передавать полиции.

— А где ты собираешься искать ее?

— Она не могла уйти далеко.

— А ты не думаешь, что она могла утонуть в ледяной воде? С таким ветром, как сегодня, выбраться из этой западни сложно даже мужчине.

— Даже думать об этом не хочу. Давай так: ты увезешь пленников в место, где их никто не найдет, а я поищу Елену.

— А зачем их увозить? Свяжем их, здесь посидят, подождут нас.

Пленных подняли на площадку и оставили связанными.

Дмитрий пытался спорить:

— Я российский гражданин. Не имеете права меня задерживать!

Володя с силой встряхнул его:

— Если с Еленой что-то случилось — ты отсюда никогда не выберешься. Так и сдохнешь. Так что молись, чтобы она была жива! — Он воткнул в рот Дмитрия кляп, сделанный из рубашки Елены, найденной в рюкзаке.

Затем парни спустились вниз и, с силой переваливая сапы через камни, прошли через стену водопада.

Cнова в плену

Запах был крепким и знакомым. Вода мягко омывала лицо. Жужжали мухи. Елена приоткрыла глаза и сквозь ресницы увидела диск солнца. В носу защекотало, и она чихнула. Остатки воды хлынули изо рта. Елена смотрела на солнце, и память постепенно возвращала ее к событиям последней недели.

Что-то зашевелилось под ней. Девушка осторожно попробовала сесть, но вместо этого съехала с той массы, на которой лежала, и снова оказалась в воде. Она испуганно оттолкнулась от чего-то живого перед собой и ногами нащупала дно.

— Му — у…

Девушка наконец вспомнила знакомый запах. Это же корова! Течение снесло ее прямо на животное, прячущееся от жары в воде. Корова мотнула головой, отгоняя мух, и обдала девушку брызгами. Елена пришла в себя окончательно.

— Спасибо, — сказала она корове.

Та, повернув голову, посмотрела на неё. Моргнула и принялась пить.

Елена, с трудом переставляя отходящие от судороги ноги, выбралась из воды. Села на берегу и принялась растирать конечности. Вскоре кровоснабжение восстановилось, девушка растянулась на траве, согреваясь под лучами, и незаметно уснула.

Когда Елена открыла глаза, одежда на ней уже высохла. Встав, девушка пошла вдоль реки. Вскоре она наткнулась на тропинку, ведущую к роднику, и стала подниматься наверх в горку. Дорожка перевалила через хребет, впереди показалась деревенька на восемь-десять домов с домиком — мечетью посредине. Елена спустилась с холма. В деревне она рассчитывала найти телефон.

Поселение выглядело заброшенным. Деревянные, почти развалившиеся домики с грязными глазницами-окнами, сломанный детский велосипед. На площади — старое, с грибковыми наростами абрикосовое дерево с перезревшими плодами. Пока Елена разглядывала дома, ей казалось, что за ней следят. Где-то скрипнула дверь. Под ноги девушки кинулся пестрый петух. Значит, в деревне все-таки была жизнь.

— Мераба, — громко позвала Елена.

В ответ — тишина. Девушка постояла, прислушиваясь, а потом направилась к дереву и начала рвать плоды. Абрикосы взрывались во рту и обдавали нёбо липким соком. Елена так увлеклась, что не сразу поняла, что кто-то тычет в ее спину палкой. Она резко развернулась. Перед ней стояла старуха — турчанка, закутанная в хеджаб.

— Мераба, — снова сказала Елена единственное знакомое ей турецкое слово.

— Мераба, — прошамкала старуха и уставилась на девушку красными глазами.

Елена стала изображать руками, как будто звонит и подносит телефон к уху, вопросительно поглядывая на женщину. Та смотрела, ничем не выдавая понимания. Когда Елена уже отчаялась, старуха подошла вплотную и костлявой рукой потянулась к ее шее. Елена выжидала, готовая отпрыгнуть в сторону. Старуха подцепила корявым пальцем золотую цепочку и вытянула поверх свитера крестик, блеснувший при ярком солнце.

— Христиан, — пробормотала женщина и клюкой указала на дверь в дом, больше похожий на сарай. — Телефон орада.

— Телефон, телефон, — повторила Елена и пошла вслед за странной старухой.

Перед входом в дом турчанка сняла с себя ботинки мужского фасона и ткнула клюкой в кроссовки Елены. Девушка тоже сняла обувь, хотя дом не производил впечатления убранного. Внутри он оказался темным, полным рухляди, с затхлым воздухом. Турчанка показала на стул, а сама достала с полки потертый сотовый телефон и протянула Елене. Елена дрожащими руками взяла его и набрала номер 112. Старуха с интересом наблюдала за ней. Раздался один звонок, а потом телефон отключился и экран погас.

— Разряжен. — Елена с разочарованием вернула аппарат турчанке. — Зарядка есть? — спросила она, повысив голос, словно громко сказанное становилось более понятным.

Турчанка, не отвечая, забрала устройство и кинула его в карман передника. Жестами спросила — хочет ли гостья чаю? Елена руками изображала шнур, который втыкала в воображаемый телефон. Бабка кивнула, но из комнаты не двинулась: включила газовую конфорку и поставила на нее сооружение их двух чайников — внизу побольше, для кипятка, а сверху — маленький заварочный чайник.

«Спокойствие, только спокойствие», — повторяла про себя Елена. Сейчас она выпьет чая с этой старухой, а потом та принесет зарядку. Или они вместе пройдут в соседний дом и позвонят оттуда. Сеть здесь работает, рано или поздно она дозвонится. А вот ссориться с гостеприимной старухой не стоит: можно остаться без связи.

Когда чай вскипел, турчанка разлила его по изогнутым чашкам и выставила на стол банку с абрикосовым вареньем. Достала плошку и ложечку. Все это богатство подвинула Елене, а сама вынула из передника телефон, помахала перед носом журналистки и вразвалочку двинулась вон из халупы, палкой указывая на соседний дом и бормоча что — то на турецком языке.

Елена кивнула. Ничего не оставалось делать, как ждать. Бабка ушла. А Елена пила обжигающий душистый чай и заедала его прозрачным вареньем. Минут через десять она увидела в окно, как во двор дома вошел бородатый турок. Сзади него бежала — припрыгивала старуха, клюкой колотя в спину мужчины. Тот мрачно огрызался, но сдачи не давал. Вошел в дом, оглядел Елену и жестами показал, что надо идти. Елена поднялась. На пороге надела кроссовки и пошла следом за мужчиной. Старуха мрачно смотрела им вслед.

Елена и старик-турок пересекли двор и подошли к краю участка. Там стояло небольшое строение. Чёрный вход уходил вниз, под землю.

— Телефон? — недоверчиво спросила девушка.

Турок кивнул, с силой подталкивая Елену к спуску в подвал. Елена ударила по его руке. Лицо турка исказилось. Он занес кулак и ударил девушку в лицо. Елена упала. Мужчина, ругаясь, поднял тело с земли, взвалил на плечо и, с трудом переставляя кривые ноги, стал спускаться с грузом по земляной лестнице. Бабка ругалась ему вслед и пыталась клюкой дотянуться до его спины. Мужчина не обращал на нее никакого внимания. Открыл дверь в подпол, занес туда девушку. Вышел и закрыл дверь на засов.

Спустя полчаса Елена пришла в себя. Привыкнув к темноте, разглядела деревянные ящики и приспособления. Она снова оказалась в плену. Видимо, слух о ней дошел до местных жителей, и теперь ее вернут Мехмету.

Горькие мысли бродили в голове Елены. Сквозь щель в двери ей был виден двор. Старуха хлопотала по хозяйству. На дверь, ведущую в подвал, не смотрела. Елена жалобно позвала её:

— Бабушка, выпусти!

Но бабка лишь только отмахнулась. Было очевидно, что против воли мужчины она не пойдёт.

Прошло несколько часов. Тарахтела газонокосилка — кто-то косил траву. Живот Елены урчал. Она принялась шарить по ящикам в надежде найти что-нибудь съестное. Вдруг, в перерывах между шумом от косилки, ей послышался знакомый голос. Она метнулась к двери. Не может быть!

— Елена! — Она узнала голос Владимира. — Елена, если ты здесь, отзовись.

Девушка принялась кричать и колотить в дверь. Она визжала, звала друга по имени. Но было поздно — включился агрегат для покоса, и ее голос потонул в шуме.

Обессиленная, Елена упала на колени и заплакала. Так и лежала на грязном полу, пока не уснула.

Проснулась девушка оттого, что кто-то пищал у ее уха и обнюхивал, тыкаясь мокрым носом. Елена вскочила на ноги и завизжала. Кинулась к двери, заколошматила в неё изо всех сил.

С обратной стороны подошли. Запахло свежеиспеченным хлебом. Елена прильнула к щели и увидела глаз. На нее смотрели. Потом отступили, и Елена разглядела мальчика. Во дворе стоял Яшар.

Елене позвала его по имени.

Мальчик от неожиданности подпрыгнул и снова приблизился к двери.

— Яшар, не бойся! Это я — Елена. Выпусти меня! — Она подергала дверь. — Отвори засов.

Мальчик отпрыгнул от двери и, цокая языком, развернулся и выбежал со двора. Бабка, вышедшая на крики, подобрала с земли тряпичную сумку с лепешками, брошенную мальчиком, и, более не обращая внимания на шум, ушла в свою халупу.

— Яшар, Яшар! — звала Елена, но никто не отзывался.

До ночи во дворе было пусто. Когда стемнело и блин луны выкатился на небо, Елена свернулась калачиком на деревянном ящике и задремала.

Она очнулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо. От неожиданности Елена хотела закричать, но чья-то рука, пахнущая козьим молоком и мукой, прикрыла ей рот. Перед ней стояла Султан.

Елена встала, разминая задеревеневшие от неудобной позы ноги. Султан молча показала на распахнутую дверь. Женщины вышли во двор и неслышно пересекли его. Прошли через калитку. Елене показалось, что старуха наблюдала за ними через окно. Султан, перебегая от куста к кусту, тянула Елену за собой. Луна светила ярко, и Елена видела, что они двигаются к краю деревни. Добравшись до поля, женщины бросились бегом. Потом взобрались на холм и вышли к грунтовой дороге. Здесь Султан обратилась к Елена по-английски:

— Вот та дорога ведет на шоссе. По нему доберешься до Алании. К Мехмету больше не суйся, поняла? Нам еще одна жена не нужна!

Елена стала благодарить женщину, но та только фыркнула и бегом кинулась со склона вниз в деревню.

Елена не пошла по дороге. Двинулась по обочине, через поля и перелески. Вскоре ноги ее покрылись царапинами от колючек, встречающихся на пути. Когда взошло солнце, идти стало проще. Девушка обходила деревни, в надежде рано или поздно добраться до Алании, как сказала Султан. Умылась у речки. Как смогла, привела себя в порядок. Спустя какое-то время услышала шум машин и увидела трассу. По дороге идти было удобно, но опасно. Вид у Елены был измочаленный, совсем не туристический. Мало ли кто встретится на пути… Когда Елена слышала шум машины, она пряталась за кустом или камнем. Одна из машин затормозила, когда девушка снова выбралась на дорогу, и, набирая скорость, покатила обратно задним ходом. Елена помчалась от нее прочь через поле. Вслед ей полетел крик:

— Елена! Остановись! Это я, Володя.

Девушка замерла на бегу. Развернулась и увидела великана, выбирающегося из машины.

Она стояла и плакала, пока Володя бежал к ней. Ее руки обвились вокруг его шеи и не расцеплялись ни, когда он нес ее в автомобиль, ни, когда бережно укладывал на заднее сиденье.

Все проясняется

— Везучий ты, черт! — Коровьев разлил по одной и подтолкнул рюмку Володе. — Я уж и не верил, что вам удастся Елену найти.

— Не только найти, но и мужа ее посадить. Теперь его будут судить по суровым турецким законам за кражу людей и шантаж. А это, поверь, серьезный срок. Елена теперь свободна и морально, и физически: никто нервы ей мотать не станет. Пить не буду, — отодвинул рюмку Володя, — извини.

— Ну и правильно! Ты свое уже выпил. А я отмечу, тем более еще причина есть, — Игорь Петрович помрачнел.

— Ты, говорят, тоже разводишься? — спросил Володя.

— Придется. Надя ушла от меня. Зачем себя обманывать? Только вот я от нее не ушел! Люблю я ее, понимаешь? — Коровьев говорил проникновенно, словно вглядываясь внутрь себя, — Любовницу придумал, чтобы ей показать, что это не беда, что кто-то появился на стороне. Семья важнее. Не помогло. Только хуже сделал. Дурак был. Я каждый день, прожитый с ней, вспоминаю и люблю ее, как в первый год. Нет, сильнее. Все ей готов простить.

Пьяный Коровьев махнул рюмкой, и драгоценная жидкость выплеснулась на стол. Послышался всхлип. Коровьев с удивлением посмотрел на друга. Тот глядел на него с состраданием, но плакать явно не собирался. А на пороге кухни стояла женщина. Глаза ее блестели.

— А вот и она, — Коровьев поставил рюмку на стол и попробовал улыбнуться.

Надежда сделала к мужу несколько шагов, остановилась, развернулась и, ни слова не говоря, ушла по коридору в свою комнату.

Коровьев проводил ее долгим взглядом. Потом посмотрел на друга, который вертелся на табурете.

— Иди, иди! Я же вижу, что ты извелся весь. Каждый день к ней в больницу бегаешь?

— Каждый. Скоро начинаются приемные часы. Я чего к тебе зашел: поехали вместе? Елена спрашивала про тебя. Говорит, ты ей какие-то документы должен передать.

— Ах да, — Коровьев встал и потянулся к верхней полке шкафа. — Я и забыл о них из-за всех этих волнений. Елена просила получить за нее документы на почте. Поехали, передам лично. Вот только сварю кофе, чтобы в себя прийти. Будешь?

— Буду, — обреченно вздохнул звонарь, в сотый раз посмотрев на часы.

Через десять минут друзья мчались по улицам в стареньком «рено», обгоняя машины-«подснежники», выбравшиеся в первую в этом году поездку по залитому солнцем городу.

В больнице Володя и Коровьев поднялись, шурша бахилами, на нужный этаж и вошли в палату. Елена не спала, стояла у окна и смотрела на весенний парк.

— Привет, красавица! Идем гулять? — Володя, застыв в дверях, широко улыбался.

Девушка повернулась на знакомый голос и кинулась в раскрытые объятия звонаря.

— Я не один.

Только сейчас Елена заметила Коровьева, скромно стоящего за спиной рослого друга.

— Игорь Петрович, здравствуйте!

— Здравствуйте, Елена! Рад, что вы совсем поправились. И вообще, рад за вас обоих.

Володя покраснел, а Елена мягко улыбнулась, наполняя всё пространство палаты светом счастливой женщины.

— Спасибо, — просто ответила она, — Игорь Петрович, я хотела вас поблагодарить за все, что вы сделали для меня. Я знаю, что деньги на поездку Владимиру дали вы. И про поиски орла знаю. И даже про находку зуба мамонта. Я читала в газете о вашей экспедиции. Вы теперь знаменитый человек в городе.

— Это точно, — подтвердил Владимир, — Игорь интервью дает телевидению. А исторический музей приютил бюст Сталина, который нашли водолазы. Оказалось, что он стоял в кабинете директора машиностроительного завода, а когда признали культ личности — бюст просто скинули в пруд.

— Находки не бог весть какие, но зато теперь собираются почистить дно пруда. Глядишь, всё-таки найдем императорского орла, — довольным голосом сказал Коровьев.

— Я вас поздравляю, — сказала Елена, по-прежнему оставаясь в объятиях Володи. — Вы принесли, то что я просила вас получить?

— Да, конечно. — Игорь Петрович передал Елене бумажный пакет.

Елена перехватила вопросительный взгляд Владимира.

— Это — мое генеалогическое древо. Дед-священник накануне своей смерти оставил мне несколько старых писем, написанных перьевой ручкой по-французски и подписанных: "Пьер Чайковский". Я проверила по датам. Они совпали с датами жизни русского композитора. Дедушка сказал, что эти письма связаны с историей нашей семьи, но не смог объяснить — как. Они передавались из поколения в поколение. А когда я расспрашивала про предков, он говорил, что в сталинские времена вся информация затерялась. И род как будто пошел заново: от работников социалистического труда и вот до деда-священника. Перед тем как пропал Дмитрий, я нашла девушку, которая ищет в архивах метрические книги и может восстановить историю семьи. Отправила ей копии писем и все, что у меня было. А потом эта девушка мне позвонила и сказала, что нашла кое-что интересное и готова передать мне. Я уезжала в Турцию и попросила Игоря Петровича получить за меня письмо на почте. Это оно, — Елена потрясла конвертом.

— И вам, конечно, не терпится узнать, что там. А мы не будем вас беспокоить и оставим наедине с прошлым.

Игорь Петрович галантно шаркнул ногой и отступил в глубь коридора.

Владимир отпустил наконец девушку и достал из наплечной сумки пакет с мандаринами.

— Зачем? У меня еще вчерашние остались.

— Ешь! Тебе нужны витамины. А то как я тебя в ЗАГС поведу, такую слабенькую?

Елена тихо засмеялась, подставляя губы для поцелуя.

Потом спросила, волнуясь:

— Флэшку удалось восстановить?

— Да, все получилось. Вот твоя флэшка. — Володя залез в карман. — А в портфеле — компьютер, мы его на реке вместе с твоим рюкзаком нашли. Ох и напугала ты нас тогда! Сергей решил, что ты утонула. А я не поверил: ты не могла сгинуть без своей драгоценной книги! — Из портфеля Володя достал старый ноут-бук, — Все починили. Вот только не рекомендую тебе много работать.

Елена, казалось, уже ничего не слышала. Она прижала к груди компьютер и радовалась, что ее труд удалось сохранить. Все то время, что девушка пролежала в больнице с воспалением легких, она вспоминала сюжет романа и мысленно вносила в него правки.

Владимир заметил перемену в настроении любимой.

— Ну я пошел?

— Да, — рассеянно ответила Елена.

Володя рассмеялся.

— Совсем не умеешь скрывать свои мысли. Ладно, оставляю тебя одну. Уж кто-кто, а я знаю, что, когда ты пишешь — лучше не мешать. Завтра приду.

Он еще раз поцеловал девушку. На этот раз в щеку. И вышел в коридор, где его ждал Коровьев.

Елена положила компьютер на кровать. Вставила флэшку. Пока операционка подгружалась, открыла конверт. На стол выпала старинная открытка с изображением какого-то замка, подписанная перьевой ручкой: Montbeliard, 1892. Елена отложила ее в сторону. Достала еще несколько исписанных на французском языке желтых истрепанных листков, с инициалами P.Tchaikovski. Она переслала их генеалогу, чтобы узнать историю рода. Так ей завещал перед смертью дед. «Тебе это даст силу разобраться в себе и своих отношениях, а иначе так и останешься в девках. Найдешь свои корни — получишь поддержку предков», — сказал он. Елена тогда запротестовала: «Я замужем», а мудрый старик лишь сдвинул свои густые брови и пробурчал: «Ну да, ну да».

Елена развернула заполненный печатным текстом лист и принялась читать:

«Дорогая Елена!

Я изучила представленные вами письма и фотографию и склонна сделать предположение, что это — оригиналы.

Опускаясь в глубину веков и изучая архивные материалы, я обнаружила факты, которые указывают на древность вашего рода и принадлежность к странной семье Дюрбах. Эта семья проживала во Франции и пользовалась благосклонностью герцогов Вюртенбергских, чей замок вы видите на открытке.

Фани Дюрбах в 1843 году переехала в Россию и с 1844 года служила гувернанткой в семье горного начальника, командира воткинского железоделательного завода Чайковского И. П., а после по 1854 год — в Ижевске, в семье генерала Нератова И. А. Затем спешно вернулась во Францию. А через несколько месяцев родила девочку. О чем я обнаружила запись в метрической книге церкви Eglise Chalonvillars города Бельфор, рядом с Монбельярдом, где проживала Фани.

«Запись о рождении номер 15 от 3 ноября 1855 года. Крещен младенец по имени Мария, мать: Фани Дюрбах, отец: —. Восприемница — Элиза Дюрбах».

Элиза Дюрбах — сестра Фани, в семье которой, собственно, и воспитывалась девочка, выдаваемая за дочь.

Видимо, рождение дочерей без брака стало проклятием женской линии Дюрбах.

В 1878 году Мария рожает внебрачную дочь и регистрирует в том же храме. Называет ее Сильвией.

В 1892 году Сильвия, возможно, встречала П.Чайковского в доме своей бабушки, которую, однако, она считала двоюродной.

В 1900 году Сильвия получает место учительницы французского языка в школе города Бердичев Российской империи, который был крупным промышленным городом в составе Малороссии. Девушка прекрасно знала русский язык, которому обучилась у бабушки. В Бердичеве она приняла православие и при крещении взяла имя Василиса, и, что странно, изменила фамилию на Лагунову. Должны были быть очень важные причины, по которым священник позволил ей сменить фамилию. Видимо, девушка что-то рассказала ему. Новая фамилия не давала мне покоя. Я изучила окружение Фани Дюрбах в ее бытность в России. В поиске выплыли дневники Софьи Нератовой, взрослой воспитанницы Фани, с которой та оставалась дружна и даже, когда девушка вышла замуж, продолжала переписку. Из дневников стало понятно, что и в Воткинске, и в Ижевске француженка виделась с Лагуновым Сильвестром Васильевичем и была с ним дружна. Как мы помним, забеременела мадемуазель Фани Дюрбах еще в России, находясь в Ижевске. Получается, что совпадение фамилии и схожесть имени не случайны.

Василиса Лагунова в 1905 году рожает дочь Полину, которая переживает голодомор и, выйдя замуж, в 1934 году уезжает в Ленинград, а в 1940 году рождается Анна Лагунова, ваша бабушка, которая выходит замуж за священника. Екатерина, ваша мать, родилась в 1971 году.

Таким образом получается, что вы — прапраправнучка француженки Фани Дюрбах, и тогда понятно, откуда у вашего деда сохранилась старинная открытка французского города Монбельярда и письма Чайковского. Фани Дюрбах четыре года была няней маленького Пети, композитор писал ей вплоть до конца своей жизни и даже однажды навестил ее во Франции.

Эти письма стоит отправить на экспертизу. Думаю, что она подтвердит мои предположения.

К письму прилагаю выписки из метрик, архивные документы, справки из ЗАГСов и адресных столов, подтверждающие цепочку моих рассуждений».

Елена изумленно таращилась на письмо. Затем молча просмотрела копии архивных документов, которые выслала ей генеалог. Все сходилось: Фани Дюрбах — ее прародительница.

Елена прижала руку к сердцу, готовому выскочить из груди. Неисповедимы пути Господни! Конечно, всем известно, что все человечество произошло от Адама. Но такое совпадение, что именно в Воткинск ее, Елену, послал дед, и именно о Фани был ее первый роман! Она ходила по тем же улицам и дышала тем же воздухом, что ее далекая французская родственница. Заходила в ту же церковь, была в доме, где служила мадемуазель Дюрбах… И, возможно, проходила через ее комнату…

Елена перевела взгляд на экран компьютера, который уже загрузился. Щелкнула мышью, и на экране выплыл текст, озаглавленный: «Убийство в Воткинске». Елена пересела на кровать, ее рука зависла над мышью. Она щелкнула и ввела новое название: «Фани Дюрбах и Статский советник».

Глава первая. Кража

… Миловидная девушка в скромном, но элегантном платье изумрудного цвета, которое красиво оттеняло ее каштановые, уложенные в строгую прическу волосы, сидела за учительским столом. А за партами расположились мальчик и девочка лет двенадцати — оба с одинаково светлыми кучерявыми волосами, похожие на ангелочков с миниатюр. Вот только характер у этих божьих созданий был совсем на ангельский. Пока гувернантка Фани Дюрбах отвлеклась на окрики снаружи дома, что доносились с плотины, где вовсю шла работа по ликвидации пробоины, Наталья опрокинула чернильницу на тетрадку брата и огромная клякса залила записи и стол. Анатолий недолго думая схватил листы сестры и бросил их поверх лужи. Когда мадемуазель Дюрбах повернулась к детям, ее ждала картина апокалипсиса: Наталья вцепилась в волосы Анатолию, а школьные тетрадки безнадежно промокли.

— Arretez ca tout de suite, petits vandales! Sinon, je vais appeler votre papa![2]

Дети враз присмирели и оторвались друг от друга. Фани устало махнула рукой — урок окончен.

Гувернантка взяла из вазы, стоящей на столе, яблоко, надкусила его и вышла из комнаты вместе с детьми, держа в руке ароматный плод. Они вместе начали спускаться по деревянной лестнице на первый этаж.

Навстречу гувернантке и воспитанникам поднимался по ступенькам молодой человек в слегка потертой форме горного инженера, с темными вьющимися волосами, с носом-пуговкой, на котором сидели круглые очки. Все его лицо, манера близоруко щуриться, смотреть несколько в сторону от собеседника, вскидывая вопросительный взгляд, выражало уступчивость характера. А извиняющаяся улыбка на губах — доброту и уступчивость.

