Наталья Александрова

Зеркало Архимеда

Серия «Артефакт & Детектив»

Инна запустила стиральную машину и подумала, что еще нужно сегодня сделать.

В планах было еще разобрать две полки в платяном шкафу и полить кактус.

Инна была организованная женщина.

Она любила составлять планы — на день, на неделю, на месяц…

Дальше в будущее она не заглядывала.

Иногда она замирала среди текущих дел и задумывалась — а зачем, собственно, ей нужно так четко планировать жизнь? Вот если бы у нее была семья — муж, дети, тогда это имело бы смысл, а так…

Но она не давала воли таким мыслям.

Так и до депрессии недалеко…

Она открыла шкаф, осмотрела верхнюю полку, с которой планировала начать…

И в это время в дверь квартиры позвонили.

Инна никого сегодня не ждала.

Честно говоря, она и в другие дни тоже никого не ждала. Друзей и подруг у нее не было, из родственников осталась последняя — тетя Майя, но она давно не выходила из дома…

Значит, это звонит кто-то из соседей — занять что-нибудь по мелочи, вроде соли.

Или коммунальные службы…

Инна подошла к двери и спросила:

— Кто здесь?

— Энергоучет! — ответил за дверью бодрый женский голос. — Нам нужно проверить показания счетчиков!

Ну да, как она и думала — коммунальная служба…

Инна щелкнула замком, открыла дверь.

На пороге стояли две женщины — одна помоложе, с темными глазами немного навыкате и каким-то странным выражением лица. Такое выражение бывает у детей в предвкушении праздника.

Вторая женщина — старше, с круглым улыбчивым лицом и короткой стрижкой.

Одеты были обе в одинаковые синие куртки с логотипом службы, в руках младшая держала плоский черный чемоданчик, старшая — планшет с прикрепленными к нему документами.

— Это ведь двадцать седьмая квартира? — уточнила старшая.

— Ну да…

Женщина что-то торопливо черкнула на своем листке и взглянула вопросительно:

— Можно войти?

— Заходите! — Инна отступила, посторонившись, и показала на металлический шкафчик возле двери:

— Вот здесь у меня счетчики.

Женщины вошли, старшая деликатно потопталась на коврике, закрыла за собой входную дверь, затем открыла шкафчик и повернулась к своей спутнице:

— Тамарочка, проверь показания!

Младшая заглянула в шкафчик, потом вопросительно взглянула на Инну:

— А это что такое?

— Где? — Инна подошла ближе, взглянула на счетчик, но ничего особенного не увидела.

— Вот тут, посмотрите! — Женщина отступила, на что-то показывая. Инна шагнула вперед, и тут эта странная женщина приобняла ее за плечи и неожиданно поднесла к лицу тряпку, смоченную чем-то остро и неприятно пахнущим.

— Что такое… — попыталась вскрикнуть Инна, но крик застрял в горле, она глухо охнула, в глазах потемнело, ноги стали ватными, и она сползла на пол.

Молодая женщина наклонилась над ней, со свистом втянула воздух сквозь зубы, открыла свой чемоданчик, достала оттуда одноразовый шприц, вколола иглу в шею Инны и нажала поршень.

Лицо ее радостно засияло, она проговорила мягким, мечтательным голосом:

— Счастливого пути!

Она стояла над телом, следя за тем, как лицо Инны твердеет и превращается в маску.

В мертвенно-белую, словно гипсовую, посмертную маску.

Старшая женщина взглянула на часы и поторопила:

— Пойдем уже, у нас не так много времени.

Женщины обошли тело Инны, прошли на кухню, подошли к окну.

— Ну вот, мы все правильно рассчитали, — проговорила старшая. — Отсюда его окно прекрасно просматривается. И угол падения как раз подходящий.

— Угол падения равен углу отражения! — насмешливо проговорила младшая. — Знаю уж…

Она положила свой чемоданчик на кухонный стол, открыла его, достала обычную золотистую пудреницу. Щелчком откинула крышку, мельком взглянула на свое отражение, поправила волосы.

— Осторожно! — зашипела на нее старшая. — Ты же знаешь…

— Да брось ты! — младшая усмехнулась. — Конечно, я знаю! И прекрасно умею с ним обращаться!

Она подошла к окну, выглянула.

Напротив, метрах в восьмидесяти, возвышалась многоэтажная башня из стекла и бетона — бизнес-центр «Архимед».

Напротив, чуть ниже того места, где она стояла, было огромное, во всю стену, окно, за которым находился просторный, строго обставленный кабинет.

За массивным столом черного дерева сидел мужчина в сером твидовом пиджаке.

Лицо его трудно было разглядеть на таком расстоянии, но это, несомненно, был он — тот, кого им заказали.

Молодая женщина снова открыла пудреницу, поймала зеркалом солнечный луч, направила его на окно кабинета.

Золотистый зайчик побежал по полу, перескочил на стол.

На мгновение засиял стакан с водой…

Зайчик переместился правее и выше…

— Счастливого пути! — проговорила женщина мягким, мечтательным голосом.

Алиса, секретарь Андрея Васильевича Филимонова, генерального директора концерна «Омега», поставила на хромированный подносик чашку кофе, без стука открыла дверь и вошла в кабинет.

— Одна ложка тростникового сахара, — проговорила она, разворачиваясь. — Как вы любите…

Алиса удивленно заморгала.

Шефа не было на месте.

Не было его за столом, не было возле книжного шкафа…

Его вообще не было в кабинете.

Но как же так!

Она только что вышла отсюда, чтобы приготовить ему кофе…

Он сидел за своим столом, просматривал бумаги.

Другого выхода из кабинета нет…

Алиса поставила поднос на стол и громко проговорила:

— Андрей Васильевич, где вы?

У нее мелькнула странная, глупая мысль, что шеф играет с ней в прятки.

Но это, конечно, ерунда…

Может быть, он что-то уронил и полез под стол?

Алиса обошла стол, заглянула за него…

Шефа, конечно, там не было.

На полу под его креслом была небольшая горка какого-то белесого порошка.

Алиса мимоходом подумала, что новая уборщица плохо делает свою работу.

Но тут же отбросила эту несвоевременную мысль, выбежала из кабинета и окликнула дремавшего в кресле охранника:

— Антон!

— Что тебе? — Он заморгал, протирая глаза.

— Антон… шеф…

— Зовет, что ли?

— Нет… — Алиса замотала головой, глаза ее расширились.

— Да что такое?

— Он пропал!

— Что значит — пропал?

— Его нет в кабинете!

— Что ты несешь? Как это нет?

— Сам посмотри!

Антон неохотно поднялся, прошел в кабинет, удивленно, растерянно огляделся.

Шефа действительно не было.

— Ушел, что ли, куда-то?

— Как он мог уйти? Ты же знаешь, что мимо нас он пройти никак не мог!

Антон на мгновение подумал, что шеф прошел мимо него, пока он дремал, и тут же отбросил эту мысль.

Он давно выработал у себя рефлекс — даже сквозь сон чувствовал шефа, знал, когда тот находится рядом.

Да и Алиска не могла не заметить его…

Он обошел кабинет, бросил взгляд на окно.

На какое-то мгновение ему показалось, что в окне дома напротив мелькнул яркий блик.

Снайпер?

Стекло в этом окне было особо прочное, оно могло выдержать пулю из снайперской винтовки. Да и потом, любая пуля непременно оставила бы на стекле след, отверстие…

И вообще, при чем тут пуля?

Никакая пуля не могла сделать так, чтобы шеф исчез!

Исчез бесследно!

Антон подошел к столу шефа, крутанул кресло.

На полу под креслом была небольшая горка какого-то серебристо-серого порошка.

Должно быть, прежде чем исчезнуть, шеф что-то сжег…

Антон схватился за голову.

Это было выше его понимания.

Нужно было срочно доложить своему непосредственному начальнику — руководителю службы безопасности концерна… пускай он дальше сам разбирается… Но что-то подсказывало ему, что работы он лишится в самое ближайшее время.

Поезд давно подали, когда Лена прибежала на вокзал. Тянула до последнего, чтобы не маячить в зале ожидания. Город у них небольшой, все друг друга знают, вполне может ее кто-то увидеть и позвонить Максиму. А он примчится на вокзал, чтобы поскандалить. Ага, станет орать, в отпуск намылилась, значит, деньги у тебя есть? А жалкие двенадцать метров для меня жалеешь!

Совсем с катушек слетел, когда они развелись, да еще мамаша его подзуживает. Лена, конечно, неправильно поступила, когда ушла из квартиры. А что было делать, если застала Максима с посторонней девицей, можно сказать, тепленькими.

Она тогда прямо остолбенела, а эти двое и не смутились даже нисколько. Девица наглая такая, это, говорит, хорошо, что вы сами все узнали, а то Максим все колеблется, не может решиться. А я, говорит, ждать не могу, потому как беременность у меня шесть недель. И справку какую-то сует Лене под нос.

В общем, собрала Лена кое-какие вещи, да и убежала. Сначала у соседки тети Дуси переночевала, потом в общежитии у девчонок койка свободная нашлась.

С Максимом поговорить толком так и не удалось, он как отрезал: сама ушла — так и живи сама.

Вот как, значит…

И такой противный стал, что Лена и не жалела нисколько, когда на развод подавала. А у свекрови в суде знакомая оказалась, она так сделала, что их развели быстро.

Тут Лена опомнилась: а жить-то ей где? Когда замуж выходила, сменяли они ее комнату и их двушку на общую квартиру. Со свекровью, зато трехкомнатная. И вроде бы свекровь не очень ее и доставала — так, поворчит немножко, да и все…

Подняла Лена вопрос о разделе площади, такого наслушалась — мама не горюй! Тут мамаша с сыночком единым фронтом выступили. Максим все больше орал, а свекровь твердо так сказала, чтобы Лена и не мечтала квартиру эту делить. Меня, говорит, из этой квартиры только вперед ногами вынести можно.

Что делать? Подавала Лена документы в суд, да только там сразу сказали, что ничего у нее не выйдет, раз у свекрови всюду свои люди. Отношения с Максимом совсем испортились, он ее караулил возле работы и требовал, чтобы она выписалась.

Ребята-водители как-то его поучили маленько, когда он руки распускать начал, потому что пьяный был. Ну после этого он совсем озверел, возле автопарка, где Лена работает, больше не отирался, зато, если где встретит, — сразу скандал.

Поэтому она и боялась на вокзале долго торчать, чуть на поезд не опоздала.

Она долго бежала по перрону, вот наконец ее тринадцатый вагон (ой, не к добру!). Но что делать, если в последние несколько месяцев у нее сплошная черная полоса, никакого просвета.

Вагон был купейный, дешевых билетов не было. Возле двери в ее купе стояла женщина. Немолодая, одета скромно. Лицо круглое, улыбчивое, ямочки на щеках.

— Извините, — сказала она смущенно, — это у вас ведь восемнадцатое место?

— Ну да, — Лена взглянула на билет, — а в чем дело?

— Понимаете, — женщина придвинулась ближе и доверительно понизила голос, — у меня дочка в вашем купе, а я в соседнем, вместе билетов не достали. А нам обязательно надо вместе ночью быть, не могу ее одну оставить…

Лена помедлила с ответом, потому что из того купе раздавались мужские голоса. Все ясно, там компания разудалая, будут пить всю ночь, еще приставать начнут. А ей-то это зачем? Пускай с ними мучается тот, кто билет купил. В конце концов, эта тетя может сама с дочкой поменяться, к ней небось приставать не станут, возраст не тот…

— Вы извините меня… — женщина вступила прежде, чем Лена собралась отказать, — вы посмотрите на дочку мою и все поймете. Аринушка, девочка моя, иди сюда!

И на пороге купе появилась… нет, не девочка. Это была здоровенная девица с крупными, словно смазанными чертами лица и размытой улыбкой. Волосы у нее были взлохмаченные, щеки обвислые, и зубы, открывшиеся при улыбке, совершенно темные, как будто никогда не были знакомы с инструментами стоматолога. Из одежды на ней были широченные штаны — темные, в единорогах, и майка с Микки-Маусом. На ногах — сандалии размера сорокового.

— Мама, дай конфету! — сказала девица низким трубным голосом, и ее мать все поняла по Лениным глазам. — Дай мне конфету! Дай мне что-нибудь сладкое… что-нибудь сладенькое… я хочу сладенького! Хочу! Хочу! — Она сморщилась, словно собираясь заплакать.

— Вы видите… — сказала мать, — у нее развитие пятилетнего ребенка. Так что ночью лучше, чтобы я была рядом.

— Конечно-конечно! — заторопилась Лена. — Конечно, я с вами поменяюсь.

Аринушку, как звала ее мать, перевели в соседнее купе на Ленино место. В Ленином нынешнем купе было уже трое пассажиров — двое мужчин среднего возраста и потертого вида и тетка, сидевшая у окна с кошачьей переноской на коленях.

При виде Лены мужички заметно оживились, предложили пива или даже в ресторан сходить, но тетка мигом их утихомирила, строго рявкнув, чтобы сидели тихо, а не то она начальнику поезда пожалуется и их ссадят.

Из переноски раздался негодующий басовитый мяв, и тетка только вздохнула.

— К сестре едем на все лето, у нее дача на Карельском перешейке пустая стоит, Мурзику там хорошо будет. Только очень не любит он ездить…

Мурзик был сер, полосат и огромен, он заполнял собой всю переноску. Лена попыталась его погладить, он ее укусил легонько. И то сказать, животное нервничает, а тут еще она пристает. Его хозяйка сказала, что ее место верхнее, но чтобы Лена уступила, потому что с Мурзиком наверху ехать плохо. Лена согласилась.

Соседи их к тому времени ушли — в ресторан или покурить, так что Лена спокойно переоделась в новый спортивный костюм (купила взамен старого, который Максим с мамашей не отдали).

Они много вещей не отдали, после того, как Лена с одним чемоданом из квартиры сбежала. Ума хватило хоть документы забрать и мамины фотографии.

Соседка тетя Дуся сама к ним ходила, Максима стыдила, да он, по ее собственному выражению, удила закусил. Кое-что удалось все же забрать — куртку теплую на осень, сапоги зимние.

Девица его, жена будущая, только посмеивалась, а сама, по наблюдению тети Дуси, кое-что из Лениного носила. Ну Лене это надоело, пускай, сказала, подавятся. Из квартиры выписываться ни за что не буду! И тетя Дуся одобрила.

Когда узнали в автопарке Ленину невеселую ситуацию, начальник выписал ей премию, а Зинаида из бухгалтерии посоветовала недорогую съемную квартиру. Посторонние-то люди хорошо к ней отнеслись, а вот свои родственники…

Хотя какие они теперь родственники? Бывший муж и бывшая свекровь…

Сейчас Лена убрала под нижнее сиденье свою дорожную сумку, но подумала и вытащила паспорт с вложенной в него двухтысячной купюрой. Остальные деньги у нее были в кошельке, а кошелек — в кармашке сумки. А это так, на всякий случай, тетя Дуся советовала.

Денег немного, но все же… Паспорт она положила в потайной карман костюма, чтобы при себе был, добавила туда еще сложенный конверт с письмом и улеглась на верхнюю полку.

Поезд тронулся, соседи угомонились, а Лена, лежа на верхней полке, думала, как же дошла она до жизни такой, что совершенно не к кому обратиться за помощью. Подруг близких у нее нет, мама умерла пять лет назад…

Да если честно, то не были они с мамой особенно близки.

Отца Лена совсем не знала; лет в пять, когда они переехали в этот город, у нее появился отчим.

Муж матери был мужчина крупный, здоровый, с тяжелыми, большими руками, поначалу Лена его боялась.

Надо сказать, что этими руками Виктор мог делать очень многое — и по дому, и на дачном участке, и велосипед Лене починить, и в школе карнизы прибить. Но он все время молчал, говорила мать — упрекала его за то, что мало денег, за то, что торчит в этом провинциальном городе, еще много за что.

Отчим отмалчивался, Лена не помнит, чтобы он когда-нибудь заорал в ответ, как и то, чтобы этими своими большими руками он тронул мать или саму Лену. И плохого слова никогда не сказал, он вообще почти ничего не говорил.

Мама умерла, когда Лена закончила бухгалтерские курсы и собиралась устраиваться на работу. Об институте не было и речи, хоть училась она и неплохо, но кто будет ее кормить пять лет?

Мама умерла внезапно, был у нее инсульт, от которого она так и не оправилась.

Потом врачи говорили, что дело к тому давно шло, оттого и характер у нее совершенно испортился. Все время она ругалась и кричала на мужа и дочку, несколько работ поменяла, а потом вообще не работала, со всеми соседями перессорилась, а подруг у нее и раньше не было. Одна тетя Дуся пыталась с матерью как-то общаться, а потом и Лене очень помогла, когда матери не стало. Когда-то давно они с матерью вместе работали, дружили даже. С тех пор тетя Дуся связи с Леной не теряла.

Отчим воспринял все происходящее со всегдашним своим каменным спокойствием, денег дал, сколько нужно, но даже на похоронах не сказал ни слова.

Подошли сорок дней, и снова отчим все одобрил, что Лена делала, а потом вызвал ее на разговор, не успела она посуду вымыть после того, как люди ушли.

— Вот что, — сказал он твердо, — нужно нам квартиру эту менять. Так оставаться не может. Выгонять тебя на улицу не собираюсь, но что-то нужно решать.

Лена тогда растерялась — что, как, да только сорок дней прошло, почему так скоро… Отчим на это сказал, что ждать все равно толку не будет, а что люди скажут, ему все равно.

Тетя Дуся сказала тогда: соглашайся. Зачем тебе постороннего мужика обихаживать, даже и неудобно это. А так — сама себе хозяйкой будешь.

Теперь-то Лена думает, что тетя Дуся все заранее знала.

Квартиру разменяли быстро. Отчиму — однокомнатную, а Лене — комнату. Квартиру эту отчиму в свое время от завода дали, так что обмен справедливый был.

Только разобрались с обменом — отчим женился. Лена тогда встретила его на улице, не сдержалась: совесть, кричала, у тебя есть? Полгода со смерти матери не прошло, а ты уже с другой? Отчим, как всегда, отмолчался, потом только буркнул, что у нее своя жизнь, а у него — своя.

Ну и ладно, решила Лена, и с того времени если случайно его где-то встретит — вид делает, что они незнакомы. Тете Дусе так и сказала: не было отца — и это не отец, и слушать про него больше не желаю. Та только головой покачала.

Потом Лена свободной себя почувствовала, стала свою жизнь устраивать. С Максимом познакомились они, стали встречаться. Показался он ей хорошим парнем, живой, веселый, друзей много.

Съездили вместе в отпуск, потом он и предложил пожениться. Или хотя бы вместе жить. А где? У него мама в двушке маленькой, а у нее соседи против того, чтобы мужик посторонний в квартире болтался. Распишемся, Максим сказал, и тогда квартиру поменяем, как раз у тети Дуси соседи размен задумали. Так и сделали, и один бог знает, как Лена сейчас об этом жалеет.

Поезд тряхнуло, соседка снизу пробормотала что-то во сне. Кот безмолвствовал. Один сосед жутко храпел, второй ворочался так, что полка едва не отваливалась.

Под этот храп и скрип Лена решила, что не станет думать о своей неудачной семейной жизни. Было бы что вспоминать!

Значит, жила она на съемной квартире и решила, что ни за что не уступит бывшему мужу. А пока решила себе спуску не давать. Приоделась немножко, записалась на аэробику и на курсы самообороны, это чтобы бывший не подкараулил в темном переулке. С ним одним она как-нибудь справится.

Дни проходили быстро — работа, занятия.

Тут позвонила соседка тетя Дуся — зайди, мол, нужно не по телефону поговорить.

Ну Лена зашла вечером после работы. Сели чай пить, потом соседка письмо ей подает. Из Петербурга, конверт официальный, в окошечке написано: Нотариус Ганюшкин Е. Г. А сверху в углу штамп «Повторное». Соседка и говорит, что первое письмо Максим разорвал прямо на лестнице, она сама видела, а это она тихонько из ящика за уголок вытащила, думала, может, что важное.

В письме было несколько строк.

«Уважаемая госпожа Голубева! Настоятельно прошу Вас прибыть в нотариальную контору, расположенную по адресу: Санкт-Петербург, улица Грибачева, дом 16В, 12.07.25 в 16.00 по поводу наследственного дела.

Нотариус Ганюшкин».

И подпись, а само письмо отпечатано.

Долго Лена с тетей Дусей письмо разглядывали. Ничего непонятно. Какой нотариус, какое наследство?

Кто Лене мог что-то оставить? Наверное, фамилию перепутали, решила наконец Лена.

А соседка тут увидела, что в штампе телефон меленько записан. Позвонила Лена на следующий день, — так, мол, и так, что такое? Но нарвалась на такую бабу нелюбезную — прямо гадюка и гюрза в одном флаконе.

Нет, говорит, у нас никакой путаницы, точно вам два письма было отправлено, так что если не явитесь, то пеняйте на себя. А сообщать по телефону, в чем дело, да от кого наследство, не имеем права. Может, это и не вы звоните, а посторонний человек совсем…

Так что Лена в конце концов решила ехать и на месте разобраться. Взяла паспорт, оформила на всякий случай неделю отпуска, еще у тети Дуси денег немного заняла и поехала. Никому ничего не сказала, только соседка знала.

А вот интересно, что ее там ждет, в Петербурге…

С этой мыслью она заснула.

Чтобы проснуться от жуткого толчка.

Поезд так резко затормозил, что она едва не слетела с верхней полки, еле удержалась.

Тренер на курсах по самообороне утверждал, что у Лены очень хорошая реакция.

Свет в купе не горел, был слышен громкий мяв кота и крик его хозяйки. Кажется, один из мужиков все-таки слетел с верхней полки, и теперь снизу доносились стоны и ругательства.

Лена достала телефон и посветила вниз. Тетя искала на полу кошачью переноску. Мужик с трудом поднялся, потирая голову. И тут раздался стук в дверь купе. Стук был какой-то не такой, но Лена не определила пока, что ее насторожило.

Стук повторился, и мужик со стоном подошел к двери.

— Не открывай! — встрепенулась тетка. — Спроси, кто такие!

Очевидно, ей тоже что-то не нравилось. Однако пассажир то ли не расслышал ее, то ли решил не подчиняться тетке. Он невнятно пробормотал что-то про тещу, которая так же командует, когда ее не просят, и сдвинул защелку.

За распахнувшейся дверью стояли двое в черном. А может быть, так казалось, потому что свет из коридора падал им в спины.

— Что случилось? — спросила тетка.

— Авария. Дерево на пути упало, — сказал мужской голос глухо.

Тут в коридоре послышался испуганный голос проводницы, заплакал ребенок.

Один из стучавших тут же пропал с глаз, очевидно, пошел разбираться, второй отодвинул плечом пассажира и вошел в купе, где сразу же стало тесно, потому что вошедший оказался очень крупным, можно сказать, толстым.

Он включил сильный фонарь и обвел им купе.

— Пятнадцатое место чье? — спросил он у тетки. — Твое?

— А ты кто такой? — с вызовом спросила она и тут же отвернулась от сильного света.

— Да что происходит-то? — заорал наконец проснувшийся мужик с нижней полки. — Документ предъяви, а потом спрашивай!

Вместо ответа толстый двинул его локтем в солнечное сплетение, и мужик утробно ухнул и затих. Его товарищ предпочел не связываться, ему хватило уже ушибленной головы.

Иное дело тетка.

— Помогите! Убивают! — заорала она.

— Тихо ты, а то получишь! — Толстый шагнул вперед, но под ноги ему попала кошачья переноска.

Он злобно отшвырнул ее ногой, очевидно, от толчка переноска открылась, и что-то огромное и пушистое бросилось на него, мигом вскарабкалось по одежде к самому лицу и впилось в толстую щеку всеми когтями.

— Да чтоб тебя… — из-под кота толстый пустил матом и попытался оторвать его от себя.

— Не трогай Мурзика! — орала тетка, а Лена приготовилась спрыгнуть с верхней полки на спину толстому.

И все бы удалось, если бы в дверях не возник его напарник, который держал в руках баллончик. Он прыснул чем-то на тетку, отчего она повалилась кулем на полку, в это время толстый сумел отодрать от себя кота и надеть маску.

Лена сжалась на верхней полке в тщетной надежде, что ее не заметят, но эти двое тут же ее обнаружили.

— Поменялась, зараза, с бабой этой… — прошипел толстый, — думала, не найдем…

Лена хотела сказать, что они ее с кем-то путают, но резко пахнущая струя из баллончика остановила ее. Она уже не помнила, как на голову ей надели темный мешок, и толстый перекинул ее через плечо и понес по коридору к выходу из вагона.

Проводница сидела в своем купе, глядя перед собой пустыми глазами, высунувшемуся из купе парню напарник толстого едва не переломил дверью шею.

Сначала Лена почувствовала боль. Что-то острое вонзалось в ее правый бок. Потом сквозь плотный черный занавес беспамятства пробился чей-то гнусавый, настырный голос, раз за разом повторявший одну и ту же короткую фразу:

— Где оно? Где оно?

— Что ты твердишь, как попугай? — перебил другой голос — скрипучий, как несмазанная дверь. — Она же в отключке! Лучше плесни на нее воды, может, тогда очнется… или вот нашатырь…

Тут же Лена почувствовала резкий, острый запах, охнула — и вынырнула из вязкой темноты.

Она осознала, что сидит в старом кресле с продранной плюшевой обивкой.

Из кресла вылезали пружины — одна из них впилась в ее бок. Эта боль и была первым, что Лена ощутила сквозь беспамятство.

Она немного передвинулась.

Боль утихла, точнее, переменила место.

И тут же снова прозвучал гнусавый голос:

— Ага, похоже, очнулась… а ну, говори, где оно?

Лена с трудом повернула голову, чтобы увидеть обладателя гнусавого голоса.

Это был мужчина лет тридцати, крупный и толстый. Одна щека у него была заклеена пластырем. Несмотря на явно нездоровую толщину, он излучал ощущение медвежьей силы. И маленькие красные глазки тоже напомнили Лене медведя.

Не настоящего живого медведя, а игрушечного, плюшевого, который был у нее в детстве.

Медведь был не простой, а заводной. Точнее, электрический, с батарейкой.

В лапах он держал бочонок меда, и, если Лена нажимала незаметную кнопку у него на затылке, он начинал утробно ворчать, поднимал бочонок к морде, а глаза у него загорались красным.

Вот этого игрушечного медведя напомнил Лене толстяк — поэтому она мысленно обозвала его Медведем. Только вот тот медведь был славный, Лена его любила, а в этом толстяке не было ничего хорошего.

И он, как будто в нем тоже включили простенькую программу, снова повторил, злобно глядя на Лену:

— Где оно?

— Это ты о чем? — спросила Лена удивленно.

Точнее, она хотела это спросить — но из пересохшего горла вырвался только какой-то нечленораздельный хрип.

— Где оно? — повторил плюшевый медведь.

— Пить! — прохрипела Лена — и на этот раз Медведь ее понял.

Он подошел к ней, наклонился, обдав кислым запахом пива и застарелого пота.

— Скажешь, где оно — дам воды!

Лена прохрипела что-то непонятное.

— Да дай ты ей воды, иначе она говорить не сможет! — прозвучал второй голос — тот, скрипучий, как ржавый замок.

Лена скосила глаза — и увидела второго человека.

Этот был худой как жердь, с впалыми щеками и глубокими тенями под красными, как у вампира, глазами.

Медведь что-то неодобрительно проворчал, но отошел и вскоре вернулся с пластиковой бутылкой. Отвернул крышечку, протянул бутылку Лене:

— Пей!

Лена схватила бутылку и жадно присосалась к ней.

— Эй, хватит уже! Хорошенького понемножку! — Медведь отобрал у нее бутылку и повторил свою непонятную мантру:

— Где оно?

Лена проводила бутылку жадным взглядом и проговорила на этот раз довольно внятно:

— Про что ты спрашиваешь? Что это — оно?

— Ты мне тут дурочку не изображай! — рявкнул Медведь. — Отлично знаешь, про что!

— Понятия не имею.

— Ты меня за кого держишь? — прорычал Медведь и замахнулся на Лену огромным кулаком. — За дурака?

«А ты он и есть», — подумала Лена, но, разумеется, промолчала.

Потихоньку возвращались воспоминания.

Вот она едет в поезде на верхней полке, вот просыпается от толчка, и в купе входят двое в черном, очевидно, это они и есть. Ну да, морду этому толстому кот расцарапал… как же его звали… Мурзик.

Она хотела позлорадствовать, но вместо этого спросила, стараясь, чтобы ее голос не дрожал:

— Где мы? Куда вы меня привезли? Что вам от меня нужно?

— Что нам нужно? Не придуривайся! Ты отлично знаешь, что нам нужно. Говори, где оно! — толстый уже орал.

— Да хоть скажи, что это за оно!

Лене показалось, что разговор их пошел по кругу, как заезженная пластинка.

Медведь вдруг успокоился, отошел и проговорил почти равнодушно:

— Ладно, Барсук приедет, он с тобой быстро разберется. У него не забалуешь…

Лена невольно вздрогнула — эти слова не сулили ей ничего хорошего…

Она отдышалась и огляделась.

Они находились в большой полупустой комнате, где из мебели был обшарпанный стол, пара колченогих стульев, то самое продранное кресло, в котором сидела Лена, да фанерный шкафчик с застекленными дверцами, на которые изнутри были наклеены выцветшие репродукции пейзажей средней полосы.

Еще на стене висел календарь за какой-то давно минувший год, на котором пышная брюнетка собирала виноград.

Все это вместе напоминало какое-то помещение из давно прошедших времен. Такое Лена видела в старых фильмах. Соседка тетя Дуся любила их смотреть, Лена ей диски доставала.

Вдруг за окном раздался приближающийся приглушенный звук автомобильного мотора.

Медведь встрепенулся, торопливо шагнул к окну и проговорил, потирая руки:

— А вот и он! Вот и Барсук!

Мотор приблизился и затих.

Скрипнула дверь, и в комнату вошел высокий сутулый мужчина лет сорока с густыми сросшимися бровями, в черной куртке и матерчатой кепке.

Медведь метнулся к нему и торопливо проговорил:

— Тут она! Но этого у нее нет, мы ее хорошенько обыскали. При ней его нет…

— Значит, плохо искали… — отмахнулся от него новый персонаж и подошел к Лене.

Он удивленно уставился на нее.

От его холодного, пронзительного, презрительного взгляда Лена почувствовала холод в сердце. Ей захотелось вернуться в уютную, безопасную тьму беспамятства. Комната вокруг нее закачалась, как палуба корабля. Она зажмурилась и начала действительно терять сознание, но сквозь туман дурноты услышала холодный, безжизненный, словно механический голос пришельца:

— Кто это?

— Как — кто? — удивленно затараторил Медведь. — Как это — кто? Она это, Вася!

— Не Вася, а Васса, сколько можно повторять! Но только это не она! — отрезал Барсук. — Кого вы привезли?

— Но как же… ведь ты нам сказал, на каком она месте будет… ведь эта аккурат на том самом месте была… Тринадцатый вагон, пятнадцатое место…

— На том самом! — передразнил его Барсук. — Говорю тебе — это не она! Она вас перехитрила! Обманула! Ушла! А у меня была такая верная наводка! Теперь когда еще удастся ее найти…

Лена вспомнила, что на пятнадцатом месте должна была быть тетя с котом, и Лена с ней поменялась, но решила не высовываться. Да и тетку эти двое видели, их с Леной никак нельзя перепутать.

— А что же теперь с этой делать? — растерянно спросил Медведь, его напарник молчал.

— А что ты с ней можешь сделать? Она вас обоих видела, хуже того — она меня видела! Нужно от нее избавляться. Отвезите ее к старой мельнице и сбросьте в омут. Там ее никогда не найдут!

От услышанного Лена окончательно потеряла сознание, снова провалившись в мягкую спасительную темноту…

Но очень скоро она снова очнулась от резких толчков и ударов.

На этот раз ей хватило ума не издать никаких звуков, никак не показать, что она пришла в себя.

Для начала она попыталась проанализировать свои ощущения.

Ее то и дело мягко подбрасывало и кидало из стороны в сторону.

Так, похоже, что ее везут в машине по неровной, ухабистой проселочной дороге…

Рядом с ней было что-то большое, пахнущее пивом и потом…

Она вспомнила этот запах — и вспомнила все, что было до очередного провала.

Вспомнила комнату, похожую на жилконтору, вспомнила двух громил — Медведя и второго, с черными тенями под глазами.

Вспомнила, как приехал третий человек, и как он велел… велел отвезти ее к какой-то мельнице и сбросить в омут!

Вот туда ее сейчас и везут!

Везут, чтобы убить!

Лена осторожно, стараясь не выдать себя, приоткрыла глаза.

Она полулежала на заднем сиденье машины.

Рядом с ней сидел тот толстяк, которого она мысленно назвала Медведем. Он занимал своей тушей почти все сиденье, оттеснив Лену в самый угол.

За рулем машины сидел его тощий напарник.

Машина ехала по неровной проселочной дороге, то и дело подскакивая на ухабах — отчего Лена и очнулась.

За окном было темно — все еще тянулась бесконечная, ужасная ночь. Из темноты выглядывали иногда огромные ели, тянули к машине руки своих ветвей…

Лена с ужасающей ясностью поняла, что этот лес — самое последнее, что она увидит в своей жизни. И эта вонь от немытого мужского тела — последнее, что она ощутит. Потому что очень скоро они сбросят ее тело в омут, и ее никогда не найдут. А если найдут, то не опознают — некому опознавать.

Искать ее никто не будет, да никто и не знает, куда она делась. Пропала и пропала. Уехала из города тайком.

С работы ее уволят, тетя Дуся, может, вспомнит, а бывший муж только обрадуется. Со временем выпишет ее из квартиры и заживет там с новой женой.

От этих мыслей Лена едва не застонала в голос, еле удержалась.

Тут водитель вспомнил о ней и спросил Медведя:

— Как там она — не очухалась?

— Да нет, в отключке…

— Зря мы ее не связали…

— Вот еще, возиться с ней! Никуда она не денется, я за ней слежу, и двери заблокированы…

Машину снова тряхнуло на ухабе.

Медведь качнулся, еще сильнее прижав Лену.

Вдруг она почувствовала бедром что-то твердое.

Тоже, что ли, пружины вылезли, как в том кресле?

Лена снова ощутила, что события повторяются, как музыка на испорченной пластинке.

Она незаметно опустила руку, ощупала сиденье.

Там, в щели между сиденьем и спинкой, она обнаружила отвертку.

Обычную небольшую отвертку. Как уж она там оказалась — кто знает?

На всякий случай Лена зажала ее в руке — мало ли, пригодится… может быть, удастся открыть этой отверткой дверь…

Вдруг машина поехала медленнее.

Водитель неуверенно проговорил:

— Вроде здесь должен быть поворот к мельнице…

— Там еще такой камень большой! — проворчал Медведь.

— Точно, камень… но только я его не вижу… ох, не застрять бы в темноте! Не проехали ли мы тот поворот? Ты бы вышел, посмотрел, что там…

— Вот еще! — недовольно фыркнул Медведь.

— А что — лучше будет, если мы тут в глубокую яму колесом попадем и застрянем до утра? Что потом с ней делать? — Он неопределенно мотнул головой в сторону Лены, которая усиленно делала вид, что она не пришла в себя.

— Ладно, выйду… — Медведь тяжело вздохнул, открыл дверцу со своей стороны, выбрался из машины и побрел в темноту.

Вскоре он появился в свете фар.

Он пятился, размахивая руками:

— Давай, поезжай за мной на самой малой… там, впереди, тот самый камень! От него дорога к мельнице начинается!

«К мельнице, — мысленно повторила за ним Лена. — Они везут меня туда, чтобы убить. Если я хочу остаться в живых, сейчас — последний случай… самый последний… другого не будет…»

Она тихонько потянулась к дверце, ухватилась за ручку — и тут водитель повернулся к ней:

— Ты это куда собралась?

И тут Лена от страха и безысходности, совершенно инстинктивно ударила водителя.

Она ударила его в ухо рукой, в которой все еще сжимала отвертку…

Тонкое лезвие отвертки неожиданно глубоко вошло в ухо бандита.

Его глаза округлились — и тут же погасли, словно в них что-то выключили. Водитель захрипел и повалился на переднее сиденье. Из уха капало что-то черное.

«Я его убила, — подумала Лена холодно и отстраненно, как будто речь шла о ком-то совсем другом. — Надо же, успела… Ну да, тренер же все время повторял, что у меня отличная реакция…»

Медведь все еще пятился в резком свете фар, нелепо размахивая руками.

Он был ослеплен фарами и, разумеется, не видел, что произошло в машине.

— Поворачивай, поворачивай налево! — выкрикнул он. — Там дорога начинается… а здесь как раз тот камень!

Действительно, за его спиной возвышался в свете фар огромный замшелый валун.

Машина двигалась прямо на этот валун, точнее — на Медведя, который стоял между капотом и камнем.

Лена инстинктивно перегнулась через переднее сиденье и схватилась за руль, чтобы избежать столкновения…

Но рука скользнула, и машина повернула не налево, а направо и вдруг скакнула вперед, видимо, колесо попало в какую-то выбоину.

— Ты куда?! — в панике вскрикнул Медведь и попытался отскочить в сторону…

Да куда ему с такой тушей…

Он и повернуться не успел, когда по непонятной причине машина прибавила скорость, рванулась… и припечатала Медведя к огромному валуну.

Он утробно охнул, глаза вылезли из орбит…

И наступила тишина.

«И этого я тоже убила», — отстраненно подумала Лена.

И тут на нее накатил жуткий, дикий страх. Это ужасно — оказаться в лесу с двумя трупами. Она почувствовала, что еще совсем немного — и она просто рассыплется на мелкие части, да что там — просто распылится на атомы.

Инстинкт подсказывал ей бежать отсюда без оглядки, оказаться как можно дальше от этих покойников, только тогда можно сохранить остатки разума. А иначе лучше просто пойти и утопиться в этом омуте, который никак не найти.

Дрожащими руками она тронула ручку, дверца открылась, и Лена вывалилась прямо на дорогу, заросшую сорняками. На четвереньках она обогнула машину, стараясь не смотреть в сторону толстого типа, который теперь совсем не походил на медведя.

Мотор машины заглох, и в гробовой тишине слышно было, как что-то капает. Что это — бензин? Масло? Кровь?

Показалось ей или нет, что толстый парень чуть шевельнулся?

Больше Лена не могла выдержать, она бросилась в лес и побежала, не разбирая дороги.

Лена шла и шла, инстинктивно пытаясь уйти как можно дальше от разбитой машины и двух трупов. Она едва различала в предрассветной темноте дорогу. То есть уже не дорогу, а широкую тропу… да уже и не тропу, а жалкую, едва различимую в темноте тропинку…

Когда же, думала она, когда же наконец кончится эта бездонная, ужасная, невыносимая ночь?

Казалось бы, давно пора рассвести, но становилось только темнее и темнее…

Ну да, говорят же, что самая глубокая тьма перед рассветом.

Значит, скоро рассвет должен наступить?

Утешая себя этими сомнительными соображениями, Лена шла все дальше и дальше…

И вдруг она поняла, что не различает перед собой то жалкое подобие дороги, по которому до сих пор шла.

Она остановилась, огляделась — и поняла, что не видит дороги или хотя бы тропинки, не потому, что в лесу стало еще темнее, а потому, что этой дороги просто нет.

Уже какое-то время она идет просто по лесу…

Она метнулась в сторону, потом в другую, безуспешно пытаясь найти тропинку. Сердце колотилось, в ушах глухо бухало, как будто там забивали сваи.

Из темноты выступил еще более темный силуэт — какого-то огромного зверя или монстра, сказочного чудовища…

Она в ужасе попятилась…

Но разглядела, что это — вывороченный из земли корень поваленного дерева.

Так, главное, не паниковать!

Паника — самое губительное, что только может быть в ее положении…

Лена остановилась, перевела дыхание, постаралась успокоиться, затем повернулась на сто восемьдесят градусов и пошла в обратную сторону — туда, откуда только что пришла.

Ведь до сих пор она шла по вполне различимой тропе — значит, если пойти назад, она должна найти то место, где она эту тропу потеряла, и снова вернуться на нее…

Теперь она шла медленно, напряженно вглядываясь в темноту, чтобы не пропустить тропинку.

Она шла и шла, но никакой тропинки не было…

Лена почувствовала, как у нее в душе снова начала разрастаться паника…

Нет, только не это!

Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, прошла еще несколько шагов.

Небо на востоке начало едва заметно светлеть.

Ну наконец-то рассветет, и можно будет найти дорогу… Хотя называть дорогой ту полузаросшую тропу глупо. Вряд ли она приведет Лену куда-нибудь…

Еще несколько шагов — и наконец она увидела тропинку.

Увидела совсем не там, где ожидала, в стороне от своего курса.

Она кинулась к этой тропинке, пошла по ней.

Даже если это не та тропа, по которой она шла до сих пор, — тропа есть тропа, она должна куда-нибудь ее привести.

Ну да, тропа довольно чистая, вот даже колея виднеется от велосипеда, что ли…

Лена приободрилась, пошла быстрее — и вскоре деревья расступились, и тропа вывела ее на прогалину.

Посреди этой прогалины стоял дом… даже не дом, а старая, покосившаяся избушка под серой толевой крышей.

Но как бы то ни было, в единственном окошке этой избушки горел свет, а значит, там были люди!

Лена бросилась через поляну к избушке, не глядя под ноги, не разбирая дороги…

И зацепилась ногой за какой-то корень, потеряла равновесие и упала на покрытую росой траву…

Она не ушиблась, но промокла.

И холодная роса словно разбудила ее.

Она снова взглянула на избушку.

Что это за избушка стоит посреди леса?

В ее окне горит неяркий свет — но кто зажигает свет в доме в такую рань? И откуда она, Лена, знает, как ее встретят хозяева избушки? И что она им скажет? Рассказать честно все, что с ней случилось, — ну это уж совсем надо голову потерять. Во-первых, они не поверят, а во-вторых… ведь как ни крути, а она убила тех двоих…

Перед глазами вновь встали выкаченные глаза толстяка и кровь, вытекающая из уха водителя машины… Нет уж, про это она никому не расскажет! И никому не будет доверять, а значит, нужно вести себя осторожно.

И почему так тихо, а свет горит? Кто находится в этой избушке? Лесник, охотники? У этих собака должна быть, уж давно бы Лену учуяла и залаяла.

Нет, что-то здесь не так…

Лена больше не бежала, теперь она осторожно приближалась к избушке, стараясь не шуметь.

Вот она подошла к стене… подкралась к окошку, осторожно заглянула в него…

В избушке была единственная маленькая комнатка.

На шатком столе горела свеча в медном подсвечнике, и света этой свечи едва хватало, чтобы разогнать мрак.

И все же этого света хватило, чтобы разглядеть более чем скудную обстановку комнаты — собственно, всей обстановки был только тот самый шаткий стол да скамья, и еще самодельная табуретка. А еще на стене висела чудом сохранившаяся икона — яркие глаза какого-то святого строго смотрели с темной закопченной доски.

А еще в этой комнате были два человека…

Это были две женщины: одна — молодая, рослая, с крупными, словно немного смазанными чертами лица, другая — немолодая, круглолицая… Ага, когда улыбается, на щеках ямочки видны. И голос такой певучий…

Это были те самые женщины, мать и дочь, с которыми Лена познакомилась в поезде.

Ну познакомились — это громко сказано, но она, во всяком случае, поменялась с дочкой местами…

Кстати, выглядела эта дочка — если они и правда мать и дочь — выглядела она теперь совсем не так, как в поезде.

Не было детских широченных штанов с единорогами, куда-то делась маечка с мышонком и розовая заколка для волос.

Теперь на ней были обычные джинсы и серая толстовка с какой-то надписью. И волосы были не растрепаны, девица их аккуратно причесала, а сейчас работала над своим лицом, то и дело придирчиво заглядывая в небольшую золотистую пудреницу, внутри которой наверняка было зеркало.

Лена отметила, насколько преобразилась эта девица по сравнению с тем, как выглядела вчера в поезде. И внешностью, и разговором нисколько теперь не напоминала недоразвитое создание с интеллектом пятилетнего ребенка. И зубы, даже зубы не были покрыты темным налетом, то есть зубы были так себе, но не так это было заметно.

Странно… очень странно. Значит, в поезде эта девица играла роль, носила маску умственно отсталой.

Зачем? Лена была в таком состоянии после того, как столько пробежала по лесу, что до нее все доходило с трудом, все казалось каким-то нереальным.

Но тут снова перед глазами возник толстяк, которого она буквально впечатала в огромный камень, и мысли побежали быстрее.

Значит, эта баба, старшая из тех двоих, упросила Лену поменяться местами с этой коровой, ее недоразвитой дочкой.

Если вспомнить слова… как его… Барсука, того типа, на которого работали двое уродов, толстый и тонкий, то у него была наводка, что две женщины едут в поезде, номер вагона и место. И та баба поменялась местами с Леной, чтобы похитили Лену вместо ее дочери. Вот, значит, за кем охотился Барсук…

Но кто они такие?

И что они делают в этой заброшенной лесной избушке?

Девица придирчиво осмотрела себя в зеркале.

— Вася, — окликнула ее мать, — не балуйся с зеркалом! Это же не игрушка, а инструмент! Наше главное орудие! Без него мы никому не будем нужны!

«Ага, значит, Вася, а никакая не Арина», — подумала Лена.

— Да ладно тебе, мама, — отмахнулась девица. — Что я, по-твоему, не умею с ним обращаться? Уж что-что, а это я умею! Кроме того, сейчас же еще ночь, солнце не взошло…

И в это самое мгновение первый луч солнца пробился в просвет между деревьями, золотым копьем вонзился в окошко избы, проник внутрь и чудом попал в пудреницу…

И случилось непонятное.

Луч не задержался в пудренице — он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье…

И острие этого копья ударилось в темную доску иконы.

И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом…

И тут же погасла.

На стене больше не было иконы.

Вообще ничего не было.

— Вася, я же тебе говорила — не играй с зеркалом! Видишь, икона сгорела!

— Подумаешь, старье какое-то! — фыркнула девица и с громким щелчком закрыла пудреницу.

— Я говорю тебе — не играй с зеркалом! — мать повысила голос. — Ты что, не понимаешь, какая это серьезная и важная вещь!

Девица только молча отмахнулась.

— Ты что, вообще не слышишь, что я тебе говорю?

— Это ты не понимаешь! — огрызнулась девица. — Ты без меня ничто! Ты не умеешь пользоваться зеркалом! Только я знаю его секрет! Только меня оно слушается!

— Если бы не это, послала бы тебя подальше… — проворчала мать. — И жила бы сама как хочешь…

— Размечталась! Это я могу тебя послать! Это ты без меня ничего не стоишь!

— Не болтай ерунды! Я нахожу заказы, я слежу за нашей безопасностью… если бы я не поменяла вчера твое место в поезде, тебя бы похитили те люди. Хорошо, что я всегда начеку, лучше перестраховаться, чем так глупо попасться… Ты должна быть мне благодарна… если бы не я, ты бы уже давно погибла. Сколько уже раз я тебя спасала! Но разве дождешься от тебя благодарности?

Лена тихо ахнула.

Только теперь в ее голове сложился пазл, только теперь она окончательно поняла, что случилось минувшей ночью…

Эта женщина уговорила ее поменяться местами со своей дочерью, потому что знала или, по крайней мере, подозревала, что может случиться в пути. Она сама так сказала.

Те люди, которые остановили поезд и похитили Лену, наверняка охотились за этой девицей. Они приняли ее за эту Васю…

А сами эти бабы на всякий случай тоже сбежали, думая, что те быстро признают свою ошибку и будут встречать поезд на вокзале. Что ж, умно, ничего не скажешь.

И подло.

То есть эта женщина обдуманно принесла Лену в жертву…

Злость переполнила Ленину душу.

Из-за этой парочки она едва не погибла!

Из-за них она убила двух человек!

Правда, те двое не стоили доброго слова, но тем не менее убийство — страшная тяжесть на душе…

Злость у Лены в душе буквально клокотала.

Тем временем девица подошла к окну и распахнула его.

Лена едва успела присесть, чтобы рассохшаяся рама не ударила ее по голове.

А девица выставила руку с зеркалом в окно, поймала зеркалом солнечный луч и направила его на верхушку сосны.

Ветки тут же вспыхнули.

— Прекрати! — вскрикнула мать, подскочила к окну и вырвала пудреницу из руки дочери, закрыла ее. — Чего ты хочешь? Устроить лесной пожар, в котором мы сами погибнем?

Она перевела дыхание и продолжила:

— Прекрати! Пойми простую вещь: мы с тобой нужны друг другу! Ты без меня не сможешь находить заказы, да просто не выживешь без меня. Но, конечно, и я без тебя бессильна. Я действительно не умею пользоваться зеркалом. Давай уже признаем это и прекратим ссориться. Пойдем лучше поедим, у меня просто живот подводит…

— Ладно… — протянула девица полусонным голосом. — Правда, есть ужасно хочется… а у тебя есть что-нибудь сладкое?

«Все же она и в самом деле не совсем нормальная», — отчетливо поняла Лена.

Женщины отошли от окна, продолжая разговаривать. Теперь их интонация стала примирительной.

Выждав немного, Лена выпрямилась и заглянула в комнату через открытое окно.

Мать и дочь сидели в дальнем углу и что-то ели, причем мать кормила дочь, как маленького ребенка.

Тут боковым зрением Лена уловила какой-то блеск.

Она скосила глаза и увидела на подоконнике золотистую пудреницу. Ту самую пудреницу, с которой только что забавлялась девица. Ту пудреницу, о которой они разговаривали с матерью.

Не до конца понимая причину своего поступка, Лена протянула руку и схватила пудреницу.

Она сделала это просто от злости, чтобы отомстить этой парочке за то, как они ее подставили.

Она поняла из их разговора, что эта пудреница для них очень важна — так вот вам, будете знать…

Она сунула пудреницу в карман и бросилась прочь от злополучной избушки.

— Мастер, мастер! Пойдем со мной!

— Подожди! Ты не видишь — я занят!

— Тебя просил срочно подойти командир манипулы, которая защищает восточную стену.

— Сейчас… — мастер Архимед с сожалением отложил чертеж, над которым размышлял, накинул плащ и быстро пошел вслед за молодым воином.

Они поднялись на крепостную стену, прошли на площадку, где стояла сооруженная по чертежу Архимеда метательная машина. Рядом с ней была сложена груда камней.

К ним подошел командир манипулы Гиппарх. Лицо его было встревожено.

— Что случилось? — осведомился Архимед.

— Посмотри сам, мастер! Римляне перехитрили нас!

Архимед подошел к краю стены, выглянул в проем между зубцами, оглядел гавань.

В дальнем ее конце теснились римские военные корабли — узкие верткие биремы, триремы, на верхних палубах которых толпились легионеры в сверкающих нагрудниках и оперенных шлемах; массивные, неповоротливые квинкеремы, на которых, кроме пехотинцев, размещались осадные машины.

Паруса на кораблях были свернуты, их приводили в движение весла гребцов.

Корабли римлян не решались приблизиться к стенам крепости, потому что на середине гавани их доставали камни и ядра, выпущенные хитроумными метательными машинами, которые соорудил мастер Архимед.

— Так что тебя беспокоит? — спросил Архимед офицера.

— А ты посмотри вниз, мастер!

Архимед вытянулся дальше, перегнулся через край стены…

И увидел, что внизу, под самой стеной, стояли два небольших римских корабля, две верткие, подвижные униремы со свернутыми парусами. На их палубах суетились римские солдаты, одни подтаскивали к бортам длинные осадные лестницы, другие разворачивали веревки с крючьями.

Римляне явно готовились к штурму.

— Твои метательные машины не годятся, мастер! Камни из них перелетают через римские корабли! Скоро эти легионеры пойдут на штурм, и тогда нам придется плохо!

— Да, они в мертвой зоне… — вздохнул Архимед. — Как же они сюда попали? Почему вы не потопили их на подходе? Пока они были на удобном расстоянии от метательных машин?

— Ты же видишь, это маленькие корабли, они очень верткие. Кроме того, они спустили с больших кораблей несколько лодок, чтобы отвлечь наши выстрелы. Что же делать, мастер?

— Сейчас, дай подумать…

Мастер Архимед сосредоточенно уставился на огромную метательную машину. Вдруг лицо его посветлело.

— Вели своим людям принести самый большой якорь, который найдется!

Не задавая лишних вопросов, начальник манипулы послал своих людей к расположенному поблизости корабельному сараю, и скоро те приволокли огромный якорь.

Архимед распорядился прикрепить этот якорь к длинной цепи, укрепленной на рычаге метательной машины.

Затем этот якорь спустили с крепостной стены, прямо над тем местом, где стояли римские корабли.

Римляне поздно заметили эти действия, а главное — они не поняли, что задумал Архимед.