— Арсентий Петрович, здравствуйте! — ласково обратилась к нему Фани. Ее воспитанница присела в книксене. Анатолий наклонил голову.

— Здравствуйте, мадемуазель Дюрбах, — широко улыбнулся молодой человек, — Приветствую и вас, Наталья, Анатолий. Ваши занятия окончены? Что прошли?

Мальчик отвечал вдумчиво и не спеша:

— Сегодня была география, говорили про Америку и Новый свет. Я бы хотел поехать туда и своими глазами увидеть эту великую страну.

— А вы что скажете, мадемуазель Натали?

Наталье не терпелось побыстрее выскочить из дома в залитый солнцем парк. Она ответила скороговоркой, поглядывая в окно и теребя руками фалды на платье:

— Мне больше интересен наш край. Я так хочу попасть в Санкт-Петербург! Когда вырасту, уеду в столицу и стану блистать на балах.

Анатолий скептически хмыкнул:

— Тебе бы все блистать. А вот выйдешь замуж и будешь жить где-нибудь в Сарапуле.

Наталья притворно засмеялась, словно брат сказал что-то ужасно забавное, показала ему язык и в одно мгновение скатилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и крича на бегу:

— Зато я буду с мужем путешествовать по Европе, а ты всю жизнь, как папенька, прослужишь на заводе!

Анатолий степенно поклонился горному инженеру и начал было спускаться не спеша, но вскоре не удержался и помчался вслед за сестрой. Раздался крик и девчачий визг.

Фани закатила глаза.

— Тяжело вам с ними? — сочувственно спросил молодой человек.

— Уже легче. Когда я только приехала из Воткинска, дети были совсем дикими. Их учитель, месье Шарль, больше занимался собой и местными горничными, чем своими воспитанниками. Сейчас Натали и Анатоль стали гораздо лучше. Думаю, как повзрослеют, так и ссоры закончатся. Вы к Алексею Ивановичу? Или к Софье Ивановне? Уверена, они будут рады вас видеть.

Девятнадцатилетняя Софья Ивановна Нератова и ее двадцатилетний брат Алексей были старшими сестрой и братом воспитанников Фани Дюрбах. Алексей Нератов успел закончить Оренбургское Неплюевское военное училище и приехал в отпуск перед началом службы по распределению. Софья Ивановна получила домашнее образование, изучала французский язык. Оба сдружились с Арсентием Петровичем Прокопьевым, горным инженером из Санкт-Петербурга, дворянином из обедневшего, но благородного рода.

Арсентий Петрович покраснел и пробормотал:

— Да-с, к Алексею. На заводе кавардак, работа из-за потопа остановлена. Пока рабочие убирают воду из цехов, службу инженеров, чтобы под ногами не путались, распустили. Оставили пару человек — наблюдать за ходом работ. Я смог вырваться.

Фани сделала вид, что не заметила смущения Прокопьева. И, хотя она знала, что Алексея нет дома и Арсентий Петрович ищет общества не его, а Софьи, ничего не сказала и поспешила вниз, на крики детей, которые, впрочем, почти сразу превратились в смех, звенящий на весь дом.

Пока Фани, шурша платьем, спускалась по лестнице, дверь в дом отворилась, и в прихожую вошел немолодой, но приятный круглолицый мужчина в дорожном сюртуке. Он снял фуражку и передал ее старику-швейцару. Под головным убором обнаружилась плешь, которая, однако, молодила гостя, делая его облик завершенным и милым глазу. Гость подождал, пока швейцар щеткой сметет пыль с фалд запылившейся в дороге одежды и лишь после этого повернулся лицом к лестнице. Это был действительный статский советник Сильвестр Васильевич Лагунов. Фани радостно вскрикнула, взмахнула руками, словно хотела пролететь оставшееся до прихожей расстояние, и поспешила вниз. Яблоко выпало из ее пальцев, запрыгало по ступеням, докатившись до ног вошедшего. Тот расплылся в улыбке и поклонился, всем видом выражая радость встречи.

— Дорогая мадемуазель Дюрбах, здравствуйте! Я очень-очень рад вас видеть! — В голосе вошедшего слышалось волнение.

— Ах, Сильвестр Васильевич, как чудесно, что вы вернулись! Вас не было тринадцать месяцев! — Глаза Фани светились от счастья. — Слышала, что вас посылали в Пруссию. И еще говорят о вашем повышении!

— Как же приятно, что вы меня не забыли, — поклонился гость. — Меня действительно не было в России. Как раз после нашего с вами совместного расследования случилась служебная командировка, по итогам которой меня повысили. Так что в этом есть и ваша заслуга. Хотя, когда мы расставались, вы, кажется, были сердиты на меня. Позвольте поцеловать вашу ручку! — Советник с улыбкой смотрел на девушку, любуясь ее ладной фигуркой и сияющим лицом.

Фани смутилась, но руку протянула. Мужчина прижал ее к губам.

— Ах, ваши руки пахнут яблоками. Этот запах не давал мне покоя все то время, что я не видел вас, — Сильвестр Васильевич поднял надкушенное яблоко и положил его на столик рядом с зеркало, — Так вы считали месяцы от нашей последней встречи? Могу ли я надеяться, что вы скучали по мне?

Легкий румянец проступил на щеках девушки. Она сделала строгое лицо и уже спокойным голосом ответила:

— Вовсе нет, господин Лагунов. Я скучала по нашим секретам и расследованиям.

— О-о-о! Вот этого я и боялся! — Статский советник притворно схватился за голову. — Из-за это мне даже пришлось уехать в Пруссию!

— Вы все смеетесь! А то, что я здесь, служу в доме у генерала Нератова, вас не удивляет? — спросила суровым голосом гувернантка, но глаза её по — прежнему радостно блестели.

— Дорогая мадемуазель Фани, неужели вы думаете, что я не следил за вашей жизнью? Конечно, я знал, что вы оставили дом полковника, точнее, уже генерала Чайковского. И перебрались в Ижевск, к его превосходительству господину Нератову. Мне чертовски приятно вас видеть! — Сильвестр Васильевич подкрутил ухоженный ус.

Фани отвернулась и принялась рассматривать себя в зеркале, краем глаза поглядывая на статского советника: видит ли тот, как она хороша?

— Вы, Сильвестр Васильевич, нисколько не изменились. Запомните: я сама себе зарабатываю на жизнь и сама выбираю, куда мне ехать. И уж точно — не за вами! Поклонников у меня и здесь хватает.

— Ничуть не сомневаюсь! Ну вот, мы опять принялись ссориться, как в старые добрые времена. Я бы с удовольствием продолжил нашу перепалку, но вызван по срочному делу, — Лагунов перешел на заговорщический шепот, и Фани, поддавшись этому нехитрому обману, с любопытством уставилась на него. А статский советник, словно, не замечая её интереса, спросил:

— Не подскажете ли, где генерал Нератов?

— Должно быть, на балконе, следит за аварией. Вы уже слышали?

— О промоине? Разумеется. Однако не думаю, что это могло послужить причиной моего вызова. Я буду рад поболтать с вами после разговора с генералом, а сейчас позвольте откланяться.

Лагунов лихо щелкнул каблуками и наклонил свою красиво седеющую на висках голову.

Фани, понимая, что эта битва ею проиграна, погрозила пальцем:

— Если вас долго не будет — я вас сама найду, и тогда вы не отвертитесь — расскажете, где были и что делали весь минувший год.

— Жду нашей встречи, милая Фани.

Они разошлись: Лагунов поспешил по лестнице на второй этаж, а гувернантка, улыбаясь своим мыслям, прошла в столовую, где намечалась очередная драка между близнецами.

После повышения круг обязанностей Лагунова расширился, и срочный вызов к командиру Ижевского оружейного завода вызывал у него некоторое беспокойство: значит, стряслось что-то из ряда вон выходящее. О визите статского советника генералу доложила прислуга, проводившая Сильвестра Васильевича в просторную гостиную с окнами от пола до потолка. Генерал расположился на балконе вместе со своим помощником. Лагунов подошел к распахнутым дверям и откашлялся. Иван Александрович тотчас обернулся, и лицо его расцвело: пушистые усы поползли вверх, на мягких щеках образовались симпатичные ямочки, брови сложились домиком, а внимательные голубые глаза засветились весельем.

— А-а-а, рад вас видеть, господин статский советник! Проходите — проходите. Позвольте представить, — Нератов указал на красивого темноволосого человека, стоящего рядом, — поручик Болховский Александр Теодорович, мой помощник, правая рука, так сказать. Вы как раз вовремя: промоину уже заделали. Слава Богу! Вода едва не размыла низину. Болото[3], где беднота селится, точно бы залило. Как добрались?

— Дорога была долгая, что и говорить. Думал, что останусь в Казани, но меня направили в Ижевск. И только я заселился в гостиницу — сразу же от вас нарочный! Что за срочность, думаю? Но, признаться, весьма рад нашей встрече: давно вас не видел. Всё вспоминал наш с вами вист. Уж как я соскучился по хорошей игре!

Иван Александрович подошел ближе и обнял гостя.

— Давно-с вас у нас не было! В вист мы с вами сыграем, конечно. И вы еще не видели мою новую фотографическую камеру, недавно выписал из Парижа! Слышали про такую? — Генерал показал на громоздкий деревянный ящик на высоком штативе, рядом с которым на столике аккуратной стопкой лежали металлические пластины — будущие отпечатки фотографий. — Я вам столько про нее расскажу!

— Да, я вижу. Ещё от дверей приметил! Как вам удалось ее раздобыть? Она же стоит кучу денег! Вы всегда отличались любовью к новшествам. Это изобретение Жозефа Ньепса, позволяющее делать дагерротипы. Я изучал новейшую технологию, но видел всего один раз. Буду рад познакомиться поближе с изобретением. Но ведь вы меня вызвали, Иван Александрович, не для того, чтобы вести беседы о технических новинках?

Генерал помрачнел.

— К несчастью, не за этим. Как только мне доложили, что вы в город прибыли, тотчас отправил нарочного за вами. Знаю, что у вас поручение по службе. Но, прошу вас, выслушайте … — Нератов шумно выдохнул, провел рукой по усам и махнул на кресла, — Присядьте. Разговор долгий. Из шестого отделения исчезли секретные бумаги под литерой «А». Они должны были попасть на стол военного министра. А теперь их нет. Пропали. Надеялся, что найдутся, но все перерыли — как сквозь землю провалились. Черт-те что!

— Вы хотите сказать — бумаги украдены?

— Ну … судя по всему, да! Ума не приложу, как это могло случиться! В секретном шестом отделе работают исключительно проверенные люди.

Нератов кивнул помощнику. Тот вытянулся, задрав вверх подбородок, и заговорил:

— Опросили всех до единого. Бумаги были зарегистрированы под исходящим номером и готовы для передачи с фельдъегерем. Но последним не получены, ибо исчезли. Секретари клянутся, что никто чужой в отделение не заходил. Да туда и не войдешь без специального допуска.

— А что за документы, насколько важны?

Генерал встал и неторопливо подошел к резному столику, где стояли графины с напитками. Достал две стопки, разлил прозрачную жидкость и предложил статскому советнику. Но Лагунов отрицательно качнул головой.

— Не могу-с, на службе.

— А я выпью. У меня что ни день — то происшествия.

Нератов выдохнул, опрокинул рюмку, расправил усы, а глаза прикрыл. Лагунов ждал. Наконец генерал потряс головой и, вновь вернувшись в этот мир, продолжил речь:

— Документы важные настолько, что Австрия, Бавария, Великобритания и Пруссия готовы выплатить значительную сумму за них.

Лагунов не повел и бровью: ему и не с таким приходилось сталкиваться во время службы за рубежом. Помолчав, он поинтересовался:

— Ваше высокопревосходительство, а Вы сообщили о краже в полицию?

Нератов грузно опустился в кресло. Положил руку на грудь и, пожевав пухлыми губами, ответил:

— Нет. Если в течение трех дней мы не найдем документы, я доложу о краже своему начальству и, по-видимому, буду арестован.

Поручик поспешно подскочил к генералу и налил ему воды из графина. Нератов уныло посмотрел на воду, которая явно больше была необходима встревоженному поручику, и выпил вторую рюмку водки.

— На вас вся надежда, господин Лагунов. Ваше правило — «любое преступление можно раскрыть за три дня» — вся губерния знает. Я очень на вас надеюсь.

Лагунов кивнул и уточнил:

— Правило, о котором вы говорите, на самом деле звучит так: "Если думать, как преступник, то любое преступление можно раскрыть в три дня". Этому научил меня старик Архаров, бывший обер-полицмейстер Москвы, с которым я познакомился, когда гостил у приятеля, в имении Рассказовском. Многому Архаров меня научил. Талантливейший человек был! А сыщик какой! Однажды, ему пришлось искать вора, укравшего кассу из мясницкой лавки. По горячим следам был задержан молодой человек, который утверждал, что обнаруженные при нём деньги — его собственные. Архаров просто разрешил ситуацию: велел подать крутого кипятку и высыпал в него монеты. По поверхности воды тут же растекся животный жир. А принесенный кипяток так напугал преступника, что тот сам во всем сознался. Однако, — Лагунов взглянул на генерала: его лицо выражало нетерпение, — не время для воспоминаний. Как я понимаю, работать придется… э-э… неофициально?

— Да-с, в частном порядке. На завод вас доставят по вашему первому требованию. Бумагу со всеми уровнями допуска я вам выписал. Обнаружите пропажу — отблагодарю, но рапорт вашему начальству, к сожалению, отправить не смогу.

— Ваше высокопревосходительство, мы с вами вместе на благо Российской Империи служим. Но я ничем не смогу быть полезен, ежели не буду знать — что именно содержалось в документах? Что мы ищем?

Нератов приблизился к сыщику и наклонился к его уху.

— На заводе ведутся разработки по изготовлению зажигательных пуль и стволов для них. Слыхали о таких?

— Слыхал-с. Такая пуля не бьет, а взрывается после попадания в цель? Ежели попадет в человека, то у того нет шанса выжить. Антигуманно с моей точки зрения, хотя не мне судить. Это большая политика, так сказать? Но для такой пули еще и ствол нужен соответствующий, не так ли? Чтобы ружье не разорвалось в руках.

— Да-с. Все делается для защиты Родины. Упреждающая технология, если хотите. Но раньше все это считалось мечтами, а сейчас есть чертежи. Точнее — были, — сокрушенно вздохнул генерал. — А еще точнее — были и пропали чертежи зажигательных пуль. Что касается ствола — он еще в разработке, но есть серьезные подвижки. Эх, — генерал снова шумно втянул носом воздух, — с нашим изобретением Россия стала бы всесильной! Понимаете, почему пропавшие бумаги так важны? Надеюсь, дальше Удмуртии они ещё не ушли: все причастные к изобретению — на своих рабочих местах, чужих в городе нет. Любые отправления почты я временно приостановил. Вы возьметесь за это дело, Сильвестр Васильевич?

Обычно строгий генерал сейчас просительно заглядывал в лицо статскому советнику. Лагунову оставалосьлишь утвердительно кивнуть. Как он мог отказать старому приятелю, который когда-то способствовал его продвижению по службе? О том, что это дело могло быть связано с вопросом, ради которого он прибыл в город, статский советник говорить не стал, а вслух ответил:

— Но мне понадобится кабинет и помощник.

Генерал подошел к Лагунову и с медвежьей силой потряс его руку:

— Сердечно благодарю, что не отказали старику! Просто гора с плеч. Господин Болховский проводит вас в кабинет, который расположен рядом с моим. Поручик поступает в ваше полное распоряжение. Прошу вас докладывать мне каждый день о том, как идет расследование. Безмерно рад встрече. А теперь прошу меня извинить: служба.

Лагунов коротко кивнули вышел из гостиной. За ним последовал молодой поручик. Вместе они прошли по коридору и спустились на первый этаж. Болховский распахнул одну из дверей, выходивших на площадку перед лестницей. За дверью оказалась просторная комната с арочными окнами, смотрящими на пруд.

— Вот ваш кабинет, господин статский советник.

Лагунов широкими шагами прошелся по комнате, словно измеряя её, постучал костяшками пальцев по крышке лакированного письменного стола и, развернувшись к поручику, спросил:

— Вы не против, если я вас буду называть по имени, Александр Теодорович? Нам с вами много работать придется в эти дни.

Поручик чуть заметно поморщился и с преувеличенной вежливостью ответил:

— Нет, я не против, господин статский советник.

Однако Лагунов его скрытое недовольство заметил и мысленно обругал себя за неуместную бесцеремонность.

— Принесите-ка мне, пожалуйста, господин поручик, списки всех иностранцев, числящихся на заводе.

— И евреев?

— Какие же они иностранцы? Хотя, да, их тоже. А много ли их у вас?

— На заводе числится душ пятьдесят-шестьдесят кантонистов[4] «еврейского закона», а еще есть прусаки, шведы, англичанин, датчанин.

— Давайте всех. И их личные дела, пожалуй. И что наши иностранцы? На каких постах служат?

— Немцы, англичане и прочие — начальники подразделений, один из них — начальник производства. А евреи почти все в охране работают да в казначействе.

— В охране… А в шестом отделе есть?

— Никак нет! Там только свои, русские.

— Свои, значит… Увлечены "русской идеей", полагаю? — Лагунов изучающе посмотрел на Болховского.

Поручик не отвел взгляда, но ничего не ответил.

Лагунов открыл саквояж и начал извлекать из него личные вещи. Первым на лакированную поверхность стола легла ручка с золотым пером в футляре, подарок генерала Чайковского за успешное расследование серии убийств в Воткинске, и дорожный флакон для туши с костяной крышкой, изображающей дракона — подарок от давнего сослуживца, знающего об увлечении Лагунова китайскими традициями. Последней статский советник достал карманного размера миниатюру в ажурной виньетке, покрутил ее в руках и, поколебавшись, убрал в ящик стола.

— Ну хорошо-с. Прикажите принести списки и личные дела.

— Слушаюсь, господин статский советник! — Поручик склонил голову и двинулся к выходу. Распахнул дверь. На него буквально упала Фани Дюрбах.

— Мадемуазель Дюрбах! Рад вас видеть! — Болховский поймал девушку в объятия. — Вы кого — то ищете?

— Здравствуйте, господин Болховский. — Фани была серьезна и, казалось, не замечает его улыбки — Мне сказали, что господина Лагунова разместили здесь. Я хотела с ним переговорить.

— Жаль, что не я вам нужен. Напомню, что все еще жду ответ на свое предложение! — Поручик, наконец, выпустил Фани из рук и сделал шаг назад.

— С кем вы разговариваете? — спросил Лагунов, не отрывая глаз от блокнота, в котором делал пометки.

— К вам мадемуазель Фани Дюрбах. Прошу вас. — Болховский, наконец, пропустил Фани в кабинет. — Мне подождать вас?

— Спасибо, господин поручик. Мы со Сильвестром Васильевичем давние друзья, я уверена, что он меня не обидит.

Фани кивнула Болховскому и, шелестя платьем, прошествовала к столу сыщика. Поручик вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

— А вот и я. Я же обещала найти вас!

Лагунов вскочил, обошел стол и, усадив Фани в кресло, сам — сел напротив.

Итак, господин Лагунов, вы обещали рассказать мне, чем были заняты весь прошедший год и зачем пожаловали к нам.

— К сожалению, дорогая мадемуазель Дюрбах, я ничего не могу рассказать. Все, о чем вы спрашиваете, — государственная тайна. Но я готов поболтать с вами, мне весьма интересно, как вы провели этот год. Надеюсь, ваше сердце все еще свободно?

Мадемуазель Дюрбах не торопилась отвечать и молчала, разглядывая узор на платье. Пауза становилась неловкой, и статский советник продолжил:

— Господин Нератов попросил меня об одной услуге, и я в ближайшие три дня буду страшно занят. Увы!

— Ну что же, Сильвестр Васильевич, значит, вы не хотите ничего мне рассказать?

— Не могу — с: связан служебными обязательствами.

— Как жаль, — разочарованно протянула Фани, поднимаясь с кресла. — В таком случае, не буду вам мешать, — Она развернулась и не торопясь прошествовала к выходу.

Лагунов выжидал, но девушка неумолимо двигалась к двери. А с ее уходом истончался и пропадал ароматный яблочный дух, витавший в воздухе. Лагунов вздохнул.

— Ну, хорошо.

Просияв, Фани мгновенно крутанулась на месте. Лагунов не смог сдержать иронической улыбки. Он усадил девушку в кресло, придвинулся ближе.

— Я действительно ничего не могу вам сказать. Но ваша помощь была бы неоценимой. Мне нужна полная информации о домочадцах и посетителях усадьбы.

Фани энергично кивнула.

— Что вы хотели бы знать?

— Расскажите о домашних. Кто здесь проживает?

— Ну, начнём с генерала. Иван Александрович — замечательный хозяйственник, и … лошадник. Помните Янтаря?

— Жеребец господина Чайковского?

— Да. Он его отдал Василию, конюху, которого вы спасли от каторги, когда того обвинили в убийстве иконописца. Вы знали, что Василий и Онисья получили вольную? И оба сейчас здесь, в городе. Василий договорился о постое коня в местной конюшне. Иван Александрович так влюбился в Янтаря, что дал место бесплатно.

— А как сам Василий?

— Устроился на завод. Уже мастер участка. Онисья там же работает, на кухне. Мальчика Мишку помните?

— Веселый такой, балагурил все время?

— Да, он тоже здесь. Уже не Мишка — целый Михайло, девятнадцати лет от роду. Подмастерье.

— Время бежит. А что вы скажете о Болховском? Он, кажется, влюблен в вас.

Фани сделала круглые глаза.

— Да? Я не заметила!

Лагунов рассмеялся:

— Ой, не верю! Так что вы скажете про этого о-о-очень молодого человека?

— Для начала, он молод.

— И красив.

— И красив, если вы настаиваете. Учился в Дворянском полку в Петербурге и из-за дуэли переведен в Ижевск. Говорят — была замешана женщина. За Болховского кто-то похлопотал, и его отправили на Ижевский оружейный завод помощником начальника, а затем его заметил генерал Нератов и взял к себе. Господин Болховский завоевал полное доверие Ивана Александровича. Дружен с его старшим сыном Алексеем, который сейчас в отпуске перед распределением. Вредных привычек я у господина поручика не замечала. Умен, образован, амбициозен. Западник. Восхищается Францией.

— Ну конечно, — поддакнул Лагунов.

— Да вы ревнуете, Сильвестр Васильевич! — Фани рассмеялась. — Напрасно.

Лагунов, не ответив на выпад, попросил:

— Вернёмся к тем, кто проживает в доме.

Фани несколько разочарованно продолжила:

— Далее — дети. Я — гувернантка младших, Анатоля и Натали. Старший сын генерала, Алексей, в этом году окончил Оренбургское Неплюевское военное училище. Воспитанный молодой человек. Увлекается оружием. Хотя в Ижевске им кто только не увлекается! Город оружейников, этим все сказано. Еще есть Софья, младшая сестра. Замечательная девушка. На выданье. И, как мне кажется, может сделать прекрасную партию. За ней ухаживает приятный молодой человек, дворянин, инженер, Прокопьев Арсентий Петрович, он жил в столице, но был переведен в Ижевск. Софья с ним дружна, но за глаза называет Прокопьева «восторженным рохлей». А сама с удовольствием проводит время с поручиком Болховским, который, однако, делать предложение не торопится, хотя для него София — превосходная партия!

— Вот как? Ну, раз уж зашла беседа о замужестве… Я поинтересуюсь: а вы, мадемуазель Дюрбах, нашли жениха?

Фани, сверкнув глазами, сухо ответила:

— А я и не искала, хотя предложения были, и неплохие! Не по мне это — жить по чужой указке.

Лагунов засмеялся.

— Как же мы с вами похожи! Оба не хотим влезать в оковы брака. Наверное, поэтому мне так легко с вами общаться, дорогая Фани. Вы безо всякого жеманства говорите то, что думаете. Останемся друзьями, не станем более ссориться? Согласны?

— Договорились!

— Вернёмся к теме беседы. Что касается инженера Прокопьева…Часто ли он бывает в доме?

— По вторникам и четвергам, в открытые дни. Вот и сегодня вечером должен появиться. Придет разная публика. Здешний главный врач, Смирнов Петр Тимофеевич, интеллигентнейший человек, весельчак и балагур. Наверняка будет графиня Альбина Петровна Козырева, родственница Нератовых. Эта дама — тоже лошадница. Они с Иваном Александровичем или играют в вист, или пропадают на конюшне.

— А что скажете про супругу Ивана Александровича?

— Вы не успели с ней познакомиться? Фавста Ермолаевна — приятная дама, иначе я бы не согласилась служить при доме. Она обожает своих младших двойняшек, но вредит им своей любовью: Натали и Анатолю явно не хватает дисциплины. Для этого я и здесь: воспитать детей для общества, дать им крепкие познания в иностранных языках, математике, географии и мировой истории. А вот русскому их учит Ангелина Петровна, тетушка, она тоже живет в доме. Кстати, доктор ее уважает и частенько к ней заходит.