А Архимед колдовал над рычагами метательной машины, стараясь подвести якорь к носовой ростре римского корабля, к укрепленному у него на носу бронзовому тарану, украшенному бараньей головой с причудливо загнутыми рогами.

— Мастер Архимед ловит рыбу, — усмехнулся наблюдавший за ним воин, молодой балеарский наемник. — Большую рыбу…

Тем временем Архимед ловко зацепил якорем баранью голову и махнул ожидавшим приказа солдатам:

— Выбирайте цепь!

Солдаты ухватились за ручки большой лебедки и принялись крутить ее.

Цепь натянулась. Якорь намертво вцепился в нос римского корабля, он тянул его вверх…

Вначале все смотрели недоверчиво: неужели можно лебедкой поднять нос военного корабля?

— Рычаги и блоки могут все! — проговорил Архимед, увидев недоверие в глазах Гиппарха. — Дайте мне надежную точку опоры — и я переверну всю землю!

Действительно, цепь натянулась, как струна кифары, и нос корабля поднялся над водой.

Он поднимался выше и выше, и вот уже унирема вертикально повисла над водой, как пойманная рыба на удочке…

Римские легионеры сыпались в воду, как виноградины из перевернутой корзины. Мачта обломилась, как спичка. Унирема трещала, грозя развалиться на части…

— Умный мастер Архимед поймал рыбу на обед! — запел балеарский наемник. — Очень большую рыбу!

— А теперь отпустите цепь! — скомандовал Архимед.

Цепь слетела с барабана лебедки, и римский корабль рухнул в море, по дороге перевернувшись. При этом он развалился на куски, и этими кусками убило многих легионеров. Остальные утонули, увлеченные на дно тяжелыми доспехами.

Греческие солдаты и следившие за сражением граждане Сиракуз разразились победными криками.

— Сделайте так же со вторым кораблем! — распорядился Архимед. — Думаю, вы справитесь. А мне нужно идти… я думаю над куда более мощным оружием! Над оружием, которое поможет нам победить этих заносчивых римлян…

Теперь, при свете дня, Лена увидела на другой стороне прогалины просвет между деревьями, перебежала поляну и обнаружила, что там начинается хорошо заметная тропинка.

Лена пошла по этой тропинке, сначала очень быстро, чтобы как можно дальше уйти от избушки с ее подозрительными обитательницами, потом — в обычном ровном темпе, в котором могла идти сколько угодно. Точнее, столько, сколько понадобится, чтобы выбраться из леса и дойти до обитаемых мест…

Тренер это ее качество тоже отмечал, говорил, что она очень выносливая.

По дороге она обдумывала события минувшей ночи и утра, события, невольным участником или свидетелем которых стала.

Она раскручивала их с конца.

Последнее, что она сделала — утащила пудреницу.

Схватила ее она в порыве злости, чтобы отомстить двум женщинам за то, что против ее воли они втянули ее в ужасные неприятности, чуть не закончившиеся гибелью, и понимая, что эта пудреница для них очень важна…

Теперь же она вспомнила, как при помощи этой пудреницы, точнее, вставленного в нее зеркальца, девица на ее глазах сожгла сперва старую икону, а потом — верхушку сосны…

Лена знала, что, если пропустить солнечный луч через увеличительное стекло, можно поджечь бумагу или что-то такое же горючее. В детстве ее одноклассник Колька Козырев не раз проделывал это в классе, пока его не застукала завуч Елена Борисовна. Ох и влетело Кольке, родителей вызывали, отец его выдрал…

Также Лена понимала, что вместо увеличительного стекла можно использовать вогнутое зеркало определенной формы, учитель физики рассказывал.

Однако поджечь горючее вещество можно только на небольшом расстоянии, а девица своим зеркалом подожгла икону, находящуюся в нескольких метрах от нее, а верхушку сосны — даже в нескольких десятках метров.

Кроме того, луч не просто зажег икону — он в мгновение ока буквально испепелил ее. От иконы осталась только горстка пепла.

Лена когда-то слышала, что существуют лазеры, которые могут сжигать цели на большом расстоянии. Но лазер — это сложное устройство, которому нужно мощное электрическое питание, а тут — обычное маленькое зеркальце, помещающееся в пудреницу…

Да это же грозное оружие!

За этими мыслями Лена не заметила, как прошла пару километров и вышла из лесу на шоссе.

Она огляделась и поняла, что оказалась возле небольшой автомобильной заправки.

На асфальтированном пятачке стояли две или три грузовые фуры, пара полугрузовых пикапов и несколько легковых автомобилей. Рядом с заправочными колонками был стеклянный павильон, где размещался круглосуточный магазин и небольшое кафе. Хорошо бы поесть и хоть умыться, что ли…

Лена по инерции зашла в павильон, прошла к стойке кафе, взглянула на витрину…

При виде выставленных там булочек и бутербродов ее рот наполнился слюной.

Она почувствовала зверский голод.

И правда, последний раз она съела бутерброд, которым угостила ее соседка тетя Дуся, когда они прощались. А энергии минувшей ночью потратила удивительно много…

Лена полезла в карман, но ничего там не нашла, кроме потрепанного паспорта, и обнаружила, что единственная купюра пропала. Вот паспорт в потайном кармане, вот конверт с письмом от нотариуса, а две тысячи — тю-тю…

Не иначе этот толстый мерзавец, пока обыскивал ее, слямзил денежки…

Недобрым словом она помянула похитителей, но тут же вспомнила, что судьба уже отплатила им полной мерой. Точнее, не судьба, а она сама, Лена.

Отчего-то эта мысль ее успокоила.

Вдруг рядом раздался женский голос:

— Ты Лена, что ли?

Она вздрогнула от неожиданности и от той же неожиданности машинально ответила:

— Да…

И только после этого она спохватилась, что ей совершенно не нужно признаваться, кто она такая, и растерянно оглянулась, чтобы понять, кто ее окликнул.

Это была женщина лет сорока. На ней был длинный темный фартук, волосы завязаны банданой. В руках у женщины был поднос с грязной посудой. Женщина эта была Лене совершенно незнакома.

— Тебя Тимур прислал, — проговорила она тоном не вопроса, а утверждения. — Что так поздно-то? Хорошо, посетителей пока нет, а то я бы зашилась — и за стойкой, и в зале, и на кухне Гале помогать… давай уже, включайся.

Лена поняла, что ее приняли за другую, с которой у нее случайно совпало имя. Она хотела возразить, хотела сказать, что она не та, за кого ее приняли, — но незнакомка уже решительно подтолкнула ее к двери за стойкой.

Лена шагнула туда и оказалась в тесной кухоньке, где хозяйничала полная тетка с большими красными руками.

Она смерила Лену сочувственным взглядом и проговорила:

— Я Галя. А ты, значит, будешь Лена?

Лена кивнула.

— Тимур тебя прислал, значит, сказал, что непременно найдет кого-то — и нашел, — продолжала тетя, причем руки ее ловко месили что-то в большой миске.

— Будешь мне помогать, посуду мыть… — продолжала она, — а ты вообще завтракала?

— Не успела, — честно призналась Лена.

— Завтракать надо, — авторитетно сообщила ей Галя. — Завтрак — главный прием пищи… вон возьми там пару бутербродов. Все равно никто так рано не приходит, они только заветрятся.

Лена благодарно кивнула и вонзила зубы в большой бутерброд с ветчиной и маринованными огурцами.

После этого жить стало легче, и она принялась мыть посуду.

Посуды по утреннему времени было мало, она с ней очень быстро справилась и осторожно выглянула в зал, потому что Галя посоветовала выпросить у Ангелины чашку кофе. Ангелина — это та самая, в бандане, у нее с Тимуром свои особые отношения, поэтому она высоко себя держит, но если ей не перечить, то вредничать не будет. И кофе сварит, если народу у стойки нету.

Итак, Лена выглянула в зал, и там, за одним из столов, она увидела двух женщин.

Одна — молодая, рослая, с какими-то чуть смазанными чертами лица, с выражением детской обиды и недоверчивости. Вторая — средних лет, с круглым озабоченным лицом…

Это были те самые женщины, которые уговорили Лену поменяться местами в поезде.

Те самые женщины, которых она видела на рассвете в лесной избушке…

Лена отшатнулась обратно на кухню. Руки задрожали, по спине потекли струйки пота. Они ее ищут? Они пришли за ней?

Глупости, тут же одернула она себя, только им и дела, что ее искать. Ну, хватились, допустим, пудреницы, так откуда они про Лену знают? Они вообще про нее забыли. Обдурили лохушку в поезде да и выбросили из головы тот эпизод.

— Налить тебе еще чаю? — проговорила женщина средних лет, протянув руку к термосу.

— А конфет у тебя не осталось? — капризным голосом спросила ее дочь. — Тех, в зеленых бумажках…

— Все конфеты ты уже съела.

— Значит, надо было больше взять!

— Я и так взяла много. Тебе не нужно есть так много сладкого.

— С чего это?

— Это вредно для зубов. Лучше скажи, ты убрала наш инструмент?

— Вон он там, на подоконнике! — Молодая женщина махнула рукой в сторону единственного окна, через которое в избушку лился золотистый утренний свет.

— Сколько раз я говорила тебе — не бросай его где попало! От него зависит вся наша жизнь!

— Да сколько можно повторять одно и то же! — поморщилась дочь. — Уберу, сейчас уберу…

Она встала, подошла к окну…

И удивленно протянула:

— Его здесь нет… куда оно делось?

— Что значит — нет? — Мать вскочила, лицо ее залила бледность. — Посмотри хорошенько… может, оно упало на пол?

— Да нет его на полу…

Старшая женщина торопливо обошла избушку, заглядывая во все углы.

— Нигде нет… Господи, что же делать? Я ведь говорила тебе — не бросай его где попало!

— Не повторяй как попугай! Я говорила, я говорила… ты слишком много говоришь!

— Сейчас не время ссориться, — мать с трудом сдержала клокотавшие в груди эмоции. — Лучше подумай хорошенько, может быть, ты положила его в другое место?

— Какое другое? Я точно помню, что положила его вот сюда, на подоконник! Еще хотела вон ту сосну сжечь, тут ты заорала…

И правда, макушка у сосны была обуглена.

— Тогда, наверное, оно выпало в окно. Пойдем, проверим снаружи, под окном…

Женщины выбежали на улицу.

Мать опустилась на колени и принялась ползать под окном.

Дочь стояла над ней, нахмурившись.

— Нет… его здесь нет… — проговорила женщина, поднимаясь.

— Могла бы и не искать. Ты же знаешь — я его чувствую. Я знаю, когда оно близко.

— Что же ты сразу мне не сказала? Тебе доставляет удовольствие смотреть, как мать ползает на коленках?

— Скажи честно, может быть, это ты сама его спрятала, чтобы меня проучить? — процедила дочь неприязненно.

— Ты с ума сошла! Я бы никогда так не поступила… да я и не подходила к окну…

— Тогда куда же оно делось?

Мать снова наклонилась, вглядываясь в землю под окном.

Потом понизила голос и проговорила:

— Здесь кто-то был… тут под окном вытоптана трава, и какие-то следы отпечатались.

— Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что его кто-то украл.

— Но кто мог здесь оказаться?

— Ну ты же видишь, здесь следы!

Женщина пригляделась и добавила:

— Кто бы это ни был, этот человек прошел через поляну вон в том направлении. Видишь, там еще трава примята… а там, на краю поляны, прогалина… там начинается тропинка… пойдем скорее, может быть, мы еще успеем его догнать.

— Или ее! — добавила дочь.

Они торопливо пошли через лес и очень скоро вышли из него и оказались на автозаправке.

Чуть в стороне от терминала стоял стеклянный павильон магазина.

— Там кафе есть, — задумчиво проговорила дочь.

— Ну и что?

— В кафе есть булочки и пирожные…

— Ты больше ни о чем не можешь думать?

— Я чувствую, что оно там.

— Ты правда это чувствуешь? Ты меня не обманываешь?

— Чувствую, точно чувствую!

— Ладно, если ты чувствуешь…

Женщины вошли в павильон, прошли в ту половину, которую занимало кафе. Дочь прямиком направилась к стойке и проговорила, тыкая пальцем в витрину:

— Я хочу вот это… и это… и еще это…

Стоявшая за стойкой женщина достала булочки, на которые та показывала, и вопросительно посмотрела на клиентку.

— Заплати, — сказала та матери.

Та недовольно покосилась на дочь, но достала кошелек.

— Пить что-нибудь будете? — осведомилась барменша.

— Два кофе…

Взяв кофе, она прошла к свободному столу.

Дочь последовала за ней со своей добычей и, еще не доходя до стола, принялась за булочку с маком.

Когда она села, мать прошипела:

— Значит, ты это выдумала, чтобы затащить меня в это кафе?

— Что выдумала? — переспросила дочь, жуя.

— Что чувствуешь здесь присутствие сама знаешь чего?

— Во-первых, я хочу есть. И, во-вторых, ничего я не выдумала. Я чувствую… оно где-то поблизости.

— Но где, где?

— Не знаю! Знаю только, что где-то очень близко…

Мать исподлобья оглядела зал.

По утреннему времени он был почти пуст. Здесь были только два-три водителя-дальнобойщика, остановившиеся, чтобы позавтракать перед последним перегоном.

Ну еще барменша, она же официантка.

Но она не могла оставить свое рабочее место, чтобы дойти до лесной избушки… да и что ей там делать?

Лена еще раз взглянула на женщин и попятилась.

Если они ее узнают — это может плохо кончиться… Дочка, конечно, ненормальная, может, и не запомнила ее, но мамаша нарочно этакой клушей притворяется, сумела же Лену обмануть…

Тут к ней обратилась Галя:

— Доча, тебе из одежды ничего не нужно?

— Что? — удивленно переспросила ее Лена.

— Да что-то ты совсем бедненько одета…

— Денег нет! — фыркнула Лена.

— Так я же не просто так спрашиваю. Вон там за крайним столиком Корнеич сидит, он в Питер всякую одежду дешевую возит. Этот, как его… секенд-хенд, что ли. Он тебе может что-нибудь продать за копейки… он всегда нашим что-нибудь продает. Говорит, там никто все равно не считает…

— В Питер, говоришь? — задумчиво проговорила Лена, проследив за взглядом судомойки.

Та показывала на пожилого лысоватого мужичка в на редкость приличном сером твидовом пиджаке — видно, откопал его в своем секонд-хенде.

— Ну да, в Питер, на склад…

— Хорошо, подойду к нему… вернусь, посуду домою… — Лена выскользнула из кухни, но не подошла к Корнеичу.

Она бочком проскользнула через зал, прикрывшись подносом от двух женщин, выбралась на стоянку, огляделась.

Машину Корнеича она нашла без труда — это был пикап с рекламной надписью «Новая жизнь старых вещей».

Все ясно, тот самый секонд-хенд…

Лена воровато огляделась, подкралась к задней дверце пикапа, подергала ее…

К ее удивлению, дверца не была заперта.

Она открыла дверцу, юркнула внутрь.

Здесь были свалены большие мягкие тюки с одеждой.

Лена раздвинула их, пробралась в глубину и спряталась за грудой одежды. Там она удобно устроилась на одном из тюков и приготовилась ждать.

Прошло минут двадцать, когда снаружи донесся хрипловатый мужской голос:

— Так ничего купить не хочешь?

— Да нет, Корнеич, мне ничего не нужно.

— Зря! Таких цен ты больше нигде не найдешь. Ну нет так нет…

Лязгнул замок, голоса стихли, а еще через несколько минут пикап поехал.

Рослая молодая женщина с немного смазанными чертами лица доела последнюю булочку, тщательно собрала с тарелки крошки и взглянула на витрину.

— Может, еще что-нибудь взять…

— Хватит уже! — прикрикнула на нее мать. — Ты и так набрала несколько лишних килограмм. При твоей профессии это недопустимо!

— Ну ты и зануда! — фыркнула дочь. — И при чем тут профессия, если у нас все равно нет… этого?

— Постой! Ты же говорила, что оно где-то здесь.

— Я это чувствовала.

— А сейчас?

Молодая женщина прикрыла глаза и запрокинула голову, словно к чему-то прислушиваясь или принюхиваясь.

— Ну что? — взволнованно спросила мать. — Чувствуешь?

— Чувствую…

— Что ты чувствуешь?

— Корицей пахнет…

— Да чтоб тебя! Ты можешь думать о чем-нибудь, кроме еды?

— Конечно…

— Так что насчет того… ты знаешь, чего?

— А этого больше не чувствую…

— Как не чувствуешь? Ты же говорила, что оно здесь?

— Оно было здесь. Но теперь его здесь нет.

— Черт, черт… — Мать вскочила из-за стола. — Мы его упустили… пока ты ела, мы его упустили!

— Вечно у тебя я виновата!

— Прекрати!

— Но если его все равно больше нет, могу я взять еще одну булочку с корицей?

Хотя Лена устроилась на мягком тюке, ехать было не очень удобно — тюки перекатывались, то и дело налетая на нее.

Понемногу она смогла устроиться удобнее и сама не заметила, как задремала. Что неудивительно — ночь у нее выдалась ужасная.

Ей снился какой-то древний южный город — каменные крепостные стены с зубцами, на них — воины в старинной одежде, с необычным оружием…

К самым стенам подходило море, и по этому морю плыли длинные низкие корабли с рядами весел по бокам…

Над крепостной стеной то и дело пролетали огромные камни и ядра. Они падали в море неподалеку от кораблей…

А потом один из них упал прямо на корабль, проломив его палубу. Корабль начал быстро погружаться.

И тут в голове у Лены прозвучал чей-то голос:

— Приплыли… то есть приехали.

От этого голоса Лена проснулась.

Пикап больше не ехал, он стоял на месте, и снаружи доносились два голоса.

— Ну вот, приехали! — повторил мужской голос. — Будешь товар принимать?

— Ты бы, Корнеич, еще ночью приехал! — отозвался другой голос, женский и недовольный. — Принимать — это еще часа на два застряну, а мне внука надо забирать. Оставь все как есть, завтра приму и оформлю, никуда это барахло за ночь не денется!

— Ну завтра так завтра… — ответил покладистый Корнеич. — Мне без разницы…

Мотор зашумел, и пикап медленно тронулся, чтобы очень скоро остановиться. Корнеич вышел из машины, еще немножко попрепирался с завскладом, после чего тяжелые ворота громко лязгнули, и наконец все стихло.

Лена выждала еще какое-то время, потом осторожно тронула дверцу пикапа. Слава богу, Корнеич ничего не запер!

Даже в полной темноте было ясно, что помещение большое и забито многочисленными тюками и мешками с одеждой.

Лена наткнулась на ящик, ушибла ногу и решила подождать до утра, а то еще своротишь что-нибудь в темноте. Маловероятно, что у них тут есть сигнализация, но вдруг рядом кто-то живет, услышат шум, еще полицию вызовут, а ей это совсем ни к чему.

Спать она устроилась в том же пикапе — так надежнее.

Лена проснулась от странных звуков. Она потянулась и ощутила, что все тело мало того что одеревенело, но еще и чешется. Еще бы, два дня в одной и той же одежде, и спала в ней.

Она слезла с тюков, где лежала нераспакованная одежда, и пробралась к задней двери пикапа.

Лена вылезла из машины и увидела, что находится в большом складском помещении. Наверху, под самым потолком, были маленькие окошки, сквозь которые раздавались те самые звуки. Оказалось, это урчали голуби.

Напротив двери висели часы, которые показывали без пятнадцати шесть.

Лена огляделась и осторожно прошлась по складу. Везде лежала и висела всевозможная одежда, в разной степени поношенная, не слишком чистая, но не рваная.

Широкие двери были заперты, ну да, завскладом ведь сказала, что придет утром. Ну вряд ли она явится раньше девяти, так что время пока есть…

В самом конце была еще одна дверь, запертая на замок. Лена поняла, что это и есть кабинет завскладом — крошечная клетушка, отгороженная от общего помещения. Она подергала дверь — заперто, потом огляделась.

Соседка тетя Дуся тоже работала когда-то завскладом, Лена бывала у нее на складе, там такая же была клетушка. И дверь ее для порядка запиралась, только ключ лежал под горшком с искусственным цветком, потому что мало ли кому что понадобится. А ценностей никаких в кабинете не было.

Лена отступила в сторону. Никакого цветка у двери не было. И никакого шкафчика. Зато издали что-то блеснуло на притолоке. Ну да, так и есть — ключ.

В кабинетике стоял обшарпанный стол, на нем — старенький компьютер, был еще чайник, а в ящике стола Лена нашла банку растворимого кофе и пачку сухого печенья. Что ж, это вполне можно считать завтраком.

В поисках воды она обошла склад и в самом дальнем углу нашла туалет с раковиной.

Кое-как умылась, почистила зубы пальцем, затем напилась кофе и съела всю пачку печенья. Ничего, не обеднеют они!

Потом включила компьютер и выяснила, как ей попасть на улицу Грибачева, где будет ждать ее сегодня нотариус Ганюшкин.

Потому что ехала она в этот город по непонятному наследственному делу, и нужно обязательно выяснить, что это за наследство. Вдруг там хоть сколько-нибудь денег можно получить? Хоть на обратную дорогу хватит.

Время бежало быстро, вот уже восьмой час, а вдруг завскладом появится раньше?

Лена убрала следы своего пребывания, вымыла чашку, вытерла крошки, а потом еще раз обошла склад. У нее была важная цель — найти более-менее приличную одежду, потому что являться к нотариусу в грязном спортивном костюме нечего было и думать. Ее дальше порога не пустят.

В одном месте тюки не были навалены грудой как попало, одежда лежала распакованная и аккуратно сложенная, кое-что висело на стойках, как в магазине.

Лена долго ходила возле стоек, вынимала платья и костюмы. Некоторые были когда-то шикарными, примерно в то время, когда тетя Дуся была молодая. Но попадались и поновее, такие платья же не снашиваются: пару-тройку раз женщина такое наденет, а потом уж и из моды вышло, да все видели.

В конце концов Лена опомнилась и поняла, что теряет время. Она выбрала обычные джинсы, а к ним — серенький очень скромный пиджачок. А чтобы уж совсем не выглядеть бледной молью, нашла яркий топ. Правда, он несколько вылинял, но Лена решила, что сойдет. Кроссовки оставила свои, только почистила их хорошенько.

Затем она подошла к большому пластмассовому контейнеру, где навалены были всевозможные сумки, и выбрала симпатичный маленький рюкзачок.

Свой костюм оставила на тюках с одеждой, пускай они его потом в дело пустят, чтобы не получилось, что Лена одежду украла.

До улицы Грибачева нужно было ехать на метро, а отсюда ближайшая станция метро была не так далеко, пешком дойти можно.

Но как попасть в метро? Она потрясла рюкзачок и — о, чудо! — в одном из кармашков нашлось немного мелочи, как раз хватит на жетон метро.

К девяти Лена была готова, то есть сидела за тюками недалеко от двери.

Через полчаса двери открылись, вошла завскладом, за ней Корнеич. Они удалились в кабинет, и Лена испугалась, что сейчас хватятся печенья. Но нет, из кабинета был слышен смех и пахло кофе.

Лена прокралась к двери и вышла, никого не встретив.

Улицу Грибачева она нашла без труда, всего-то пару раз спросила дорогу от станции метро.

Это была тихая, короткая улица, образованная мрачными пяти-шестиэтажными кирпичными домами старой, наверное, еще дореволюционной постройки.

Она пошла по улице, читая номера на домах.

Миновала двенадцатый дом, четырнадцатый…

Вот шестнадцатый, а сразу за ним — восемнадцатый. Нужного ей дома номер 16В не было.

Лена остановилась в растерянности. Вот вроде тихая улица, дома небольшие, а заблудиться ничего не стоит. Но странно, она не чувствовала себя здесь чужой… улица ей нравилась. Однако что же делать? Время близится к назначенному сроку, нехорошо опаздывать, все-таки это официальная встреча.

Мимо проходила немолодая женщина с головой, плотно обмотанной черным платком. За ней торопливо семенил большой и красивый черно-белый кот.

— Ты что ищешь? — спросила женщина заинтересованно.

— Дом 16В…

— Это где нотариус, что ли?

— Точно.

— Так это вон там… — она показала Лене на левый подъезд шестнадцатого дома и добавила:

— Мустафа, покажи ей!

Лена огляделась, пытаясь понять, к кому относилась последняя реплика.

Никого, кроме них двоих, на улице не было.

Ну еще кот…

И вдруг этот самый кот посмотрел на Лену, призывно мяукнул и засеменил к подъезду.

Лена изумленно посмотрела на кота, потом перевела взгляд на женщину, но та уже пошла вперед по своим делам.

Лене ничего не оставалось, как последовать за котом.

Кот подошел к подъезду, сел и выжидающе посмотрел на Лену.

Лена подошла, толкнула дверь. Дверь эта была не заперта.

Лена оглянулась на кота и вошла в подъезд.

Наверх шла крутая лестница, но кот миновал ее и пересек холл.

В дальнем его конце оказалась еще одна дверь.

Кот снова выжидающе взглянул на Лену.

Она толкнула дверь — и оказалась во дворе.

Это был самый обычный двор, с парой давно не крашеных скамеек и несколькими чахлыми кустами. На одной из скамеек сидел мужчина и читал газету. На руке, державшей газету, зоркая Лена заметила перстень серебристого металла. Вряд ли настоящее серебро, уж больно большой. Еще из-под газеты торчали поношенные серые брюки и сандалии, надетые на босу ногу.

Лена хотела спросить у него насчет нотариуса, но помедлила, грязные ноги и дешевый перстень доверия не внушали.

В глубине двора стоял двухэтажный длинный дом, выкрашенный в жизнерадостный лимонный цвет.

«Флигель!» — неожиданно всплыло в памяти красивое слово из классических романов, вроде бы в школе что-то такое проходили у Достоевского.

К этому флигелю и направился кот.

Лена последовала за ним и подошла к двери, возле которой красовалась табличка «Нотариальная контора».

— Спасибо тебе! — сказала она коту. — Дала бы тебе что-нибудь вкусное, да у меня ничего нет…

Кот мяукнул, дав при этом понять, что он работает не за еду.

Лена толкнула дверь, вошла в нотариальную контору и оказалась в приемной.

На стенах были развешаны какие-то грамоты и сертификаты, на видном месте стоял шкаф с юридической литературой.

За широким письменным столом восседала тощая, жилистая особа неопределенного возраста, с маленькими пронзительными серыми глазами и узкими губами, сжатыми в прямую линию, в темно-синем костюме, скроенном, казалось, из листовой нержавеющей стали. Под такой костюм стоило надеть бронежилет, но вместо него у женщины была белая блузка под горло.

Судя по всему, эта мегера была секретарем нотариуса Ганюшкина. Причем именно секретарем, а никак не секретаршей.

Женщина подняла на Лену глаза, словно два револьверных дула, и процедила:

— Вы куда?

Голос у нее был холодный и скрипучий, как ржавая железная дверь на морозе. Лена узнала голос: это она говорила по телефону, когда Лена позвонила, чтобы уточнить, не перепутали ли ее фамилию.

Под этим ледяным взглядом Лене невольно захотелось съежиться и закатиться под стол. Она, однако, взяла себя в руки и ответила как могла твердо:

— Я к нотариусу!

— А вы записаны?

— Я не записана, но…

Она хотела сказать, что получила письмо, но не успела — женщина перебила ее:

— А если не записаны, так зачем пришли? Нотариус принимает исключительно по записи!

— Но я получила…

Лена хотела объяснить, что получила письмо, иначе бы ей и в голову не пришло сюда явиться, но секретарь нотариуса, похоже, не слушала ее. Она проскрежетала:

— Без записи нотариус не принимает!

Лена хотела уже отступить, но вспомнила вдруг ночь, машину на ухабистой дороге и затылок водителя впереди.

Тот самый затылок, куда она вонзила отвертку недрогнувшей рукой.

Точнее, не в затылок, а в ухо…

И в руке тотчас проснулось это ощущение…

Лена молча достала письмо и шлепнула перед злобной мегерой его на стол. Но та тоже была не лыком шита, так просто ее было не взять.

— Что это? — Она брезгливо тронула грязный и мятый конверт. — Что это за бумажка? — И снова посмотрела тем же взглядом, который, надо сказать, вызвал у Лены не страх, а досаду.

В это время приоткрылась дверь кабинета, и оттуда выглянул кругленький невысокий мужчина со светлыми кудряшками, обрамлявшими аккуратную круглую лысинку. Судя по всему, это и был нотариус Ганюшкин.

— Зоя Робертовна, — осведомился он удивленно. — Что здесь за шум?

— Да вот девушка пришла, — зачастила секретарь, — я ей говорю, что без записи нельзя, а она не понимает…

— У вас действительно нет записи? — осведомился нотариус, повернувшись к Лене.

— Записи нет, — ответила та, — но я получила вот это письмо… — и она указала на конверт, который так и лежал на столе.

— Вы, наверное, госпожа Голубева? — обрадовался нотариус.

— Да, точно…

На этот раз нотариус повернулся к секретарю:

— Зоя Робертовна, это же госпожа Голубева! Мы же как раз ее сегодня ожидаем!

— А она мне ничего не сказала, — процедила секретарь. — Она сказала только, что без записи. А без записи вы не принимаете… а что она Голубева, это она не сказала, а я откуда знаю? На ней ведь не написано…

— Ну ладно, кажется, мы разобрались, — примирительно проговорил нотариус и снова повернулся к Лене:

— Пройдемте ко мне в кабинет!

Она проследовала в его кабинет.

Кабинет был самый обычный — письменный стол, пара кресел, шкаф для документов.

Лена села в кресло напротив стола и в ожидании уставилась на нотариуса.

Тот устроился за своим столом, надел очки в золотистой оправе, положил перед собой папку, открыл ее и проговорил:

— Итак, госпожа Скворцова, я пригласил вас, чтобы…

— Я не Скворцова, я Голубева! — возразила Лена.

— Как? Действительно… а здесь написано Скворцова…

Лена подумала, что зря пришла к этому нотариусу. Тот вызвал ее по глупой ошибке…

Но нотариус пригляделся к папке и смущенно проговорил:

— Извините, это я перепутал, взял не то наследственное дело…

Он отложил папку, взял другую, похожую, открыл ее и снова заговорил:

— Итак, госпожа Голубева… — на этот раз он удовлетворенно взглянул на Лену и продолжил: — Итак, я пригласил вас, чтобы ознакомить с завещанием господина Согурского…

— Кого?

— Господина Согурского, — повторил нотариус.

— А кто это?

— Разве вы его не знаете?

— Первый раз слышу!

— Тем не менее господин Согурский составил законное завещание, по которому он оставил вам некоторое имущество…

— Какое еще имущество?

— Недвижимое. А именно дом, расположенный по адресу поселок Лисицыно, улица Полевая, дом семь…

— Где это?

— На Карельском перешейке.

Лене все эти названия ничего не говорили. Хотя, кажется, тетка в поезде упоминала что-то про Карельский перешеек, там, говорила, дачное место…

Она подумала, что ей оставили какой-нибудь сарай или заброшенный покосившийся домик в садоводстве.

У тети Дуси была дача недалеко от города, пешком дойти. Да какая там дача, сарайчик из досок, она так и называла ее — хибара.

Вот и ей, Лене, кто-то оставил, небось, такую хибару, хорошего-то дома откуда ей ждать…

Но все-таки кто такой этот Согурский и с какой стати он ей что-то оставил? Лена решила послушать, что будет дальше.

— Итак, — продолжал нотариус, — «Я, Согурский Иван Казимирович, будучи в здравом уме и твердой памяти, оставляю Голубевой Е. А. дом площадью 220 квадратных метров, расположенный… ну это вы уже знаете… дальше… счет в Бета-банке, который должен использоваться на ремонт и поддержание дома…

Лена навострила уши. Счет в банке? Счет — это деньги. Это уже что-то конкретное.

— С условием, что указанная наследница не продаст дом ближайшие десять лет, — закончил нотариус. — Вот документ: я, такая-то, обязуюсь… вы должны подписать. Ну, разумеется, это не сразу, сначала нужно осмотреть дом…

Лена молчала, прикидывая в уме. Значит, ей нужно осмотреть дом, потом еще раз сюда прийти, подписать бумаги, потом идти в банк… А где все это время она будет жить? Что будет есть? А если уезжать, то где взять денег на обратную дорогу?

— Я согласна, — сказала она, — согласна с условием.

И подписала бумагу, не успев удивиться и передумать.

Было такое чувство, что она несется стремглав с горы. Причем не видно впереди никакой дороги и непонятно, куда она вообще едет. Но холодный ветер свистит в ушах, и проносятся мимо кусты, деревья, какие-то домики…

— Но все же, — спросила она, — вы оформляли это завещание, значит, видели этого господина Согурского, разговаривали с ним. Что можете про него сказать?

— Дело в том… — нотариус снял очки, и Лена увидела, что он довольно молодой, просто старообразный, — дело в том, что я только недавно принял дела от… Станислава Юрьевича. Видите, тут его подпись. Он умер… и вот я… еще не со всеми делами разобрался…

— А эта… — Лена кивнула на дверь в приемную.

— Зоя Робертовна? Она мне досталась вместе с конторой. Если честно… — он понизил голос, — я сам ее боюсь.

— Насчет вклада в банке… — начала Лена.

— Ах, отделение как раз тут у нас, за углом! Если хотите, я могу вас проводить!

— Это было бы замечательно! — обрадовалась Лена. — А то я тут ничего не знаю…

В приемной мегера печатала что-то на компьютере, а на стуле в углу сидел очень неприятный тип — несвежая рубашка с короткими рукавами, мятые брюки и сандалии на босу ногу. Лица снова не было видно, он уткнулся в какой-то проспект.

Лучше бы ноги под стулом спрятал!

— Зоя Робертовна, это ко мне? — удивился нотариус.

— Нет-нет, он пришел просто узнать… навести справки… — теперь в голосе мегеры не было злобной интонации, скорее смущение и растерянность.

Даже Лене было понятно, что этот тип пришел сюда вовсе не по наследственным делам. Но нотариус уже предупредительно раскрыл перед ней дверь.

Банк и правда оказался очень близко, буквально за углом, и там все прошло на удивление быстро. Девушка посмотрела Ленин паспорт и сказала, что вкладчик сделал специальное распоряжение, поэтому деньги можно получить сразу.

Не все, конечно, это в распоряжении тоже отмечено.

Денег было не так чтобы много… И получить можно было только двадцать тысяч в месяц, как указано было в завещании — на текущие нужды по содержанию дома, а точнее — чтобы оплачивать счета, как объяснил нотариус. Тем не менее Лена, получив свои двадцать тысяч, несколько успокоилась — хоть какие-то деньги. Хватит на билет до дома и здесь пару дней продержаться.

Тут возникла в ее голове одна неприятная мысль, которую она пока отложила, чтобы обдумать потом, на досуге. Хотя непонятно, когда он будет у нее, этот досуг?

— Значит, вы посмотрите унаследованный дом, а потом я скажу, куда обратиться, чтобы получить документы о владении, — напомнил о себе Ганюшкин.

— Спасибо вам, — искренне сказала Лена, — я поеду туда завтра.

Тут же в холле банка он набросал ей карту и маршрут, причем предлагал сделать локацию на телефоне, и Лена с трудом увела разговор в сторону, потому что телефона у нее не было. Он удивился и сдержал вопрос только потому, что она посмотрела на него ласково и попросила называть не госпожой Голубевой, а просто Леной.

Он смутился, вообще-то он был славный, но Лена вовремя напомнила себе, что никому не может доверять.

Перед тем как проститься, она попросила порекомендовать ей недорогую гостиницу, на что он ответил, что с этим трудно: лето, город полон туристов. Потом просветлел лицом и воскликнул:

— Эврика! Есть одно место. Это… типа общежития, комнаты отдельные, можно и посуточно снимать.

Лена вспомнила общежитие у них в городе, где жила пару недель, когда муж выгнал ее из квартиры: жуткие скрипучие кровати, пыльные выцветшие занавески, туалет в конце коридора, в который лучше вообще не заходить, комендантша злая, как ведьма, да еще парни пьяные вечно под окнами орут.

Ганюшкин совершенно правильно понял ее взгляд и улыбнулся, снова помолодев:

— Не подумайте плохого, там хозяйка очень приличная женщина, она сама в этой квартире раньше жила, потом выкупила ее и сделала типа гостиницы. Жильцов берет только по рекомендации, чтобы порядок был. Я когда учился, комнату у нее снимал, так что сошлитесь на меня, она цену не заломит… Я позвоню…

Они сердечно простились, и Лена поехала в общежитие или в гостиницу, кому как нравится.

По дороге зашла в торговый центр и купила там самые необходимые вещи: белье, косметику, пару футболок. Потом съела пиццу и зашла там же в магазинчик, где продают телефоны. Выбрала самый дешевый, без прибамбасов. Хотела позвонить тете Дусе, поскольку помнила ее домашний телефон наизусть, но призадумалась.

Инцидент, происшедший в поезде, наверняка уже известен. Еще бы, это же железная дорога, там свои порядки и своя охрана. А тут поезд остановили, едва с рельсов не сошел, расследование наверняка будет. Станут пассажиров опрашивать, и хоть не на своем месте она ехала, все же определят, кто она. Билет-то по паспорту покупают.

И получается, что пассажирка сбежала из поезда. Или ее выкрали. То есть очень может быть, что ее уже ищут. И что ей сказать, когда найдут? Нечего ей сказать, потому что признаваться в двух убийствах она не собирается.

Так что, пожалуй, не будет она пока никому звонить. Как та же тетя Дуся говорит: береженого бог бережет. А там уже посмотрим, как все обернется…

В нотариальной конторе события шли своим чередом.

Как только нотариус с новой клиенткой вышли, Зоя Робертовна вскочила с места и подбежала к неказистому типу.

— Ты что это себе позволяешь? — прошипела она, оглянувшись на дверь. — Ты совсем с катушек сошел, раз прямо сюда приперся? Сколько раз я тебе говорила…

Он не ответил, только лениво дрыгнул ногой, тогда она вырвала из его рук глянцевый рекламный проспект, которым он прикрывал лицо, и едва сдержалась, чтобы не отхлестать его по щекам этой дурацкой бумажкой.

— Спокойно, Зоя, — сказал он гнусавым голосом, лениво растягивая слова, — не надо так нервничать!

— Нервничать? — Она хотела заорать, но снова опасливо оглянулась на дверь. — Да я тебя убью! — вместо крика вышел скрип, как у несмазанной двери.

Он ничуть не испугался, только усмехнулся, стало видно, что двух передних зубов у него нету.

— Меня уволят с работы, — глухо сказала она.

— Не уволят, — отмахнулся он, — этот тюфяк Ганюшкин без тебя как без рук, сама говорила. Скажи лучше: эта девка вступила в наследство? Можно теперь к ней подкатиться насчет продажи дома?

— Тебе зачем этот дом? — спросила она, поморщившись. — У тебя все равно денег нету.

— Не твое дело, — отмахнулся он без всякого раздражения, — меня один человек попросил посодействовать.

Она отошла от него и села за свой стол. И весь он отразился в ее глазах: тощий, потертый, в грязноватой одежде, да еще зубов нету.

Он что, никогда на себя в зеркало не смотрит? И правда он не понимает, что с ним ни одна уважающая себя женщина и двух слов не скажет? Не уважающая, кстати, тоже, та просто подальше пошлет его открытым текстом, пока первая рассусоливать будет и слова поприличнее выбирать.

Ох и как же он ей надоел за сорок лет знакомства! Ну да, именно столько ему сейчас. Говорят же, что в сорок лет ума нет — и не будет. Или это про деньги?

Вот родила мать его от любовника, когда ей, Зое, двенадцать лет было, с того времени он на ее шее камнем и висит. Мать умерла рано, перед смертью клятву из нее вытянула, что не бросит она братика. Из-за него и с личной жизнью у Зои ничего не вышло.

А сам брат дурак дураком, ни образования, ни профессии, одна лень, и вечно ввязывается в какие-то сомнительные операции. И когда же это кончится…

— Так слушай, девка эта как тебе показалась? Дура деревенская, можно ее напарить, задешево дом купить? — напомнило о себе это чудовище, приходящееся ей единоутробным братом.

Зоя видела документы в компьютере, клиентка подписала бумагу о том, что обязуется не продавать дом в течение десяти лет. Но знать об этом братишке необязательно.

— Попробуй, — сказала она и опустила глаза, чтобы он не увидел злорадного блеска. — Завтра она едет дом смотреть, может, на месте ее уговоришь…

Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он ушел. И никогда не возвращался.

Пожилой, элегантно одетый мужчина остановился перед витриной антикварного магазина.

Он засмотрелся на старинную серебряную статуэтку — рыбак-китаец держал в руках круглую снасть с сеткой для ловли рыбы. Статуэтка эта была, собственно, чайным ситечком.

Пожилой господин вошел в магазин.

Дверной колокольчик приветливо звякнул.

Антиквар, сидевший за прилавком, поднял взгляд, оторвавшись от старинной монеты, которую разглядывал, и проговорил с церемонной старомодной интонацией:

— Чем я могу быть вам полезен?

— Можете. Я хотел бы купить то чайное ситечко, что выставлено в витрине.

— Ситечко? Какое ситечко? — Глаза антиквара подозрительно забегали.

— Ну, серебряное, в виде китайского рыбака.

— Ах это! Извините, оно не продается.

— Как это — не продается? Я думал, у вас магазин, а не музей! Я думал, у вас все продается!

— Совершенно верно. Но это ситечко служит украшением витрины, поэтому я его не продаю.

— Как же так? На нем ведь даже ценник есть! Значит, его можно купить…

— Нет, к сожалению, нельзя! — антиквар развел руками.

— Не понимаю…

— А что тут понимать? Оно уже продано!

— То оно у вас для украшения, то уже продано… вы уж как-нибудь определитесь!

— Если вам нужно ситечко, могу предложить другое… в форме черепахи…

— Мне не нужно другое! Я хочу это!

— Ничем не могу помочь!

— Безобразие! — Пожилой мужчина вышел из магазина, напоследок хлопнув дверью.

Дверной колокольчик снова негромко звякнул — на этот раз разочарованно.

Две женщины неторопливо шли по Разъезжей улице. Одна — молодая, крупная, с каким-то размытым лицом, вторая — средних лет, вроде бы приветливая, улыбчивая, но сейчас взгляд ее был подозрителен и недоверчив.

Эта вторая делала вид, что разглядывает прохожих, но на самом деле смотрела на витрины.

Вот они поравнялись с антикварным магазином.

Старшая женщина скользнула взглядом по витрине и тут же заметила серебряную фигурку в виде китайского рыбака.

К фигурке был прикреплен ценник с проставленной ценой.

Цена была странная, не круглая — 1707 рублей 16 копеек.

— У нас есть заказ! — прошипела старшая женщина.

— Что ты говоришь! — издевательским тоном воскликнула молодая. — Заказ?

— Ну ты же видишь… китаец в витрине… нужно подойти сюда за подробным заказом семнадцатого июля, в шестнадцать часов…

— Блеск! А ты не думала, как мы будем этот заказ исполнять? У нас же нет… сама знаешь чего!

— Ты мне это говоришь? — повысила голос старшая. — Если бы ты не разбрасывала его где попало…

— Не ори! — шикнула младшая. — На нас уже оглядываются!

— Да, действительно… — Старшая сбавила обороты. — Значит, нам непременно нужно его найти до того, как мы возьмем заказ. Кстати, ты ничего не чувствуешь? Ты же иногда ощущаешь его присутствие… каким-то шестым чувством…

— Только когда это близко!

— Что же делать?

— Известно что. Нужно идти к папочке.

Старшая женщина передернула плечами:

— Ты же знаешь, как я это не люблю…

— А придется! — насмешливо сказала младшая.

Через полчаса те же две женщины подошли к пятиэтажному кирпичному дому.

Рядом с первым подъездом висела табличка:

«Шахматный клуб «Ход конем».

Женщины вошли в клуб и сразу же оказались в прокуренной до синевы комнате.

Здесь за несколькими столами играли шахматисты разного возраста. Многие из них отчаянно курили, так что дышать в комнате было невозможно.

— О, девочки! — оживился один из шахматистов. — Вы умеете играть в шахматы?

— Только в шашки, причем преимущественно в поддавки! — отмахнулась старшая женщина и торопливо прошла через прокуренную комнату.

Шахматисты потеряли к ним интерес, никто из них даже головы не повернул.

Они оказались в длинном коридоре, в который выходило много дверей. Судя по всему, когда-то здесь была жилконтора.

Миновав несколько дверей, старшая женщина уверенно открыла следующую и вошла в небольшую комнату, где стоял шкаф с выдвижными ящиками. Еще на стене этой комнаты висел выцветший календарь за давно прошедший год.

Женщина отогнула этот календарь.

Под ним обнаружилась небольшая железная дверца с замочной скважиной, что-то вроде стенного сейфа.

Женщина достала из кармана ключ, вставила в скважину и осторожно повернула.

Дверца не открылась, зато картотечный шкаф отъехал в сторону, и за ним оказалась дверь.

Женщина открыла эту дверь другим ключом.

За дверью находилась лестница, уходящая в подвал.

Обе женщины прошли внутрь.

Дверь за ними закрылась, шкаф встал на прежнее место.

Женщины спустились по лестнице на два марша и оказались перед очередной дверью.

Новый ключ повернулся в замочной скважине — и они вошли в обычную на первый взгляд квартиру.

Впрочем, квартира эта была не совсем обычная.

Для начала в ней не было окон.

Точнее, одно окно все же было, но за ним вместо вида на внешний мир был наклеен кусок выцветших фотообоев, изображающий тропический остров в окружении прибоя.

Один угол комнаты был отгорожен шкафом, и из-за этого шкафа доносились какие-то нечленораздельные звуки.

— Геннадий, мы пришли! — громко проговорила старшая женщина и обогнула шкаф.

Там, за письменным столом, сидел очень худой человек лет шестидесяти, заросший длинными черными волосами с нитями седины и такой же длинной окладистой черной бородой. Он выглядел не просто худым, но изможденным, как после тяжелой болезни или как будто недоедал долгое время.

Человек этот что-то торопливо писал в толстом блокноте, иногда поворачиваясь к компьютеру.

— Это вы?! — проговорил он с досадой. — Вы не вовремя… я как раз приближаюсь к кульминационному моменту. Еще немного — и я докажу гипотезу Римана…

— С чем я тебя и поздравляю! — язвительно процедила женщина.

— Ну поздравлять еще рано, но я уже на полшага от цели! Мне осталось совсем немного…

— Рада за тебя. Но сейчас мне нужна твоя помощь.

— Ты что, не поняла? Я сейчас очень занят! Я бьюсь над величайшей проблемой мира! Я не могу ни на что отвлекаться! Это мой долг перед человечеством, перед самим собой, в конце концов!

— Вот, значит, как… а если я перестану привозить тебе продукты?

— Я умру с голоду, но до того успею решить задачу тысячелетия! — гордо произнес бородач.

— Ну до голодной смерти я тебя не стану доводить, я добрая, — хмыкнула женщина, — но сейчас мне действительно очень нужна твоя помощь!

— Я не могу отвлекаться!

— Вот как? А ты не хочешь вернуться в «Скворечник»?

«Скворечником» в Петербурге называют знаменитый психоневрологический диспансер на Удельной, проще говоря — самый старый городской сумасшедший дом, почему-то названный именем первого советского министра финансов Скворцова-Степанова. Какое отношение министр финансов имеет к самой большой в городе психбольнице, никто достоверно не знает. Точно известно только, что сам он не был ни врачом, ни пациентом.

— В «Скворечник»? — в ужасе переспросил мужчина. — Ни за что! Мне там совсем не давали работать! У меня там отбирали все книги, все материалы! Лучше смерть!

— Ну так вот, выбирай. Или ты нам немного поможешь, или отправишься обратно в диспансер.

Мужчина мучительно застонал, схватился за голову и начал раскачиваться.

— Ужасный выбор! — проговорил он наконец. — Ладно, я вам помогу. Что нужно сделать?

— Помнишь, ты нашел для нас с Васей зеркало… такое особенное зеркало.

— Зеркало? — переспросил мужчина в недоумении. — Какое зеркало? Я не помню никакого зеркала!

— Ну как же! Такое удивительное зеркало, которым можно сжечь что угодно…

— Ах, ты говоришь о трансгрессоре Архимеда, о приборе, искривляющем пространственно-временной континуум…

— Можно выражаться попроще? Это было зеркало, и ты действительно упоминал Архимеда…

— Ну да, ну да… теперь я понял, о чем ты говоришь! Конечно, я это помню!

— Слава богу, наконец-то, гениальный ты мой! Вот здесь нам и нужна твоя помощь…

— Но я же уже нашел для вас этот трансгрессор… это зеркало, и даже поместил в удобный футляр… в пудреницу… и научил Васю им пользоваться…

— Все правильно. Но эта растяпа… твоя дочь… она умудрилась его потерять.

— Твоя, между прочим, тоже. Ты же не станешь это отрицать? — Мужчина неожиданно вскинул голову, и в глазах его появилось что-то такое, что его собеседница мигом сбавила обороты.

— Конечно, не стану! — заторопилась она.

При этом ее дочка посмотрела на нее с легкой насмешкой.

— Так как, — мать не обратила внимания, у нее было важное дело, — сможешь ты это зеркало снова найти?

Мужчина задумался.

— Эй, или это — или опять в «Скворечник»! — похоже, терпение у женщины скоро лопнет.

— Я… я постараюсь…

— Да уж постарайся, будь любезен!

— Хорошо…

Мужчина вырвал из своего блокнота чистый лист и принялся лихорадочно писать на нем какие-то сложные формулы. Девица села в углу на мягкий потертый пуфик, достала из кармана пакет мятных леденцов и запихнула в рот едва ли не половину. В сторону мужчины она даже не смотрела.

А он снял с руки часы, передвинул на циферблате стрелки и повернулся к бывшей жене:

— Давай твои часы…

Женщина послушно сняла часики с запястья и протянула их Геннадию. Он перевел стрелки и на этих часах, установив на них то же самое время, что на своих, и проговорил:

— Возьми часы и отойди в северо-западный угол комнаты.

— В какой?

— Я же сказал — северо-западный.

— Думаешь, я знаю, где здесь северо-запад?

— Ах, ну да, я все время забываю о твоих ограниченных способностях…

— Это точно! — хихикнула из угла дочь.

— Но-но! — мать повернулась к дочери.

Видит бог, как ей надоела эта великовозрастная дура! Но что делать, только она умеет обращаться с зеркалом, а зеркало — это их орудие труда, без него они ничего не сумеют сделать и останутся в нищете.

Но все же… она бросила взгляд на жующую девицу в углу. Чавкает, и слюни летят во все стороны. Отвратительное зрелище!

И мать дала себе слово, что если нельзя с доченькой расстаться навсегда, то нужно в лепешку расшибиться, но здорово усложнить ей жизнь.

— Короче, отойди с часами вон в тот угол, — напомнил о себе Геннадий.

Женщина послушно отошла.

— Теперь следи за стрелками. Как только секундная подойдет к двенадцати, переведи минутную на две минуты вперед.

Сам он тем временем колдовал над своими часами.

— Вот, я перевела, — сообщила женщина.

— Хорошо… немного подожди…

Прошло меньше минуты, и Геннадий спросил:

— Что сейчас показывает секундная стрелка твоих часов?

— Тридцать пять секунд.

— Отлично! А на моих — двадцать пять секунд… временной сдвиг имел место.

— И что это значит?

— Значит, трансгрессор находится в пределах действия парадокса Паули…

— А попроще нельзя?

— Ладно, не бери в голову. Все равно ты не поймешь. Короче, трансгрессор не очень далеко… в пределах города…

— А точнее нельзя?

— Почему нельзя? Можно!

Геннадий вывел на экран компьютера карту Петербурга, увеличил ее фрагмент и показал женщине:

— Примерно вот здесь.

С того самого дня, когда Сиракузы, родной город Архимеда, вступили в войну с Римом на стороне Карфагена, над Сиракузами нависла угроза римского нашествия.

Сиракузы располагались на перекрестке важных морских путей, и римляне понимали, что должны овладеть этим важным городом, чтобы лишить флот Карфагена удобной и безопасной базы.

Со дня на день правители Сиракуз ждали появления римского флота и готовились встретить его во всеоружии.

У города был сильный и многочисленный гарнизон. Также у него были высокие и крепкие стены, но римляне умели брать штурмом даже неприступные крепости.

Кроме стен и солдат, у Сиракуз было еще одно важное стратегическое преимущество: гражданином Сиракуз был великий математик и инженер Архимед.

Как только возникла угроза римского нашествия, правитель Сиракуз Гиерон пришел в мастерскую Архимеда и попросил его придумать и создать машины для защиты города.

Гиерон дал в подчинение Архимеду много сильных рабов и опытных плотников, велел выделять ему любые строительные материалы и пообещал щедрые средства из городской казны.

Но Архимед и без столь щедрой платы готов был сделать все для защиты родного города.