— Ухаживает?

— Скорее нет, чем да. Ангелина Петровна — старая дева. Но чем — то увлекла нашего доктора. Мне самой удивительно — что может быть между ними общего?

— Как считаете, мог ли кто из домашних знать о секретных бумагах?

— Так речь идет о краже секретных бумаг?

Лагунов поперхнулся: с этой женщиной надо держать ухо востро. Однако, Фани, словно и не заметила собственного вопроса.

— Думаю, нет, — сказала она без паузы, — Домочадцы не обсуждают заводские дела.

— Дорогая Фани, — Лагунов осторожно подбирал слова, поглядывая на смекалистую гувернантку, — вы же понимаете, что никто не должен знать о краже?

— Сильвестр Васильевич! Даю слово!

— Хотелось бы верить. И без самодеятельности, пожалуйста. Надеюсь, город Воткинск вас чему-то научил, и вы не броситесь очертя голову в опасную передрягу, как в прошлый раз. Если хотите мне помочь — обращайте внимание на то, что рассказывают посетители дома. Замечайте странное, необычное, какие-нибудь неточности во времени или действиях. Но, умоляю вас, ничего не предпринимайте самостоятельно! Это может быть очень опасно.

Фани хитро улыбнулась и медленно присела в глубоком книксене, опустив голову и отлично зная, что вот такая, покорная с виду, она чудо как хороша. Лагунов и в самом деле залюбовался. Девушка не выдержала, засмеялась, откинула непослушную прядку волос, выпавшую из-под ажурной наколки на голове, и бросилась к двери.

— Au revoir, monsenior Lаgunove, — проговорила она нарочито — сладким голосом. Лагунов в смятении смотрел на очаровательницу. Фани отворила дверь, но выйти не успела — в комнату ввалился управляющий дома. Странная гримаса удивления и испуга застыла на лице. Он попытался улыбнуться, но вышел оскал.

— Мадемуазель Дюрбах, господин статский советник… Прощу прощения за вторжение. Там, наверху… — Он умолк и выразительно ткнул пальцем в потолок.

— Аркадий Иванович, да что с вами? — Гувернантка подбежала к подоконнику, налила из стоящего на нём графина воды в стакан и подала управляющему. — Выпейте скорее!

— Там… — Аркадий Иванович, стуча зубами о край стакана, опять указал пальцем вверх. Но его руки так дрожали, что казалось, будто он грозит кому-то, — Ангелина Петровна зарезанные лежат! Вся комната кровью забрызгана!

Фани ахнула.

Статский советник выхватил пистолет из ящика стола и пулей вылетел из кабинета. Аркадий Иванович помчался за ним.

Лагунов, перепрыгивая через ступени лестницы, на бегу спрашивал:

— В какой комнате проживает Ангелина Петровна?

— Направо, первая дверь…

— Дети в доме?

— Нет, они на прогулке с няней.

— Это хорошо. Детей не пускайте, отправьте к ним мадемуазель Дюрбах. Позовите городового и сообщите в полицейское управление.

Дверь в комнату тетушки была открыта настежь. Яркие солнечные лучи освещали каждый уголок жилища старой девы. Алые пятна крови на полу и стене самым возмутительным образом нарушали безупречный порядок и идеальную чистоту комнаты. Тетушка, приятная, немолодая дама, лежала на полу, из ее горла уродливо торчала рукоятка канцелярского ножа.

Сильвестр Васильевич проверил пульс. Его не было. Вынув из кармана носовой платок и обернув им рукоятку ножа, Лагунов вытащил орудие убийства. Кровь брызнула тонкой струйкой. Сильвестр Васильевич отвернулся. Втянул воздух, принюхался. Поинтересовался у управляющего:

— А что, любезный, тетушка курила? Хотя нет… — Он оглядел комнату и сам себе ответил, пока управляющий всхлипывал: — Не она. Так-с, любопытно.

Лагунов внимательно осмотрел стол, книги — везде царил порядок. Только ящик стола оказался выдвинут, а замок сломан.

— Тетушка хранила ценности?

Управляющий, не отвечая, ломал руки и вопрошал: «Что же это делается?»

— Что ты, как девица? Отвечай на вопрос! Это важно! — Сильвестр Васильевич крепко взял управляющего за плечи, встряхнул. Тот икнул, умолк, изумленно огляделся.

— Вы меня простите, ваше высокородие, я с детства крови не переношу. Меня как-то ребенком напугали: курицу при мне зарезали, а она из-под топора прямо на меня побежала — из горла кровь хлещет, с головы до ног обрызгала. Так я с тех пор на кровь смотреть не могу. А здесь…

Управляющий приготовился было снова заплакать, но статский советник его одернул:

— Ты, братец, уже не ребенок, изволь отвечать!

Аркадий Иванович наконец взял себя в руки.

— Какие-то семейные наследственные украшения, серебро больше. Колечки всякие. Кулончик у них был золотой — птичка на веточке. От матушки еще. Берегли его Ангелина Петровна. Держали под замком в ящике. Вот в этом, да.

— Сейчас он пуст.

Лагунов внимательно посмотрел на управляющего. Тот побледнел и зачастил скороговоркой:

— Вашблагородие, это не я. Вот как бог свят — не я. Я столько лет служу в доме. Зачем мне? Завод исправно платит. Я столько хозяев уже сменил. И никогда, никогда… Да я крови боюсь! А тут… — Управляющий развел дрожащими руками, словно показывая, что все это — свыше всех его сил.

— Успокойся, голубчик, я на тебя и не думаю. Расскажи-ка лучше, как обнаружил труп.

Еще волнуясь и заикаясь, чувствительный управляющий продолжил:

— Я пошел звать Ангелину Петровну, чтобы они урок на улице провели: погода стоит хорошая, в такие дни мы стараемся, чтобы дети больше времени проводили на свежем воздухе. Постучал в дверь — тишина. Я подумал, что Ангелина Петровна прикорнула у окна. Нажал на ручку, дверь оказалась не запертой. Я вошел, а тут…

Он опять принялся всхлипывать. Статский советник строго спросил:

— Нож узнаешь?

— Это из кабинета барина Ивана Александровича. У него такой на столе лежал.

— Сходи проверь, на месте или пропал? И вот ещё что… Ты, когда поднимался, видел кого-нибудь?

— Нет, никого. Хотя…Кто — то стоял в конце коридора.

— Где?

Управляющий махнул рукой направо. Сильвестр Васильевич поспешил туда, прошел мимо жилых комнат до конца коридора. Там оказалась черная лестница на первый этаж, Лагунов спустился по ней и вышел к центральному входу, где дежурил пожилой швейцар.

— Любезный, — обратился к нему статский советник, — кто выходил отсюда за последний час?

Швейцар вытянулся в струнку и доложил:

— Мадемуазель француженка только что выбежала.

— Еще кто?

— Генерал еще утром уехал, молодой барин Алексей Иванович — следом.

— Еще?

— Господин поручик с барышней Софьей Ивановной в сад выходили.

— Вы уверены? Давно?

— Час назад, стало быть. Через черный ход вышли — так к саду ближе. Забыл, рано утром еще господин Прокопьев приезжал и вот только что еще раз заходил, поручика спрашивал, а того нет.

— То есть, этот Прокопьев недавно здесь был?

— Так точно-с.

— На второй этаж поднимался?

— Да-с! К молодому барину прошел, но был недолго — выбежал как ошпаренный. Спешил куда-то.

— Куда пошел, сказал?

— Никак-с нет!

— А что, господин поручик с барышней уже вернулись?

— Тоже нет, гуляют-с.

— Странно. Я поручика на завод отправил, а он с барышней прогуливается. А ты сам-то, голубчик, никуда не отлучался?

— Нет! Куда же я? Все время здесь… — Старик, однако, отвечал неуверенно, и управляющий зло прошипел:

— Опять заснул, что ли, старый пень?

Слуга виновато опустил глаза.

— У него бывает: заснет прямо на стуле, как сыч! — Управляющий схватился за голову. — В деревню отправлю! Это что же? Убийца мог спокойно из дома выскочить?

Лагунов недовольно поморщился и обратился к швейцару, который старался не смотреть в глаза начальству.

— Как только кто-нибудь — Болховский, или Прокопьев, или Алексей Иванович явятся — пригласи ко мне в кабинет. И еще. Скоро приедет полиция. Меня сразу же позови. И никого пока в дом не пускай, а дверь запри. Не спи уж на посту.

Швейцар согнулся пополам, благодаря невпопад:

— Я никогда… Благодарствуйте, вашблагородие, никогда не буду, простите старика…

Управляющий погрозил ему кулаком и засеменил следом за советником.

Лагунов поднялся на второй этаж, быстрым шагом прошел по коридору с пистолетом в руке. Постучал в комнату дочери генерала. Софья оказалась у себя. На стук она распахнула дверь немедленно, как будто ждала кого-то, и разочарованно отступила от порога. Советник быстрым движением спрятал пистолет за спину.

— Позвольте представиться, — начал было он.

— Здравствуйте, — перебила его девушка, — я знаю кто вы, уже доложили. Что вам угодно?

— Софья Ивановна, здравствуйте! Я не могу скрывать от вас случившегося. Вы все равно рано или поздно узнаете. В доме произошло убийство. Зарезана ваша тетушка Ангелина Петровна.

Девушка побледнела и неловко опустилась на стул.

— Боже мой, кто ее убил?

— Пока неизвестно. Скажите, пожалуйста, в котором часу за вами зашел господин поручик и зачем вы прошли с ним в сад?

— Болховский не заходил за мной. Я встретила его на первом этаже. Он шел по вашему поручению — так он сказал. И предложил мне прогуляться и заодно проводить его до калитки: погода стоит замечательная. Я вышла с ним и прошлась до калитки.

— О чем вы говорили с Болховским?

— Это не имеет к вам никакого отношения! — Софья сердито нахмурила брови.

— Хорошо. А вы можете назвать точное время, когда вы встретили господина поручика внизу?

— Часы били три.

— То есть, почти час назад, — подсчитал Лагунов. — Прошу вас запереть дверь и не выходить из комнаты. Возможно, убийца еще в доме.

Софья побледнела и поспешила заверить, что никуда не выйдет, пока не явится полиция.

Лагунов подошел к комнате Алексея и постучал. Ему никто не открыл. Подергал дверь — заперта. Со слов швейцара, Алексей должен был быть дома. «Старый пень, все и всех проспал, — подумал Лагунов. — Это осложняет дело».

Фани настигла Лагунова в коридоре.

— Полицейские пришли, — сообщила запыхавшаяся девушка. — Но швейцар их не пускает — говорит, ваше распоряжение. Полицмейстер страшно недоволен.

— Вот чурбан, я велел посторонних в дом не впускать, но не полицейских же! Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Я сейчас спущусь к ним, а вы, дорогая Фани, побудьте, пожалуйста с Софьей Ивановной и, пока не осмотрят весь дом, из комнаты ни ногой. И поговорите с ней, как вы это умеете — по душам. Девушка чем-то расстроена.

Фани кивнула и нырнула в комнату своей воспитанницы.

Первым в дом вошел полицмейстер, за ним — несколько человек из полицейского отряда. Лагунов представился. Полицмейстер поджал губы, явно решив, что статского советника прислали проверить работу полиции.

— Худяков Василий Николаевич, — представился он и строгим голосом спросил: — Где находится тело, и что вы можете сказать о происшествии, господин статский советник?

— Тело на втором этаже. Убийство совершенно пятнадцать — двадцать минут назад вот этим ножом, — Лагунов передал предмет, завернутый в платок. — Кровь еще бежала, из чего я решил, что убийство было совершено совсем недавно.

— Кто находился в доме во время убийства?

— Я. Беседовал с мадемуазель Фани Дюрбах. Еще была Софья Ивановна, старшая дочь генерал-лейтенанта Нератова, и, вероятно, некий молодой человек Прокопьев, инженер. И прислуга, разумеется.

— Вы осмотрели дом?

— Мельком. Ждал вашего приезда. Убийца еще может оставаться здесь. Возможно, это кто-то из домочадцев.

— Чем уж старуха досадила, — пробурчал полицмейстер, — что ее как курицу зарезали…

— Вот и я удивляюсь, — ответил статский советник. — Говорят, убитая за всю жизнь мухи не обидела. Жила тише воды, ниже травы.

Полицейский не счёл нужным комментировать услышанное. Кивнул десятникам, и те рассыпались по дому. Лагунов шёл следом и неторопливо осматривал комнаты. Ничего особенного. У Алексея в комнате висел мундир прапорщика Преображенского полка, куда бывший кадет получил назначение. У Фани в комнате все было по — девичьи опрятно, чувствовался тонкий, чуть кисловатый аромат яблок — спелые плоды лежали в чаше на столе. «Как на яблочный Спас в хате у бабушки», — всплыла в голове статского советника далекая, из босоногого южнорусского детства картинка. Лагунову вспомнилась его сегодняшняя встреча с Фани — девушка стояла посреди своей комнаты с яблоком в руке, и от нее исходил тот же сладкий дух. «Лакомка», — нежно усмехнулся про себя статский советник.

Мельком осматривая стол, на котором лежали учебники по математике и французскому и географические карты, Лагунов заметил торчащий из одной книги уголок конверта. Статский советник взял в руки книгу, открыл ее. В глаза бросился очень знакомый почерк, который он, однако, не смог вспомнить. Чувство тревоги толкнулось в сердце. Лагунов аккуратно закрыл книгу, вернув конверт на место между страницами.

— Что-то нашли? — поинтересовался полицмейстер, который руководил осмотром.

— Редкий экземпляр карманной книги по географии доктора Пастора Эедергольма. Интересуетесь? — Лагунов протянул томик полицейскому. — Географические карты со всего мира!

Полицмейстер поскучнел, покачал головой и вышел из комнаты. Советник вернул книгу на стол и двинулся следом.

По другую сторону от лестницы размещался кабинет генерала. Десятники уже топтались у входа.

— Дверь открыта, — доложил старший.

Полицмейстер и вслед за ним Лагунов вошли. Огляделись. Все вещи, казалось, находятся на своих местах. Полицмейстер подергал дверцы шкафа — заперты, как и должно было быть. Лагунов осматривал новейшую фотокамеру: она стояла на том же месте, где он ее видел несколько часов назад. На столе по-прежнему высилась стопка пластин. Только одна из них теперь лежала отдельно. Лагунов повернулся к полицмейстеру, ожидающему у входа.

— Не возражаете? Сниму отпечатки. — Он указал на пластину, — Вы слышали про эту методу? Ее использовали в древнем Китае, Корее и Японии еще в седьмом веке. Неграмотным людям пальцы мазали краской. Их отпечатки заменяли подпись. Второго такого рисунка папиллярных линий не найти. Один человек, один палец, один отпечаток. Я использую этот метод в работе. Его нельзя считать официальным доказательством виновности, но он еще ни разу меня не подводил в поиске подозреваемого.

Полицмейстер недоверчиво поводил усами.

— Я слышал про то, что вы используете какие-то странные методы, похожие на фокусы. А что, если на пластине только отпечаток генерала? Вы же не станете просить его пальцы краской намазать? Но, коли вам угодно свое время тратить, извольте.

Лагунов обратился к дежурному:

— Потрудитесь принести саквояж из моей комнаты.

Вскоре саквояж был доставлен. Лагунов вынул из него тонкие шёлковые перчатки и небольшую коробочку, из которой достал баночку с графитовой пылью и кисточку. Аккуратно высыпал графит на пластину и смахнул его кисточкой. На металле проступили узоры, похожие на петли.

— Есть! — Сильвестр Васильевич не скрывал торжества, в то время как полицмейстер смотрел недоверчиво, если не сказать — презрительно.

— Вы хотите сказать, что это — отпечатки пальцев преступника? Или все же генерала?

— Нам предстоит это выяснить. А пока необходимо сохранить отпечаток.

Сильвестр Васильевич вынул из кармашка саквояжа папиросную бумагу, пропитанную мездровым клеем, и пузырек с водой. Промокнув небольшую губку, он слегка намочил клей на бумаге и приложил к поверхности пластины. Графитовый узор мигом приклеился к папиросной бумаге.

— Вуаля, — радостно провозгласил Лагунов и убрал листочек в отдельную папку, где хранил подписанные отпечатки с прошлых дел, — Как подсохнет, я его подпишу, поставлю дату. Теперь мы не ошибемся, когда будем выяснять, кто же брал в руки эту пластину.

— Вероятно все же, что это следы пальцев генерала.

— Возможно, но мы можем сравнить этот отпечаток с другими, которые нам попадутся. А давайте-ка и нож на отпечатки проверим, — дружелюбно предложил статский советник.

Полицмейстер нехотя протянул завернутый в платок бумагорезак.

Завершив все процедуры, статский советник дождался, когда закончат осмотр дома. Посторонних нигде не обнаружили.

Пока полицейские оформляли протокол и ждали приезда труповозки, Лагунов решил прогуляться на завод.

Глава вторая. Снова вместе

Стоял тихий, погожий день. Вода городского пруда сверкала под лучами солнца, перекатывалась через плотину и вал из щебня, сундуков, старых досок, телег и леса и распределялась по узким каналам, идущим вдоль заводских улиц и расходящимся по цехам. Там вода поступала на легкие лопасти вращающихся колес и передавала энергию на станки, точившие твердый металл.

Сильвестр Васильевич прошел мимо рабочих, которые небольшими группками по пять-шесть человек расходились после долгого тяжелого дня. По узкой кромке сухой земли вдоль отремонтированной плотины, стараясь обходить стороной грязные лужи, Лагунов двинулся в сторону заводоуправления. В воротах его остановила охрана и внимательно изучила бумаги, которые выдал статскому советнику генерал. Узнав, где располагается шестой отдел, Сильвестр Васильевич прошел мимо заводской часовни и оказался возле небольшого каменного здания, стоящего отдельно. Это и был шестой отдел, где хранились секретные документы и велись дела, связанные с охраной оружейного производства. Бумаги сыщика еще раз внимательно проверили и пустили Лагунова внутрь.

В отделе ожидал начальник, пожилой уставший человек, больше похожий на школьного учителя, чем на военного чиновника. Нацепив на кончик носа очки, он со скучающим видом изучал очередной циркуляр, спущенный из Санкт — Петербурга.

— Позвольте представиться, — начал было статский советник.

Уставший господин поднял на вошедшего взгляд и изумленно воскликнул:

— Вот это событие! Сильвестр Васильевич! Не ожидал вас здесь увидеть! Как вы тут оказались?

Заметив, что Лагунов его не узнает, начальник снял очки и поднялся из — за стола.

— Вы меня не помните? Смирнов Аркадий Галактионович. Мы вместе служили с вами на Кавказе. Вы тогда, правда, совсем мальчишкой были, но уже было понятно, что у вас большое будущее. Помните, как вы раскрыли дело о краже провианта? В два счета разобрались, что организатором краж был интендант, у которого болела сестра. И надо же, вы поймали его по одной лишь улике: он был религиозен и жертвовал десятину местной церкви. Попы тогда отравились испорченной говядиной и разом слегли — так вы и нашли вора.

— Приятно встретиться, Аркадий Галактионович! Сколько лет! Да-с, занятное было дельце. Рад, что опять появилась возможность поработать с вами. На этот раз я веду частное расследование.

— О краже секретных документов, надо полагать?

— Так точно-с.

— Уже уведомлен. Ну, что ж, чем смогу — помогу. Спрашивайте.

— Я хотел бы переговорить со всеми службами отдела, которые имели доступ к секретным документам.

— Сейчас все организуем. Вам по одному удобно будет с работниками разговаривать? Вызывать можем сюда, в мой кабинет. Я бы поприсутствовал, с вашего позволения.

— Аркадий Галактионович! При всем моем уважении… Но вы сами знаете, что сотрудники в присутствии начальства ничего лишнего не скажут.

— Вы меня выгоняете? Чудесно, тогда я схожу домой. Пообедаю. Меня супруга постоянно ругает, что я здесь едой из трактира перебиваюсь. Порадую ее своим присутствием. А тех, кто работает с почтой, и тех, кто регистрировал входящим номером документы, я сейчас же к вам направлю. Их четверо: Коростылев, Архипов, Коваль и Петренко. Распоряжусь, чтобы вам доставили их личные дела.

— Премного благодарен.

Начальник шестого отдела ушёл домой в прекрасном расположении духа. Через некоторое время в кабинет принесли личные дела служащих, а еще через несколько минут раздался стук в дверь. На пороге стояли четверо мужчин в зеленой форме охранников завода.

— Проходите, — Лагунов специально не стал предлагать присесть вошедшим и немедленно начал допрос. — Прошу представиться по форме.

Выслушав ответы, статский советник попросил описать порядок прохождения документа через секретариат. Выяснилось, что сначала документ регистрировался отделом, который его выпускал, затем под роспись сдавался в секретариат, где документ регистрировали еще раз. И уже после, так же под роспись, его отдавали в военную почту, предварительно вписывая документ в реестр передаваемых. Когда пришло время вручать почту фельдъегерю, обнаружили пропажу.

— Кто это выяснил?

— Я, — обреченно подал голос молоденький секретарь Архипов. Он производил впечатление бедного студента, невесть как затесавшегося в секретный отдел.

Лагунов заглянул в личное дело молодого человека. Там значилось, что Иван Архипов обладал великолепными данными администратора и свободно изъяснялся на немецком языке. Сыщик хмыкнул.

— А откуда у вас знание немецкого языка?

Секретарь побледнел и обреченно ответил:

— Из екатерининских немцев я.

Лагунов удивленно вскинул на него глаза. В документах Архипов значился русским.

— Доводилось общаться с соотечественниками здесь, в Ижевске?

Секретарь совсем «поплыл». Ответил тихим умирающим голосом:

— Меня иногда приглашают помощником переводчика при господине Нератове. Ежели случается какая делегация. Ну, и в городке немцы имеются.

— Куда мог деться документ, имеете предположение?

— Никак-с нет.

Лагунов опросил и остальных, но никто ничего предположить не мог. Все утверждали, что бумаги лежали вначале на столе, затем — в сейфе, а к моменту передачи фельдъегерям исчезли.

— Кто заходил в канцелярию в тот день?

Стали вспоминать. Перечислили нескольких. Приходили служащие из подразделений, приносили переписку, бумаги для копий. Всего насчитали десять человек. Среди фамилий встретилась уже знакомая — инженера Прокопьева, изобретателя технологии разрывных пуль и автора чертежей. Лагунов запросил личные дела. И с удивлением прочитал, что инженер был выслан из столицы за участие в революционном кружке.

Тепло распрощавшись с вернувшимся начальником шестого отдела и получив приглашение на завтрашний обед, Сильвестр Васильевич решил прогуляться по городу и заодно посетить полицейское управление, куда уже должен был вернуться полицмейстер. С ним предстояло обсудить вопрос, ради которого, собственно, и прибыл в город Лагунов.

Покинув проходную завода, статский советник направился по мостовой мимо домов мастеровых и заводской церкви. Вышел к пруду, вырытому посреди города. Вдоль берега тянулось изящное здание заводоуправления в стиле ампир, построенное по проекту архитектора Семена Дудина. Величественный ансамбль венчала изящная башенка с золотым двуглавым орлом. Полюбовавшись видом, Лагунов поднялся в горку, опять прошел мимо плотины, перепрыгивая лужи. По широкой лестнице поднялся к зданию арсенала, пересек площадь, завернул за конюшни и оказался на купеческой торговой улице, в конце которой виднелось серое здание полицейского управления.

Полицмейстер в самом деле уже оказался на месте. Ничего нового в доме генерал-губернатора отыскать не удалось. Доктор, прибывший к месту происшествия, подтвердил предположение Лагунова, что убийство было совершено самое большее за двадцать минут до того, как тело было обнаружено, и забрал труп для вскрытия. Оставив в доме дежурных полицейских, чиновник вернулся в управление, ожидая возвращения Прокопьева, который как в воду канул. В том, что убийца — он, полицмейстер был уверен: неблагонадежен, в момент убийства находился в доме — все свидетельствовало против молодого человека. Оставалось выяснить мотив.

— Когда Прокопьев найдется, его тотчас доставят в участок. Я лично допрошу его.

— Хорошо. Хотел попросить вас о помощи, господин полицмейстер. Я ведь случайно оказался свидетелем убийства в доме губернатора. Меня вызвали в город по другому важному делу, о котором я не могу вам рассказать.

Лагунов достал из кармана листок гербовой бумаги с распоряжением генерал-губернатора оказывать помощь и всевозможное содействие подателю сего документа. Другую бумагу, от казанского начальства, пока показывать не стал, чтобы не раскрывать свою миссию.

— В рамках данного мне поручения попрошу вас установить слежку за всеми прибывшими в город иностранцами и неким Иваном Архиповым, секретарем из шестого отдела завода. Это важно. Более того: моя просьба может быть связана с убийством в доме генерала.

Прочитав записку губернатора, полицмейстер козырнул и недовольно произнес:

— У меня людей-то столько не наберется. На заводе работает очень много иностранцев. Все они откуда-то прибыли.

— Давайте возьмем в оборот только тех, кто приехал недавно. По моим сведениям, таких несколько: некто Нобель из Голландии[5], его брат и промышленник Дрейер с супругой, они прибывают в город сегодня, возможно, вы еще не в курсе. Не сердитесь, дорогой Василий Николаевич. Общее дело делаем. К тому же, если раскроем преступление, то все лавры вам достанутся. Я к расследованию убийства официально никакой причастности не имею.

— Ну раз так… — Полицмейстер впервые улыбнулся и протянул Лагунову руку, — А то я, грешным делом, подумал, уж не подсиживаете ли вы меня. Слежку установим прямо сейчас. Лучших людей дам.

Довольные друг другом, Лагунов и полицмейстер расстались. Статский советник поспешил к губернаторскому дому. Дом стоял на возвышении и казался кораблем, плывущим по огромному синему пруду, самому большому в России. В окнах горел свет, и оттого дом еще сильнее походил на судно, севшее на мель в уездном городке. Лагунов по вечерней прохладе добежал до дома, скинул пальто-накидку на руки швейцару и поинтересовался: дома ли губернатор?

— Никак-с нет, — отрапортовал старик. — А вот господин Болховский на месте-с. И просил сообщить, что ждет вас в кабинете господина губернатора.

Когда Лагунов уже поставил ногу на ступеньку лестницы, старик прошептал ему в спину:

— Ваше высокоблагородие, вы уж меня перед генералом не выдавайте. Я никогда больше спать на посту не буду.

— То-то же, — молвил статский советник и, молодецки перепрыгивая через ступеньки, помчался на второй этаж.

Путь в кабинет генерала проходил мимо покоев Фани. За дверью слышались легкие шаги. Лагунов осторожно постучался. Дверь тут же распахнулась. Фани была в домашнем платье, но с прической. Глаза ее блестели.

— Сильвестр Васильевич, наконец-то! Я понимаю, что вы не можете всего мне рассказать. Но удалось ли продвинуться в поисках убийцы Ангелины Петровны? Дети напуганы и страшно расстроены. Тетушка была безобиднейшим существом. Все ее любили. Кому и за что понадобилось ее убивать?

— Милая Фани, не тревожьтесь так. Я обязательно во всем разберусь, обещаю вам. Видимо, несчастная Ангелина Петровна увидела что-то, чего не должна была видеть. Вы побеседовали с Софьей Ивановной? О чем они говорили с поручиком в саду? В чем причина ее дурного настроения?

— Да, мадемуазель Софи расстроена. Если одним словом, то причина — любовь. Я давно замечала, что Софья неравнодушна к поручику Болховскому. А к ней ходит другой ухажер, товарищ ее младшего брата, инженер Прокопьев. Арсентий Петрович имеет по отношению к ней серьезные намерения, но Софья не дает ему надежды. Статус у молодого человека не соответствует. Но он влюблен и сегодня сообщил, что скоро будет просить ее руки. Софья посмеялась над этим и рассказала о намерениях инженера Болховскому, когда тот случайно встретил ее и предложил прогуляться. Они вышли через черный вход, чтобы не привлекать внимания. Однако Александр Теодорович насмешливого настроя Софьи насчет Прокопьева не разделил. Он сказал ей, что Прокопьев достойный кавалер, и сможет подняться по службе. Поручик дал понять, что сам не намеревается жениться на Софье: «Вы будете отличной парой. Рад за вас». Болховскому Софья не нужна. У него… есть другой интерес.

— Уж не вы ли, мадемуазель Фани?

— А почему вы смеетесь над этим? Вам кажется, что это не может быть?

— Нет. Почему же? — Советник растерялся, — А что бы вы ответили?

— Не ваше дело, господин нетактичный советник.

— Да, простите, я не имею права.

— С вами с ума можно сойти, господин Лагунов! Какой же вы … слепец.

— Простите. Я запутался. Расскажите лучше, как вам удалось разговорить Софью? Со мной она была очень строга.

— У мадемуазель Софи нет подруг. Мы с ней прекрасно ладим. Но это еще не все. Господин Прокопьев заходил к ней во второй раз. Узнал, что Софья гуляла с поручиком по саду: старик швейцар ему наболтал. И вздумал ревновать. Софья выставила Прокопьева за дверь и велела больше не приходить. Получается, что господин Прокопьев был в доме во время убийства, но был занят беседой с Софьей? Ведь так?

— Дорогая Фани, вы мне очень помогли, — заверил статский советник. — А что Алексей? Вернулся?

— Да, он увлечен гравировкой ружей и посещает оружейную школу. Его отец не возражает. Я рассказала бедному мальчику про убийство тетушки, к которой он был привязан. Он очень расстроен. Я, по вашей просьбе, попросила его вспомнить, не замечал ли он чего-нибудь странного в последнее время. И знаете, что Алексей мне рассказал? — Фани приняла победоносный вид. Лагунов выжидал, покусывая губы, готовый расплыться в веселой улыбке, которая могла бы обидеть гувернантку-сыщицу. Но удержался.

— Я умираю от любопытства!

Фани взяла торжествующую паузу и вполголоса, заговорщицким тоном произнесла:

— Прокопьев был выслан из столицы по причине того, что входил в кружок Белинского. Он и сейчас поддерживает герценовские воззрения, мечтает о всеобщем счастье и ездит на какие-то собрания.

— А вот это интересно, — заулыбался статский советник «тайне», которую сообщила Фани, — Где же эти собрания проходят?

— Обычно в Общественном собрании. Там легче всего затеряться. А иногда на частных квартирах. Алексей сказал, что на сегодняшний вечер была как раз назначена такая встреча.

— Интересный этот человек — Прокопьев. С удовольствием с ним побеседую, когда встречусь лично.

— Вот вы, Сильвестр Васильевич, всегда смеетесь над моей интуицией, а ведь я часто оказываюсь права. Вот и сейчас… Не вяжется у меня совершенно образ Арсентия Петровича с убийцей безобидной старушки! Он — восторженный молодой человек, мечтатель. Имеет революционные воззрения? Возможно. Но все честно и в рамках закона.

— Не переживайте, дорогая Фани, если господин Прокопьев ни при чем — то и бояться ему нечего, обещаю вам, но… — Лагунов замялся. — У меня к вам есть личный вопрос. Позволите?

— Надеюсь, он не поставит меня снова в неловкое положение.

Лагунов покраснел, а Фани кокетливо поправила завиток у виска.

— Когда сегодня днем полицейские осматривали вашу комнату, я обратил внимание на конверт, который торчал из одной книги на вашем столе. Почерк показался мне знакомым. Но я не могу вспомнить — чей он?

— В чем же ваш вопрос, господин статский советник?

Лагунов заметил, что Фани сменила тон и от ее слов повеяло холодом, но все же повторил свой вопрос.

— Кто писал вам?

Фани ответила, нарочито чеканя слоги:

— Это не ваше дело, господин Лагунов. Могу лишь сказать, что к вашему расследованию моя личная переписка не имеет никакого отношения! Уже поздно, пора прекращать нашу беседу.

Женщина присела в реверансе, шагнула назад в комнату и захлопнула дверь с излишним шумом.

Лагунов ударил себя по лбу.

— Ну конечно! — выразительно произнес он и то ли поскребся, то ли постучал в дверь. Подождал, но никакого движения за дверью так и не услышал. Тогда статский советник громко произнес, обращаясь к двери:

— Спокойной ночи, мадемуазель Дюрбах!

Ему не ответили.

Сильвестр Васильевич продолжил свой путь по коридору. В кабинете генерала в углу за столом сидел поручик и что — то писал аккуратным бисерным почерком.

— Готовятся к встрече, — сказал поручик, когда они с Лагуновым обменялись приветствиями и советник поинтересовался, где хозяин кабинета. — Сегодня сообщили, что на днях прибывает герцог Максимилиан Лехтейнбергский, зять императора Николая I, пасынок самого Бонапарта[6]. Событие невиданное для города! Я вернулся только для того, чтобы принести вам личные дела иностранцев и служащих секретного отдела. Они в вашей комнате. Сейчас вот допишу протокол мероприятий, посвященных приезду герцога, и обратно на завод — согласовать с генералом и начать подготовку к приезду. Непростые дни нас ожидают. А тут еще это убийство. Как некстати!

— Господин Болховский, позвольте поинтересоваться, что вы думаете об инженере Прокопьеве? Почему вы решили, что он может составить пару мадемуазель Софье. Вы же знали о его прошлом?

— Арсентий Петрович из обедневшего дворянского рода, хороший специалист и порядочный человек. К тому же, он ожидал поступления большой суммы денег.

— Откуда?

— У него есть богатый дядюшка. Он частенько рассказывает о нем.

— А что, дядюшка при смерти?

— Насколько я знаю, нет, но он… в весьма преклонных годах.

— Так-так. А вы знаете, где сейчас может быть господин Прокопьев?

— Как где? На службе, разумеется.

— Его не было сегодня на заводе. И домой он до сих пор не вернулся.

— Странно. Но я едва ли смогу вам помочь. Мы с ним не слишком дружим.

— Да, я слышал, что вы не ладите.

— Больше да, чем нет. Не подумайте, что мы с ним чего-то или кого-то делили. Просто не сходились во мнениях в некоторых политических вопросах.

— Это из-за его увлечения идеями господина Герцена или из-за мадемуазель Софьи?

— Уже доложили… — поморщился Болховский. — С мадемуазель Софьей у нас приятельские отношения, не более. Если вам это так важно — мне больше по вкусу наша француженка Фани. И хочу вам доложить — у меня к ней серьезные намерения. Что касается Прокопьева — он слишком переживает за все человечество, и это мешает его карьере.

— Возможно, что Арсентий Петрович решил забрать документы по своему изобретению, испугавшись последствий перед человечеством? Но это только мое предположение, наверняка я не знаю.

— Вот как! Я не знал. Ну что ж… Спасибо вам, господин поручик, за документы и дельные наблюдения. Пожалуй, пойду еще поработаю с бумагами. Коли чего интересного вспомните — заглядывайте.

Лагунов направился прочь из кабинета. Но в последний миг приостановился и как бы невзначай спросил:

— Господин поручик, вы ведь не будете против, если я сниму ваши отпечатки пальцев?

Лицо Болховского побледнело, однако вслух он бесстрастным голосом поинтересовался:

— Я слышал про эту методу. Но означает ли это, что вы меня подозреваете?

— Отнюдь нет, господин поручик! Я прошу вас помочь мне исключить ваши отпечатки из тех, что могут встретиться в этом деле, чтобы быстрее выйти на убийцу. Вы же заинтересованы в том, чтобы убийца был найден как можно скорее?

— Конечно, — Болховский взял себя в руки, — Я готов.

— Вот и славно! Это займет всего пару минут.

…

Фани была страшно рассержена. Мало того, что господин статский советник свалился как снег на голову, так он еще сует нос в ее личные дела! Убедившись, что непрошеный визитер ушел, Фани подошла к столу, нашла учебник географии, раскрыла его. Из книги выпал заветный конверт. Фани вытащила из него сложенный листок. Развернула письмо. Точнее сказать, это была записка из нескольких предложений. Фани в тысячный раз перечитала их, хотя помнила наизусть каждое слово:

«Chere Mademoiselle Durbach! Je vous envoie des nouvelles de France. Je me souviens d'une merveilleuse soiree d'ete a Votkinsk, de notre danse avec vous, de vos yeux en face et de l'excitation avec laquelle vous avez parle de votre patrie. La France est belle. Mais, etant ici, la Russie me manque de plus en plus. Donc, j'ai rempli ma promesse — j'ai visite votre pays d'origine. Et vous avez tenu votre promesse, ne m'oubliez — vous pas? Votre A.»[7]

Ничто, конечно, не связывало Фани с адресатом, кроме одного — единственного вечера, но… Как прекрасен, незабываем был тот бал! Сам наследник императора, юный цесаревич Александр пригласил танцевать ее, совсем юную и неопытную, на вечере в усадьбе генерала — губернатора Чайковского, у которого Фани тогда служила гувернанткой. Место службы было замечательное. Фани вспомнила умные доверчивые глаза детей, которых она учила. Перед ее взором предстал маленький Петя, нежный, ранимый мальчик, которого она так холодно оставила, не попрощавшись. Помнит ли он свою первую учительницу? Должно быть, подрос, возмужал.

«Несносный Лагунов! Как он посмел рыться в моих вещах!» О том, что комнаты осматривала полиция, а статский советник просто присутствовал при этом, Фани позабыла. Она держала в руках конверт, а мыслями унеслась далеко — далеко отсюда.

Когда Фани приехала в эту холодную, но гостеприимную страну, ей было девятнадцать. Она надеялась на скорый брак и счастливую семейную жизнь. Прошло шесть лет. За эти годы Фани хорошо изучила русских мужчин. Они, как выяснилось, мало чем отличались от французов: были не прочь перейти к близким отношениям, но замуж не звали. Брак с бедной француженкой-сиротой их не привлекал. Да, Фани была хороша собой, образована, но этого оказалось недостаточно. И когда статский советник, которому Фани, казалось, нравилась, пропал с ее горизонта, девушка махнула рукой на замужество, сосредоточившись на заработке: свое жалованье она не тратила, ничего лишнего себе не покупала, платья донашивала за хозяйкой. И уже накопила-таки капиталец, на который во Франции можно было купить небольшой домик, а свободные комнаты сдавать в аренду. К этой цели Фани двигалась изо дня в день и считала ее достойной для девушки в ее положении. И все было хорошо, пока сегодня не появился Лагунов. Фани вдруг почувствовала трепет и ранее не испытываемое волнение в груди. И теперь злилась на себя за это. Ей было стыдно за свои поношенные наряды, за скромный пучок на затылке. А ведь когда-то сам наследник короны был очарован ей! Фани глянула в карманное зеркальце: умные, яркие глаза, блестящие каштановые волосы, румянец на высоких скулах. «Все же я еще хороша! Откуда эта неуверенность? Стоило только советнику появиться, и я растерялась! Надо взять себя в руки!» Девушка боялась странного чувства, которое испытывала рядом с этим самоуверенным человеком, и это раздражало и нервировало её.

«Все же надо найти Прокопьева и предупредить, чтобы явился к этому несносному Лагунову и снял с себя подозрения».

Фани присела к столу и написала записку. Свернула листок. Вышла из комнаты, спустилась на первый этаж и отдала швейцару, наказав:

— Илья Николаевич, миленький, срочно найдите Мишку и передайте ему записку.

— Будет сделано, барышня, — старик всем своим видом излучал желание угодить. Он обожал гувернантку: ведь только Фани называла его по имени и отчеству и приносила конфеты с барского стола, которыми старик-швейцар любил побаловаться с чайком.

Фани вернулась в комнату и уселась в кресло у окна. Принялась было за чтение, но сама не заметила, как уснула. Проснулась, когда часы били восемь. Девушка вскочила, накинула на плечи шаль, спустилась по черной лестнице и выбежала в сад. Пересекла быстрым шагом уже темные аллеи. Влажная от вечернего тумана галька шуршала под ногами. Девушка остановилась у дальней калитки, толкнула ее.

За калиткой стоял молодой инженер. Его лицо выражало тревогу, а костюм был помят.

— Добрый вечер, мадемуазель Фани. Что случилось? И откуда вы узнали, где я буду? Я, честно говоря, считал, что место, где проходят собрания, тайное. Но, видимо, не для вас?

— Арсентий Петрович, добрый день. Найти вас оказалось несложно: Алексей сообщил мне, что вы посещаете герценовский кружок, и сказал, что вы бываете на квартире некоего Архипова. Хорошо, что Мишка вас отыскал. Вы уже знаете, что произошло в доме?

— Я получил сегодня странную записку от поручика Болховского. Он написал, что убита тетушка, Ангелина Петровна! Ужасное происшествие! Ума не приложу, кому она могла перейти дорогу. Господин поручик умоляет меня в письме переждать в надежном месте, пока страсти не улягутся и убийца не будет найден. Он считает, что полиция думает на меня. Но это же абсурд! Мы с Ангелиной Петровной изредка беседовали, пили чай в саду, обсуждали книги. Почему я должен прятаться? Ничего не понимаю!

— Это действительно глупо. Лагунов — честный и порядочный человек, он разберется во всем. Вам обязательно надо прийти к нему и все — все рассказать. Расскажите-ка мне про ваше утро. Когда мы с вами встретились на лестнице, вы шли к Софье.

Даже сейчас, в вечернем сумраке, было видно, как покраснел молодой человек.

— Мы поболтали о том о сем. Я хотел еще встретиться с господином Болховским, но мне сказали, что он занят с генералом и с приезжим чиновником.

— Статским советником Лагуновым?

— Да-с. Но, когда я уходил, швейцар передал мне записку от господина поручика.

— Интересно. Об этом он ничего не сказал, — пробормотала про себя девушка, — А что было в этой записке?

— Он просил меня дождаться его в саду. Я прождал больше часа, но поручик так и не вышел. Видимо, занят был.

— А вы можете показать, где вы его ждали?

Прокопьев указал на скамейку, стоящую рядом с парадным входом.

— У вас сохранилась записка?

— К сожалению, нет. Но в ней Александр Теодорович написал: «Ждите меня в саду у входа». Я и ждал. А потом вернулся в дом, подумав, что мы разминулись с поручиком. Швейцар мне сказал, что Болховского до сих пор нет, а вот София после прогулки с ним вернулась. Не знаю, что на меня нашло… я подумал, что они нарочно решили посмеяться надо мной. Я бросился к ней в комнату и принялся выяснять, зачем она мучает меня.

— И что?

Прокопьев мрачно ответил:

— Мадемуазель Нератова выставила меня за дверь.

— А дальше?

— Я вышел и поехал на собрание. Там вы меня и нашли.

— Знаете, что, — решительно сказала Фани, — вам обязательно надо поговорить с господином статским советником. И рассказать, как все было. Уверена, что господин Болховский хотел помочь вам избежать подозрений на ваш счет — но он ошибся. Вам действительно незачем прятаться. Вы только навлечете на себя еще большие подозрения. Вас и так ищут по всему городу. Но, умоляю, поговорите с Сильвестром Васильевичем, прежде чем пойдете в полицию. Он вам поможет.

— Чем мне сможет помочь приезжий чиновник? — недоверчиво поинтересовался Прокопьев.

— Ах да, вы ведь с ним еще не знакомы! — спохватилась Фани. — Доверьтесь мне, вам надо с ним повидаться. Господин Лагунов в три дня распутывает сложные дела. Его и сейчас пригласили в город по какому-то важному вопросу. Что-то случилось на заводе.

Фани не увидела в темноте, как инженер изменился в лице, и продолжила:

— Давайте я вас провожу к нему. Сильвестр Васильевич наверняка еще не спит.

Инженер отпрянул.

— Благодарю, мадемуазель Дюрбах, за ваше беспокойство обо мне. Я не хотел бы провести сегодняшнюю ночь в полицейском участке, давая разъяснения. А если сейчас я пойду к господину статскому советнику, именно так и случится. Давайте-ка я явлюсь поутру. И буду готов ко всем объяснениям. В конце концов, я ни в чем не виноват и не обязан бежать сломя голову в полицию. Да и вам пора отдохнуть. Тяжелый день выдался.

— Хорошо, но обещайте мне, что завтра поутру вы явитесь к нам! Господину Лагунову отвели кабинет в нашем доме, и вы сможете переговорить с ним тет — а — тет.

— Обещаю, — Прокопьев поклонился, отступил в темноту деревьев и исчез. Фани поспешила домой, зябко кутаясь в шаль. В ту же минуту человек, наблюдавший за Фани и Прокопьевым через окно генеральского дома, отошел от подоконника и скрылся в темноте.

Глава третья. Шпион

Наутро, еще лежа в постели, статский советник раздумывал, как выявить шпионскую сеть, о существовании которой подозревало начальство и говорили на местах. Нюх сыщика подсказывал, что Он близок к отгадке.

Последние годы оружейная промышленность Германии и России развивалась почти параллельно. В Российской империи еще не успевали внедрить новое изобретение, как такое же, только лучше, появлялось на немецких заводах. Так было и с оптическим прицелом, и с медными ударными капсюлями. Но случалось и наоборот: свободно досылаемую и саморасширяющуюся пулю Минье доработал сам император Николай I. И, хотя его пуля оказалась значительно лучше пули Минье, практического применения она не получила, так как испытания ее затянулись. А вот нарезное оружие, принятое на вооружение в России, хотя и было бельгийским («люттихские» штуцера), но дорабатывалось на Ижевском заводе. Инженер Юнг снабдил его подъемным «гессенским» прицелом, штыками — штуцерами и специальным шомполом.

На фоне конкурентной борьбы процветала шпиономания и, конечно же, продавцы разного рода государственных секретов. Вот и сейчас европейские дипломаты оказались подозрительно быстро осведомлены о новом типе пуль, которые разрабатывались на ижевском заводе. Существовало единственное письмо о том, что оружейное производство готово приступить к их испытаниям. Таких пуль еще во всем мире нет. Однако агентура сообщила, что немцы уже и проект декларации о неприменении такого оружия, наносящего смертельное поражение человеку, разрабатывают[8]. Откуда знают? Стало быть, есть шпион на месте. То, что промышленный разведчик на заводе работает не один, сомнений не было. В этом деле без агентурной сети и руководства не обойтись.

Собираясь на утреннюю привычную зарядку, Лагунов раздумывал о будущем дне. Он обещал быть сложным. Тайной миссией Лагунова на эти дни (с которой советник, собственно, и приехал в город) было обеспечение безопасности великого князя Максимилиана Лейхтенбергского в городе-заводе. А тут такое творится: кража бумаг, убийство… Как бы еще чего нехорошего не случилось. Впрочем, поговорив с полицмейстером и начальником охраны, советник немного успокоился: охрана у великого князя была отменная. Однако убийцу и бумаги надобно найти как можно быстрее!

Неожиданно статскому советнику вспомнилась маленькая деталь — лежащая не на месте фотопластина в кабинете генерала. Все остальные — в стопке, а эта — на краю стола. А в тот день генерал аппаратом не пользовался: совсем не до этого было. Если предположить, что бумаги находились в доме и с них хотели снять фотокопию, тогда убийство безобидной тетушки вполне вписывается в общую картину: Ангелина Петровна могла увидеть то, чего не должна была видеть!

«Так-так-так! Но почему именно фотокопия? Ведь это хлопотное и сложное дело. И знать надо, как работает аппарат. Почему для этого не был приглашен простой копировальщик, который за сутки перевел бы самый сложный чертеж? Должно быть, у шпиона не было времени ждать до следующего дня. Значит… Значит, именно на следующий день, в день приезда в город высоких гостей, должна была произойти передача документов!»

Лагунов вспотел. Он ухватился за самый кончик той шпионской сети, которую разыскивал уже который год. Оставалось совсем немного: найти исполнителя, который мог вывести его на более высокий уровень, и потянуть эту ниточку.

«Кто же мог сделать фотокопию? В доме генерала в это время, если вспомнить показания швейцара, был только один человек из списка: Прокопьев. Инженер. Но зачем ему красть свое же изобретение? Только если отвести подозрения от себя. А зачем множить его столь сложным манером? Нет, скорее всего — не Прокопьев. Однако в любом случае надо будет во что бы то ни стало найти этого неуловимого инженера и сравнить его отпечатки пальцев с теми, что сохранились на резаке, которым была убита старушка. Кто еще мог быть в доме в момент убийства? Кого не заметил засоня-швейцар? Поручик — его я еще вчера включил в список подозреваемых. Кто еще? Молодой Нератов или его сестра? Нет, не то. Мотивов нет ни у одного. Управляющий? Слабак. Домашние рассказали, что он берет выходной, когда в усадьбе режут скотину и есть вероятность увидеть освежеванные туши. Фани, в конце концов? Фани…, — Лагунов постарался отогнать от себя неприятную мысль, — Так…А мог ли кто-то рискнуть и проникнуть в дом генерала, воспользовавшись тем, что из-за промоины все должны были уехать на завод? Тоже маловероятно. Ладно, оставим пока все версии и вернемся к началу».

Накануне советник весь вечер разбирал личные дела работников секретного отдела и иностранцев, служащих на заводе. Узнал много любопытного.

Среди иноземцев числились пятьдесят пять человек «еврейского закону», которые, хоть и добились того, что им выделили замшелое зданьице в городе под синагогу, но по указу императора все же обязаны были «не выделяться среди населения и носить простое немецкое платье». Было несколько перекрещенных евреев. Эти и вовсе считались своими, почти что русскими, и служили преимущественно в инвалидных ротах, которые использовались для охраны военных частей и производственных цехов. Вот и в 6-й секретной части значился такой «выкрест». Им оказался Михаил Коваль. Моше Архан при рождении. «А ведь ничего не сказал на опросе, когда я спрашивал про национальность. Значит, испугался вопроса, струсил. Что-то знает или причастен… Надо бы его проверить». Лагунов выписал фамилию на листок.

Было немало немцев: Филипп Платте из Пруссии работал механиком, Александр фон Цедельман — прусак российского гражданства, казначей и титульный советник, орденоносец Святой Анны. Генрих Бейне создавал приборы для ружей. С мастерового дослужился до коллежского секретаря и был награжден золотыми нашивками. Француз Николаи числился старшим смотрителем железоделательного производства. А другой его соотечественник, Фридрих Поппе, был назначен главным оружейным мастером.