Первым делом он сконструировал и построил несколько метательных орудий, усовершенствовав известные конструкции, такие как баллиста, катапульта, онагр и скорпион.

Орудия, изготовленные Архимедом, отличались отменной точностью и дальностью стрельбы.

Они могли метать не только большие камни и ядра, но и горшки с зажигательной смесью. Это было особенно важно, потому что одним удачным попаданием можно было поджечь и уничтожить большой римский корабль — бирему или трирему, а при большой удаче даже квадрирему.

Когда римский флот действительно подошел к Сиракузам, машины Архимеда показали свою силу.

Римский флот не смог подойти достаточно близко, чтобы штурмовать стены Сиракуз.

Корабли римлян бросили якоря на безопасном удалении от берега и оттуда на шлюпках посылали небольшие отряды, чтобы грабить окрестности Сиракуз и наносить городу ущерб.

Архимед пытался усовершенствовать свои метательные машины, чтобы они могли доставать римские корабли на дальнем рейде, но дальности не хватало.

Тогда Архимед задумался о том, как можно на таком большом расстоянии поджечь корабль…

«Какие, однако, странные здесь названия!» — подумала Лена, сворачивая с Большого проспекта на Косую линию.

Эта улица — или линия, как называются улицы на Васильевском острове, — действительно отходила от Большого проспекта наискосок, под острым углом.

Лена взглянула на карту, которую нарисовал ей нотариус, прошла по Косой линии метров пятьдесят и свернула в дворовую арку.

Она оказалась в мрачном дворе, со всех сторон окруженном темными кирпичными корпусами. Несколько оживляла этот дом яркая мозаичная картина, выложенная на одной из стен и изображающая схватку рыцаря с драконом.

Рыцарь был облачен в сверкающие серебряные доспехи, дракон же оказался вообще удивительной красоты — с многоцветными перепончатыми крыльями, напоминающими павлиний хвост, и печальными синими глазами, обрамленными густыми ресницами. В этих глазах чувствовалась обреченность.

Видно было, что рыцарю совсем не хочется убивать дракона, но положение обязывает…

Полюбовавшись этой мозаикой, Лена снова вспомнила инструкцию Ганюшкина.

Он упоминал мозаику с драконом и сказал, что подъезд, куда нужно войти, находится справа от нее, в углу двора. Вот же он, крестиком обозначен на карте.

Она нашла нужный подъезд, вошла в него и стала подниматься по крутой узкой лестнице.

Лифта не было, но ей нужно было подняться только до третьего этажа, невелика проблема.

Правда, этажи здесь были высокие, а лестница непривычно крутая, но все когда-нибудь кончается, и вскоре Лена оказалась перед железной дверью с номером семь.

Она позвонила в дверной звонок, и почти сразу за дверью послышались шаркающие шаги и гнусавый голос проговорил:

— И-ду!

Замок недовольно лязгнул, как вставная челюсть людоеда, и дверь открылась.

На пороге стоял рыхлый, довольно молодой, неопрятный мужчина в тренировочных штанах, вытянутых на коленях, и красной толстовке с надписью «Третья кондитерская фабрика».

У него были красные глаза и красный же распухший нос. Еще у него была трехдневная щетина.

— Ты кто? — спросил этот тип и шумно высморкался в синий клетчатый платок.

— Я вообще-то Лена… меня Ганюшкин прислал. Он сказал, здесь можно недорого снять комнату.

— Ах, Ганюшкин! — тип снова высморкался и кивнул. — Ну если Ганюшкин, тогда ладно. Сейчас я тебе его комнату покажу. Ее еще никто не снял.

— Что значит — его комнату? Он что, здесь живет? Вроде бы нотариусы неплохо зарабатывают, могут квартиру купить…

— Узнаешь… — хмыкнул сопливый ее собеседник. — Будешь здесь жить — все узнаешь!

— Вы, что ли, хозяин?

— Нет, я, что ли, Виталий. Хозяйка здесь Анфиса Африкановна. Ты с ней еще познакомишься.

— Как?! — переспросила Лена, подумав, что ослышалась. — Африкановна?

— Да, есть такое старинное русское имя — Африкан. Не веришь? В святцах посмотри. Так вот, Анфиса Африкановна — хозяйка всего этого зоопарка. Ну а я у нее на подхвате. Она мне доверяет всякие хозяйственные дела и за это делает скидку на квартплату. Так что если тебе что понадобится — это ко мне. Могу что-то починить, что-то купить, с кем-то договориться…

— Понятно.

— И можем сразу перейти на «ты». Так оно проще.

— Я не против…

Виталий закрыл за Леной входную дверь, и они пошли по длинному коридору, куда выходили многочисленные двери.

— С обитателями этого зоопарка ты постепенно познакомишься, — проговорил Виталий, кивнув на эти двери. — Сейчас не буду тебе голову загружать…

Они почти дошли до конца коридора. Виталий остановился перед очередной дверью, достал из кармана своих неописуемых штанов связку ключей и открыл дверь.

— Вот это, значит, его бывшая комната, Ганюшкина твоего… — протянул он, распахивая дверь перед Леной.

Лена вошла в комнату.

Первое, что она увидела, была большая, почти до самого потолка, печь, выложенная выпуклыми зелеными изразцами. Изразцы были все разные, на каждом была какая-то своя картинка.

Вот рыцарь на коне, вот два рыцаря с копьями, вот дама в старинном остроконечном головном уборе играет с собачкой, вот две борзые гонятся за оленем… Вот еще один рыцарь несется вперед с копьем наперевес, только впереди у него не дракон, а обычная мельница.

Вот корабль, а на носу у него женская фигура с развевающимися волосами…

— Ничего себе, красота какая! — восхитилась Лена.

— Ага, — усмехнулся Виталий, — тут, понимаешь, такое дело. Ганюшкин твой нравится Африкановне — страшное дело. Никогда, говорит, не было у меня жильца лучше. Всех призывает на него равняться, да куда уж нам, грешным… Комнату его Африкановна держит в порядке, абы кому не сдаст, только по рекомендации, так что, считай, тебе повезло, раз твой Ганюшкин за тебя поручился.

Лена хотела сказать, что Ганюшкин вовсе не ее, что она его видела один раз всего, но вовремя опомнилась. Пускай думают, что Ганюшкин — ее хороший знакомый, и вообще лучше поменьше болтать.

В комнате был диван — не новый, но относительно чистый, стол, два стула и высокий шкаф, где полки выстланы чистой белой бумагой. Вообще в комнате было чисто, и воздух свежий.

Виталий принес чистое постельное белье, которое пахло лавандой, полотенце и даже одноразовые домашние тапочки, какие дают в поезде. Сказал, что на кухне есть чайник, сахар и даже сухари, все в общем пользовании.

От чая Лена отказалась, не хотелось встречаться с обитателями квартиры, разложила диван и легла спать.

Диван оказался неожиданно удобным, подушка большая и мягкая, в комнате была открыта форточка, так что с улицы проникал свежий ночной воздух.

Темноты не было, все же начало июля, только-только в городе закончились белые ночи.

С дивана Лена видела белеющий прямоугольник окна и даже дом напротив. Сон не шел, видно, слишком много событий случилось с ней за последние несколько дней.

Что теперь делать? Ну завтра она осмотрит дом, оформит все бумаги, а что потом? Ехать домой? А где у нее дом? В крошечной съемной квартирке недалеко от автопарка?

И кто ее ждет там, в родном городе? Бывший муж? Отчим?

Получается, что кроме соседки тети Дуси, про Лену никто и не вспомнит. Ну разве что начальник спохватится, когда она на работу не выйдет.

Внезапно ей до боли, до скрежета зубовного захотелось забыть про всю ту прежнюю жизнь и начать новую, с чистого листа. Но как это сделать?

Чтобы заснуть, она стала считать изразцы на печи. И вот восемнадцатый по счету изразец вдруг пропал, а на его месте вместо нарисованного оказался настоящий корабль — большой, красивый. Гребцов не было видно, только весла двигались в такт.

Корабль шел по синему морю в полной тишине, только легкие волны чуть плескались. Лена залюбовалась кораблем, пока не увидела нечто странное.

На палубе не было людей, даже у руля было пусто. Корабль шел самостоятельно, им никто не управлял.

«Это же сон…» — поняла Лена и заснула окончательно.

Проснулась она от того, что кто-то стучал в стенку. Спросонья посмотрела на часы — была половина седьмого. За окном было светло, и солнце отражалось в окнах дома напротив.

Вставать вроде рано. Лена повернулась на другой бок с намерением еще поспать, но стук продолжался. Невольно она отметила, что стучат не просто так. Три коротких отрывистых стука, потом три длинных, если можно так выразиться, потом снова три отрывистых, потом небольшой перерыв, потом — все сначала.

Лена поворочалась немного, потом поняла, что больше все равно не заснет. Вот какого черта они стучат? Она подошла к стенке и увидела вентиляционное отверстие. Оттуда слышался не только стук, но еще и голос.

— Помогите, — стонал голос. — Умираю!

Голос был хриплый и непонятно кому принадлежал — не то мужской, не то женский, прокуренный.

— Помогите! — взывал голос. — Кто-нибудь!..

И Лена не выдержала.

— Эй!.. — тихонько позвала она. — Что с тобой?

— Умираю! — простонал голос. — А ты кто? Ты в Ганюшкиной комнате живешь? А я вот тут… соседи, значит… Помоги мне! — и столько мольбы было в этом голосе, что Лена метнулась к двери и открыла ее с намерением бежать в соседнюю комнату, чтобы помочь.

Однако за дверью ее ожидало странное существо. Существо было худое, как жердь, спутанные сальные космы болтались по сутулым плечам, тощие руки с длинными костлявыми пальцами непрерывно сжимались в кулаки.

Одето это чудо было в какую-то длинную бесформенную хламиду, от грязи казавшуюся серой, а как уж там было на самом деле, Лена предпочла не уточнять.

Существо мигом шмыгнуло в Ленину комнату, опасливо оглянувшись на остальные двери. В коридоре было тихо, очевидно, обитатели общежития еще спали.

— Эй, ты куда? — спохватилась Лена, определив странное создание как самого обычного наркошу.

Ну ломает человека утром, дело житейское, а она-то варежку разинула…

— У тебя кофе есть? — спросило создание.

— Чего? — оторопела Лена.

— Умираю без кофе! — объявил этот тип, которого Лена определила как существо мужского пола, разглядев на подбородке его клочковатую жиденькую бородку.

— Ты за этим ко мне вломился? — Лене стало смешно.

Невозможно было сердиться на этого несуразного типа. При ближайшем рассмотрении хламида оказалась самым обычным худи, только очень большого размера. Худи доходило непрошеному гостю почти до колен, снизу торчали тощие волосатые ноги.

— Я без кофе жить не могу! — сказал он.

— Так сделай себе запасы, на кухне и чайник есть, и турка, наверное, найдется…

— Меня Виталька на кухню не пускает, — тип шмыгнул носом, — говорит, я всю посуду перебил.

— А это не ты? — прищурилась Лена.

— Ну я… — честно признался он, — это случайно вышло… Слушай, помоги, а?

— Ладно, — неожиданно для себя согласилась Лена.

На кухне никого не было.

Кофеварки тоже не было, как и простой турки. Зато Лена нашла в буфете пачку растворимого кофе и насыпала его в большую чашку щедрой рукой — не свое же…

— Сахару положила? — встретил ее вопросом незваный гость.

— Положила три ложки…

— Мало!

— Слушай, не борзей! — возмутилась Лена, и тот сразу притих, только сказал, что кофе выпьет у нее, чтобы Виталька не узнал.

— Меня Фунт зовут, — сказал он. — Это фамилия у меня такая — Фунтиков, вот и получился Фунт.

Далее выяснилось, что Фунт проживает у Африкановны довольно давно, работает он удаленно на компьютере, заодно ведет у Африкановны всю бухгалтерию, за то она его и держит.

Так-то он человек скромный, нетребовательный, только нужно ему для жизни много кофе. А кофе все время кончается, а растворимый — это такая гадость…

Тут Лена была с ним полностью согласна. Но, однако, время идет, и надо ей ехать смотреть дом. Тянуть не надо, дел много…

Она прикидывала про себя, как бы намекнуть Фунту, чтобы он шел к себе, но тут за вентиляционным отверстием послышалось шуршание, и через решетку Лена увидела усатую морду.

— Кто это? — Она отпрыгнула в сторону.

— Тише! — вскинулся Фунт. — Тише, ради бога! Не кричи, а то Виталька услышит!

— Да кто там у тебя?

— Это… это Раиса…

— Ясно. Крыса Раиса. — Лена подошла ближе и увидела через решетку симпатичную белую крыску. — Держишь, значит, ручную крысу у себя в комнате.

— Это не крыса, — ответил Фунт очень серьезно. — Это — мой самый большой друг. Единственный. А если Виталька увидит, то он ее прибьет. А если не прибьет, то выгонит. Тогда придется и мне уходить, а я не хочу. Где еще такое жилье найду…

— Понятно…

— Ты не думай, Раиска очень умная и чистоплотная, — заторопился Фунт, — и все понимает.

Лена не успела возразить, как он мигом снял вентиляционную решетку и позвал:

— Раиска, чипсы!

И крыса молнией метнулась в комнату, и прыгнула на Фунта, и залезла в карман худи, и захрустела там чипсами.

— Ловко! — восхитилась Лена, поскольку именно этих слов от нее и ждали.

Наконец Фунт со своей питомицей ушли к себе, а Лена стала собираться за город.

Лена купила в кассе билет и без труда нашла пригородный автобус на Прохорово.

Почти все места в автобусе уже были заняты.

Она нашла едва ли не последнее место и села рядом с маленькой старушкой в надвинутой на лоб вылинявшей джинсовой панамке, с такими же бледно-голубыми, словно вылинявшими глазами, смотревшими на мир с неиссякаемым оптимизмом.

Едва Лена заняла место, автобус тронулся.

Вскоре он выехал на шоссе.

За окном потянулись сначала торговые центры и большие магазины из стекла и бетона, потом город кончился, и замелькали загородные дома, перемежавшиеся рощами.

Лена повернулась к соседке и спросила:

— Вы, случайно, не знаете, до Лисицына долго ехать?

— До Лисицына? — переспросила старушка и взглянула на Лену исподлобья. — Прямо до Лисицына ты не доедешь. Туда никакие автобусы не ходят.

— Как же так? — растерялась Лена. — А мне сказали, что как раз на этом автобусе можно доехать…

— Ну да, кроме него, туда ничего не идет.

— Но вы сказали, что и он…

— Прямо до Лисицына и этот не идет, но будет остановка в Зайцеве, и если ты выйдешь в Зайцеве, там через поле будет дорожка, и она тебя как раз в Лисицыно выведет. Сейчас, летом, по той дорожке вполне можно пройти, а вот осенью… Я почему знаю, у меня там сноха живет, в Лисицыне, я к ней иногда езжу… у нее сад хороший, тридцать яблонь, так она меня осенью всегда зовет, когда яблоки поспевают… у нее всегда столько яблок, девать некуда…

— Значит, — вклинилась Лена в монолог соседки, — значит, мне надо выходить, когда будет остановка Зайцево?

— Точно, Зайцево! — Старушка энергично закивала. — И по дорожке через поле прямо в Лисицыно выйдешь…

— А до этого Зайцева еще долго?

— Не то чтобы долго, еще минут двадцать… да я тебе скажу, когда выходить!

Лена поблагодарила соседку и продолжила любоваться пролетающими за окном пейзажами.

Вдруг соседка толкнула ее локтем:

— Да вот же оно, Зайцево! Сейчас он проедет!

— Что же вы заранее не сказали…

Лена вскочила, бросилась по проходу и крикнула водителю:

— Постойте, мне выйти нужно!

— Вот засоня… прозевала остановку… — проводили ее дружными репликами пассажиры.

Водитель высказался более резко, но все же остановился и открыл дверь. Соседка крикнула вслед:

— Вон там тропинка через поле, аккурат возле столба, на котором табличка…

Лена проводила удаляющийся автобус взглядом и подошла к столбику, на котором действительно была табличка с названием: «Зайцево». И какой-то шутник нарисовал двух зайцев, точнее, зайца и зайчиху. У него был огромный рюкзак, а у нее — чемодан на колесиках.

Само Зайцево располагалось чуть дальше и представляло собой две цепочки аккуратных деревенских домиков, рассыпанных по обеим сторонам шоссе.

От столбика с названием действительно начиналась тропинка через поле.

Лена пошла по этой тропинке — больше ей все равно ничего не оставалось. Выехала она рано, но теперь солнце стояло высоко, и в чистом поле было жарко.

Она шла по тропинке минут двадцать и уже пожалела, что не взяла с собой воды, потому что солнце пекло немилосердно.

Наконец поле кончилось и Лена вышла на проселочную дорогу, за которой обнаружилась маленькая деревенька.

По проселочной дороге шла высокая женщина с козой на веревке. Она шла, что-то сердито выговаривая своей козе:

— Ты, Катерина, должна о себе лучше понимать. Ты взрослая коза, а ведешь себя, как все семеро козлят… ты помнишь, чем для них такое поведение кончилось?

Коза в ответ что-то возмущенно проблеяла.

— Она еще отвечает!

— Извините, — обратилась Лена к незнакомке. — Это ведь Лисицыно?

— А что же еще? — фыркнула владелица козы и посмотрела на козу, словно ожидая от нее подтверждения.

— А где тут Полевая улица?

— Полевая? Полевая, она будет вон там… — Женщина махнула рукой в сторону небольшой рощицы. — Мимо этой рощи пройдешь, на горку поднимешься, и будет твоя Полевая. А что там тебе нужно? На Полевой никто не живет! Там всего-то один дом остался. Это раньше там была улица…

— Вот как? — огорчилась Лена. — Ну все равно, спасибо вам…

Она пошла в указанном направлении, думая, что завещание неизвестного Согурского принесло ей одни пустые хлопоты.

Завещанный ей дом расположен в настоящей дыре, куда не ходит ни один автобус, и даже не в самой этой деревне, а на отшибе, где никто не живет… А она сдуру подписала бумагу, что не станет этот дом продавать…

С другой стороны, что ей оставалось? Но все равно, нужно выяснить, кто такой этот Согурский, кем он ей приходится и почему оставил свой дом именно ей.

Миновав рощицу, Лена действительно поднялась на небольшой холм и увидела дом.

И в первый момент взяла все свои недавние слова, точнее мысли, обратно.

Этот дом как будто вышел из сказки.

Дом был большой, двухэтажный, под крутой двускатной крышей, а еще у него были красивая круглая башенка и веранда, застекленная цветными стеклами…

Правда, внимательно приглядевшись, Лена поняла, что красота дома обманчива.

Стены и наличники окон были давно не крашены, крыша местами провалилась, а подойдя ближе, она увидела, что едва ли не половины стекол в рамах веранды не хватает.

Тем не менее Лена подошла к дому, поднялась на крыльцо, которое жалобно заскрипело под ее ногами, достала ключ.

Прежде чем открыть дверь, она еще раз огляделась.

С крыльца она увидела небольшой огородик, всего четыре грядки, как ни странно, довольно ухоженные, и аккуратный сарайчик.

Ей показалось, что из этого сарайчика доносятся какие-то непонятные подозрительные звуки, но она решила разобраться с этим позднее, а начать с дома.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула…

Как ни странно, замок открылся.

Лена толкнула дверь и вошла внутрь.

Она оказалась в небольшом помещении, которое отчего-то захотелось назвать сенями.

Из этих сеней выходили три двери.

Лена толкнула первую дверь — и оказалась на той самой веранде, которой любовалась, подходя к дому.

Действительно, многие стекла в рамах были выбиты, но те, что остались, наполняли веранду оранжевыми, красными, зелеными и синими бликами.

Мебели на веранде было совсем мало — длинный стол и скамья вдоль стены.

Лена оглядела веранду, решила вернуться сюда позднее и толкнула следующую дверь.

Эта дверь выходила в большую светлую комнату, посреди которой находился круглый стол. На этом столе стоял глиняный кувшин с букетом высохших цветов.

Лена услышала странный скрипучий звук, похожий на старческую жалобу. Она повернула голову в сторону этого звука.

В комнате было два окна.

Одно плотно закрыто, другое полуоткрыто, рама с надсадным скрипом то открывалась, то закрывалась под ветром.

Лена подошла к окну, чтобы закрыть его, — и тут увидела промелькнувшую возле дома женскую фигуру.

Она хотела окликнуть незнакомку, но та уже исчезла, причем так быстро, что Лена подумала, что эта фигура ей просто померещилась.

Нет, все же не померещилась…

Интересно, куда же она делась? И что она вообще тут делает? Ганюшкин сказал, что хозяин дома умер уже с полгода как и в доме никто не живет.

Приглядевшись, Лена поняла, что неизвестная могла скрыться только в сарае.

А вот что она там делает — поди догадайся…

Отложив расследование на потом, Лена закрыла окно и оглядела комнату.

Кроме уже упомянутого стола, здесь был еще старый продавленный диванчик, кресло-качалка, несколько венских стульев, этажерка со стопкой выцветших журналов…

Лена хотела продолжить осмотр дома, но тут она услышала в прихожей, точнее, в сенях шаги, и женский голос проговорил:

— Кто здесь?

Лена открыла дверь и выглянула в сени.

Там стояла высокая старуха в ватнике, в ярком ситцевом платке и зеленых галошах. В руке у нее была корзинка, она с подозрением воззрилась на Лену и спросила:

— А ты кто такая? И что ты здесь делаешь?

— Я — новая хозяйка этого дома, — твердо ответила Лена. — Я получила этот дом по завещанию.

— По завещанию? — недоверчиво переспросила незнакомка. — По какому такому завещанию?

— По обыкновенному. Законному.

— Значит, Казимирыч тебе дом оставил…

— Он самый.

— А кто же ты такая будешь? Кем ты, к примеру, Казимирычу приходишься?

Старуха смотрела недоверчиво и строго, но Лену этот взгляд совершенно не пугал.

— А вы кто такая? Почему вы мне все эти вопросы задаете? И что вы сами-то здесь делаете?

— Я-то известно кто… я — тетя Маша, меня тут каждая собака знает. А что я делаю? В лес за грибами мимо шла, смотрю — в доме кто-то хозяйничает…

— За грибами? Не рано ли — июль на дворе! Что-то вы путаете! Какие в июле грибы?

— Известно какие — колосовики! Вы, городские, в грибах ничего не смыслите!

Она произнесла эти слова с апломбом и отчего-то воровато покосилась на корзинку.

Тут Лена вспомнила, что только что видела из окна.

— А в сарае вы что делали?

— В сарае? — переспросила тетя Маша, отводя глаза. — В каком таком сарае?

При этом глаза ее предательски забегали.

— А вот в том, что во дворе стоит.

— Ничего я там не делала! Зачем мне там что-то делать? У меня своих дел хватает! Зачем мне по чужим сараям шастать? У меня такой привычки нет, чтобы по чужим…

При этих словах тетя Маша снова покосилась на корзинку.

Лена быстро шагнула к ней и заглянула в корзинку.

Там была насыпана солома, а из соломы выглядывало несколько куриных яичек.

Тетя Маша попятилась, захлопала глазами и заверещала:

— Ну держу я там курочек! А что такого? Казимирыч мне всегда разрешал сараем пользоваться! А ты не успела появиться, как уже свои порядки тут устанавливаешь! Это надо еще проверить, какое такое у тебя завещание!

— Завещание у меня нормальное, законное, по всем правилам оформлено, — твердо ответила Лена. — А если кто проверять будет, то не та, кто самовольно в чужой дом влезла и распоряжается. Говорите, хозяин дома вам разрешил? А где письменное распоряжение? Сказать-то что угодно можно, когда человек умер…

Мелькнула мысль, что зря она ссорится с бабкой, можно было ее расспросить о хозяине дома. С другой стороны, прошли те времена, когда каждый мог ее обругать, обидеть, выгнать из квартиры. Пожалуй, сейчас и у свекрови не получилось бы такое.

Снова перед Лениными глазами предстал затылок водителя, который вез ее в лес, чтобы там убить. Она перевела взгляд на старуху, и та мигом стушевалась.

— А я что? Я ничего… насчет дома ты не сомневайся, я сюда ни ногой, у меня и ключей нету. Курей держу, огородик опять же… присматриваю, чтобы никто не нахулиганил… Так что зря ты на меня…

— Ладно, пока эту тему оставим. А насчет сарая — ладно, делайте там что хотите, держите в нем хоть курочек, хоть страусов, хоть птеродактилей, мне он все равно без надобности.

— А, ну если так — хорошо, если ты не против… а хочешь, я тебе яичек свеженьких дам, прямо из-под курочки? Ты не представляешь, какие они вкусные!

— Может, как-нибудь потом, а сейчас у меня ни кастрюльки, ни сковородки нет…

— А это ты зря говоришь. У Казимирыча все было, он был мужчина хозяйственный. Если тебе кастрюльки нужны или сковородки — это ты в кладовке посмотри, которая под лестницей.

Лена не стала добавлять, что у нее нет самого главного — желания готовить. Не собирается она жить в этом доме, что ей тут делать, в такой глуши?

Тетя Маша попятилась и вышла из дома. Лена решила продолжить его обследование, но вдруг почувствовала, что она не одна. Кто-то смотрел ей в спину.

Лена вздрогнула и обернулась… и рассмеялась: у нее за спиной сидел большой черный кот, обернув лапы хвостом.

— Привет! — сказала Лена коту. — Я думаю, что ты хорошо знаешь этот дом. Может быть, ты мне его покажешь?

Кот выразительно мяукнул.

Лена поняла его: сначала покорми животное, а потом уже проси его об услуге!

— Ну извини, я не знала, что встречу тебя. Так бы я, конечно, взяла что-нибудь вкусное…

Кот неодобрительно мяукнул, встал и величественной походкой пошел вперед. Хвост при этом он держал трубой.

Лена проводила кота взглядом, но он, остановившись на пороге комнаты, обернулся на нее: мол, что ты медлишь? Иди за мной! Ты ведь просила показать тебе этот дом!

Лена пожала плечами — и пошла за котом.

За дверью оказалась крутая деревянная лестница, ведущая на второй этаж.

Однако кот не пошел по этой лестнице.

Он подошел к двери, закрывающей небольшое скошенное помещение под лестницей. Это была, должно быть, кладовка. Дверь эта была приоткрыта.

Кот снова оглянулся на Лену и юркнул в кладовку.

— И что ты хочешь этим сказать? — спросила Лена. — Хочешь, чтобы я тоже зашла в эту кладовку?

Она раскрыла дверь шире и заглянула внутрь.