И прочая, и прочая. Иноземцы трудились во славу России не покладая рук. И каждый из них мог быть патриотом своей новой родины, а мог оказаться шпионом. За листами биографий, исписанных аккуратным почерком, стояли живые люди.

«Сколько прекрасных мастеров работает на заводе! Неудивительно, что дела города процветают, — думал Лагунов, — Но кто-то из них — враг, и вычислить его по сухим текстам биографий практически невозможно. А если предположить, что шпион — русский? Предположим, служил в столице и там состоялся первый контакт с иностранными разведчиками. Или когда торговые делегации в город приезжали — там и познакомился… Нет, так можно долго гадать. Надобно применить методу психологического портрета преступника. Итак, каким может быть наш шпион? Вероятно, выдержан и опытен — до сих пор себя не обнаружил. Знает иностранные языки или сам иностранец. Скрывает, что не любит Россию. Возможно, прозападник либо мизантроп. Заинтересован в деньгах, как и, допустим, Фани. Фани?» Лагунов потер виски. Определенно, девушка не выходила из его головы. «Какая нелепица в голову лезет! Хотя… Если включить рассудок, девушка тоже вполне подходила на роль шпиона. Ее нельзя сбрасывать со счетов».

Лагунов вспомнил, как Фани расспрашивала его про дело, ради которого он приехал. Вспомнил ее желание вести вместе следствие и ее искренний интерес и сочувствие инженеру. Противный коготок странной обиды поскребся по его сердцу. Статский советник загрустил. Подозревать всех и вся — неприятная особенность его работы. Он дописал две фамилии: Дюрбах — Прокопьев. «Так — так… Теперь важно оставить голову холодной и продолжить размышлять. Кто еще может шпионить против своей страны? Может ли это делать человек солидный, состоящий на хорошем счету? Вполне. Склонить к шпионству почтенного человека проще простого, если применить шантаж. И вот тогда подозреваемым может быть кто угодно: любой из секретного отдела и тех, кто заходил в отдел, либо… домочадцев генерала: тот же управляющий или поручик. Надобно копнуть глубже. Вот, к примеру, Болховский: полукровка-поляк, к тому же выслан из столицы за дуэль. Но дуэль дуэли рознь. Судя по тому, что блестящего специалиста направили за тысячи верст от привычного общества, что-то было не так с этой дуэлью. Надо бы разузнать!

Список подозреваемых пополнился фамилией Болховского. Лагунов еще раз внимательно перечитал личные дела подозреваемых. Обнаружил, что Питер Флемминг, инженер-немец, который заходил в тот день в секретариат, у себя на родине проходил по уголовному делу за растраты. Такому шпионить против новой родины резона нет. Если только… Если только ему не пообещали прощение и достойную должность. Фамилия немца тоже попала в список. Посмотрев на внушительный столбец из имен и фамилий и не придумав ничего лучшего, советник решил просить полицмейстера установить за всеми подозреваемыми слежку. В город вместе с великим князем Лейхтенбергским прибывает торговая немецкая делегация, и шпион непременно должен ыйти на связь с иностранцами. Вот на живца Лагунов и решил ловить вора и убийцу. Других вариантов не было.

Перед тем как лечь спать, советник вызвал десятского и отдал листок, на котором дописал сверху пару фраз:

«Господину полицмейстеру. Прошу установить слежку, особенно на предмет контакта с немецкой делегацией».

Дубликат списка Лагунов оставил себе и убрал в стол

Сон советника был коротким. Снилась француженка. Она тянулась к нему гибким телом со связанными за спиной руками, и от этого Фани казалась еще более обворожительной, беззащитной. Лагунов проснулся на рассвете, когда солнце было еще затянуто дымкой и мягкий туман ковром покрывал землю, отдавшую холодному воздуху свое тепло. Лагунов еще полежал, вспоминая ночную фантазию и глядя в белый потолок, на котором зябкие рассветные лучи рисовали затейливый узор отраженного тюля. Но длилось это недолго — его мысли, как обычно, переключились на расследование. Статский советник потянулся, встал, умылся из кувшина, надел легкие брюки и с голым торсом вышел в сад. С удовольствием пробежался по лужайке парка, раскинувшегося вокруг генеральского дома, и с час занимался по новой французской методе — «бой с тенью». Пружиня на полусогнутых ногах, Сильвестр Васильевич встал напротив раскидистого дуба и, прыгая из стороны в сторону, принялся боксировать с воображаемым противником, ориентируясь на тень, которую сам же и отбрасывал на могучий ствол. Изредка статский советник останавливался и поглядывал на окошко Фани. Тюль в ее комнате не шевелился. Закончив тренировку, немного разочарованный неподвижностью занавесок Лагунов облился из ведра холодной водой и вернулся в дом. Побрился, тщательно оделся и отправился в кабинет генерала Нератова. Проходя мимо комнаты гувернантки, Лагунов засвистел игривый мотивчик. Прислушался — за дверью тишина. Однако засоня мадемуазель Дюрбах! Про то, что имя французской мадемуазель есть в его списке подозреваемых, Лагунов старался не думать. Время покажет, кто есть кто.

Генерал сидел за столом. По его виду было понятно — ночью не спал.

— Присаживайтесь, Сильвестр Васильевич! — указал он на кресло, — Ни на миг не сумел уснуть! Убийство в нашем доме! Я даже предположить не могу, кто мог совершить это гнусное преступление. У вас уже есть какие-то подозрения? Этот кошмар как-то связан с кражей бумаг?

— Пока ничего не могу сказать, ваше превосходительство. Я отдал распоряжение об установлении слежки за несколькими подозреваемыми. А господина Прокопьева сам полицмейстер объявил в розыск.

— Вы его подозреваете?

— Да-с, одного из первых.

— Но послушайте, он же сам автор этого изобретения. Зачем?

— Именно то, что он автор, и отводит максимально от него подозрения.

В дверь кабинета постучали. Вошел швейцар и доложил, смешно шевеля взбитыми усами:

— Господин Прокопьев к вашему высокопревосходительству. Говорит, что срочно, по секретному вопросу.

— На ловца и зверь бежит, — пробасил генерал усталым голосом, — Проси!

Лагунов выглянул в коридор и убедился, что охрана на месте. Спустя пару минут послышались шаги, и в кабинет вошел запыхавшийся и всклокоченный инженер. Увидев, что генерал не один, он растерянно заморгал.

— Ваше высокопревосходительство! Позвольте переговорить лично. Дело государственной важности.

— А у меня от статского советника Лагунова нет секретов, голубчик. О чем же вы хотели доложить нам?

Услышав фамилию Лагунова, инженер обрадовался. Вытянувшись по — военному, он отрапортовал:

— Коллежский секретарь Прокопьев, п-п-а — звольте доложить… сообщить… признаться… — Арсентий Петрович запутался и сконфуженно замолчал.

— Ну что же вы, голубчик? — обманчиво ласковым голосом начал Нератов, — В чем вы хотели признаться? Уж не в краже ли секретных документов? — Он вытаращил свои круглые глаза на молодого человека и, казалось, готов был сжечь непутевого инженера взглядом.

— Да. То есть, нет. Хорошо, что вам уже все известно. Мадемуазель Фани посоветовала мне обратиться к господину Лагунову и все рассказать, как на духу, — Прокопьев перевел взгляд на советника, а тот, услышав, что Фани встречалась с инженером, нахмурил брови.

— Вы, наверное, знаете, что я — тот самый горе-изобретатель? — вздохнул инженер.

— Почему же «горе»? — поинтересовался Сильвестр Васильевич, несколько обескураженный таким представлением.

— Да потому что на самом деле я — пацифист и категорически против того, чтобы человек служил мишенью для убийств. С одной стороны — я был лучшим студентом нашего курса по физике стрельбы и по-настоящему увлечен этой темой. А с другой — сам же не приемлю возможные последствия изобретения. Дело в том, что практические испытания на заводе показали, что пули могут поражать живые мишени в радиусе пяти метров. Технология еще сырая: мы стреляли по заряду, чтобы оценить эффективность поражения. А вот ствол, который сможет принять такой заряд и не разорвется в руках стрелка, еще не доработан. Хотя кое-какие наметки у меня имеются.

— Господа, давайте вернемся к делу, — прохрипел генерал. — Где пропавшие бумаги, господин Прокопьев?

— Ваше превосходительство, извините! Я просто хотел объяснить причины, почему забрал их обратно. Не хочу, чтобы мое изобретение послужило убийству и использовалось в войне. Это антигуманно! Считайте, что изобретения не было.

— Что значит «не было», молодой человек?! — взревел генерал, — Вы в своем уме?! Об успешных испытаниях доложено наверх! На завод едет комиссия! Что мы им скажем? Что изобретатель передумал изобретать? Ну уж нет! Вы сейчас же вернете ваши чертежи! Последний раз вас спрашиваю по-хорошему: где бумаги?

Прокопьев побледнел и едва слышно ответил, отводя глаза:

— Пропали. Я их забрал домой, а они исчезли.

Генерал откинулся на спинку кресла и принялся ртом хватать воздух, словно большая пучеглазая рыба. Статский советник широкими шагами пересек комнату, распахнул дверь и громко крикнул в коридор:

— Доктора! И поручика Болховского срочно пригласите!

Когда Лагунов вернулся в кабинет, то увидел, что Прокопьев уже налил воды генералу и тот жадно пьет.

— Не надо доктора, — обратился он к советнику, и тот кивнул вошедшему десятскому: не надо.

— Сейчас пройдет.

Цвет лица Нератова действительно из багрового понемногу вновь стал розовым, дыхание выровнялось.

— Как вы думаете, куда могли деться бумаги? — спросил Прокопьева Лагунов, удостоверившись, что удар генералу уже не угрожает.

— Я в самом деле не знаю. Я забрал их с завода, отнес домой и убрал в ящик стола: не мог решиться сжечь сразу, как хотел, дурак! Жалко стало свой труд. Я пошел сюда, на встречу с… Алексеем Ивановичем. Но его не застал. И хотел было вернуться. Однако господин поручик удержал меня запиской. Вызвал в сад и велел подождать его. Я прождал почти полтора часа, но Болховский так и не пришел. Мадемуазель Фани мне рассказала, что в это время он гулял в саду с другой стороны дома с Софьей Ивановной. Наверное, я неверно понял, где именно поручик назначил мне встречу, и ждал его не там. Я поднялся на второй этаж к мадемуазель Софье. Пробыл у нее минут десять и спустился обратно. А когда я вернулся домой, мой слуга сказал, что поручик заходил ко мне, прождал немного в комнате и уехал на завод. Были ли бумаги тогда на месте — не знаю. Уже вечером, когда я вернулся с… из гостей, их не оказалось. Ни в ящике стола, ни на столе — нигде! Их украли!

Генерал провел рукой по лицу, словно смахивая тяжелую мысль.

— Вы обвиняете господина поручика?

— Боже упаси! Я никого не обвиняю.

Генерал запыхтел:

— Что же вы натворили, господин Прокопьев! Что ж… это задача господина статского советника разобраться, кто мог выкрасть бумаги. Возможно, вы их сами положили в другое место и забыли. А нам сейчас важно их восстановить. Про изобретение уже доложено в Военное министерство! Так что будьте любезны, сделайте дубликат, пока господин Лагунов разыскивает оригинал. Не хочу вас пугать полицией, но вы меня, можно сказать, без ножа зарезали! А ведь я служил с вашим покойным батюшкой и обещал ему приглядывать за вашей карьерой! Чего мне стоило вас на завод устроить после ваших игр в карбонариев в Петербурге!

Прокопьев сокрушенно вздохнул:

— Простите, я не подумал о возможных последствиях для вас, ваше высокопревосходительство. Конечно, я все восстановлю! Нынче же!

— Ну и чудесно, — Генерал криво улыбнулся, — Вас проводит в свободный кабинет поручик Болховский. Где же он?

Десятский, которому поручали вызвать поручика, доложил:

— Господина Болховского нигде нет. И в доме не ночевал.

— Час от часу не легче. Куда он мог деться?

Испуганный управляющий заглянул в открытую дверь кабинета и что-то прошептал десятскому.

— Говорите уже, — пробасил генерал.

— Мадемуазель Дюрбах тоже в доме не ночевали-с.

Здесь уже Лагунова бросило в краску.

— Когда их обоих видели в последний раз? — спросил он управляющего.

— Вечером барышня передала через швейцара записку Арсентию Петровичу. А около восьми вечера выскочила в сад и назад не вернулась. Когда ушел господин Болховский, швейцар не заметил. Должно быть, ночью.

— Что было в записке? — Статский советник обратился к Прокопьеву и удивился, как сухо и холодно прозвучал его голос.

— Мадемуазель Фани звала меня встретиться, чтобы убедить явиться к вам.

— Мадемуазель Фани после встречи с вами вернулась в дом?

— Я ушел и не видел.

Лагунов задумался.

— Меня, не иначе, сглазили, — пробурчал генерал. — Все идет черт-те как! Что думаете, Сильвестр Васильевич?

— Послушайте-ка, господин Прокопьев, — словно не слыша вопроса генерала, снова обратился Лагунов к инженеру, — вы сказали, что поручик Болховский искал встречи с вами, чтобы предупредить. Предупредить о чем? Ведь в это время убийство еще не состоялось! И обвинять вас никто не мог!

— Думаю, что предупредить, что для розыска бумаг приехал сам статский советник. То есть вы.

— То есть, — сделал вывод Лагунов, — получается, что поручик знал, что это вы выкрали бумаги?

Прокопьев сконфузился:

— Я не хочу навредить господину Болховскому. Но… да, он знал мои пацифистские взгляды, был в курсе моих метаний и переживаний и как мог отговаривал меня от этого поступка.

По лицу Лагунова пробежала тень.

— Извините, ваше высокопревосходительство, я должен вас немедленно покинуть. Мне надо проверить одну версию.

Лагунов мчался по коридору, ругая себя на чем свет стоит: «Не проверить отпечатки!» Он же снял их, и … убрал в саквояж, отвлекшись на слова Болховского о Фани. Советник влетел в свою комнату и схватил саквояж Покопавшись, вытащил бархатную коробочку, открыл ее, из отдельного отсека достал прозрачную слюду тех отпечатков, что нашел на фотографической пластине и на бумагорезаке, которым была убита старушка. Сравнил со свежими отпечатками Болховского. Один из них совпал по рисунку с тем, что Лагунов снял с пластины. А тот, в свою очередь, оказался идентичным одному из отпечатков с орудия убийств.

Обескураженный Лагунов вернулся в кабинет.

— Упустили. Похоже, что наш шпион и убийца — поручик Болховский. Отпечатки совпали. Это, конечно, не доказательство, но китайская система еще ни разу меня не подводила.

Генерал снова схватился за сердце и запыхтел, как вскипающий самовар.

Лагунов продолжил:

— Вероятно, поручик, узнав из нашего разговора с генералом о пропаже бумаг, понял, что господин инженер их забрал, и отправил того ждать в сад, а сам вышел с другой стороны — через черный вход вместе с мадемуазель Софьей, которая случайно попалась ему на пути и помогла его алиби. Он сделал вид, что поехал на завод, и, пока господин Прокопьев топтался у калитки в бесцельном ожидании, сходил к нему на квартиру и похитил бумаги. Затем поручик вернулся в дом, но швейцар этого уже не видел, поскольку спал. Затем Болховский прошел в пустой кабинет генерала, намереваясь сделать фотокопию бумаг. Хотел вернуть оригинал обратно, понимая, что бумаги в любом случае будут искать. Но здесь ему, вероятно, помешала тетушка У нее были ключи от всех комнат, так что она могла войти, услышив шум, в тот момент, когда поручик был занят процессом фотографирования. Тетушка знала, что пользоваться любимой игрушкой генерала — фотокамерой никому в доме не разрешалось и могла поднять шум У Болховского еще была надежда, что все обойдется: Прокопьев прислушается к его совету и скроется, тем самым навлекая на себя все подозрения. А про пальчики… Поручик хоть и был испуган, когда я попросил его дать отпечатки, но наверняка знал, что в России эта китайская практика никем не будет принята всерьез, и легко согласился на экзотическую процедуру. Тем более, что я настаивал. Странно было бы с его стороны отказать. Однако, Болховский не стал рисковать и сбежал. А почему он так спешил? Ведь фотографирование — дело хлопотное, сложное. Почему просто не нанял копировальщика? Потому что ему надо было непременно получить копию в тот же день!

Воцарилась пауза.

— А как же мадемуазель Фани? — отведя взгляд, спросил Прокопьев, — Что с ней?

— Дело молодое, нехитрое, — нехотя выдавил из себя статский советник. А в голове его бурлили мысли: «А что, если Фани заодно с Болховским?» Лагунов видел, какие жадные взгляды бросал на девушку поручик. Вдруг он уговорил ее принять его предложение?

— Что вы говорите! Вы совсем не знаете мадемуазель Фани, — пылко возразил Прокопьев. — Должно было случиться что-то ужасное, чтобы она пропустила уроки!

— Итак, — продолжил рассуждение Лагунов, — если мадемуазель Дюрбах не заодно с господином Болховским… не пыхтите с таким возмущением, господин Прокопьев! Поживете с мое — поймете, что нет ничего невозможного в нашем грешном мире! Итак, если они не в сговоре, то, возможно, Болховский мог использовать мадемуазель Дюрбах как заложницу для беспрепятственного выезда из России. Но в этом случае должна быть оставлена записка. Надобно осмотреть комнату поручика. Вы позволите, ваше высокопревосходительство? — обратился он к поникшему генералу.

Тот коротко кивнул, и Лагунов, выйдя из кабинета, отдал распоряжение.

— Что же теперь делать, Сильвестр Васильевич? Если эта ситуация получит огласку, моя карьера кончена.

Генерал уже не злился и не нервничал. Теперь за столом сидел пожилой и очень уставший человек, с надеждой взирающий на статского советника. Фальшиво бодрым голосом Лагунов ответил:

— Ну, для начала надо выдать нашему миротворцу бумагу, карандаш, тушь и линейку, чтобы он восстановил бумаги. И у меня есть кое-какие мысли по поводу того, где искать Болховского, если господин инженер согласится помочь.

— Я? — встрепенулся Прокопьев. — Разумеется! Располагайте мною, как вам будет угодно! Говорите, что я должен делать!

В это время вернулись десятские, обыскивающие комнату Болховского, и по их оживленным голосам было понятно: что-то нашли!

— Как вы и сказали, господин статский советник: на столе лежала записка для вас! — Старший протянул сложенный пополам листок, надписанный: «Господину статскому советнику Лагунову».

Сильвестр Васильевич развернул лист, на котором прыгающим почерком было написано:

«Господин Лагунов, теперь вы все знаете. Если хотите, чтобы мадемуазель Дюрбах осталась жива и невредима, похлопочите о моих проездных документах и безопасном пути. Это в ваших силах. Я сообщу вам, как и куда их передать. Мадемуазель Дюрбах будет находиться в надежном месте. А как только я пересеку границу — сообщу вам, где она, в чем даю слово офицера. Если согласны — задерните шторы в комнате на чердаке. В ином же случае… Вы, без сомнения, понимаете, на что может пойти человек, которому нечего терять. Б.»

Лагунов побелел. Отдал распоряжение десятскому задернуть шторы в верхней комнате, а письмо протянул генералу.

Тот прочел и разочарованно протянул:

— А может, и черт с ним? Пусть едет? Дорожные бумаги я ему выправлю. А?

— А Фани? — Лагунов удивленно смотрел на старого товарища.

— А мадемуазель Фани вернется, конечно же, — с надеждой в голосе сказал Нератов. — Не так ли?

Наступило тяжёлое молчание.

Первым неожиданно подал голос Прокопьев:

— Кажется, я знаю, как можно найти поручика. Он как-то интересовался, возможно ли изготовить ствол, который позволит использовать зажигательные заряды. Тогда я ответил, что пока это невозможно. Но я нашел решение!

Генерал радостно закудахтал:

— Другое дело, молодой человек, другое дело! За такое и «Анну» можно получить! А то и «Владимира»! И в столицу вас вернуть удастся!

Лагунов и Прокопьев укоризненно посмотрели на губернатора, и тот сконфузился, как нашкодивший мальчишка. Спросил, притворно нахмурившись:

— И как же нам поможет ваше открытие, позвольте спросить?

— Я… допустим-м… пройдусь по трактирам и повсюду буду рассказывать, что изобрел ужасное смертельное оружие и не хочу, чтобы оно попало в чьи-то злые руки. Возможно, Болховский клюнет. И тогда вы сможете взять его.

Лагунов постучал пальцами по крышке стола.

— Ну что ж, можно попробовать. Хотя шансов, честно говоря, мало. Но в любом случае мы ничего не потеряем. Я на всякий случай попрошу вас, Иван Александрович, выпустить для поручика проездные документы, а сам постараюсь без лишнего шума, пользуясь своими связями, организовать контроль на границе.

Через несколько часов Прокопьев докладывал Лагунову:

— Бумаги по разрывным пулям я восстановил. Все черновики у меня сохранились, так что это было нетрудно. И еще я изложил мои изыскания об изготовлении укрепленного нарезного ствола, готового выдержать удар такой силы. Это, конечное, не до конца доработанная технология, но мало-мальски грамотный инженер сможет по ней построить опытную модель.

— Самое важное, чтобы в нее поверил наш шпион. Как думаете, сработает?

— Я же г-г-говорю, — взволнованный Прокопьев начал заикаться, — эта технология вполне рабочая. П-п-п — поверит! — Инженер рукой, как гребенкой, прошелся по всклокоченным волосам. — Это знаете, как работает? — Прокопьев принялся было объяснять, но Лагунов перебил его:

— Надеюсь, что так же зажигательно вы будете вещать об этом нашему шпиону. Если все получится, и вы хорошо отыграете свою роль, я и генерал обещаем вам, что дела против вас возбуждать не станут. Хотя, боюсь, от дома Нератовых вам будет отказано.

Услышав последнюю фразу, Прокопьев взмолился:

— Ваше высокоблагородие! Бога ради! Убедите генерала не отлучать меня от дома. Я же не преступник! Я просто совершил ошибку!

— Это вы так к генералу привязаны? — удивился Лагунов.

— Я не смогу жить без Софьи!

Странная мысль проскочила в голове советника: «А как бы поступила Фани в этой ситуации?»

«Черт-те что», — выругался он про себя. Эта француженка совсем затуманила ему мозги.

— Ну, хорошо! Поговорю с генералом о вашем новом изобретении. Дай бог, простит и разрешит вам посещать дом. Но теперь только от вас зависит, сможете ли вы убедить Болховского. Ступайте в собрание, общественные места, на квартиры, где обычно бываете, пейте, кутите, вступайте в разговор со всеми странными личностями. Будем надеяться, что Болховский клюнет. И тогда назначайте встречу.

Через час к Общественному собранию подъехал тарантас. Из него выпрыгнул Прокопьев. Молодой человек вошел в здание и, кинув плащ на руки швейцару, взбежал наверх. Время было послеобеденное. За столами сидело несколько купцов, военных низших чинов и даже мастеровых. Заметив знакомого офицера, Прокопьев подсел к нему. Заказал супу, расстегай с рыбой и нарочито громко принялся рассказывать о своем новом изобретении. Капитан, с которым Прокопьев едва был знаком, слушал внимательно. А когда понял, в чем дело, — вполголоса велел не распространяться на эту тему и уж тем более не вести таких бесед в присутственном месте. Доев, Прокопьев перешел к столу, где четверо играли в вист на мелкие деньги. Эта игра, популярная среди посетителей лондонских кофеен, недавно пришла в город. Игроки по очереди кидали на стол карты, стараясь собрать у себя лучшую комбинацию. Здесь инженеру разговаривать было не с кем, он потоптался, озираясь по сторонам, и пошел в буфет. Там заказал водки. Выпив, осмелел и начал переходить от столика к столику, начиная знакомство со слов:

— Па-азвольте представиться! Инженер-изобретатель! Изобрел новое оружие, которое перевернет представление о войне. Россия теперь всю Европу может захватить, что там Крым!

Над Прокопьевым смеялись, одергивали его или прогоняли, но за одним столиком молодой штабс-капитан выслушал его внимательно, а после предложил выйти на улицу покурить. Прокопьев на заплетающихся ногах поплелся за новым знакомым. На улице штабс-капитан протянул Прокопьеву открытый портсигар. И после того, как инженер прикурил, ласково произнес:

— Шли бы вы, голубчик, домой. Я, кажется, вас знаю. Вы же в засекреченном бюро числитесь? Не дело вам здесь в пьяном виде расхаживать. Не дай бог, кто донесет. Тогда жди беды — уволят вас.

Штабс-капитан спросил у швейцара одежду «господина инженера», накинул плащ на плечи Прокопьева и вернулся в собрание.

Инженер постоял, пошатываясь, на ветру, и побрел домой. Но далеко не ушел. От стены соседнего здания оторвалась невысокая тень и направилась прямо к нему. Дойдя до Прокопьева, человечек замедлил шаг и воскликнул, всем своим видом выражая радость:

— Арсентий Петрович! Не ожидал вас увидеть! Гуляете?