За дверью действительно была маленькая пустая комната. Наверняка кладовка для всяких хозяйственных мелочей. Но только в этой кладовке ничего не было.

Совершенно ничего.

Лена нашарила на стене выключатель, щелкнула, и внутри кладовки загорелась лампочка.

Лампочка была слабая, но так как кладовка оказалась невелика, она была вся освещена…

И Лена убедилась, что кладовка и правда совершенно пуста. Неправдоподобно пуста.

Не было здесь ни кастрюль, ни сковородок, о которых говорила тетя Маша. Не было даже полок, на которых эти кастрюли могли бы стоять. Не было старых журналов и газет, не было сломанных игрушек, не было старой одежды и обуви, то есть не было всего того хлама, который накапливается в старых домах за много лет.

Но самое главное — в кладовке не было кота!

Если насчет кухонной утвари тетя Маша могла ошибиться, то кота Лена видела своими собственными глазами.

Он только что вошел в эту кладовку, победно подняв хвост — и бесследно исчез…

Лена еще раз внимательно оглядела кладовку — кота в ней не было! Не было никаких его следов!

Она хотела было шагнуть внутрь, чтобы внимательно обследовать все углы кладовки, но какое-то неожиданное и неприятное чувство остановило ее на пороге.

Она не хотела признаваться себе самой в этом — но чего-то испугалась…

Еще раз оглядев кладовку и убедившись, что там никого и ничего нет, Лена осторожно закрыла дверь и отступила к окну.

Она выглянула в окно…

И увидела кота.

Тот самый угольно-черный кот, который только что на ее глазах вошел в кладовку, теперь сидел на пороге сарая.

Того самого сарая, в котором тетя Маша держала своих замечательных курочек. Ну ясно, коты всегда в любую щель пролезут, есть у них такая привычка.

— Ну ты даешь! — протянула Лена, хотя кот, разумеется, не мог ее слышать.

И тут она увидела на дорожке перед домом человека.

Это был тощий, сутулый мужчина в потертой одежде, с редкими седоватыми волосами и трехдневной щетиной на щеках. Причем если у некоторых современных мужчин щетина на щеках служит созданию романтического образа, то у этого мужчины щетина выдавала всего лишь его неаккуратность.

И этого мужчину Лена уже видела.

Когда Лена с Ганюшкиным выходили из нотариальной конторы, мужчина разговаривал с секретарем нотариуса. А до этого сидел во дворе, газетой прикрылся, думал, так Лена его не узнает.

Притом что в респектабельной конторе Ганюшкина выглядел он совершенно неуместно. Одни голые ноги в старых стоптанных сандалиях чего стоят…

Потертый тип направлялся прямо к дому.

Лена вышла на крыльцо и встала там, сложив руки на груди, показывая тем самым, что ни под каким видом не собирается впускать в дом этого бродягу.

— Что вам угодно? — проговорила она сухо.

Это завуч Елена Борисовна иногда так выражалась. Была у них в классе Танька Мелехова, жутко противная девка — наглая, грубая, вечно гадости всем говорила.

Мало кто в классе с ней дружил, потому что Таньку-то можно было перевоспитать, но мамаша у нее была — хуже не придумаешь. Даже классная в сердцах как-то высказалась про Таньку, что яблочко, мол, от яблоньки недалеко падает.

Это когда Танькина мамаша подговорила еще нескольких родителей нажаловаться на классную, и они пошли толпой прямо после собрания. Вот тогда и встретила завуч их в дверях кабинета, и спросила, руки на груди сложив:

— Что вам угодно?

Родители сразу притихли и назад сдали.

Но сейчас Ленины слова не слишком впечатлили неприятного визитера.

— Нам угодно поговорить, — ответил тот и изобразил на лице подобие улыбки.

Лучше бы он этого не делал!

Когда он улыбнулся, стало видно, что во рту у него отсутствует несколько зубов. А те, что еще остались, выглядели так, что их хотелось немедленно удалить.

— И о чем же вы хотите со мной поговорить? — процедила Лена, всем своим видом показывая, что не сдвинется со своего поста.

— Может, поговорим в доме? — прошепелявил незнакомец, покосившись на дверь.

— Нет, говорите здесь, что вам нужно! — отрезала Лена.

Незваный гость встал в третью позицию и проговорил с гордым, самодовольным видом:

— Нам нужно… мы бы хотели купить у вас этот дом.

— Вы?! — Лена выразительно оглядела визитера. Вряд ли у него есть деньги не то что на дом, а на собачью будку.

— Ну не конкретно я…

— В любом случае этот дом не продается!

— Ну сразу уж так — не продается! Вы даже еще не спросили, сколько я… то есть мы готовы заплатить.

— Дом не продается! — твердо повторила Лена.

Она вовсе не собиралась рассказывать этому жалкому созданию, что по условию завещания она не может продать дом десять лет. Его это не касается.

Вот еще — посвящать его в такие детали! И вообще, нужно помнить о том, чтобы не давать о себе никаких лишних сведений, вообще болтать поменьше.

— Но все же… может быть, вы подумаете? Может быть, мы еще вернемся к этому разговору…

— Нет! И будьте добры, покиньте участок! Это частная территория, и посторонним тут нечего делать!

Лена изо всех сил держалась, чтобы не показать этому типу, что она боится. Черт его знает, чего ему нужно. Дом собрался покупать, да кто ему поверит? Говорит о себе «мы». «Мы, Николай Второй…» Вроде бы представитель кого-то. А кто позволит такому ничтожеству представлять свои интересы?

Какому же человеку придет в голову этого типа нанимать для переговоров? Да ему же доверить никакой малости нельзя — либо потеряет, либо упрет!

Лена хотела уже послать этого типа конкретными словами, какими выражался ее бывший муж Максим, когда был пьяный.

Но тут этот странный переговорщик переменился в лице. Он побледнел, схватился за сердце и тихо проговорил:

— Нет так нет… вы мне только воды дайте… а то я целый день по жаре хожу, мне что-то плохо стало…

Лена хотела послать его подальше — но тут пригляделась и увидела, что у него и правда нет в лице ни кровинки. Похоже, что не врет он, и правда ему плохо, вон уже прямо зеленый весь стал.

Этого только ей не хватало, чтобы он здесь окочурился прямо у нее на крыльце! Что тогда с ним делать?

Так что придется ему воды дать. Ей это не составит труда, а ему получше станет, и тогда он уйдет.

Она развернулась, вошла в дом, нашла кувшин с водой (колодезная, говорила тетя Маша, чистая как слеза). Лена налила воду в стакан и хотела вернуться на крыльцо, чтобы дать воды этому странному и неприятному типу…

Но он уже был в доме, незаметно просочился следом за Леной.

Лена хотела отчитать его за такое самоуправство, но снова увидела бледное, болезненное лицо — и не стала ругаться, просто протянула незваному гостю стакан.

Он сразу повеселел, оживился, схватил стакан обеими руками и радостно забормотал:

— Вот спасибо-то! Вот ведь спасибочки! Это именно то, что мне нужно!..

Тут же он в два глотка выпил всю воду — и порозовел, как по мановению волшебной палочки.

Лена подумала, что его бледность и жалкий вид — скорее всего театр одного актера. Что ему вовсе не было так плохо, он просто разыграл сердечный приступ… Но силен, однако, с виду и не скажешь, что такое может…

— Спасибочки! — повторил он с фальшивой благодарностью. — Век не забуду! А стаканчик я на место поставлю…

— Я сама поставлю! — Лена протянула руку, чтобы взять стакан, но незнакомец уже проскользнул в жилую комнату и теперь внимательно оглядывался.

— Какая у вас комнатка тут хорошая! — бормотал он. — Как тут уютненько…

— Уходите! — воскликнула Лена возмущенно. — Что это такое? Я вас не приглашала в дом!

Она почувствовала вдруг свое бессилие.

Что она может сделать с этим наглым типом? Вытолкать его? Но не драться же с ним, в самом деле. А с виду козел козлом, но явно сильнее ее будет…

— Конечно, конечно! — Незваный гость осклабился, вышел из комнаты, но направился не в сени, а в обратную сторону, и так и шнырял глазами по сторонам.

— Да что это такое?! — простонала Лена. — Говорю вам — уходите! Убирайтесь!

— Ухожу, ухожу! Одна нога здесь, другая там! Меня здесь уже практически нет!

С этими словами он открыл очередную дверь — и снова не ту, что вела к выходу.

Они оказались перед узкой лестницей, ведущей на второй этаж.

Снизу была кладовка — та, в которой непостижимым способом исчез черный кот.

— А это у вас что? — прошепелявил незваный гость и открыл дверь кладовки. — Туалет? А можно я им воспользуюсь?

— Это не туалет! — воскликнула Лена. — Не ходите туда! Я сказала вам — не ходите!

Но было уже поздно.

Незваный гость шагнул в кладовку и прикрыл за собой дверь.

Наступила тишина.

Лена подошла к двери, прислушалась.

Изнутри не доносилось ни звука.

— Ну что вы там делаете? — проговорила она неуверенно. — Я же сказала вам, что это не туалет!

Ответом ей была тишина.

Лена опасливо потянула дверь на себя, открыла ее, заглянула в кладовку…

Там никого не было.

Кладовка была совершенно пуста.

Ну да, кот ведь тоже исчез, зайдя в эту кладовку…

Но одно дело кот, он мог просто незаметно выскользнуть из кладовки, проскользнуть у нее под ногами.

А тут — взрослый человек…

Не мог он так внезапно испариться…

Лена вспомнила, что кот, исчезнув в кладовке, чуть позже появился на улице, возле сарая… то есть курятника.

Она подошла к окну, выглянула во двор…

Но там никого не было.

Она снова вернулась к кладовке.

Что же это такое?

Куда девался этот наглый тип?

Конечно, ей только лучше, она мечтала от него избавиться — но уж больно странный получился способ!

Странный — и, чего греха таить, страшный…

Человек исчез у нее на глазах…

Лена снова вернулась к кладовке, открыла ее.

Кладовка была совершенно пуста…

Но, может быть, нет никакой мистики? Может быть, здесь есть какая-нибудь потайная дверь?

И все же она не могла заставить себя войти в кладовку, чтобы обследовать все стены.

Только стены?

Лене пришло в голову, что в кладовке есть еще и потолок. То есть ее потолок — это лестница, ведущая на второй этаж…

Может быть, именно туда, на второй этаж, и пробрался этот наглый посетитель?

Тут она сообразила, что еще не была на втором этаже, и поднялась по лестнице.

Она оказалась в большой полутемной комнате.

Здесь были окна, но они были задернуты плотными темными шторами.

Лена отдернула одну штору.

В воздух поднялось облако застарелой пыли, но одновременно в окно хлынул солнечный свет, и Лена смогла рассмотреть обстановку этой комнаты.

Она очень отличалась от тех, что внизу.

Если комнаты внизу были очень просто обставлены, наподобие старой дачи или простого деревенского дома, то здесь Лена увидела нечто вроде профессорского кабинета.

Почетное место в комнате занимал письменный стол — массивный, старинный, из красного дерева, украшенный резьбой.

Еще в этой комнате было два книжных шкафа — тоже старинные, застекленные. Книги в них были старые, в тисненых переплетах и по большей части на иностранных языках.

Были здесь и два глубоких кресла, и несколько стульев, но больше всего Лену удивило пианино — тоже старинное, украшенное резьбой в виде ветвей и экзотических плодов.

Она покосилась на пианино.

Как давно она не видела вблизи пианино! Ну да, с того времени как закончила школу, там в младших классах учительница пения барабанила по клавишам старенького, вечно расстроенного инструмента. Песни, которые заставляли петь, были ужасные, да и тянули школьники кто в лес, кто по дрова.

Лену училка поначалу отличала, говорила, что у нее абсолютный слух, потом говорила, что слух-то есть, но голос слабый, так что запевалой ее не поставишь. И вскоре потеряла к ней интерес, чему Лена была только рада. Как и тому, что не призналась противной училке, что умеет играть на фортепьяно. Не то чтобы умеет, но к поступлению в школу Лена знала ноты и могла наиграть кое-что по слуху. Или коротенькие пьески.

Дома пианино у них не было, и мать отчего-то очень сердилась, когда Лена пыталась играть хоть на столешнице. Она начинала кричать и велела Лене немедленно все прекратить. И понемногу Лена забыла и ноты, и само чувство, когда сидишь за инструментом.

Тем более что школьное пианино не шло ни в какое сравнение с этим — старинным, удивительно красивым. Лене почему-то казалось, что и звучит оно чисто, что, разумеется, не могло быть правдой — все же ему много лет, наверняка оно расстроено.

Почему-то она не стала это проверять, а для начала подошла к письменному столу, выдвинула один за другим ящики.

Три ящика оказались пустыми — внутри не было ничего, кроме слежавшейся пыли.

Четвертый ящик был заперт.

Лена снова взглянула на пианино и не выдержала. Она подошла к инструменту, села на круглый табурет, предварительно смахнув с него пыль, подняла крышку.

Она давно уже не прикасалась к клавишам и не была уверена, что сможет сыграть хоть что-нибудь… хоть какую-нибудь простенькую ученическую пьеску…

Хотя говорят, что, раз научившись играть на фортепьяно, никогда не разучишься…

Не то чтобы она научилась… на миг она задумалась, где и когда она училась играть на фортепьяно. В их городе была одна музыкальная школа, но Лена туда не ходила. Получается, что училась она раньше? Но в школу она пошла в первый класс в том городе, где жила.

Лена прислушалась к себе. В голове всплыли какие-то смутные воспоминания, как она сидит в классе, и женщина с пышными седыми волосами берет ее руку и ставит на клавиатуру. Клавиши холодные, и Лена чуть вздрагивает, потом нажимает на клавиши по порядку и понимает, что каждая звучит по-разному.

Сейчас Лена опустила руки на клавиатуру старого инструмента, пробежала пальцами по клавишам…

Пальцы жили своей собственной жизнью, они как будто помнили то, что сама Лена забыла. Но инструмент…

Инструмент был не то чтобы совсем расстроен, но две или три клавиши совсем не звучали, как будто им что-то мешало.

Лена встала, подняла крышку, закрывающую внутреннее устройство пианино.

Она посветила внутрь клавиатурой телефона — и действительно увидела, что между струнами и молоточками лежит какой-то прямоугольный темный предмет.

Протянула руку и вытащила инородный предмет.

Это оказалась записная книжка в черной кожаной обложке.

Интересно…

Если эту книжку спрятали — значит, в ней записано что-то важное!

Она открыла книжку, взглянула…

Все страницы были заполнены мелким бисерным почерком, но она не смогла прочесть ни одного слова.

Все буквы были знакомы — но они были расставлены в каком-то безумном порядке и составляли странные, непонятные, бессмысленные слова.

Что это — розыгрыш? Развлечение безумца?

Но в книжке было слишком много плотно исписанных страниц, слишком большой труд для розыгрыша…

Да и потом, кого хотел разыграть хозяин этой книжки? Случайного человека, незваного гостя, который без приглашения зайдет в этот дом? Или ее, Лену?

Нет, это не розыгрыш. В книжке наверняка записано что-то важное, настолько важное, что это понадобилось зашифровать.

Вот именно.

Записи в книжке были зашифрованы…

Лена долго разглядывала первую страницу книжки, пытаясь хоть что-то понять.

Нет, это бесполезно…

Она слышала, что есть люди, которые умеют читать зашифрованные тексты, но сама никак не входила в их число.

Лена положила черную книжку на письменный стол и снова села за пианино.

Снова пробежалась пальцами по клавиатуре…

На этот раз все клавиши звучали.

И пианино удивительным образом не было расстроено.

Непонятно, как это могло случиться. Ведь оно наверняка стояло долгие годы в этом доме, где никто не следил за температурой и влажностью.

Единственное, что можно предположить — что хозяин дома не так давно приглашал опытного настройщика, который привел инструмент в порядок…

Пальцы еще раз пробежали по клавиатуре — и Лена сама не заметила, как заиграла забытую мелодию.

Адажио Бартока… Первая вещь, после простых детских песенок, про которую учительница с седыми волосами сказала, что это музыка.

Простая трогательная мелодия заполнила всю комнату.

Лена думала, что вспомнит многое, но, кроме учительницы, больше ничего не всплыло в памяти.

Где она училась музыке? Где жила?

Иногда во сне она видела огромный город, с прямыми улицами, с площадями и конными памятниками. Когда в детстве она пыталась пересказывать свои сны матери, та начинала злиться.

— Этого не было! — кричала она. — Это все твои выдумки, это только сны! Не смей про это думать!

И понемногу сны прекратились.

Лена посмотрела на настенные часы, которые все еще шли, видно, батарейка действовала.

Получалось, что она провела здесь уже полдня, нужно уезжать.

Напоследок она оглянулась. Что ж, дом ей нравится. Она не собирается его продавать, да и не получится. Но и жить здесь… что она тут станет делать?

Но нужно все-таки выяснить, кем ей приходится этот Согурский и почему он оставил ей наследство. Возможно, поможет эта записная книжка. Если получится ее расшифровать.

Архимед склонился над листом пергамента, покрытым сложными чертежами и загадочными значками математических символов.

Который день он бился над расчетами, пытаясь воплотить в жизнь мелькнувшую у него идею.

Зеркало отражает солнечный свет и направляет его в нужном направлении. Солнечный луч — это не только свет, но и тепло. Всякий знает, как согревает солнце…

Если направить лучи от множества зеркал в одну точку, свет их сложится, он станет ослепительным. Но вместе с тем сложится и тепло этих лучей. Если зеркал будет очень много — это будет уже не тепло, а жар, достаточный, чтобы воспламенить горючий материал.

Архимед уже ставил подобные опыты и смог на небольшом расстоянии лучами от нескольких хороших зеркал поджечь кусок папируса…

Твердое дерево, из которого строят корабли, воспламенить гораздо труднее, чем папирус. Но это значит лишь, что нужно взять гораздо больше зеркал…

Главная проблема, однако, не в этом.

Главная проблема — расстояние…

Римские корабли отделяют от городской стены десятки стадиев.

Архимед пробовал использовать зеркала на таком расстоянии, но не смог поджечь даже папирус.

Видимо, сила света слабеет на расстоянии…

Что же делать?

Самое простое — увеличить количество зеркал.

Если их будут не десятки, а сотни — отражаемый ими свет, а соответственно тепло, многократно увеличатся.

Но когда Архимед поставил соответствующий эксперимент, папирус все равно не загорелся…

Значит, потери энергии на большом расстоянии слишком велики.

Как же обойти эту проблему?

Архимед думал над этим день за днем — и наконец у него появилась новая идея.

Он стал экспериментировать с разными зеркалами.

Использовал зеркала из полированной меди и серебра, из бронзы и других сплавов…

Одни зеркала давали больше тепла, другие меньше, но все равно сила отраженного света убывала на большом расстоянии.

Так было до тех пор, пока Архимед не попробовал использовать зеркало, сделанное из редкого и дорогого сплава, именуемого гепатизон, иначе — коринфская бронза.

Сплав этот возник, когда при пожаре коринфского храма расплавилась драгоценная храмовая утварь.

Сплав этот обладал удивительной красотой и ценился вдвое дороже золота. Во всех греческих городах набиралось его не более двух талантов, и Архимед в свое время купил небольшое количество гепатизона для своих экспериментов.

И вот сейчас он испытал зеркало из гепатизона.

Результат был удивительный: луч, отраженный таким зеркалом, не терял свою силу на любом расстоянии.

Если бы удалось достать сотню таких зеркал, Архимед без труда поджег бы римские корабли.

Но беда была в том, что коринфская бронза чрезвычайно дорогой сплав и чрезвычайно редкий.

Даже если власти Сиракуз выделят деньги для покупки ценного сплава, его просто нигде не найдешь…

Что же делать?

Архимед не отступал, он ставил эксперимент за экспериментом, и однажды случилось удивительное.

Как уже делал не раз, Архимед расставил несколько зеркал на большом удалении от куска папируса, который хотел поджечь.

Расстояние было слишком велико, и папирус не загорался.

Тогда он добавил к обычным зеркалам одно зеркало из гепатизона.

И тут папирус вспыхнул…

Архимед был удивлен.

Обычно одного зеркала из коринфской бронзы было недостаточно для воспламенения. С другой стороны, свет от нескольких обычных зеркал на таком большом расстоянии слабел, утрачивал свою силу.

Почему же сочетание этих зеркал оказалось действенным?

Было похоже, что луч от гепатизонового зеркала соединяет все остальные лучи, как пастух соединяет стадо. И свет от соединенных зеркал достаточно силен, чтобы воспламенить папирус…

Архимед попытался повторить эксперимент — но на этот раз папирус не загорелся.

В чем же дело?

Он повторял эксперимент раз за разом, меняя расстояние, меняя расположение зеркал.

При этом он тщательно записывал все условия экспериментов — точное время, которое определял при помощи водяной клепсидры, погоду, ветер и облачность.

И вот во время одного из экспериментов он случайно направил луч, отраженный гепатизоновым зеркалом, на клепсидру — водяные часы.

Ему показалось, что вода из клепсидры стала вытекать немного медленнее.

Чтобы проверить себя, Архимед поставил рядом две одинаковые клепсидры, и на одну из них направил луч.

Его наблюдение подтвердилось: две клепсидры показали разное время…

Неужели отраженный гепатизоновым зеркалом луч может повлиять на самую великую силу мира — на всемогущее время?..

Архимед раз за разом повторял эксперимент с двумя клепсидрами и убедился, что течение времени изменяется не каждый раз, но только при определенном положении гепатизонового зеркала.

И тут он повторил прежний эксперимент — направил на папирус лучи нескольких обычных зеркал и одного гепатизонового.

И вот когда гепатизоновое зеркало было в том же положении, в каком оно замедляло время, — в новом эксперименте воспламенялся папирус…

Архимед заменил папирус куском твердого дерева — и оно тоже вспыхнуло и в несколько секунд превратилось в небольшую горсточку пепла…

— А сейчас мы с вами продолжим экскурсию и увидим Петровский зал Зимнего дворца… пожалуйста, не отставайте!

Виктория Альбертовна проследовала в следующий зал и окинула взглядом свою сегодняшнюю группу.

Виктория уже тридцать лет водила экскурсии по Эрмитажу и так хорошо помнила все основные экспонаты, что запросто могла провести экскурсию с закрытыми глазами. Фактически так она и делала. Конечно, она не закрывала глаза — это было бы странно, но и не надевала очки, которые, как она считала, ей не шли. А видела она без них очень плохо. Удаленные предметы сливались в смутное пятно.

Очки же она носила на цепочке, на шее, как некое украшение.

— Мы с вами находимся в так называемом Петровском, или Малом тронном зале, — привычно вещала она. — Этот зал был создан в годы правления Николая Первого по проекту архитектора Монферрана и посвящен памяти императора Петра Великого. Вы видите перед собой парадный трон — серебряный, с позолотой. Он изготовлен в Петербурге в конце восемнадцатого века. За троном находится картина итальянского живописца…

Виктория Альбертовна запнулась.

Не потому, что забыла имя автора аллегорической картины, это имя она без колебаний назвала бы даже посреди ночи. Запнулась она потому, что почувствовала странную реакцию экскурсантов.

Она водила экскурсии уже тридцать лет и за эти годы научилась каким-то шестым чувством воспринимать настроение экскурсионной группы. Чувствовала, когда посетители искренне заинтересованы, чувствовала, когда они скучают и с нетерпением ждут конца экскурсии…

Но сейчас происходило что-то странное.

Экскурсанты не скучали — наоборот, они были весьма заинтересованы, только вот чем?

Определенно, они не слушали Викторию.

Они смотрели за ее спину — туда, где располагался трон, и при этом хихикали или даже в голос смеялись.

Что их могло так развеселить?

— Что я сказала смешного? — строго проговорила Виктория и надела очки, чтобы определить причину такого странного поведения.

Сначала она оглядела экскурсантов и убедилась, что они хихикают и перешептываются, показывая пальцами в сторону трона.

Тогда она обернулась, чтобы увидеть, на что они все смотрят с таким интересом…

На парадном троне, серебряном с позолотой, сидел, подогнув ноги, немолодой тощий мужчина в поношенной одежде, с редкими сальными волосами и неопрятной щетиной на щеках.

Он неподвижно сидел на троне, подтянув к подбородку босые грязные ноги в старых стоптанных сандалиях.

Сначала Виктория Альбертовна схватилась за голову и ахнула.

Потом она громко завизжала.

Мужчина на троне неуверенно пошевелился и растерянно огляделся по сторонам. Казалось, он сам бесконечно удивлен местом, в котором он оказался.

Виктория бросилась вперед… но остановилась перед бархатным шнуром, отделявшим запретную часть зала от зоны, доступной посетителям. Пройти дальше она не посмела.

Отсюда, с этой границы дозволенного и запретного, она возмущенно воскликнула:

— Мужчина, что вы там делаете… в таком виде? Как вы могли забраться грязными ногами на парадный императорский трон? И вообще, как вы туда попали?

Нарушитель встряхнул головой и протянул с тоской в голосе:

— А я знаю?

После этого он сполз с трона и неуверенной походкой поковылял к выходу из зала.

Однако далеко уйти ему не удалось.

Когда он отошел примерно на десять шагов от трона и попытался пересечь невидимую линию, отделяющую его от остальных посетителей, под потолком зала оглушительно завыла сирена.

Нарушитель инстинктивно попятился.

Сирена тут же замолчала.

Тогда он снова осторожно шагнул вперед…

И сирена опять завыла страшным голосом.

— Мужчина, — строго проговорила Виктория Альбертовна, — стойте на месте! Вы же видите, что заставляете работать сигнализацию? То есть слышите?

— Да тут глухой, и то услышит… — проворчал нарушитель. — И что мне теперь делать?

— Ждать, когда придет сотрудник охраны.

— И долго мне прикажете ждать?

— Да вот он уже идет!

Действительно, в тронный зал вкатился колобком кругленький невысокий человек средних лет.

Строго оглядев присутствующих, он проговорил:

— Кто активировал сигнализацию?

Все присутствующие дружно указали на потертого мужчину в сандалиях на босу ногу.

Только теперь охранник заметил человека, находящегося возле царского трона.

— Сейчас же покиньте охраняемую зону! — рявкнул он. — Там запрещено находиться!

— Да я бы и рад… — с этими словами нарушитель снова пошел прочь от трона, но как только подошел к невидимой границе, снова оглушительно завыла сирена.

— Вернитесь! — вскрикнул охранник, зажимая уши. — Вернитесь, а то во всем музее паника начнется!

— То покиньте, то вернитесь… — проворчал нарушитель и попятился. Сирена тут же замолчала.

— Он так уже пробовал, — сообщила охраннику Виктория Альбертовна. — Как только отойдет на несколько метров от трона — сирена включается… отступит — выключается…

— Само собой, — уверенно подтвердил охранник. — Это современная электронная охранная система, срабатывает при попытке пересечь охраняемый контур.

— А как же теперь быть? Вы не можете эту сигнализацию временно отключить?

— Ой, что вы! Я не могу, это не мой уровень компетенции. Чтобы отключить сигнализацию около такого важного объекта, нужно разрешение высшего руководства. По крайней мере, заместитель директора музея по безопасности…

— А вы можете с ним связаться?

— Ох… это так сложно!

— Но что-то ведь нужно делать!

— Нужно… сейчас я вызову своего непосредственного начальника. Пускай он решает.

Охранник позвонил по телефону и что-то тихо проговорил.

Через несколько минут в зал торопливой походкой вошел высокий представительный мужчина в сером костюме.

Оглядев присутствующих значительным взглядом, он проговорил начальственным голосом:

— Ну что тут у вас?

— Да вот, нарушитель находится в охраняемой зоне.

Начальник, кажется, только теперь увидел нарушителя.

— Сейчас же покиньте зону! — скомандовал он.

— Умный нашелся… — проворчал нарушитель, но все же снова пошел вперед.

Сирена завыла.

— Вернитесь немедленно! — воскликнул начальник.

Нарушитель попятился, сирена замолчала.

Начальник повернулся к своему подчиненному и спросил:

— А как он туда попал? И почему тогда не сработала охранная сигнализация?

— Вот вы его и спросите…

Охранник повернулся к нарушителю и повторил свой вопрос:

— Вы как туда попали?

— Понятия не имею! Дверь открыл, шагнул — бац — и оказался на этом самом троне!

— Дверь? Какую дверь? Где эта дверь?

— Обыкновенная дверь… в старом загородном доме…

— Бред какой-то!

— Именно что бред! Что мне сейчас-то делать?

— Не знаю…

— А может, я ползком проползу под этой вашей сигнализацией?

Начальник снова посмотрел на своего подчиненного:

— Такое возможно?

Тот оживился:

— А что… может быть. Вы же знаете, тут кошек специально держат, чтобы мышей не было. Так мы, когда сигнализацию заказывали, специально оговорили, чтобы она на кошек не реагировала. А то каждую ночь по десять раз бегать придется.

Представители музейной охраны переглянулись и дружно сказали нарушителю:

— Попробуйте ползком!

Тот опустился на четвереньки, затем распластался по полу и пополз от трона, отклячив костлявый зад.

Так он прополз несколько метров и наконец приблизился к невидимой черте, около которой каждый раз срабатывала сигнализация.

И на этот раз сирена снова оглушительно завыла.

Нарушитель торопливо отполз назад. В тронном зале снова наступила тишина.

Начальник охраны строго взглянул на подчиненного:

— Что же вы так? Сказали, что ползком получится… что на кошек рассчитано…

— Так рассчитано же!

Охранник наморщил лоб и проговорил:

— Наверное, кошки ниже прижимаются, а этот оглоед чересчур оттопырил, извиняюсь, корму… в смысле, свою заднюю часть. Давайте еще раз попробуем!

Охранник повернулся к нарушителю и скомандовал:

— Давай еще раз, только задницу свою не оттопыривай. Прижимай ее к полу!

— А как же тогда ползти?

— А уж это как хочешь!

Нарушитель снова распластался по полу, на этот раз плотно прижав все свои части к музейному паркету. Ползти по-пластунски в таком положении было сложнее, и ему пришлось передвигаться как змея, извиваясь всем телом.

Тем не менее после нескольких попыток он приноровился и довольно шустро двигался вперед.

Вот он подполз к той невидимой линии, на которой прежде срабатывала сигнализация…

Сирена молчала.

— Ну вот видите, — удовлетворенно произнес охранник, — на этот раз получилось… точно, на кошек рассчитано…

— Ну хорошо, раз получилось. Но в следующий раз чтобы такого не было! Ни в коем случае не допускайте проникновения посторонних в охраняемую зону.

— Мы и не допускаем! Этот гражданин неизвестно как туда проник… непонятным науке способом… объяснения дает какие-то невразумительные…

— Нужно его допросить, чтобы точно установить, каким способом это ему удалось, и впредь ни в коем случае не допускать подобных инцидентов…

— Непременно допросим!

— Эй, а где он сам-то?

Нарушителя не было в пределах видимости.

Пока доблестные представители охраны обсуждали его судьбу, он исчез в неизвестном направлении.

— Он уполз туда! — сообщила охраннику бдительная Виктория Альбертовна.

Охранник бросился в соседний зал.

Дежурившая там пожилая интеллигентная дама в форменном зеленом пиджаке с логотипом музея испуганно пролепетала:

— Ой, ползет, ползет, ползет! — и показала охраннику в дальний конец зала.

Там нарушитель, по-прежнему извиваясь всем телом, удивительно быстро полз в направлении Георгиевского зала.

— Стой! — рявкнул охранник.

Нарушитель застыл на месте.

— Ты куда это намылился? У нас к тебе имеется ряд вопросов! А ну, вставай!

Нарушитель неохотно поднялся на ноги и понуро побрел за охранником.

Они пришли в кабинет охраны, где их уже дожидался начальник службы безопасности.

— Так и так, пытался уползти в неизвестном направлении! — бодро сообщил охранник своему шефу.

— Ничего я не пытался! И в мыслях не было! Вы мне приказали ползти, я и полз… вы же не уточнили, сколько конкретно ползти и где нужно остановиться…

— Так бы и полз до Пулковского аэропорта? — язвительно прокомментировал его слова начальник.

— До аэропорта не дополз бы, — авторитетно проговорил охранник. — До аэропорта — это тренировка нужна…

— А что мне там делать, в аэропорту? — подал голос сам виновник инцидента.

— Это уж тебе виднее!

— Может, вы меня отпустите?

— И не мечтай! Мы на тебя сейчас составим административный протокол о нарушении общественного порядка, а также о мелком хулиганстве…

— Да что я такого сделал? — ныл нарушитель. — Какое же тут хулиганство?

— А что же это, как не хулиганство? Еще скажи спасибо, что мелкое… На царский трон залез… с такими ногами! — Начальник покосился на босые ноги нарушителя.

— А если будешь много выступать, мы еще подумаем. Может, это вовсе не хулиганство, а приготовление к хищению музейных ценностей в особо крупных размерах…

— С такими ногами? — засомневался младший охранник.

— Я же говорю — у меня и в мыслях не было на этот трон залезать! Я и в музее-то вашем никогда не был и не собирался…

— Нашел чем гордиться!

— Я дверь открыл, в кладовку только вошел — и оказался на этом самом троне!

— Слышали уже! Вот что. Если ты нам честно расскажешь, как тебе удалось проникнуть в охраняемую зону, не активировав при этом охранную сигнализацию, мы тебя, так и быть, отпустим без составления протокола…

— Да если бы я знал… — пригорюнился нарушитель. — Я бы вам с радостью все рассказал. Все конкретно, без утайки. Но все так и было, как я говорю — открыл дверь и попал прямиком на этот трон, чтоб ему пусто было…

— Значит, не хочешь нам помочь… — с сожалением констатировал начальник охраны.

— Я хочу, но я не могу…

Вдруг нарушитель оживился:

— А мне по всем правилам положен один телефонный звонок! Дайте позвонить!

— Что это вдруг? — засомневался охранник.

— Точно, положен по закону!

— Это ты, наверное, фильмов иностранных насмотрелся!

— Нет, мне адвокат знакомый рассказал. Если звонок не предоставите — это нарушение…

— Ладно, черт с ним, пускай звонит! — неожиданно согласился начальник охраны.

Нарушитель тут же схватил телефон и набрал номер.

— Я извиняюсь… — понизив голос, проговорил младший охранник. — Может, не стоило ему разрешать звонок?

— Стоило, стоило! — отмахнулся его начальник. — Мы поглядим, с кем он свяжется. Может, тут и правда имело место приготовление к хищению… в особо крупных размерах!

Нарушитель тем временем торопливо говорил в трубку:

— Выручайте меня! Мне тут дело шьют! Что-то в особо крупных размерах… Где? В этом… как его… в Эрмитаже! Как я сюда попал? Да сам не понимаю! Я в том доме был… в том самом, которым вы интересуетесь! Она меня не хотела пускать, но я исхитрился, изобразил сердечный приступ и проник в дом. Но там заглянул в одну комнату… в кладовку… и бац — тут же оказался в этом самом Эрмитаже! Причем прямо на самом царском троне!

Нарушитель немного послушал реплики своего собеседника и снова заговорил:

— Почему сочиняю? Ничего не сочиняю! Все по чесноку! Вы вот что. Вы меня лучше отсюда вызволяйте. Я пока про вас ни слова не говорил, но если придется — все скажу. Куда вы меня отправили, что велели сделать… понятно выражаюсь?

Закончив разговор, нарушитель победно оглядел доблестных представителей охраны:

— Ну я поговорил… скоро меня отсюда освободят!

— Размечтался… может, тебя и освободят, но только если ты нам честно все расскажешь.

Они провели еще некоторое время в бесплодных попытках договориться, как вдруг дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился высокий худощавый мужчина в белом халате, с густыми курчавыми волосами.

— Где наш пациент? — воскликнул он громко и тут же уставился на нарушителя музейных правил, — Вот наш пациент!

— Гражданин, вы вообще кто и по какому конкретно поводу? — сухо осведомился начальник охраны.

— Я — конкретно доктор Сумароков из второго городского психоневрологического диспансера! — гордо сообщил новый пришелец. — До меня дошли сведения, что у вас находится наш пациент. Мы его по всему городу безуспешно разыскиваем, а он — вот он… сидит, как ни в чем не бывало…

— Пациент? — Сотрудники охраны переглянулись. — Ах так это ваш пациент… тогда все понятно!

— Пациент, — проговорил человек в халате, надвигаясь на нарушителя. — Пойдемте со мной! Вас ждет ваша палата… а если мы поспешим, как раз успеем к полднику…

— Ка… какая еще палата? — залепетал нарушитель. — Ка… какой полдник?

— Какая палата? Известно какая! Палата номер шесть. А полдник… Очень хороший полдник! Печенье «Первое сентября» и стакан кипяченого молока!

— Не люблю кипяченое молоко… оно с пенками…

— Пациент, давайте не будем капризничать! Пойдемте со мной, вас там уже заждались!

— Извините, доктор, так он, значит, псих? — осведомился начальник охраны.

— Мы предпочитаем не использовать это слово, оно унижает наших пациентов! Мы предпочитаем называть их людьми с нестандартными взглядами и представлениями…

— А почему это у вас… люди с нестандартными взглядами по городу разгуливают? Почему вы за ними не присматриваете? — нахмурился начальник охраны.

— А вы не представляете, какие они хитрые! Они кого хочешь перехитрить могут! У нас вот был один пациент, так вот он вдруг заявил, что стал строгим вегетарианцем и не может есть в больничной столовой, потому что тамошняя еда не соответствует его строгим моральным принципам. Ну, пришлось заказать ему специальный обед в вегетарианском ресторане. Ему доставили этот обед, я захожу к нему в палату и вижу, что он ест бутерброд с колбасой. Я говорю, а как же вегетарианство? А он мне в ответ: «Доктор, вы забываете — я же псих! С диагнозом и со справкой! Чего вы от меня хотите?»

Врач повернулся к нарушителю и твердо проговорил:

— Пациент, пойдемте со мной! Вас ждет полдник!

Тот все еще колебался, тогда врач уставился на него в упор и проговорил монотонным голосом:

— Раз… два… три… четыре… пять… твои руки тяжелые и теплые… ты слышишь только мой голос…

Через минуту врач с пациентом покинули кабинет.

Охранники переглянулись.

— Значит, это был обычный псих…

— Тебе же доктор сказал — не псих, а человек с нестандартными взглядами!

— Ну это то же самое… но вы мне вот что объясните. Допустим, он этот самый… нестандартный человек. Но как ему эта нестандартность помогла проникнуть в охраняемую зону и забраться на трон? И почему наша сигнализация не сработала?

— Есть многое на свете, друг Горацио… — начала Виктория Альбертовна, которая до сих пор тихонько стояла в уголке.

Охранники дружно уставились на нее, в глазах их застыл немой вопрос, не двинулась ли интеллигентная старушенция умом от всей этой кутерьмы.

— …что и не снилось нашим мудрецам, — закончила она фразу твердым голосом, мысленно махнула рукой и ушла.

Двое мужчин вышли из Эрмитажа через служебный выход на набережную Невы. Эти двое представляли разительный контраст. Куда более разительный, чем Онегин и Ленский в гениальном романе и одноименной опере.

Один из них был тощий, в поношенной одежде, с редкими сальными волосами и неопрятной щетиной на щеках, в разбитых сандалиях на босу ногу.

Второй — тоже высокий и худощавый, но очень аккуратно одетый, подтянутый, в хорошо отглаженном белом халате поверх отлично сшитого серого костюма.

Проходя мимо поста охраны, человек в белом халате строго проговорил, обращаясь к своему спутнику:

— Если вы, больной, и дальше будете нарушать больничный режим, придется перевести вас в четвертый корпус!

— В какой? — испуганно переспросил его неказистый спутник.

— Я сказал — в четвертый!

— Может, не надо в четвертый?

Тем временем они миновали охрану и вышли на набережную.

— Может, не надо в четвертый корпус? — боязливо повторил потертый тип.

— Какой еще корпус?

— Но вы же сказали — в четвертый… я не хочу в четвертый!

— Да успокойся ты! Это я просто так сказал… нет никакого четвертого корпуса.

— Нет?

— Во всяком случае, я про него ничего не знаю.

В это время они подошли к припаркованному автомобилю.

Человек в белом халате огляделся по сторонам, снял с себя этот самый халат, бросил его на заднее сиденье и сел за руль автомобиля.

Его спутник примостился рядом, на пассажирское сиденье, и сложил руки на коленях.

— И какого черта тебе здесь понадобилось? — после небольшой паузы сказал ему господин в сером.

— Где здесь?

— Где-где, в Эрмитаже. Ты же сюда ни разу в жизни не ходил, что тебя сейчас понесло?

— Ну почему ни разу… я в детстве сюда ходил, с родителями… помню рыцарский зал… я там у лошади дырочку в животе провертел, хотел узнать, что у нее внутри…

При этих счастливых воспоминаниях небритая физиономия порозовела.

— И что же там оказалось?

— Конский волос… И пыли много…

— Слушай, ты мне зубы не заговаривай! Меня твои детсадовские похождения с конским волосом не волнуют! Я тебя спрашиваю, что тебе сегодня здесь понадобилось?

— Ничего!

— Тогда как ты здесь оказался?

— Я уже этим козлам десять раз докладывал: сунулся в кладовку — бац! — и оказался на этом самом троне.

— Гонишь! — от злости прилично выглядевший мужчина стал выражаться по-простому.

— Ничего подобного. Я, между прочим, все делал, что вы мне велели: приехал в это самое Лисино…

— Лисицыно! — поправил его собеседник.

— Один черт! В общем, приехал, нашел тот дом, про который вы говорили… вокруг все осмотрел, потом внутрь сунулся — а тут она, эта девица, навстречу. И внутрь меня не пускает. Но я не лыком шит! — он гордо выпятил грудь. — Я ее перехитрил…

— Ты? Перехитрил? — фыркнул собеседник. — Что-то не верится!

— Не верится? А зря! Я приступ изобразил сердечный. У меня это, можно сказать, коронный номер. Я могу в любой момент приступ изобразить! Мне это не раз помогало при встрече с ментами и другими представителями власти. Хоть сейчас могу…

— Вот уж избавь меня от этого! Лучше скажи — купилась она на твой театр?

— Еще как купилась! Побежала за водой, а я под эту марку в дом проскользнул, чтобы оглядеться. Все как вы велели. Так что считаю, надо мне денег прибавить… за смекалку и сообразительность!

— Еще чего! Я тебе могу по шее прибавить за глупость, вот это запросто…

— Зачем по шее? Не надо по шее!

— Ладно, ты мне так и не сказал, как оттуда попал в Эрмитаж. Где Лисицыно, а где Эрмитаж…

— Вот как раз я к этому подхожу. Она мне, значит, принесла воды, а я, как вы велели, вокруг оглядывался. Вдруг что найду? Ну а там под лестницей кладовочка такая маленькая. Я и подумал — как раз в кладовке что-то может быть спрятано. Ну и сунулся в ту кладовку…

— И что?

— Вошел туда — и бац! — оказался на этом самом троне… и народ на меня пялится…

— Ох, заливаешь ты мне! Как такое может быть?

— Вот чего не знаю, того не знаю. А только считаю, что непременно нужно мне денежную премию выделить, поскольку я через ваше поручение сильно пострадал…

— Ишь чего выдумал! Премию ему! По шее тебе премию! Я уже сколько раз пожалел, что с тобой связался… только из-за сестры твоей, которая у нотариуса работает. Вот от нее и правда большая польза — держала меня в курсе дела насчет наследства, сообщила, когда та девица приехала… я и тебя ради нее нанял, да вижу, что зря. Пользы от тебя, как от козла кока-колы… ничего не умеешь, только неприятности притягиваешь, как громоотвод!

— Сам такой! — огрызнулся неказистый. — Был бы ты умнее, подладился бы к папаше, пока тот был жив — глядишь, он бы этот дом тебе оставил, и не нужно было бы хитрить…

— Ты еще меня учить будешь! Кто я и кто ты!

— Я тебе нужен, а ты мне — нет!

— Очень даже нужен! Кто тебе деньги дает?

— Или это деньги? Нафиг ты мне нужен, если деньги не платишь!

— А за что тебе платить, если ты ничего не делаешь?

— А если она не согласилась, то что я сделаю?

— Значит, надо было на месте поискать, а не дурака валять! Вот что, дом никто не охраняет, стекло на веранде высадить да ночью там и пошарить. Дом в стороне стоит, никто не хватится.

— Ага, а бабка там с курями своими? Вечно шастает!

— Ну курей еще бояться будешь! Значит, завтра ночью надо идти, пока она официально в наследство не вступила.

— А это ты видел? — неказистый мужичок сложил грязными пальцами кукиш. — Имей в виду: я в этот дом больше ни ногой. Мне, знаешь, Эрмитажа этого хватило. Нечисто там, в этой кладовке, в следующий раз вообще можно в полиции оказаться. Или в банке, а там охрана не то что эти, в Эрмитаже, там так просто не выпустят. Так что если тебе надо — сам в этот дом и лезь. А я уж как-нибудь обойдусь!

— Пошел вон из машины! — рявкнул его собеседник.

— И пойду!

С этими словами неказистый тип вышел из машины, нарочно сильно хлопнув дверью.

Немолодая женщина, которую Лена Голубева звала тетей Дусей, так как знала ее с детства, в который раз нажала кнопку с контактом Лены. И снова, как и прежде, выслушала все тот же холодный, равнодушный ответ: «телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Губы ее горестно дрогнули. Который день Лена не дает о себе знать. А ведь они договаривались, что она сразу же позвонит, как до Петербурга доедет.

Сердце нехорошо кольнуло. Что-то случилось с Леной, это ясно. Обокрали в дороге, потеряла телефон? Хорошо, если только это. А если все плохо?

Тетя Дуся попробовала позвонить еще раз. И снова тот же равнодушный ответ.

Что делать? К кому обратиться?

В полицию? Но что они могут, если Лена уехала в другой город? А что, если… — тетя Дуся даже села на диван, потому что ноги ее не держали. Что, если… Лена вообще в поезд не села? Что, если ее бывший муж тут как-то причастен?

Тогда она знает, к кому обратиться.

Она собралась и вышла из дома. Раньше-то близко жили, дверь в дверь, теперь вот, когда квартиру они разменяли, придется на другой конец города идти. Ну, ничего, ноги еще ходят, и время не позднее.

Автобуса очень долго не было, и тетя Дуся пошла пешком, устала, конечно, но в дверь позвонила твердой рукой. Открыла ей женщина средних лет, немного полноватая, с виду простая совсем, взгляд неприветливый.

— Здравствуй, Валя, — сказала тетя Дуся.

— Зачем пришла? — хмуро спросила женщина. — Тоже меня стыдить станешь?

— Опомнись, Валентина! С чего мне тебя стыдить? Я вообще-то к Виктору с разговором.

— Вот-вот, ему тоже все выговаривают, уж вроде больше трех лет прошло, как жена его умерла, а кумушки все шепчутся за спиной, все осуждают, что полгода не прошло, как жену похоронил, так он сразу в загс с другой побежал!

— Ладно, Виктор-то дома?

— Спит он пока, сегодня в ночную идти должен…

— Я подожду, пока проснется. Уж извини, что незваная пришла, но дело важное.

— И ты извини, Евдокия Кондратьевна, что налетела на тебя, — голос у Валентины дрогнул. — Тяжело мне все это терпеть, людям-то ведь ничего не докажешь…

— А ты забыла, сколько лет я с ними соседствовала? Стенки-то у нас в доме тонкие были, прямо картонные, все слышно, как Ирина с ним скандалила. А он все молчит, ни словом ее не попрекнет, что уехала, что вернулась с ребенком… О, хозяин проснулся! Здравствуй, Виктор Палыч!

— И тебе, Евдокия, не хворать, — сиплым со сна голосом ответил Виктор. — Что пришла, дело какое у тебя?

— Насчет Лены… — тихо сказала тетя Дуся. — Тут, понимаешь, такое дело…

— Вроде мы с ней разобрались по-хорошему, с жилплощадью я ее не обидел…

— А вот скажи, Виктор, — неожиданно для себя спросила тетя Дуся, — отчего ты ее не удочерил по закону? В метрике ее отец не указан, проблем бы не было…

— Она не хотела, Ирина… — глухо сказал Виктор, — я было ей предложил… такого наслушался… Дескать, не по чину мне… знай свое место… Она, Ирина, от такого человека ее родила, что мне и не снилось… И такого отца, как я, ее дочери не надо.

— Ну и ну! — Тетя Дуся покачала головой.

— Вот и говорю! — вскинулась было Валентина, но тут же сникла под тяжелым взглядом мужа.

Но с усилием подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Помолчи, — бросил он, — она умерла.

— Умерла три года назад, а жизни нам не дает! — Валентина всплеснула руками. — Тебе хорошо, к тебе никто не смеет подойти и гадость сказать, а мне самой иногда на тот свет хочется! Тетя Дуся, ты нас с детства знаешь, так скажи, вот что я плохого сделала? В школе в этого вот влюбилась, а он все на Ирку глядел. Потом уехала она, не было ее шесть лет, а я все ждала, чтобы он опомнился да на меня внимание обратил. Нет, он все ее вспоминал, обо мне и не думал. А как вернулась она с ребенком непонятно от кого — так он сразу ей замуж предложил. Обещал ей, видите ли, когда уезжала, что примет ее всегда, какой есть. Благородный наш!

— Я слово ей дал, что так будет… — сказал Виктор.

— Вот она тебя и поймала на слове этом! А я тогда ждать перестала, а потом вижу, что плохо ему. Уговаривала: Виктор, разведись ты с ней, нет, слово, говорит, есть слово! Так и мучился, но девчонку ее он и пальцем не тронул, а она такое устроила, когда он женился!

— Так вы же ей ничего не рассказывали, — заметила тетя Дуся, — она же знать ничего не знала. Нужно было поговорить по-хорошему, все объяснить. Ей от матери тоже доставалось, уж я-то знаю…

— Я ее не обидел, по-честному квартиру поделил… — Виктор упрямо наклонил голову.

— Вот об этом как раз поговорить хочу…

И тетя Дуся рассказала вкратце про неудачное Ленино замужество, про то, что бывший муж выгнал ее из квартиры и про письмо из нотариальной конторы.

— Не знаешь такого… фамилия Согурский… кто это может быть и что он Лене оставил? Ирина ничего не говорила?

— Никогда ничего не рассказывала, — тяжело вздохнул Виктор, — помню, Ленка по малолетству чего-то спрашивала, так она так на девчонку напустилась, чуть не избила… Так что понятия не имею, от кого она дочку родила. А вот насчет квартиры… это что же получается, я свою законную комнату, потом и кровью заработанную, какому-то уроду просто так отдал? Ну уж нет, не бывать этому! Сам с ним разберусь! — Виктор сжал огромные кулаки.

Лена ключом открыла дверь и вошла в квартиру, превращенную в общежитие.

В коридоре было полутемно, и раздавались какие-то странные хлюпающие звуки. Лена пошла вперед, вглядываясь в полутьму, и вдруг увидела впереди странную скорчившуюся на полу фигуру, похожую на огромного паука.

Она попыталась обойти эту фигуру…

Но тут левая нога заскользила, как на катке, Лена замахала руками, пытаясь восстановить равновесие, уронила сумку и наконец приземлилась на пятую точку.

Она охнула не столько от боли, сколько от удивления и неожиданности.

Рядом с ней возникла нескладная долговязая фигура, и знакомый голос проговорил:

— Ух ты, как приземлилась… давай руку, помогу встать!

— Ты, что ли, Фунт? — удивленно проговорила Лена. — А что у нас тут случилось? Почему так скользко?

— А это я пол мою, — ответил тот жизнерадостным тоном.

— Ты моешь пол? — с недоверием переспросила Лена. — Как-то плохо вяжется… И почему в темноте?

— Лампочка перегорела, Виталька как раз в магазин пошел.

Фунт помог ей подняться и пояснил:

— Понимаешь, мне опять кофе срочно понадобился, а кроме Виталика никого дома не было. Ну он мне дал кофе, но за это взял с меня слово, что я вымою пол в коридоре. А ты же знаешь — за кофе я на все готов… ну, а раз дал слово — приходится держать…

Весь пол в коридоре был залит водой, по ней плавали какие-то бумажки. Лена поспешно выловила свою сумку.

Фунт наклонился и что-то поднял:

— Это, кажется, тоже твое…

У него в руках была записная книжка в черном переплете.

Та самая книжка, которую Лена нашла в старом пианино.

Книжка раскрылась, Фунт заглянул в нее.

— Ух ты, — проговорил он с интересом. — Тут у тебя какой-то необычный шифр… — Он бросил тряпку и прошел на кухню, где было пусто и свет проникал в небольшое окно.

— А ты что, в шифрах разбираешься? — Лена потащилась туда за ним, то и дело наступая в многочисленные лужи, все равно кроссовки мокрые, да и джинсы тоже.

— Ну не то чтобы разбираюсь, но да… маленько смыслю. Занимался одно время.

— И что ты можешь сказать про этот шифр?