— А, это вы… Вас, кажется, Иваном зовут? — Прокопьев присмотрелся к подошедшему, узнав в нем секретаря Ивана Архипова, — Да, мы с вами знакомы. Я отдавал вам бумаги для передачи в фельдъегерскую службу. А теперь они пропали! Да-с! — Язык у инженера заплетался. — Но… вы знаете что?! У меня есть новое изобретение! И оно… оно… — Прокопьев привалился к стене здания, чтобы не упасть. — Оно опрокинет ге-ге-ге-гегемонию Европы и сделает Российскую империю самой сильной державой в мире! И к черту пацифизм! К черту Герцена! Кто сильный — тот и прав!

Иван Архипов засмеялся и подставил плечо заваливающемуся набок инженеру.

— А знаете, что? Давайте-ка мы поедем ко мне, Арсентий Петрович! Посидим, поговорим, вы мне расскажете о вашем чудесном изобретении… Мне смерть как интересно!

— На квартиру… к вам? А поехали!

Как нельзя кстати из-за угла показалась пролетка. Прокопьев даже слегка протрезвел. Он огляделся. Темная улица была пуста, лишь какой-то пьяный валялся на травке недалеко от входа в общественное собрание. Архипов тоже покосился на него. Пьяный приподнял голову, захрипел и его голова упала. Архипов, уже не обращая внимания на лежащего, остановил пролетку и принялся запихивать в нее Прокопьева.

— Гони, — приказал негромко, не называя адреса, и пролетка задребезжала по брусчатке ночного городка. Когда экипаж отъехал на приличное расстояние, забулдыга вскочил на ноги, оказавшись немолодым господином с круглым животиком, и свистнул. Из переулка появились дрожки. В мгновение ока протрезвевший пьяница запрыгнул на них и крикнул:

— Василий, гони за ними что есть мочи!

Дрожки полетели вслед за экипажем.

Глава четвертая. Любовь зла

Какое-то время дрожки катились по брусчатке, затем свернули на грунтовую дорогу и понеслись, поднимая пыль, вперед, в глухую ночь.

— Сильвестр Васильевич, сбавим ход? — прокричал рослый рыжий извозчик. — Эта дорога ведет к усадьбе графини Козыревой. Не уйдут.

Пузатенький господин ответил:

— Давай-ка вовсе остановимся. Дальше пойду пешком.

Дрожки замерли на обочине. Лагунов слез, проверил свой револьвер и, наказав Василию ехать в участок, если начнется стрельба, пешком направился, прячась в сумраке деревьев, высящихся вдоль дороги, к большому господскому дому, в котором светилось несколько окон. У входа в дом мужики распрягали уже знакомый экипаж. Кроме них, во дворе никого не было.

Лагунов решил подойти к усадьбе со стороны сада. Пробрался под яблонями, получив пару увесистых шлепков крупными спелыми плодами по голове, и зашел сбоку от освещенных окон, чтобы видеть комнаты.

В гостиной сидела пожилая графиня с модной прической с буклями и в пестром китайском халате. На ее руках покоилась белая болонка. А напротив дамы, к вящему удивлению Лагунова, стоял сам Болховский и что-то говорил. Расположившись прямо под открытым окном, Лагунов вполне мог слышать его речь.

— Mon ange Albinne, — томно растягивал гласные поручик, — ко мне приехал приятель. Он набрался сверх меры. Пусть отлежится? Я велел поселить его в гостевую. Ты же не против, душа моя?

— Не тот ли, с которым ты подрался и который исцарапал твое нежное личико? Не пускай этого негодяя в наш дом!

— Конечно нет, моя ласточка, это мой давний сослуживец, случайно встретились, и он, изволишь видеть, напился по-свински.

— Тогда пусть погостит. Как я могу перечить своему ненаглядному золотцу? Я иду спать. Ты со мной? Или еще посидишь со своим приятелем? В моей комнате тебя ждет подарок — в ответ на тот кулон, который ты так трогательно преподнес намедни, — Графиня морщинистой рукой указала на цепочку на шее, — Я подумала, что так символично будет нам с тобой обменяться украшениями. Давно собиралась подарить тебе золотой перстенек

Болховский искренне обрадовался, бросился к креслу и принялся наглаживать собачку на коленях старухи.

— Ласточка моя! Ты так меня балуешь! Я посмотрю, как устроился мой приятель, — и сразу к тебе! Жди меня. И смотри не засыпай!

Потертая временем «ласточка» грузно поднялась из кресла и некоторое время стояла неподвижно, явно ожидая, когда распрямится спина. Позвонила в колокольчик и, дождавшись горничной, велела готовить себя ко сну. Лагунов, понимая, что ничего интересного более не увидит, отошёл от окна в темноту.

Болховский тем временем проскользнул в левое крыло дома. Своим ключом открыл комнату, в которой при свете керосиновой лампы сидел Прокопьев и что-то писал, сидя за столом. Со спины было видно, как поникли его плечи. Услышав скрежет открывающегося замка, он прекратил водить пером и уныло воззрился на вошедшего.

— Ну, здравствуй, Арсентий. Заселился? Хорошо тут у тебя, уютно.

Болховский плюхнулся в кресло рядом с письменным столом.

— Тебе Иван все объяснил? Излагаешь свое новое изобретение на бумаге и, как только я получаю проездные бумаги — ты свободен! Пиши-пиши. Подробно, со схемами и пояснениями.

— А как же Фани?

— А что — Фани? Ее я не трону. Когда буду за границей, сообщу, где она. Ничего с ней не случится — поголодает недельку, говорят, это даже полезно. Особенно молодым девушкам.

— Ну ты и подлец, — молвил Арсентий Петрович, хмуря брови.

— Давай без пафоса! В самом деле? Я — подлец? Напомнить, что ты и сам совершил должностное преступление?

— Я сожалею, что забрал бумаги с завода.

— А как же высокие принципы? Гуманизм и все такое? Как же твои убеждения?

— Я никогда бы не стал предавать родину.

— Какую родину? Ты забыл, что я — поляк? У меня будут деньги и новая родина, — о чем еще мечтать? Давай-ка, дружок, поторопись: к утру все должно быть готово. Не стану тебе мешать.

Болховский встал и вышел из комнаты, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Прокопьева. Притворил дверь, повернул ключ в замке и, весело насвистывая, двинулся по длинному темному коридору. Проходя мимо окна, через которое с улицы тянул ночной прохладный ветер, подумал: «Опять горничная, корявые руки, окно не прикрыла». В следующий миг поручик получил удар по затылку рукояткой пистолета.

Когда Болховский очнулся, он сидел на стуле с заведенными назад руками, связанными веревкой. Прокопьев и Лагунов стояли перед ним. В руках у инженера был пустой стакан. По лицу поручика стекала вода.

— Ну что, господин Болховский, кончились ваши игры, — Лагунов разглядывал шпиона. Каждый раз, когда ему случалось обнаружить преступника, он старался внимательно изучить его физиогномику, чтобы понять — есть ли что-то общее в лицах тех, кто нарушает божественные заповеди и законы. Искал бесовскую злость, хитрость или страх, алчность. Сейчас все это одновременно проступило на исцарапанном лице поручика. При этом, поручик Болховский улыбался перекошенным ртом.

— А, это вы, господин статский советник! Ваша взяла! Недооценил я вас! Значит, это вы валялись в грязи около трактира? И каково вам в роли пьянчужки? Или вы привыкли за годы своей ищейской карьеры в российской грязи копаться?

Сильвестр Васильевич напряг кулак, однако на провокацию не поддался.

— Где мадемуазель Дюрбах? — спросил он, сдерживая гнев.

Болховский продолжал глумиться:

— А поищите теперь свою любовницу! Вы же любовники, не так ли? Теперь вам придется меня отпустить, если вы надеетесь получить свою маленькую французскую шлюху живой. И она еще смела отказать мне! Я ей готов был дать свою фамилию, свои деньги. А эта стерва выбрала вас! Ради чего? Чтобы быть на положении прислуги в этой варварской стране?

— Чего вы несете? — Брови у Лагунова от удивления поползли наверх. — Что значит «она выбрала вас»?

— Так вы не знали? — Болховский рассмеялся, — Наша маленькая француженка так влюблена в вас, что отказала мне — молодому и подающему огромные надежды! А я, видя, как она по крохам собирает свой капитал, был уверен, что мы сможем быть с ней вместе, что она примет мое предложение, и мы вдвоём покинем эту холодную страну! Пока вас не было — у меня имелся небольшой шанс. Я надеялся. А, впрочем, какая теперь разница! Развязывайте меня, если хотите видеть свою Фани живой!

Костяшки пальцев статского советника, сжимающих револьвер, побелели. Он посмотрел на Прокопьева. Тот молча развел руками. Лагунов, тоже ни слова не говоря, кивнул головой. Прокопьев снял веревки, пока Лагунов держал поручика на мушке.

Потирая занемевшие запястья, Болховский потребовал:

— Дайте слово, господин Лагунов, что отпустите меня.

— Верните бумаги и девушку — и катитесь на все четыре стороны. Но вас все равно будут искать: вы самовольно оставили службу и объявлены в розыск.

— А это уже не ваше дело. Вы меня отпустите и только тогда получите вашу Фани.

Болховский поднялся со стула.

— Ну что, выбирайте, что вначале — бумаги или девушка?

— Ведите к мадемуазель Дюрбах.

— Я бы тоже ее выбрал. Жаль, что я не в ее вкусе. Что же она в вас нашла? Старый, толстый, — издевался Болховский, пока троица шла по коридору. Лагунов и Прокопьев крепко сжимали поручика с двух сторон, не давая ему даже дернуться. Статский советник нервничал еще и от того, что ощущал идущий от Болховского тонкий запах женских духов. Не приторных старушечьих, а нежных, зовущих и… знакомых. «Вероятно, Фани пользовалась ими, чтобы приманить к себе побольше поклонников». Советник все еще не мог поверить в слова поручика о чувствах девушки к нему и отгонял надежду злыми мыслями.

Все вместе вышли на улицу через задний вход. Болховский кивнул в сторону садового домика на краю парка. В лунном свете виднелась дорожка.

— Недавно садовник умер, и помещение освободилось. Там ваша голубка.

Подошли к домику. Осветив навесной замок ручным фонарем, Лагунов ключом из связки, отобранной у поручика, открыл замок и распахнул дверь. Прокопьев держал Болховского на мушке. Советник посветил внутрь. Было слышно, как шмыгнула мышь. Но внутри было пусто.

— Где она? — обескураженно спросил советник.

— Ваша мадемуазель оказалась шустрой, как дикая кошка. Исцарапала мне всю шею, когда я пытался всего-навсего ее поцеловать, — пожаловался Болховский.

— Так где она? — стеклянным голосом переспросил советник.

— А вы в подпол загляните, — насмешливо ответил поручик, — там ваша дикарка.

Прокопьев кинулся отодвигать корзину с песком, которая стояла посреди помещения. Под ней оказался люк. Статский советник подтолкнул Болховского дулом пистолета внутрь сарая, встал перед ним и со всей силы влепил ему свободной рукой пощечину, больше похожую на хук справа. Голова Болховского ударилась о стену. Он выпучил глаза и несколько раз прерывисто вздохнул. Скривив губы и не сводя опасливого взгляда с советника, сказал:

— Вы меня избили, сударь! Вызываю вас на дуэль.

— Много чести, — сквозь зубы ответил Лагунов, — Вы перед военным трибуналом ответите.

— Не выйдет. Вы дали честное слово, что отпустите меня.

— Подлец.

Сильвестр Васильевич передал оружие Прокопьеву:

— Не сводите с него глаз.

Нагнувшись, Лагунов откинул деревянную крышку и посветил вниз. Девушка спала в углу на брошенной в углу охапке сена. Беззащитная и от этого еще более прекрасная, совсем как в его сне. Услышав шум, Фани вздрогнула и открыла глаза, прикрывая их рукой от света фонаря. Лагунов буквально скатился с лестницы и кинулся к Фани. Та порывисто вскочила ему навстречу и радостно вскрикнула, бросаясь советнику на шею. Однако через минуту девушка взяла себя в руки, отстранилась, высвобождаясь из объятий Лагунова, вымученно улыбнулась и нарочито строгим голосом сказала:

— Что-то вы долго в этот раз, Сильвестр Васильевич.

Статский советник заговорил, еле удерживая себя от того, чтобы перейти на крик:

— Мы же с вами договаривались, что вы в расследование не лезете! Фани! Вы же жизнью рисковали!

— Знаете что, вы хоть и мой спаситель, но не моя монастырская настоятельница, чтобы указывать, что мне можно делать, а что — нет! Неужели вы не понимаете, что я здесь только из-за вас?!

— Из-за меня? — удивленно переспросил Лагунов.

— Конечно! Чем больше вы запрещаете, тем меньше хочется вас слушать! Я — европейская женщина и имею свое мнение… — На последней фразе голос Фани задрожал. Она стала сползать по стене, теряя сознание. Лагунов подхватил ослабевшую девушку на руки. И начал аккуратно подниматься по жердяным перекладинам лестницы, боясь потерять равновесие и уронить свою драгоценную ношу. «Какая же упрямая», — думал он, пытаясь разглядеть черты Фани в темноте. Уже на последней ступени он увидел яркую вспышку, грохот выстрела и перекошенное лицо Прокопьева. Звук падения тела, треск открываемой двери. В проеме сарая на фоне звездного неба выделился темный силуэт фигуры, которая, петляя, бросилась бежать через сад в сторону леса. Лагунов выругался. Положил девушку на земляной пол и кинулся к инженеру.

— Ранен? Арсентий Петрович, ответьте!

Инженер сидел на земле и щурил близорукие глаза. Очки висели на одном ухе. Левой рукой Прокопьев держался за бок.

— Наверное, р — р — ранен…

— Идти можете?

— Не знаю…

Прокопьев попробовал подняться на ноги, но не смог — завалился на бок. Лагунов чертыхнулся:

— Не шевелитесь. Сейчас подгоню экипаж. Отвезем вас в город, к доктору.

— А что Болховский? — с трудом выговорил Прокопьев.

Лагунов в третий раз за сегодняшний вечер выругался, махнул рукой и поспешил к дрожкам, которые ожидали у ворот усадьбы.

— Гони к дому, — крикнул он конюху. Вернулся в сарай, поднял лежащую без сознания Фани на руки и понес к дому.

….

— Этого не может быть! — Графиня Козырева отказывалась верить правде о своем молодом любовнике. Статский советник пожал плечами. Он жалел пожилую женщину, но сейчас было не до формальных выражений сочувствия.

— Вот это вот золотое украшение, которое я вижу на вашей шее, взято у убиенной тетушки генерала. Золотая птичка. У меня даже и рисуночек, сделанный рукой управляющего, где-то завалялся.

Графиня резко дернула цепочку и откинула украшение в угол комнаты.

— Заберите. И ни слова больше об этом негодяе. Хочу, чтобы и духу его в доме не осталось! Давайте лучше позаботимся о ваших друзьях.

Раненого Прокопьева отправили в город к доктору. Через пару часов экипаж вернулся с запиской. Врач написал, что рана оказалась неглубокая и через несколько дней инженер сможет ходить.

Фани лежала на диване в гостиной. Она до сих пор не пришла в себя. Горничная обтирала ее лицо платком, смоченном в воде. Лагунов сидел рядом, вглядываясь в бледное лицо девушки.

— А вы знаете, у меня есть надежное средство, — объявила графиня. — Мускус бобра. Я им ноги мажу, когда подагра мучает. Запах на весь дом. У меня от него потом всю ночь бессонница. Вдруг поможет?

— А давайте попробуем, — воодушевился Лагунов.

Горничная внесла пузырёк, и графиня торжественно вытащила пробку. Струя невыносимой вони шибанула в носы всех присутствующих. Но и Фани наконец вздрогнула и открыла глаза. Обвела взглядом комнату и остановила взгляд на Лагунове.

— Вы здесь, — промолвила она, переходя на французский. — Боже, какой ужасный запах!

Лагунов шагнул к ней и ответил, неожиданно для себя волнуясь:

— Слава богу, вы пришли в себя. Ничего не говорите, вам надо отдохнуть. Я согласен со всеми вашими сумасбродными взглядами — если вам станет от этого легче. Графиня благородно предоставила нам, — Лагунов запнулся и покраснел, — вам… одну из спален. Я буду в соседней комнате беречь ваш сон. Вы сможете идти сама?

Фани неуверенно приподнялась, села. Статский советник поблагодарил графиню и подставил локоть еще слабой девушке, чтобы проводить ее в комнату. Старуха остановила пару на пороге.

— Милочка, я попросила отнести в вашу комнату пару моих старых платьев и бельё. Вы можете помыться в бане — ее как раз протопили.

Графиня была дамой старой закалки и считала иностранцев людьми низшего ранга. Тем приятнее было ее отношение к француженке-гувернантке.

— Но прежде я хотела бы со всех вас взять слово: ни о чем, что здесь произошло, вы не расскажете генерал-губернатору или полиции. Все, включая мои отношения с господином Болховским, останется между нами. Я бы не хотела порочить имя моего умершего супруга. А мне эта связь будет впредь уроком. Как говорится, любовь слепа, но… Как я могла поверить в такую фальшь, это же так нелепо! — Женщина была искренне расстроена.

Фани, не понимая, о чем речь, вскинула глаза на советника, тот кивнул в ответ на тираду и ответил:

— Слово дворянина.

Фани присела в книксене и промолвила:

— Bien sure, madame.

В бане Фани сняла грязную одежду и с удовольствием вымылась сидя в облаках горячего пара. Затем вытерлась чистой простынёй, надела рубашку, а сверху — домашнее платье, выданное ей графиней. Повечерней прохладе добежала до дома в сопровождении горничной. Статский советник встретил ее, раскрасневшуюся, на пороге и проводил до спальни.

— Не бойтесь. Я буду рядом, — пообещал Лагунов, показывая на соседнюю дверь.

Забравшись в кровать, девушка уснула сразу же, едва ее голова коснулась белоснежной подушки. Сон Фани был тревожен. Снился поручик, наклоняющийся над ней. Советник наводил пистолет на Болховского. Выстрел. Фани проснулась от грохота. Она вскочила с кровати и в одной ночной рубашке, задевая мебель, выскочила в коридор. Добежав до соседней двери, принялась колошматить в нее что было сил:

— Помогите! Откройте!

Сильвестр Васильевич вскочил на стук. Он схватил пистолет, в одной рубашке кинулся к двери, распахнул её — и увидел перепуганную Фани с растрепанными волосами, в кружевной сорочке.

— Кто-то стрелял!

— Сейчас? Я ничего не слышал.

— В моей комнате кто-то стрелял!

Лагунов прикрыл дверь, по-военному быстро оделся, выскочил из комнаты, широким шагом пересек коридор и вошел в комнату Фани. Внутри никого не было. Сильвестр Васильевич подошел к окну и выглянул наружу. По ту сторону стекла, на на земле лежала мертвая птица, которая, по-видимому, приняла отразившееся в стекле звездное небо за настоящее и со всего размаху ударилась об окно. Лагунов развернулся, не давая девушке увидеть трупик птицы.

— Все спокойно. Должно быть, вам приснился кошмар. Что неудивительно, учитывая все, что с вами стряслось. Ложитесь, все спокойно! Если хотите, я могу остаться здесь, на диване.

— А это вас не затруднит? Я действительно боюсь.

— Ложитесь и спите спокойно.

Лагунов разместился на диване, не выпуская из рук пистолет, и мгновенно уснул, несмотря на то, что голова его оказалась на деревянном подлокотнике, а ноги свисали.

Фани проснулась от щебета птиц за окном. Она лежала в кровати и следила за солнечным лучом. Пятно света проползло по одеялу, спрыгнуло на пол, поднялось по углу дивана и оказалось на лице статского советника, который спал, свернувшись калачиком на узком ложе. Лагунов поморщился.

Фани выскользнула из — под одеяла, на цыпочках подошла к дивану и замерла, разглядывая человека, который нашел ее и спас. Наклонившись, она поцеловала его. Лагунов, не открывая глаз, притянул девушку к себе.

Птицы за окном пели гимн любви.

Глава пятая. Охота

На завтрак в столовую вышли поздно. За столом в халате из синего бархата с золотой вышивкой, причесанная и напомаженная, уже сидела старая графиня все с той же облезлой собачкой на коленях. За ночь черты лица графини, и без того резкие, обострились, а морщины сделались еще глубже.

— Доброе утро! Я не стала вас будить. Надеюсь, что вы хорошо спали.

— Доброе утро, и еще раз спасибо за ваше гостеприимство! — Лагунов выглядел счастливым, лицо его сияло. Фани присела в книксене и скромно улыбнулась. В старомодном платье, которая ей одолжила хозяйка дома, она выглядела торжественно, словно на светском рауте. Лицо ее горело румянцем, а движения за одну ночь изменились и приобрели еще большую женственную грацию. В ней почти невозможно было узнать вчерашнюю измученную женщину.

Графиня улыбнулась:

— Милочка, я вижу, вы совсем поправились. Я рада. Надеюсь, что и ваш второй приятель быстро пойдет на поправку. В отличие от меня! — Графиня грустно посмотрела на счастливую пару, — Все же тяжело, когда близкий человек оказывается подлецом, — обратилась она больше к Фани.

— Ваша милость… — Лагунов помолчал, думая, как бы поддержать даму. — Вам незачем расстраиваться. Вы по-прежнему богаты, известны в обществе. И… насколько я слышал, вы — страстная лошадница? Вот кто-кто, а лошади никогда вас не предадут.

Морщины на лице графини несколько разгладились.

— А и действительно, пройдусь-ка я в конюшню! У меня там есть конь, один в один поручик: статный, с серым чубом, глаза с хитрецой. Велю его запрячь А слугам поручу выкинуть вон все вещи этого негодяя. Чтобы и духу его не было в моем доме!

Лагунов насторожился:

— Вещи? А вы не могли бы мне их показать, прежде чем выкинете?

— Да бога ради, извольте! Вас проводят в бывшую комнату поручика. Эй, Глашка, помоги встать!

Лагунов пересмотрел все вещи поручика, но бумаги так и не нашлись. Как в воду канули, хотя хозяйка дома уверяла, что видела какие-то кальки с чертежами на столе в комнате Болховского. Графиня тепло распрощалась со своими гостями. Василий, который с комфортом переночевал в людской, запряг лошадей, и бричка покатила в сторону Ижевска.

Внутри экипажа сидели, держась за руки, Фани и Лагунов. Фани выглядела совершенно счастливой. А вот Сильвестр Васильевич, поглядывая на молодую женщину, испытывал странные уколы в сердце, которых ранее никогда не ощущал.

В коне концов Лагунов не выдержал:

— Дорогая Фани, у меня к вам есть два вопроса. Но, умоляю вас, не обижайтесь.

— На вас, Сильвестр Васильевич, невозможно обижаться. О чем вы хотели меня спросить? Спрашивайте.

— Скажите, это правда, что говорил поручик Болховский? Он действительно раньше ухаживал за вами, и вы готовы были принять его ухаживания?

— Вы неисправимы, Сильвестр Васильевич! Почему же вы всех и всегда подозреваете? Даже тогда, когда все карты перед вами раскрыты. Это невыносимо. Но я вам отвечу. Выйти замуж — вполне нормальное желание для женщины. Я, правда, уже и думать об этом забыла — копила деньги на старость в отчем крае. Когда поручик сделал мне предложение, я подумала, что он шутит. И уже думала согласиться, но … когда увидела вас, то сердце мое сделало окончательный выбор.

Статский советник молчал, словно всматривался внутрь себя.

Фани с насмешкой разглядывала озадаченного любовника. В воздухе повисло ожидание ссоры. Однако Лагунов всё же задал свой второй вопрос:

— А когда мы с полицеймейстером осматривали комнаты в доме, я обратил внимание на письменный конверт в ящике вашего стола.

— Вы рылись в моем столе?

— Я стоял рядом и не мог не заметить конверт, когда его достал полицмейстер. Еще раз простите. Кто ваш поклонник, написавший письмо?

— Вы его читали?

— Нет, — солгал Лагунов, — но почерк на конверте показался мне знакомым.

— Сильвестр Васильевич, поверьте мне, что это письмо не имеет никакого отношения ко всему происходящему. Это моя личная переписка.

— И это пугает меня еще сильнее.

— Тогда мне нечего вам более сказать.

Советник еще больше нахмурился. Фани попробовала развлечь возлюбленного, указывая на пейзаж, который действительно был прекрасен: васильки вспыхивали на желто-зеленых полях, а вдали волновался сосновый лес. Но ничего не вышло: Сильвестр Васильевич мучился ревностью и ничего не мог с собой поделать. Фани заговорила:

— Ну вот, опять вы дуетесь. Право слово, нам тяжело вместе. Хорошо, я скажу, и вам будет стыдно. И вы станете просить прощения у меня: мне пишет мой бывший воспитанник Петруша Чайковский, а конверт подписывает его отец Илья Петрович. Вот вам и показался знакомым почерк. Петя — ласковый, ранимый мальчик. И письма от него всегда очень добрые. Я вам рассказала. Жду ваших извинений.

Лагунов уронил голову на руки девушки.

— Фани, простите меня, дурака, если можно!

— Вот вы ревнуете на пустом месте. А я свою честь вам отдала!

Лагунов притянул девушку к себе.

— Как только я разберусь с этим делом — мы обязательно поженимся!

— Вы несносны, господин советник! Мое согласие вам получить разве не надо?

— И снова простите меня, осла! Вы, определенно, созданы, чтобы насмехаться надо мной. Согласны ли вы выйти за меня замуж, мадемуазель Фани?

Лицо девушки осветилось улыбкой, и она склонила голову в знак согласия.

В город приехали через час. Девушка отправилась менять платье, а Лагунов без доклада прошел в кабинет к генералу. Иван Александрович с нетерпением ждал статского советника. Ему уже доложили о спасении мадемуазель Фани и о побеге поручика.

— Отлично! — воскликнул он, выслушав Лагунова. — Как мы и предполагали, вы за три дня лихо раскрыли преступление. Бумаги мы восстановили. И даже отправили их в Санкт-Петербург. А изобретение укрепленного нарезного ствола для разрывных пуль покрывает все финтили, которые устроил наш инженер! Я еще вчера доложил наверх о новшестве — сразу же, как только собранная мной инженерная комиссия ознакомилась с чертежами. Теперь у России будет аргумент, когда европейские державы будут обсуждать вопрос применения негуманного оружия! Ежели не захотят отказаться от него — у нас есть кое-что пострашнее. Государь должен быть доволен.

— Как самочувствие нашего бедного инженера? — поинтересовался статский советник.

Генерал ответил с легкой улыбкой:

— Лечится. Я выделил ему гостевую комнату. Софья ухаживает за раненым. Пусть бедная девочка отвлечется. Ее сильно задело предательство Болховского. А наш Прокопьев — теперь герой в ее глазах. А я и не против. Из хорошего рода, интеллигентный, хоть и большой романтик. Буду рад, если у детей все сложится. Лишь один вопрос теперь меня беспокоит…

— Как получить оригиналы бумаг?

— Да-с…

— Найду предателя, найду и бумаги. Это уже мой личный вопрос, так сказать. Кстати, помочь в моей миссии в ваших силах.

— Говорите, что могу — сделаю.

— В город прибыл герцог Максимилиан Лейхтенбергский, зять императора. Я бы хотел присутствовать на всех мероприятиях, в которых он будет участвовать.

— Я и сам хотел просить вас об этом, — признался генерал. — Герцог, хотя и охраняется тщательно, все же нуждается в дополнительном пригляде — особенно в свете всех тех событий, что произошли. К тому же он — пасынок Бонапарта, которого у нас в стране до сих пор не любят.

— Вот и мое начальство так же считает. Значит, договорились?

— Конечно. Завтра спозаранку состоится охота на зайца, затем герцог посетит ижевский оружейный завод, потом будет прием в его честь в моем доме, приедет начальник камско-воткинских заводов Илья Петрович Чайковский с супругой. Вы, кажется, с ним знакомы?

— С герцогом, надо полагать, прибыла большая свита?

— Человек десять, почти все — немцы.

— Вот-вот, — пробурчал Лагунов, недовольно хмуря брови. — Где вы их разместили?

— Герцога и его слуг — у себя. А остальных — во флигеле. Но не волнуйтесь — ваша комната осталась за вами. Смело приходите в любое время. И насчет охоты: мы отбываем с объездной дороги в среду в шесть утра. Но я там буду уже к четырем. За вами будет закреплен тот же экипаж с Василием.

— Благодарю-с. — Лагунов склонил голову и попросил разрешения удалиться: ему после свалившегося на голову любовного приключения необходимо было восстановиться. Возраст все же давал о себе знать.

В назначенное утро статский советник подъехал к разъезду, где встречались все участники охоты. Там уже ожидали десятка с два господ: кто верхом, кто в экипажах, а кто — пешие с ружьями наперевес, несколько псарей, человек двадцать загонщиков, слуги и немногочисленные дамы. Среди всех, неуловимой уверенностью и свободой в посадке, костюме, наклоне головы выделялся молодой, высокий и худощавый мужчина с пышными усами в военной форме корпуса горных инженеров и с отличиями генерал-майора. Это был Максимилиан Лейхтенбергский, баварец, супруг старшей дочери императора великой княжны Марии Николаевны, недавно приехавший в Россию. Герцога сопровождали несколько иностранцев в национальных охотничьих костюмах: с фазаньими перьями на шляпах, в узких высоких сапогах, которые больше мешали, чем помогали в охоте на зайцев, где охотнику приходилось вышагивать многие версты. Один из немцев вообще выглядел, как типичный представитель своего народа: в коротком жилете, застегнутом на все пуговицы, в шляпе с гусиным пером, добротных тканых панталонах в клеточку, сужающихся книзу, с узкими усиками и широкими бакенбардами, солидный и деловой. Лагунов узнал старого знакомого: это был Дитер Ригель, немецкий промышленник, в чей дом в Пруссии советник был вхож и посещал его несколько раз в неделю, находясь на дипломатической службе, а на самом деле выполняя задачи разведчика. Тогда Сильвестру Васильевичу требовалось узнать, в самом ли деле германская разведка, прежде чем дать «колонисту» возможность уехать в Россию, убеждалась в том, что новый российский поданный немецкого происхождения готов к выполнению заданий в пользу Германии? Переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство с помощью переселенцев укрепляло приграничные районы государства — Причерноморье, Новороссию, Бессарабию. Сюда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, разоренной Семилетней войной. И, как докладывал Лагунов по итогам своей службы за рубежом, большинство из них готовы были отдать жизнь, но не за новую родину, а за Германию. Еще в Пруссии Лагунов выяснил, что супруга Ригеля Эмилия была одним из таких завербованных немецкой разведкой агентом. А ее муж занимался для прикрытия торговлей, проводя «экономическое окультуривание» дикой страны и скупая по дешевке русскую древесину и полезные ископаемые. Он также покупал и увозил в Германию новые технологии, разрабатываемые на заводах разного рода кулибиными, готовыми за три копейки продать гениальную идею. В Россию же господин Ригель ввозил немецкие ткани, бумагу и всякого рода химикаты, которые охотно брали российские заводы. Вот и здесь, в Ижевске, он оказался по делам. А с ним и его очаровательная супруга, первой заметившая статского советника и подававшая мужу незаметные знаки. Лагунов издалека поклонился щегольски одетой даме, не торопясь, однако, присоединиться к живописной кучке иностранцев.

Сперва статский советник поспешил к стоящей поодаль коляске, запряженной статным рысаком игреневой масти в корню и серыми пристяжками, принадлежавшей генерал-губернатору ижевского завода. Рядом с Нератовым в экипаже восседал видный господин с пышными усами на добром лице. Это был генерал-губернатор уездного города Воткинска и управляющий железоделательным заводом Илья Петрович Чайковский, давний знакомый статского советника. Респектабельные господа прервали важную беседу, которую вели с чересчур серьезными для охоты лицами, и заулыбались, приветствуя Сильвестра Васильевича. Так вышло, что он помог обоим, и теперь генералы искренне радовались встрече.

— Ваши превосходительства, — начал было Лагунов, но сразу был прерван Чайковским:

— Оставьте, Сильвестр Васильевич! Мы же договаривались: для вас я Илья Петрович! Как вам охота?

— Охоту люблю, — признался статский советник, — но предпочитаю охотиться в родительском имении под Казанью. Однако это случается редко ввиду моих частых командировок. Последний раз мы охотились на лис в Баварии.

— Тогда вы должны быть знакомы с герцогом Лейхтенбергским: он страстный любитель охоты на лис.

— С его сиятельством мне не довелось познакомиться, а вот с Дитером Ригелем, промышленником, мы хорошо приятельствовали, когда я служил в дипкорпусе в Пруссии, особенно с его супругой.

Генералы переглянулись между собой и хохотнули. Нератов продолжил:

— Да-с, госпожа Ригель — дама обольстительная! Она первый день в городе, а уже очаровала мужскую половину общества. Прекрасно разбирается в искусстве, и сама пишет неплохие пейзажи. С ней есть, о чем поговорить. Она с таким азартом рассказывала про опыты с камерой обскура! И даже знакома с гелиографией и дагерротипией! Я обещал показать ей свой аппарат. Мы договорились сделать общую фотографию сегодня вечером. Но стоять, не двигаясь, придется не менее двадцати минут! Ломаю теперь голову, как это исполнить.

Пока обсуждали возможность такого отпечатка и сам процесс, охота уже началась.

Зайцеловы, как называли загонщиков зайцев, двинулись в поля, шумя и вороша перед собой пожелтевшую к осени растительность длинными палками. Гончие помчались по траве. Зайцы выскакивали то тут, то там, напоминая серые блики над речными волнами. Загонщики шумели, выкрикивая удмуртские непонятные словечки «дер — дер — дер», «быги — быги — быги» и гоня рысаков на стрелков, выстроившихся в ряд с ружьями наготове. Когда выстрелило последнее ружье, на земле лежала сотня трупиков крупных самцов и самок, молодых и старых. Пока загонщики собирали зайцев и укладывали их в рядки, охотники проверяли ружья. Первый расстрельный акт закончился. Охотники, кто пешком, кто в повозках или верхом двинулись в сторону следующей точки, где должна была состояться охота на уток. Лагунов нагнал группу иностранцев, увлеченно обсуждающих детали охоты, поведение собак и богатую добычу. Лицо купца Ригеля сделалось любезным.

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие! Рад, весьма рад вас видеть. Не знал, что вы в городе. Как приятно видеть знакомого вдали от родных мест! Эмилия, смотри, кто здесь!

Женщина, которая вела оживленную беседу с герцогом Максимилианом, повернулась и с обворожительной улыбкой поприветствовала статского советника, подав для поцелуя руку, обтянутую надушенной перчаткой из тончайшей кожи.

Сильвестр Васильевич наклонился к руке — и сразу вспомнил этот аромат. Он узнал бы его сразу, если бы не ревность, замутившая в тот вечер его сознание. Именно этот зовущий запах шёл от Болховского в их последнюю встречу с Лагуновым. Советник невольно замер над перчаткой, удерживая руку немки в своей руке.

— А я уже давно заметила нашего дорогого Сильвестра Васильевича. И ждала, когда он изволит подойти.

Госпожа Ригель разглядывала макушку склонившегося над ее рукой Сильвестра Васильевича, не обращая внимания на любопытство герцога, стоящего рядом, и не торопилась представить старого знакомца, пока тот не выпрямился. Но и здесь она выжидала, некоторое время внимательно всматривалась в лицо статского советника, ставшее бесстрастным. Когда молчание уже стало интересным, Эмилия наконец заговорила:

— Ваше… превосходительство, позвольте представить вам нашего давнего друга, служившего в дипломатическом представительстве в Пруссии. Мы с супругом познакомились с господином Лагуновым на одном из вечеров и были очарованы его любовью к России, энциклопедическими знаниями и страстным увлечением всем новым, от китайских способов идентификации человека по отпечаткам пальцев до последних новинок в гальванопластике!

Герцог кивнул Лагунову, наклонившему в поклоне голову, и обратился к нему:

— Не правда ли, наша Эмилия очаровательна? Так выражать мысль и увлекаться всем на свете! Она знает об искусстве Ренессанса больше, чем я — президент Академии художеств! Вам, должно быть, было с ней очень интересно?

Лагунов кивнул, быстро метнув взгляд на женщину, на губах которой замерла та женская улыбка, по которой нельзя было прочесть истинное отношение к комплименту.

Герцог продолжил:

— Вы увлекаетесь гальванопластикой? Это замечательно. Я тоже. Вы знакомы с Борисом Семеновичем Якоби, основателем метода?

— Я знал его, когда его еще звали Мориц Герман и он жил в Пруссии.

— О, да вы, оказывается, давние знакомые! Да, сейчас господин Якоби поселился в Петербурге на Николаевской набережной и принял русское гражданство, как и я. Мы часто встречаемся и обсуждаем его новое изобретение.

— Я знаком с методом формообразования металлической пленки на основе применения электротока.

— Это невероятно, не правда ли? Сколько куполов можно позолотить! Сколько художественных копий скульптур и ювелирных украшений! Оружия, в конце концов! С этим я и прибыл на ваш завод: чтобы получить новые заказы.

Лагунов кивнул. Он знал истинную цель визита герцога по городам России: выбор завода, готового производить гальваноударные мины. Как патриот своей новой родины герцог радел за мощь Российской империи и мечтал доказать своему высокопоставленному тестю, что он не только супруг его дочери, но и достойный сын Отечества.

— А что ваша высочайшая светлость скажет насчет телеграфного аппарата? Скоро ли возможна реализация?

— Вы и об этом знаете?! — поразился герцог. — Это изобретение находится под военным секретом.

— Да? — смутился статский советник. — Я не знал. В те времена, когда мы с господином Якоби встречались в Пруссии, мы обсуждали метод буквенной передачи информации посредством электромагнитных реле. Раз это открытие засекречено, не удивлюсь, если первой на бумаге окажется не наша страна. Почему-то все, что попадает в России в разряд секретности, замораживается на долгие годы.

— Этому виной бюрократия, — согласился герцог, — но я намерен ее искоренить! И у меня уже есть план реформации устройства страны и упразднения крепостного права! Нам обязательно надо продолжить нашу беседу позже. Вы крайне интересный собеседник. Понятно, почему Эмилия так в вас заинтересована. Но сейчас, прошу прощения, вынужден прервать наш увлекательный разговор — охота.

Пока велась эта полунаучная беседа, парнишки-утятники уже зашли на болотистую поляну, и над ней то тут, то там принялись взлетать утки. То и дело слышался выстрел, и утка либо камнем падала вниз, либо неровно летела еще какое-то время, но после все равно опускалась на землю. Здесь ее подхватывала собака и приносила в зубах хозяину.

Охотники разбрелись по болотистой местности. Лагунов шел неподалеку от герцога, стараясь не терять того из виду. Герцог уже убил нескольких селезней и собирался уже возвращаться к экипажам, как услышал негромкое пыхтение. За кустом кто-то ругался то по-русски, то по-удмуртски:

— Да что же это за напасть такая… Второй раз в трясину утягивает. Кунгож! Черт!

Герцог торопливо обошел густой кустарник и оказался на зеленой поляне, полностью затянутой мхом. Посреди поляны, по пояс в болотистой жиже торчал Мишка, отправленный на охоту утятником, который как-то умудрился угодить в самую трясину. Мишка держался за травянистую кочку и раскачивался, пытаясь освободиться, но лишь все глубже и глубже увязал в болоте. Герцог поспешил к нему.

— Стой, — закричал Мишка. — Извините, не узнал ваше сиятельство! Стойте где стоите и не двигайтесь. Иначе тоже зазря сгинете. Вы лучшай ружье свое мне протяните и тащите, коли помочь хотите!

Герцог, не теряя времени, протянул вперед двустволку. Мишка вцепился в нее, как в палку, обеими руками. Герцог одной рукой схватился за чахлую березу и начал медленно вытягивать парнишку. Жижа постепенно выпускала бедра, колени, ноги Мишки. Вылез он без сапог, сокрушаясь:

— Видать судьба у них такая, несчастливая. Рок!

Герцог лишь пожал плечами, не понимая жалоб мастерового. Какая судьба может быть у сапог? Так и не выяснив этот загадочный вопрос, он уже собирался возвращаться, наказав утятнику-неудачнику более в болото не лезть, — но в это время ударил выстрел и что-то коротко просвистело рядом с ухом герцога. Пуля в щепки разнесла ту самую чахлую березу, за которую он только что держался. Одновременно грянул второй выстрел, и кто-то вскрикнул в кустах на краю поляны. Мишка обогнал герцога и встал перед ним, закрывая телом своего спасителя.

Кусты лещины на краю поляны зашевелились, и из них показался статский советник с ружьем, из которого еще шел дымок. Мишка растопырил руки и медведем пошел на Лагунова, рыча:

— Ах ты, предатель! Ихнее сиятельство застрелить вздумал!

— Герцог! Не слушайте его! Вы живы, целы? Мишка, успокойся: я стрелял в убийцу. Надо проверить — мёртв ли он?

Одновременно на поляну выскочили охранники, оставившие зятя императора в покое «хотя бы во время охоты», как требовал герцог, утомившись от беспрестанного надзора за своей персоной. Один охранник бросился наперерез Лагунову. Второй схватил Мишку. Герцог остановил телохранителей.

— Получается, господин Лагунов, вы спасли мне жизнь?

— Ваше сиятельство! Вы спасли жизнь этого рабочего, а я, вероятно, вашу. Вот такой круговорот.

— Но кто же хотел убить меня?

— Позвольте, я удостоверюсь, что убийца обезврежен, а после все вам расскажу.

Герцог кивнул. Советник дошел до края лужайки и, раздвинув ружьем кусты, вгляделся в застывшее лицо поручика Болховского. Наклонился к трупу, чтобы убедиться, что пульса нет. Из нагрудного кармана поручика торчал белый шелковый платок, надушенный и пахнущий теми же духами, что и женская перчатка на руке немки, к которой статский советник прикладывался несколькими минутами ранее.

«Наконец-то, — подумал Лагунов. — Наша птичка попалась в силки».

Он прощупал тело и нашел запечатанный конверт. Вскрыл. В нем оказались чертежи. Те самые оригиналы бумаг. Советник запрятал в нагрудный карман и вернулся к герцогу.

— Убийца — некто Болховский. Я оберегал вас, а он следил за вами и выбрал момент, когда вы оказались в открытом месте. Болховский — шпион, сбежавший от правосудия. Вероятно, его покровители, зная цель вашей поездки и преданность России, дали ему новое задание — убить вас. На охоте вы легкая мишень. Приношу извинения за то, что подверг вас риску. Я следил за тем, как вы спасаете Мишку, и не заметил убийцу.

— В любом случае я вам благодарен: вы спасли мне жизнь, — улыбнулся герцог, — Уверен, что вы со всем разберетесь. Господин Лагунов, у меня к вам просьба: давайте не будем портить остальным охоту и не станем никому сообщать о покушении? Иначе мои планы по дальнейшему посещению российских заводов могут быть сорваны: супруга из-за излишних переживаний упросит отца, и государь тотчас же отзовёт меня в Петербург. Думаю, что и для вас в целях секретности это было бы лучше? Вы же сможете объяснить гибель охотника?

— Конечно, ваше сиятельство. Случайная пуля на охоте — обычное дело. Мишка, ты слышал? Все понял? Держи ружье, — Лагунов перекинул подмастерью оружие, из которого только что был убит поручик, — свое ты все равно утопил. Не бойся, тебя не накажут. Слово дворянина даю — я тебя вытащу.

Мишка насупился, но, взглянув на советника и герцога, в ожидании смотрящих на него, ответил, с благодарностью кланяясь:

— Как не понять? Меня в болото затянуло, а тут — шум-треск в кустах. Я и подумал, что зверь какой на меня бежит. Выстрелил. А то, что случайно убил кого, узнал уже когда герцог меня из болота вытащил. Про енто-то можно говорить?

Советник взглянул на герцога, тот кивнул:

— Можно.

— И вот еще что, — обратился к подмастерью герцог, — получи у моего интенданта новые сапоги мягкой кожи, я распоряжусь. Взамен твоих «роковых». Все. Ступай.

И, повернувшись к статскому советнику, добавил:

— Проследите, пожалуйста, чтобы молодого человека повысили.

— Будет исполнено. — Лагунов улыбнулся Мишке, а тот притворно вздохнул, вскинул ружье на плечо и поплелся обратно в то место, где размещались утятники.

— Ваше сиятельство, вам тоже стоило бы поторопиться обратно: промокли, не ровен час, простынете. Осень. Все же время опасное.

Герцог только сейчас почувствовал, что действительно промок, пока тянул из трясины Мишку. Сукно на его брюках потемнело от воды, залившейся в сапоги.[9]

— Пойдемте, господин статский советник. Впрочем, подождите.

Герцог вернулся к чахлой березе и охотничьим ножом расковырял ствол, в который попала пуля. Достал кусочек свинца и положил в нагрудный карман.

— На память.

Глава шестая. Бал

Гости съезжались к восьми. Бал ожидался недолгий: уже на следующее утро герцог Лейхтенбергский со свитой должен был отбыть на Воткинский завод. Но несмотря на краткость приема супруга генерала, в чьем доме должен был состояться прием, расстаралась. Большая танцевальная зала и лестница на второй этаж были украшены цветами. На первом этаже в двух комнатах подавались закуски и шампанское, в третьей поставили карточные столы. Гости собирались в танцевальном зале, на балконе разместился заводской оркестр, который исполнял полонезы, котильоны, мазурку и даже вальсы для молодежи.

Герцог открыл бал полонезом. Он торжественно прошелся с дородной, но ужасно милой Фавстой Ермолаевной, хозяйкой дома. После обязательных танцев с женами видных в городе людей герцог отошел в сторону и принялся обсуждать с мужчинами вопросы, которые его особо интересовали: искусство, гальванику и разные изобретения.

Лагунов во фрачной паре и белых перчатках, слегка припудренный, стоял в группе беседующих. Настроение его было радостным. Он уже повидался с мадемуазель Фани, ему удалось перекинуться с ней несколькими приятными фразами и сорвать поцелуй. Сильвестр Васильевич хотел было назначить свидание, но не знал, как сложится сегодняшний вечер, и решил пока не торопиться, подождать до ночи.

Стоя в толпе гостей, окруживших высокопоставленного гостя, Лагунов изредка посматривал на красивую женщину, которую кавалер вёл в мазурке по залу. Взгляды большинства мужчин были обращены на нее. При этом муж прелестной дамы, немецкий промышленник Дитер Ригель, был, казалось, больше заинтересован общением с русскими купцами и инженерами с завода.

После мазурки кавалеры проводили дам на веранду, где был сервирован ужин. Лагунов отправился в буфет. Взял шампанское и, проходя мимо столика, где сидела красавица-немка с молодым, заглядывающим ей в лицо и задорно шутящим офицером, приостановился и поклонился ей.

— А, Сильвестр Васильевич, рада вас видеть!

— И я вас, дорогая госпожа Ригель! Вы замечательно сегодня выглядите. Не правда ли, молодой человек?

Офицер сконфузился и покраснел. Потупив глаза, ответил:

— Да-с, госпожа Ригель прекрасна.

— Ах, Сильвестр Васильевич! Если бы я вас мало знала, то подумала бы, что вы мне льстите. Мы с вами не виделись года два-три? После того как вы покинули нас с супругом в Пруссии, мы страшно скучали по нашим добрым вечерам и разговорам.

— Я, признаться, тоже! Ваше сиятельство, позвольте ненадолго украсть вас. Мне хотелось обсудить с вами один вопрос. А заодно я хотел бы показать вам местный зимний сад и самого настоящего павлина! Если только ваш собеседник не будет против, — Лагунов многозначительно посмотрел на офицера, который еще больше смутился.

— Ну что же, с удовольствием пройдусь с вами, — согласилась дама, вставая. — У меня от шампанского голова кругом. Пьер, вы же не станете скучать без меня? Тем более что уже объявляют новый танец, и вам пора приглашать следующую даму.

Пьер вскочил с места, коротко кивнул и попросил разрешения еще раз пригласить госпожу Ригель, когда пара вернется в зал. Эмилия милостиво согласилась и, взяв под руку статского советника, отправилась с ним через веранду в южный флигель, где размещался зимний сад, шепотом спрашивая:

— Я так понимаю, что выбора у меня нет? Вы обещали обращаться ко мне лично только в крайних ситуациях.

Лагунов кивнул. Супруг немки, не обращавший ранее на ее беседу с молодым офицером никакого внимания, внимательно посмотрел вслед уходящей паре.

Показались мясистые синие агавы, экзотические пальмы, вьющиеся лианы — их выносили из оранжереи в летнее время и оставляли до первых заморозков. Между ними разгуливал важный павлин. Музыка утихла.

— Какая прелесть! Я и не знала, что генерал Нератов увлекается тропиками.

— Ну что вы. Это один из его помощников, некто господин Стардершелльд[i], талантлив, кстати, в плане управления.

— Финн, судя по фамилии?

— Да, финн, но России предан.

Лагунов взял немку за руку и резко развернул так, что женщина оказалась прямо перед ним.

— Что вы себе позволяете, ваше превосходительство! — Казалось, что женщина в бешенстве, однако глаза ее испуганно бегали.

— Эмилия, перестаньте притворяться. Здесь нас никто не видит. Нам надо обсудить наше… точнее, ваше положение.

— О — о — о… — Женщина поднесла руку к голове, явно собираясь рухнуть в обморок.

— Прекратите комедию. Если вы уляжетесь здесь на пол, я не пожалею ваш роскошный бальный туалет и полью вас из вон той лейки для пальм. В нее входит, между прочим, полтора ведра воды!

Видя, что женские уловки не помогают, немка сделалась серьезной.

— Говорите, что вы хотели, только побыстрее, у меня дела.

— Вам надо срочно найти нового шпиона на заводе, не так ли? Старый-то оказался застрелен.

Эмилия побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Я сам его подстрелил. Эмилия, вы зашли слишком далеко. Вы привлекли барона, ездите по всей империи, собираете сведения, скупаете по дешевке технологии, сырье — мы знаем об этом и закрываем глаза до тех пор, пока дела вашего супруга полезны для России. Но — покушение на герцога, немца по происхождению! Оно могло привести к напряжению отношений между нашими странами! Неужели именно это и было целью? Я арестую тебя прямо сейчас!

Женщина взмолилась:

— Я ничего не знаю, Сильвестр! Я в самом деле не знаю! Мне пришла записка, я ее должна была передать, не вскрывая, своему человеку. Я не знала, о чем в ней говорилось. Поверь мне!

— Где бумаги, который тебе передал Болховский?

— Он ничего мне не отдал! Сказал, что бумаги — гарантия его безопасности, и пока он не выберется из России, они останутся у него.

— Почему я должен тебе верить?

— Я не лгу тебе! — Глаза женщины наполнились слезами, — Ради нашего сына поверь мне!

— Даю тебе последний шанс. Если ты скажешь сейчас правду, я постараюсь сделать так, чтобы ты и твой супруг немедленно отбыли из России, а не попали в казематы Петропавловской крепости. Рассказывай, как ты завербовала Болховского, и кто еще с тобой связан?

Женщина вытерла глаза платком, который подал ей статский советник. Узнав собственный предмет туалета, она не стала его возвращать.

— Ну хорошо. Я все тебе расскажу. С поручиком Болховским мы познакомились на балу в Санкт-Петербурге. Он был со своим товарищем. Не помню, как его звали. У нас началась… дружба с поручиком. И я упросила его помочь мне с бумагами. А что мне оставалось делать? Меня шантажировало немецкое правительство. Ты же знаешь, как это происходит.

— Ты забыла рассказать, — внимательно глядя немке в глаза, продолжил советник, — что товарищ поручика, имени которого ты «не помнишь», был твоим незадачливым любовником-агентом. А Болховский влюбился в тебя, и ты его приблизила как перспективного. Между офицерами произошла дуэль, за которую Болховского и выслали в Ижевск. По моему запросу мне передали донесение полиции, где говорится о причине дуэли — женщине по имени Эмилия. Ты сеешь смерть вокруг себя.

— Ты отпустишь нас?

— Дорогая, ты ведь так и не сказала мне, кто твой куратор и кого еще тебе удалось завербовать.

— Я ничего не знаю, клянусь жизнью сына! Все указания приходили мне по почте. Когда мы с Дитером собрались поехать в Россию, ко мне явился некто Якоб Вольфган. Имя, конечно, выдуманное. Я не знаю, вызывали ли и Дитера на такую встречу, но думаю, что нет: он слишком честен и порядочен для этого.

Здесь Лагунов опять ухмыльнулся той оценке, которую женщина, не заметив, дала себе самой.

— Этот шпик, Anwerber, — продолжила она, — призывал вначале к моему патриотизму, но ты меня знаешь… это не помогло. Потом предлагал деньги. Большие деньги за небольшие услуги. Я согласилась: ненавижу бедность, а жили мы — ты же помнишь? — небогато. Я должна была просто слать отчеты о наших с мужем поездках по заводам. Когда выяснилось, что мы поедем в Ижевск, я сообщила об этом, и меня начали шантажировать. Угрожали нашему сыну, если я не выполню поручение! Что мне оставалось делать?

— Что было в этом письме?

— Я должна была заранее написать поручику Болховскому и предложить ему вместе бежать из России в обмен на какие-то бумаги. Но он ототказался.

— Отказался от тебя? — Лагунов усмехнулся. — Неужели стареешь?

Женщина со злостью взглянула на статского советника.

— Он сказал, что не верит в мои чувства, но не отказался от денег. Он захотел много денег. И тогда ему выслали отдельные инструкции. О чем — я не знаю. Передача бумаг должна была состояться на охоте. Честно говоря, я рада, что ты убил этого самовлюбленного выскочку. Надеюсь, теперь от меня отстанут.

— У тебя сохранились письма?

— Только одно — самое первое, я оставила его для своей безопасности. Все остальные сожгла — согласно инструкциям.

— А кто еще был завербован тобой?

Эмилия потупила глаза.

— Больше никто. Правда, я только ездила вместе с мужем и отправляла отчеты о поездке. Поручик — первое мое задание, с которым я не справилась.

— Знаешь, что, дорогая, я должен задержать тебя прямо сейчас и выслать вместе с супругом из России. Но то, что было когда-то между нами, не позволяет мне так поступить. Мы сделаем так: вы с мужем в срочном порядке собираетесь и завтра мы вместе, втроем, выезжаем в Казань. Оттуда я вас провожу до самой границы, прослежу, чтобы вы пересекли ее, и, надеюсь, более вы сюда не вернетесь. Дай мне слово. Поклянись сыном, иначе о том, от кого у тебя этот ребенок, я расскажу господину Дитеру Ригелю!

Женщина стиснула зубы и громко выругалась на немецком.

Советник невозмутимо ждал.

— Ну хорошо, хорошо, мы уедем! Но меня не поймут! Как я смогу объяснить?..

— Это уже твои заботы. Можешь объявить о том, что беременна и тебе надо немедленно возвращаться домой. Думаю, твой супруг поверит и на этот раз.

— Шляйне!

Немка кипела от злости. Лагунов, словно не замечая этого, поклонился, прижал тонкую руку дамы к своим губам, вновь ощущая знакомый зовущий запах ее духов, и безмятежно произнес:

— Завтра в шесть утра я заеду за вами и вашим уважаемым супругом, госпожа Ригель. Не опаздывайте и не забудьте прихватить то первое письмо, которое вы сохранили: это будет вашей оплатой за конвой в моем лице. Провожать не стану: прогуляться в одиночестве вам, сударыня, будет полезно. До завтра! — Статский советник развернулся и пошел прочь. Стоявшей за дверью на балкон оранжереи и едва дышавшей Фани он не заметил.

В саду Фани оказалась случайно. Ей хотелось побыть одной, подумать о том, что же с ней произошло. Она стала невольной свидетельницей разговора статского советника и его бывшей любовницы. Фани дождалась, когда Эмилия, раздраженная, с заплаканными глазами, прошла мимо ее укрытия и скрылась из вида, и обессиленно опустилась на садовую скамейку. Ее мысли скакали.

Рано утром Лагунов, оставив письмо для мадемуазель Фани Дюрбах у себя на столе, заехал за спешно покидавшими город госпожой и господином Ригель. Они еще ночью распростились с герцогом и генералом, сославшись на неотложный вызов в Германию: матушке госпожи Ригель неожиданно стало плохо, смерти ожидали со дня на день. Лагунов по-дружески пообещал проводить пару до Казани. Там сыщик намеревался найти немецкой паре надежное сопровождение, чтобы поскорее вернуться к любимой.

Все прошло без запинок. Эмилия была мила, а немецкий промышленник хоть и недоумевал, откуда у матушки жены взялась такая срочная болезнь, но все же беспокоился и поэтому куда-либо сворачивать не собирался. Сильвестр Васильевич нашел надежных людей, служивших ранее у него в подчинении, и попросил их не спускать глаз с четы Ригель, пока она не пересечёт границу.

Сам Лагунов, проведя несколько дней в Казани и отчитавшись по делу о шпионе, который был так неудачно застрелен на охоте, вернулся в Ижевск.

Город встретил статского советника обычным оживлением на улице: туда-сюда сновал рабочий люд, на площади прямо с телег велась торговля, в общественной части генеральского сада играла музыка. Сильвестр Васильевич взбежал по ступенькам большого белого дома. Радостно поприветствовал старика-швейцара, который тут же сообщил, что генерал на заводе.

— А я не к нему! Или ты не знаешь, что мне кабинет здесь выделен?

— Как не знать, знаю! — заверил старик, но было понятно, что он забыл. Лагунов протиснулся мимо него на лестницу и помчался, перепрыгивая через ступеньку, в сторону учебного класса, где обычно в это время учительствовала Фани. Остановился перед широкой дверью. Постучал и аккуратно нажал на ручку. Дверь поддалась. Лагунов заглянул внутрь, широко улыбаясь. В классе никого не было. Статский советник выглянул в окно. Дети играли на лужайке перед домом. «Значит, она на прогулке», — подумал Лагунов и уже не спеша двинулся вниз по лестнице. Проходя мимо швейцара, поинтересовался:

— Мадемуазель Фани с детьми?

Старик посмотрел на Лагунова сухими желтыми глазами и сумрачно ответил:

— Уехала наша ласточка. Собрала вещи, написала генералу записку, меня, старика, расцеловала и упорхнула. Ой, я и позабыл: она же и вам письмо оставила! Сейчас-сейчас.

Швейцар зашел в свою каморку, а статский советник остался стоять, оторопев. Что на этот раз не так? Куда она опять пропала? Сколько ещё он будет бегать и искать ее?

Старик вернулся с конвертом в руках. На нем торопливым почерком было выведено: «Статскому советнику господину Лагунову лично в руки». Сильвестр Васильевич вскрыл конверт, в котором оказалось две записки.

Статский советник развернул первую. Им оказалась копия списка подозреваемых, которую советник направил полицмейстеру. Имя Фани Дюрбах, написанное его рукой, было подчеркнуто красным карандашом, как обычно учительница выделяет ошибки. Щеки советника покраснели. Ему, пожалуй, впервые в жизни сделалось стыдно. Он развернул вторую записку. Знакомым летящим почерком было написано:

«Дорогой Сильвестр Васильевич! Так я хотела бы начать свое письмо. Но напишу иначе: Ваше Превосходительство! Я совершила нехороший поступок: залезла в ящик вашего стола, как и вы когда-то залезли в мой. И что я там нашла? Список, написанный вашей рукой, в котором вы просите установить слежку за подозреваемыми в убийстве. В том числе за мной. Вы шутили, выслушивали меня, допустили к расследованию, а все это время думали, что я — преступница. После этого я не смогу смотреть вам в глаза, а тем более довериться вам. Я покидаю дом господина Нератова, Ижевск, Россию. Прошу меня не искать.с. Фани Дюрбах, ваша… подозреваемая».

Лагунов, сжав пальцы в кулак, с силой ударил по крышке стола.

Глава седьмая. Франция

— Петр Ильич, жду вас в Париже через два дня. Пожалуйста, не задерживайтесь, иначе я начну волноваться.

— Владимир Степанович, я туда и обратно. Три часа на поезде — и уже там. Спасибо, что проводили. Приеду, как обещал.

Чайковский зашел в вагон поезда, уходящего с вокзала в Базеле. Он немного волновался, потому что ехал к своей старенькой гувернантке, которой не видел почти пятьдесят лет — всю свою взрослую жизнь, непростую и насыщенную. Поезд шел со всеми остановками: Мюлуз, Алькирш, Монтре-Шато, пока в окне не вознесся величественный замок Монбельярд, рядом с которым в стенах монастыря прошло детство важной для композитора женщины, любимой гувернантки, мадемуазель Фани Дюрбах.

Она была его первой учительницей, его богиней Фемидой, которая судила его поступки и знания, чьим мнением он дорожил и которую в один день потерял, когда Фани внезапно покинула их дом. Почему она так поступила? Маленьким мальчиком Петр во всем винил себя. Это был первый болезненный поступок одной из любимых женщин композитора, которые в дальнейшем сформировали его внутренний мир. И Петр Ильич посвятил его принятию всю жизнь. Несколько раз он приезжал в Европу, но всякий раз находил причину проехать мимо небольшого французского городка Монбельярд. Прошло почти полвека со дня его последней встречи с мадемуазель Дюрбах, последнего урока в учебном классе за большим деревянным столом. И сейчас словно не Петр Ильич Чайковский, знаменитый, известный на всю Россию композитор, а потерянный мальчуган шел по каменным булыжникам улицы Грандес к дому номер 28 и думал о том, как он мечтал в детстве вернуть свою первую учительницу, прижаться к ней, почувствовать запах яблок, которые она очень любила, и поговорить обо всем: о том, как прошел день, как пахнет свежескошенная трава, о том, что корова Машка, наконец, отелилась и теленок теперь по утрам заводит радостное мычание, приветствуя новый день. О музыке в его голове, которая переполняет его так, что он не может спать. И о том, как не хватает ему ее строгого напутствия: «Петя, музыка — это, наверное, хорошо, но в первую очередь — дисциплина и расписание, только так можно стать настоящим человеком».

Сколько времени утекло с тех пор… Петя уже давно превратился в пожилого седого мужчину, но давнее напутствие мадемуазель Дюрбах всегда спасало его и помогало во время очередной депрессии. Тогда он буквально брал себя за уши и вытаскивал из состояния болезненной тревожности и беспокойства — шел на службу, делал какие-то дела. Но с недавних пор уже ничего не помогало. Даже вино. Невозможно было снять маску, которую он носил теперь почти постоянно. И вот тогда Пётр Ильич снова вспомнил о мадемуазель Фани. Его Фани. Надо разорвать порочный круг. Он приедет к ней, посмотрит ей в глаза и наконец поймет, что она не бросала его и по-прежнему любит.

Низенький трехэтажный дом с широкими зелеными ставнями. Бронзовый колокольчик — наследие прошлых лет. Петр Ильич хотел позвонить, но удержал руку и постучал их секретным стуком: раз — два — три — перерыв — раз — два.

Раздалось “entrez”, послышались шаркающие шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Фани: те же карие глаза, волосы почти без седины, великолепные зубы.

— Петруша! — всплеснула она руками. — Входи, мой мальчик! Как давно я тебя ждала! — Старушка кинулась к композитору и прижалась лицом к его дорожному пальто. Они постояли так, обнявшись. А затем Фани уперлась кулачком в грудь Петру Ильичу, седовласому мужчине преклонных лет, которого она все же помнила маленьким мальчиком, и спросила:

— Ты же погостишь несколько дней? Нам столько надо рассказать друг другу!

И, обращаясь в сторону, в темноту комнаты, поинтересовалась у кого-то невидимого:

— Сильвия, ты уже уходишь? Позвольте вас представить друг другу, прежде чем ты уйдешь. Это моя любимая внучатая племянница. Она прекрасно говорит по-русски, я лично учила ее.

В узенькую прихожую вышла молодая симпатичная женщина лет сорока, невероятно похожая на Фани в молодости. Представляясь, она улыбнулась той же ласковой и одновременно игривой улыбкой, которую так хорошо помнил Петя.

— Сильвия Лагунова. А вы… Вас весь город знает. Наша бабушка всегда про вас говорит. Вы — самый любимый ученик нашей Фани — Петенька Чайковский.

Фани наконец не выдержала и заплакала. Знаменитый на весь мир композитор, враз превратившись в маленького мальчика, тоже всхлипывал, обняв старушку.

“Из Базеля я предупредил ее, когда я приеду, чтобы старушка не слишком переполошилась внезапностью. В 3 часа я приехал в Монбельярд и сейчас же отправился к Фанни. Она живет в тихой улице городка, который вообще так тих, что поспорит с нашим уездным городишкой. Дом этот, состоящий всего из 6 комнат, имеет три низеньких этажа (в каждом по две комнаты) и принадлежит ей вместе с сестрой; они в нем родились и прожили всю жизнь. Когда, постучавшись и получив в ответ возглас “entrez”, я вошел, то сейчас ко мне подошла Фанни и я сейчас же узнал ее. Хотя ей теперь 70 лет, — но на вид она гораздо моложе и в сущности, как это ни странно, мало изменилась. То же красивое лицо, карие глаза, волосы почти без седины, великолепные зубы — только значительно постарела. … Она приняла меня так, как будто мы всего год не виделись, с радостью, нежностью и большой простотой. Мне сейчас же стало понятно, почему и родители, и мы все ее очень любили. Это необыкновенно симпатичное, прямое, умное, дышащее добротой и честностью существо. … Прошлое со всеми подробностями до того живо воскресло в памяти, что казалось, я дышу воздухом воткинского дома, слышу голоса Мамаши, Венички, Хамита, Ариши, Акулины и т. п. … По временам я до того переносился в это далекое прошлое, что делалось как-то жутко и в то же время сладко, и все время мы оба удерживались от слез… Я просидел у нее от 3 до 8 часов и совершенно не заметил, как прошло время. Весь следующий день я опять провел с ней неразлучно, только обедать она отсылала меня в гостиницу, откровенно говоря, что стол ее с сестрой слишком мизерен и что ее стесняет меня угощать едой. Пришлось сделать вместе с ней 2 визита к ближайшим ее друзьям и родным, которые с давних пор интересовались видеть меня. … Живут они с сестрой очень не роскошно, — но мило и уютно. Сестра тоже долго жила в России и даже недурно говорит по — русски. Обе до сих пор дают уроки. Весь город их знает, они переучили всю тамошнюю интеллигенцию и пользуются всеобщей любовью и уважением. Вечером я расцеловался с Фанни и уехал, обещав приехать когда-нибудь еще”. [10]

Окончание

Коровьев ждал Пашку возле школы. Парень вышел с друзьями, постоял за компанию, затем попрощался и стал спускаться по лестнице. Игорь Петрович подошел к нему. Они пожали друг другу руки.

— Паш, хотел поговорить с тобой насчет Юльки.

Лицо у парня стало обиженным.

— Она видеть меня не хочет.

— Знаю, но это не со зла. У нее непростое время сейчас. У нас с матерью проблемы, и это отражается на ней. На самом деле она любит тебя. Ей было надо, чтобы ты за нее поборолся, вот и придумала… другого. Нет у нее никого. Только ты. Она сама мне об этом сказала.

Пашка смотрел недоверчиво. Но по лицу Коровьева понял, что тот говорит серьезно, и расцвел.

— Да я все что угодно для нее сделаю!

— Женщинам важно внимание: чтобы цветы дарил, чтобы домой с тортом пришел. Я сам это поздно понял. Ты давай заходи к нам. Сегодня вечером я собираю семью, и ты приходи. Юлька рада будет.

— Конечно, Игорь Петрович. Думаете, это сработает?

— А ты попробуй!

Мужчины условились на вечер.

Коровьев зашел в магазин, купил продукты, шампанское. Позвонил Наде и Юле и договорился, что вечером соберутся дома отметить помолвку Елены и Владимира.

Надя вернулась с работы пораньше. Задумчивая. Помогла накрыть на стол. Когда домой примчалась Юлька, ужин уже был готов. На столе стояли салаты, а в духовке томилась рыба, которую умел вкусно готовить Игорь Петрович. Елена и Владимир тоже пришли. Они сидели за столом, касаясь друг друга то рукой, то коленом, и казалось, что от них идет электрический ток. Юлька с завистью посматривала на них.

Елена рассказывала:

— Я не понимала, зачем дед так настаивает на моей поездке в Воткинск. И лишь когда узнала историю своего рода, стало ясно — он что-то знал, и ему было важно, чтобы я подтвердила его догадки. Он думал, что, оказавшись на месте, я пойму что-то важное.

Елена взглянула на Володю.

— И, как и героиня моего романа Фани Дюрбах, гувернантка нашего великого композитора Петра Ильича Чайковского, я нашла в Воткинске не только поддержку и любовь, но и узнала историю своего рода. И как будто соединилась сама с собой, со своими корнями. Это невероятно! Но лучше всего то, что я наконец перестала бояться. Бояться неудачи, сомнений в себе, бояться отношений, в конце концов!

Владимир ничего не говорил. Без слов было ясно, что он счастлив.

Слова Елены растревожили всех. Надежда почувствовала на себе взгляд мужа и не стала отводить глаз. Выйдя вместе с Коровьевым на балкон за холодцом, заговорила:

— Игорь, я услышала твои слова. Тогда на кухне ты сказал Володе, что я для тебя важнее всего. Я долго думала. И многое для себя поняла. Хотела тебе сказать: я рассталась с … ну, не важно. Если ты готов начать с чистого листа, я согласна.

Игорь Петрович аккуратно поставил поднос с холодцом на снег, помедлил, а потом потянулся к жене. Его глаза покраснели. Надежда прильнула к мужу, плечи женщины вздрагивали.

— Это второй после нашей свадьбы счастливый день в моей жизни. Дорогая Надя, прости меня, что последние годы вел себя как идиот. Я изменился. И все будет по-другому, обещаю.

Раздался звонок в дверь. Юлька, увидев, что родители стоят в обнимку на балконе, побежала открывать сама. На площадке стоял Павел с букетом роз и тортом.

— Примешь? — спросил он, протягивая цветы.

Юлька посторонилась, освобождая проход, и взяла букет.

— Заходи… раз пришел.

В это время телефон Елены пикнул. Писательница опасливо посмотрела на экран, держа Владимира за руку, и нажала "открыть".

Прочитала сообщение:

«Уважаемая Елена Николаевна! Рады сообщить Вам, что наше издательство выбрало вашу книгу к публикации».

«Проклятие серой дамы не сработало», — подумала девушка и подняла бокал с шампанским.

Примечания

1

Очнитесь, окаянные! Сбылось пророчество — разверзлась земля. Убиенный шаман тянет за собой — все погибнем!

2

Остановитесь, маленькие вандалы! Иначе я позову вашего папа! (фр.)

3

ii

4

В 1805 году кантонистами стали называть несовершеннолетних детей из семей нижних воинских чинов. Само слово пришло из прусского языка: в нем термином «кантон» обозначали полковой округ.

В России кантонисты с рождения были военнообязанными: с первого дня жизни они попадали в подчинение военного ведомства. Это касалось всех солдатских детей — и законных, и незаконных.

До 14 лет они должны были поступить в школу кантонистов. Учиться в других заведениях детям солдат было запрещено. В 1827 году в кантонистские школы стали направлять не только сыновей военнослужащих, но и детей беспризорных, цыган, польских мятежников и шляхтичей, которые не смогли доказать свой дворянский титул, а также молодых евреев (рекрутов)

5

Одна из выдающихся заслуг Нобеля — будущего основателя одноименной премии — развитие Ижевского оружейного завода.

В декабре 1871 года завод передали в аренду капитану гвардейской артиллерии Петру Бильдерлингу, поверенным которого стал Людвиг Нобель. 11 апреля Людвиг Нобель был награжден по высочайшему указу орденом Святой Анны 2–й степени за «содействие и особые труды по устройству в Ижевском оружейном заводе технической части».

6

1845 году Ижевск посетил внук Наполеона — Максимилиан Лейхтенбергский. Он был вторым сыном Евгения Богарне (сына Жозефины и пасынка Наполеона Бонапарта) и принцессы Августы Баварской, дочери короля Баварии Максимилиана I. В 1837 г. по поручению своего дяди — баварского короля Людвига I — он посетил Россию, чтобы участвовать в кавалерийских маневрах. Макс был тепло принят императорской семьей и познакомился с дочерью царствовавшего Николая І Великой княжной Марией Николаевной. В октябре 1838 г. он стал ее женихом, а 2 июля 1839 г. состоялась их свадьба. После этого Максимилиан получил от императора титул Императорского Высочества, чин генерал — майора русской службы и стал шефом гусарского полка, впоследствии командовал 2–й гвардейской кавалерийской дивизией, стал главноуправляющим корпуса горных инженеров. В 1845 г. он уступил за 20 миллионов правительству Папы свои владения в Церковной Области, купил имение в Тамбовской губернии и, таким образом, окончательно обосновался в России.

7

«Дорогая мадемуазель Дюрбах! Шлю вам весточку из Франции. Проезжал мимо славного городка Монбельяр и вспомнил чудесный летний вечер в Воткинске, наш с вами танец, ваши глаза напротив и то волнение, с которым вы рассказывали о вашей родине. Франция прекрасна. Но, находясь здесь, я все сильнее скучаю по России. Итак, я выполнил обещание — побывал проездом на вашей родине. А выполнили свое обещание вы — не забыли ли меня? Ваш А.» (фр.)

8

В мае 1868 года Российская империя направила иностранным правительствам циркуляр, в котором предложила провести международное совещание и обсудить запрет или ограниченное использование разрывных пуль (только бескапсюльных) во время войны. В документе, помимо прочего, говорилось, что Россия снимет эти снаряды с вооружения, если другие государства также примут эти меры. Предложение приняли все страны, за исключением США.

9

Во время этой поездки по Уралу и Поволжью герцог Лейхтенбергский простудился, промокнув, и уже не поправился. После продолжительной болезни он умер 1 ноября 1852 г. в Санкт — Петербурге в возрасте 35 лет.

10

Из письма Петра Ильича Чайковскому своему брату Николаю.

Content

Алла Ромашова
Проклятие Серой Дамы

«Роман Елены Шмуляк «Фани Дюрбах и Статский советник». Продолжение

Угроза

Коровьев

Встреча

Турция

Водопад

Плен

Поиски орла

Побег

Cнова в плену

Все проясняется

Глава первая. Кража

Глава вторая. Снова вместе

Глава третья. Шпион

Глава четвертая. Любовь зла

Глава пятая. Охота

Глава шестая. Бал

Глава седьмая. Франция

Окончание

Примечания