Фунт наморщил лоб и наконец проговорил:

— Похоже на оксфордский зеркальный…

— А нельзя как-нибудь понятнее? Без научного тумана? — Лена рассердилась, потому что осознала, что джинсы у нее единственная одежда и что надеть, пока они будут сохнуть?

— Можно, — покладисто согласился Фунт. — Зеркальные шифры — это шифры, которые нужно читать в зеркальном отражении. Самый простой — это когда прочитать шифровку можно в обычном зеркале. Именно таким шрифтом пользовался для своих записей Леонардо да Винчи, слыхала про такого?

— Угу, в школе кажется что-то такое проходили… — Лена сделала глупое лицо, однако Фунт иронии в ее ответе не заметил.

— Ну это очень просто и почти не защищает текст от постороннего человека. А вот оксфордские зеркальные шифры — это такие шифры, которые можно прочесть только при помощи пары специальных зеркал. Одно зеркало — у того, кто пишет сообщение, другое — у того, кто его читает…

— Так ты думаешь, что в этой книжке использован такой шифр?

— Очень похоже.

— А можно его как-нибудь прочесть?

— Я же тебе сказал — чтобы прочесть такую шифровку, нужно специальное зеркало. А у нас его нет. Так что извини — ничем не могу тебе помочь!

Фунт пожал плечами, отжал тряпку и продолжил мыть пол, точнее, по наблюдению Лены, размазывать грязь по всему коридору.

Лена прошлепала к себе в комнату и задумалась, что же теперь делать с одеждой. Нужно что-то купить, но как выйти из дома? Ждать, пока джинсы высохнут? А в чем ходить?

Как говорила тетя Дуся, куда ни кинь — всюду клин.

Тут ее привлекли крики из коридора.

Орал Виталик, вернувшийся из магазина и навернувшийся прямо в лужу возле двери. Слова все были нецензурные, а Фунт вместо того, чтобы промолчать, вяло отругивался.

Потом Лена услышала шум, что-то упало, Фунт взвизгнул, и она решила вмешаться.

Очень осторожно она выглянула из комнаты и увидела, что Виталик гоняет Фунта по коридору, вооруженный снятым с ноги ботинком, а тот отмахивается старым зонтиком.

На полу жуткая грязь, рассыпаны продукты, и бутылка с подсолнечным маслом лопнула.

— Спасите! — орал Фунт. — Убивают!

— Все! — пыхтел Виталий. — Кончилось мое терпение! Сегодня же отсюда вылетишь на счет раз!

— Что происходит? — крикнула Лена от своей двери.

Фунт повернулся на ее голос, и Виталику удалось смазать его ботинком по уху. Фунт тут же упал на пол и жалобно заскулил, что теперь у него будет синяк, ухо распухнет или провиснет, как у спаниеля, а что оглохнет, так это точно.

Виталик собрался пнуть его ногой, но передумал и так и застыл с высоко поднятой ногой, как гипсовая статуя футболиста в парке культуры и отдыха.

— Хватит уже! — сказала Лена. — Взрослые же люди, а ведете себя как в детском саду.

— Да он меня буквально достал! — оправдывался Виталий. — Сама посуди, вечером Африкановна придет с проверкой, а что она увидит? Полный разгром, а этот… клялся ведь, что вымоет пол, слово давал, а сам все наврал.

— Я мыл… — проныл Фунт снизу.

— Молчи, уродище! — Виталий снова занес ногу.

— Ладно-ладно, брось ты его, все равно с него никакого толку. Значит, так. Если дашь мне штаны какие-нибудь, то я пол домою, все тут как следует вычищу.

— Это мы мигом… — Виталик блеснул глазами и тут же вынес из своей комнаты вполне себе чистые спортивные брюки. Явно женские, и размер подходящий.

Бутылка с маслом оказалась пластмассовой, так что Лена не порезалась об осколки. Пол она отмыла дочиста, и этот охламон Фунт носил ведра и выжимал тряпки как миленький.

Виталик на радостях сварил всем кофе из личных запасов, потом поманил Лену к себе.

— Я ни о чем не спрашиваю, — начал он, — но вижу, что у тебя вещей нету, так?

— Так…

— Смотри! — В углу стояла огромная коробка, а в ней… в ней была навалена одежда, причем не старье, а все новое, некоторые вещи даже с бирками.

— Тут одна жила… — сказал Виталик в ответ на ее немой вопрос. — Жуткая шмотница. Недавно в Москву переехала, замуж вышла за богатея какого-то… Шмотки свои оставила здесь в счет долга за квартиру, через интернет понемногу продает, потом деньги переводит. Да только очень медленно все идет, так что бери что хочешь, носи на здоровье, только не увлекайся.

Лена выбрала светлые брюки и нарядные балетки, а потом очень симпатичное летнее платьице, потому что всю неделю обещали жаркую погоду.

В коридоре маялся Фунт.

— Ну чего тебе еще? — вздохнула Лена.

— Я это… мы это… с Раисой… — он испуганно оглянулся на кухню, где Виталий гремел посудой, — мы хотели тебе спасибо сказать. А то нас выгнали бы, а Раиса… она…

— Знаю, знаю, крыса твоя очень любит жить в комфорте и кушать чипсы!

— Ага, картофельные, особенно с сыром… — Фунт коснулся рукой живота, где в худи был карман, и оттуда тотчас послышался аппетитный хруст.

Тут Виталий выглянул из кухни и уставился на них с подозрением, так что Фунт мигом утек.

У себя в комнате Лена положила черную записную книжку на стол и задумалась.

Фунт сказал, что в этой книжке использован шифр, для расшифровки которого нужно специальное зеркало…

А у нее как раз есть какое-то особенное зеркало — то, которое она утащила у двух подозрительных женщин…

Конечно, трудно рассчитывать, что это зеркало подойдет для расшифровки записей в книжке. Слишком мала вероятность такого совпадения.

Но попробовать-то можно!

Во всяком случае, это не займет много времени…

Она раскрыла записную книжку на первой странице, достала пудреницу, повернула ее зеркалом к странице.

Смотреть в зеркало было очень неудобно, приходилось изворачиваться и заглядывать в него снизу.

Лена так и так поворачивала зеркало, наконец, нашла положение, в котором можно было разглядеть отраженный текст.

Он не стал понятнее, чем вначале.

Ну да, она особенно и не рассчитывала на успех…

Она попробовала еще раз — и нечаянно уронила на пол таинственную пудреницу…

Наклонилась, подобрала ее, снова заглянула в зеркало…

Оно стало каким-то мутным, изображение сделалось нечетким, расплывчатым.

Неужели она повредила зеркало?

Жаль, если так…

А может, оно просто запотело?

Лена взяла чистый носовой платок, протерла зеркальце. При этом оно слегка повернулось.

Лена снова взглянула в зеркало…

На этот раз отражение было четкое, но какое-то странное, непривычное.

Оно двоилось — причем одно отражение было обычное, а второе — как бы состарившееся, обветшавшее.

Лена направила зеркальце на свое собственное лицо — и увидела двойное отражение: одно — самое обычное, какое видела каждый день, второе же…

Это было лицо немолодой женщины.

В общем, приятное, умное и даже красивое лицо, но этой женщине было прилично за шестьдесят…

«Это что же, оно показывает меня в будущем? — подумала Лена, — Это такой я стану»?

Ей сразу расхотелось смотреться в зеркало — и она снова направила зеркало на записную книжку.

И — о чудо! — буквы на странице книжки сложились в понятные, осмысленные слова.

Начиналась первая страница с таких слов:

«Тому, кто читает эту книжку — будь очень, очень осторожен!»

«Что он имеет в виду? — подумала Лена. — От чего предостерегает? И для начала — кто он такой»?

Она снова направила зеркало на записную книжку и продолжила читать.

«Само то, что ты читаешь мой дневник, говорит о том, что тебе удалось найти бесценный артефакт — удивительное зеркало, изобретенное и созданное самим Архимедом…

Архимед удивительно опередил свое время. Не зная ничего о теории относительности, он сумел изготовить прибор, оптические свойства которого позволяют использовать кривизну пространственно-временного континуума…»

Лена моргнула.

Текст записной книжки был слишком мудрен для ее понимания. Интересно, тут все такое же непонятное?

Она пропустила несколько непонятных строк и продолжила читать с нового места:

«Если верить легенде, Архимед использовал зеркала, чтобы поджечь корабли осадившего Сиракузы римского флота.

Множество экспериментов, поставленных в двадцатом веке любителями истории, не подтвердили и не опровергли эту легенду. В одних случаях удавалось зажечь макет корабля, в других — нет. Но реконструкторы, как правило, использовали макеты из сухого, легко воспламеняющегося дерева, в то время как римские корабли были сделаны из древесины, просоленной морской водой.

Кроме того, римляне зачастую развешивали на бортах кораблей мокрые козьи шкуры, чтобы защитить их от зажигательных снарядов, которые метали катапульты.

Значит, либо история с подожженными кораблями — вымысел, либо Архимед владел какой-то неизвестной нам чрезвычайно передовой технологией…

Ответ на этот вопрос мне удалось получить, когда в мои руки попало…»

На этом Лене пришлось остановиться, потому что дальше текст снова стал непонятным.

Архимед подошел к стратегу Эпикиду, который расставлял по стенам отряды воинов.

Увидев мастера, Эпикид оживился.

— Мастер, что там с твоим чудо-оружием? Скоро ли оно будет готово?

— Оно почти готово, Эпикид. Но чтобы испытать его, мне нужны помощники.

— Ты видишь, воины у меня наперечет. Их едва хватает, чтобы оборонять стены.

— Мне не нужны воины.

— Вот как? Уже лучше… а кто же тебе нужен? Дюжие рабы? Они тоже заняты — чинят укрепления и мастерят придуманные тобой боевые машины.

— Нет, Эпикид. И дюжие рабы мне без надобности. Для того, что я задумал, не нужна большая сила.

— Тогда не пойму, кого же ты просишь.

— Я прошу, чтобы ты дал мне в помощь всех городских гетер.

— Я не ослышался, мастер? Тебе нужны гетеры? Женщины легкого поведения?

— Именно они.

— Что же, ты надеешься, что они соблазнят римских солдат своими прелестями и те перейдут на нашу сторону?

— Нет, Эпикид, я не настолько наивен. Гетеры нужны мне для испытания моего нового оружия.

— Что ж, коли так, я велю прислать их к тебе в мастерскую этим же вечером.

— Не в мастерскую и не вечером. Вели прислать их на Морской бастион завтра поутру.

— Будь по-твоему. Только боюсь, утром их будет трудно добудиться.

— Уж постарайся. Время здесь очень важно, — и Архимед из-под руки посмотрел на солнце.

На следующее утро сотник Филипп поднялся на Морской бастион, где его уже поджидал Архимед. За ним плелась вереница зябко поеживающихся женщин, закутанных в яркие покрывала.

— Здравствуй, мастер! — приветствовал он математика. — Я привел к тебе тех женщин. Не представляешь, как трудно было их разбудить. Правда, когда я сказал, что они смогут помочь защите города, многие проявили сознательность.

Архимед оглядел женщин и проговорил:

— Не сомневаюсь, что у каждой из вас имеется при себе зеркало.

— А как же! — отозвалась самая бойкая из гетер, Лисиппа. — Уважающая себя женщина никогда не выйдет из дома без зеркала. Вдруг нахальный порыв ветра или какая-то другая неприятность испортит ее прическу?

— Отлично. Теперь я расставлю вас по стене в определенных местах. Очень скоро взойдет солнце, и вы должны будете разом повернуть свои зеркала, чтобы они отражали солнечные лучи в нужную сторону.

Архимед расставил женщин на стене бастиона между каменными зубцами, примерно на равном расстоянии одна от другой, и подробно объяснил, что они должны будут сделать по его команде.

Сам мастер встал точно в центре своего необычного отряда.

Вода в гавани была еще темной, но в дальнем ее конце, возле выхода в открытое море, виднелись силуэты римских кораблей.

Римский флот стоял на самом краю бухты, там, куда не долетали ядра и камни из метательных машин Архимеда. По этой причине римляне чувствовали себя в полной безопасности.

Небо на востоке постепенно светлело.

Вот над водой поднялся краешек солнца, и все вокруг преобразилось, тронутое жидким золотом солнечных лучей.

Солнце поднималось все выше и выше…

Вот оно уже полностью вынырнуло из морских вод…

Архимед из-под руки взглянул на золотой солнечный диск и кивнул:

— Пора!

Тут же все женщины вытащили из складок одежды свои зеркала — тщательно отполированные бронзовые и серебряные пластины — и подставили их солнечным лучам.

Поймав в зеркала золотой утренний свет, гетеры повернули их так, чтобы отбросить отраженные солнечные лучи на римские корабли, точнее — на флагман римского флота, огромную неповоротливую квинкерему, на которой устроил свой командный пункт командующий флотом Квинт Марцелл.

В это же время сам Архимед вставил в бронзовую треногу небольшое зеркало и, поворачивая винты настройки, направил отраженный луч на ту же квинкерему, точнее — на точку в самом центре ее борта, на уровне ватерлинии.

Золотой луч пересек гавань, и произошла удивительная вещь.

Он собрал вокруг себя все лучи от женских зеркал, сплел их в единый луч, подобный золотому копью.

Это копье вонзилось в борт адмиральской квинкеремы — и тут же борт корабля задымился, вспыхнул, и на этом месте возникла огромная пробоина.

Пламя уже лизало весь борт квинкеремы — и в то же время в стремительно расширяющуюся пробоину хлынула вода.

Судно накренилось.

На палубе засуетились матросы и легионеры, послышались испуганные крики и отрывистые команды…

А Архимед уже переводил золотой луч солнечного копья на соседний римский корабль.

Экипаж адмиральской квинкеремы еще пытался спасти корабль. Матросы торопливо вычерпывали воду из трюма, старались заложить пробоину — но она была слишком большой, и вода лилась в трюм бурным потоком.

Квинкерема накренилась, и огромные осадные машины, стоявшие на верхней палубе, оборвали крепления и покатились по палубе. При этом они раздавили нескольких матросов и сломали палубные надстройки. Наконец они проломили борт и свалились в море.

В то же время пламя охватило уже весь корабль, превратив его в огненный ад.

Солдаты четвертого легиона, теснившиеся на палубе в ожидании высадки и штурма Сиракуз, спасаясь от огня, начали прыгать за борт. При этом тяжелые доспехи тянули их на дно.

Бухта огласилась криками погибающих.

Те, кто сразу не утонул, пытались доплыть до других римских кораблей, экипажи которых пытались им помочь.

С некоторых кораблей спустили шлюпки, чтобы подобрать тонущих легионеров.

Архимед тем временем навел луч своего удивительного зеркала на вторую квинкерему, снова собрал лучи от зеркал женщин в единое солнечное копье…

Как и прежде, борт корабля вспыхнул в том месте, где в него вонзилось огненное копье. Там тут же образовалась огромная пробоина с обугленными краями, и повторилось то же самое, что только что произошло с адмиральским кораблем.

Экипаж второй квинкеремы, который только что пытался спасать своих соратников, сам оказался в таком же положении. Кто-то погибал от огня, кто-то тонул в морских волнах…

Жители Сиракуз и греческие солдаты, с городских стен наблюдавшие за происходящим, радостными криками приветствовали гибель и страдания римлян.

Стратег Эпикид в окружении своей свиты подошел к Архимеду.

Лицо его светилось от радости.

— Ты не обманул нас, мастер! Твое чудо-оружие спасет Сиракузы от захватчиков!

— Подожди радоваться, Эпикид, — остановил военачальника мастер. — Римляне многочисленны и упорны. Они так просто не отступятся. Нас ждут трудные дни…

В комнате находились двое рассерженных мужчин.

Если бы Лена увидела эту комнату, она бы тотчас ее узнала, потому что запомнила ее навсегда, комната отпечаталась в ее памяти, как на фотоснимке. Комната эта была довольно большая, но какая-то потертая и обшарпанная.

Мебели было мало — стол, несколько старых колченогих стульев, кресло с продранной обивкой.

То самое кресло, где очнулась Лена после того, как ее похитили из поезда. На стене висел тот самый календарь двадцатилетней давности, было душно, и пахло кислым потом.

И запах этот Лена узнала бы, так пах тот самый толстый тип, которого она в уме назвала Медведем.

Сейчас Медведь, понурившись, сидел в том самом кресле, еле в него помещаясь. Напротив него стоял тот самый тип в застегнутой наглухо черной куртке и серой матерчатой кепке, которую он не снимал в помещении.

Этот тип, которого за глаза подчиненные называли Барсуком, держал руки в карманах и внимательно смотрел на своего толстого подчиненного. Было видно, что разговор у них уже был, и не один, и что тип в кепке уже выпустил накопившийся пар, так что вроде бы говорить больше не о чем.

Но смотрел он так жестко и сурово, что толстый даже прикрыл медвежьи глаза.

— И с кем приходится работать? — спросил Барсук, не ожидая ответа, поэтому толстый промолчал.

— Это же надо так облажаться, — продолжал шеф, — двое здоровенных лбов не смогли справиться с одной девчонкой! Всего-то надо было — отвезти на мельницу и утопить в омуте! Так нет же, эти уроды ее упустили! Одного вообще она пришила, а ты только потому жив остался, что у тебя жира лишнего тонна.

— У меня ребра сломаны…

— Ничего у тебя не сломано, сало твое спружинило! — раздраженно отмахнулся Барсук. — Хорошо хоть, ума у тебя хватило сразу позвонить мне, а не ментам. И все равно, ты подумал, сколько я бабла отвалил чистильщикам?

— Кому?

— Тем людям, которые машину вывезли и труп Серого закопали в лесу!..

— Ах этим…

— И вот что теперь делать? Она меня видела, тебя видела, место это может узнать…

— Барсук, я ее найду! Непременно найду! — Толстый сделал попытку выбраться из кресла, но тут же плюхнулся обратно, увидев выражение лица своего шефа.

Ах да, в суматохе он совсем забыл, что шеф терпеть не может, когда его называют Барсуком. Кличка эта, Барсук, пошла, естественно, от фамилии, но ладно бы фамилия была Барсуков. А то — Барсучков! Несолидно как-то.

Шеф свою фамилию не любил и страшно злился, когда его звали Барсуком. Но в этот раз он и так был зол донельзя, так что только скрипнул зубами, и толстый продолжал:

— Она Серого убила, я это дело так не оставлю! Она за это заплатит по полной!..

— Да ладно, найдет он! Она сама в этом деле повязана, небось, трясется, что менты ее найдут и убийство на нее повесят. Так что волну она гнать не станет, если, конечно, не полная дура. А судя по всему, она если и не семи пядей во лбу, но все же поумнее некоторых будет…

Толстый тут же снова закрыл глаза, чтобы шеф не заметил, как гневно и возмущенно они блеснули. Но шеф и не смотрел в его сторону, зная, что ничего хорошего не увидит и ничего умного от толстого своего подчиненного не услышит.

— Так что это дело пока оставим, — продолжал шеф, — мне нужно в первую очередь до Вассы добраться, вот кто мне все портит. Заказы перехватывает, воду мутит, клиентов переманивает. Один так и сказал: ты, говорит, действуешь по старинке, после тебя, говорит, грязи много остается и следов, так что менты копать начинают. А эта Васса так действует, что ничего после ее работы не остается. Был человек — и нету, ни тела, ни крови, вообще никаких следов. Мистика какая-то, колдовство! Вот как она это делает?

Толстый молчал, да никто и не ждал от него ответа.

— Вот слушай и запоминай, — шеф наклонился к толстому. — Два раза повторять не буду. Значит, есть у меня достоверные сведения, что Васса эта получит вскоре новый заказ. Общаются они с координатором через один антикварный магазин…

— Чего? — Толстый открыл глаза. — Какой магазин? Автозапчастей, что ли?

— Антикварный, дубина! Старьем разным торгуют! Значит, пойдешь туда, внутрь только не суйся, а то тебя сразу рассекретят. Что хочешь делай — машину чини, улицу подметай, но семнадцатого числа в районе четырех часов дня там ошивайся. Она, Васса, придет, чтобы узнать все подробности про заказ.

— Это точно?

— Точно, точно. А ты, значит, жди, потому что как только она выйдет, в витрине граммофон заведут.

— Какой граммофон?

— Такая штука с трубой, старинный граммофон, розами расписанный, да он там в витрине один, не ошибешься. Значит, бабу эту ты запомнишь, посмотришь, в какую машину она села, проследишь за ней, в общем. Все понял?

— Понял, а потом что?

— Потом мне звони, я сам с ними разберусь! И помни… — Барсук попытался схватить толстого за ворот, чтобы встряхнуть, но такое удавалось только лет десять назад, когда толстый не был еще таким толстым. А сейчас шефу просто не за что было ухватиться, до того туго куртка была натянута на груди, он едва палец не сломал, отчего еще больше разозлился.

— И помни… — прошипел он, — последний шанс тебе даю. Самый последний. Если и в этот раз дело провалишь — сам лично тебя пристрелю. И чистильщикам заплачу, чтобы тебя в тот же овраг скинули, где Серый лежит.

И ушел, а его подчиненный с трудом выбрался из кресла и поехал в кафе на ближайшей заправке. От пережитого стресса ему ужасно хотелось есть.

Две женщины — молодая и, скажем так, средних лет — медленно, неторопливо шли по Большому проспекту Васильевского острова. Молодая была высокая, довольно полная, с крупными, немного размытыми чертами лица.

— Ну вот, Геннадий сказал, что это примерно здесь, — проговорила старшая из женщин, оглядываясь по сторонам. — Точнее он, к сожалению, не смог…

Слева от них возвышался краснокирпичный корпус какого-то завода, справа, перед зданием старой пожарной части, красовалась непонятно что символизирующая скульптура.

— Это где-то здесь, — повторила женщина неуверенно. — Но где конкретно…

— А что, точнее он не мог сказать?

— Ты же его знаешь, своего папочку. Наговорит непонятных слов, а проку от них никакого…

Мать сдержала готовые сорваться с губ слова, что дочь могла бы сама слушать отца вместо того, чтобы сидеть в углу и лопать конфеты. Она знала, что эти слова ничего не дают, как знала и то, что дочка ее, мягко говоря, умом не вышла. Это если прилично выразиться, а если по-простому, то таких полудурками раньше называли.

Когда родилась такая, ей, матери, понадобилось время, чтобы это понять. Потом — чтобы принять и смириться. Дочка росла, и мать стала задумываться о будущем. Конкретно: на что они будут жить? На грошовую пенсию? На небольшую зарплату, потому что она, мать, не может дочку надолго оставить, так что работа для нее есть только самая неквалифицированная?

Это не вариант, сказала она себе, потому что муж к тому времени подолгу отдыхал в психбольнице, так что ясно было, в кого дочка уродилась.

Но, как известно, где-то судьба отнимает, а где-то дает. Так, муж по отзывам был гений. Другое дело, что ей с его гениальности не было никакого прока.

Но кое-что из его качеств передалось дочери. Так, только она умела обращаться с зеркалом, которое сделал муж, и она, мать, не задавалась вопросом, как у него это получилось. Зачем загружать голову непонятными идеями?

Но зеркало работало, и она нашла заказчиков, которым нужно было устранить кое-кого так, чтобы не оставалось никаких следов.

Это была очень хорошая работа, за которую платили очень хорошие деньги. Теперь они с дочкой могли многое себе позволить, и она, мать, смотрела в будущее без привычной тревоги.

И все шло хорошо, если бы… если бы эта дура не потеряла зеркало. Вечно разбрасывает вещи где попало.

Мать сжала зубы, чтобы удержать гневную тираду. Все равно это ничего не даст, они только разругаются посреди улицы, а вот уж такое ни к чему совсем…

— Постой! — Молодая женщина завертела головой и повела носом, к чему-то принюхиваясь. — Кажется, я что-то почувствовала… да, кажется, это оно…

— Ну, Васенька, давай… постарайся… — Мать молитвенным жестом сложила руки. — Ты же знаешь, как это для нас важно… у нас уже заказ есть…

— Ты бы лучше помолчала, — огрызнулась дочь. — Только мешаешь… не даешь мне сосредоточиться…

— Молчу-молчу! — Мать округлила глаза и демонстративно зажала рот ладонью.

Дочь прошла немного вперед и свернула на улицу, отходившую под острым углом от Большого проспекта. На угловом доме висела табличка с названием — «Косая линия».

Дочь мельком взглянула на эту табличку и опустила голову, как собака, берущая след.

— Чувствую, это здесь было… совсем недавно…

Ловя носом воздух, она прошла половину квартала и свернула в темную дворовую арку.

Мать следовала за ней, стараясь не мешать.

Они оказались в мрачном дворе, со всех сторон окруженном темными кирпичными зданиями.

Прямо напротив арки на глухой кирпичной стене была выложена мозаичная картина — рыцарь в сверкающих серебристых доспехах собирался пронзить копьем очень красивого дракона с яркими перепончатыми крыльями.

Молодая женщина скользнула по этой картине взглядом и снова принюхалась.

На ее лице отразилось отвращение и испуг.

— Что такое? — забеспокоилась мать. — Что случилось? Что-то не так? Ты потеряла след?

— Ничего я не потеряла! — огрызнулась дочь. — Просто здесь крысами пахнет, а ты ведь знаешь, как я отношусь к крысам! Я их не переношу! Я их боюсь!

Мать тоже терпеть не могла крыс, как всякая женщина, но говорить об этом не могла себе позволить.

— Ну, Васенька, ничего… я не вижу никаких крыс… сосредоточься… ты же знаешь, как это важно…

— Опять ты за свое? — шикнула на нее дочь. — Я же сказала — не мешай! Дай мне сосредоточиться!

Мать замолкла.

Дочь снова повела носом и уверенно направилась направо, в угол двора. Там она вошла в подъезд (к счастью, он не был заперт) и стала подниматься по крутой лестнице.

— Высоко нужно подниматься? — пропыхтела мать, с трудом поспевая за дочерью.

— Понятия не имею! — отмахнулась та.

— Ну, хоть иди помедленнее… — взмолилась мать. — Я за тобой не могу угнаться…

— Вечно ты ноешь!

Поднявшись на третий этаж, молодая женщина остановилась и принюхалась к железной двери:

— Ну, тебе повезло! Кажется, это здесь, так что выше подниматься не придется!

— Что будем делать?

— Известно что… звонить! — и дочь решительно придавила пальцем дверной звонок.

Некоторое время ничего не происходило.

Женщина позвонила еще раз, и наконец за дверью раздался простуженный голос:

— Да иду уже!

Замок лязгнул. Дверь открылась.

На пороге стоял неопрятный мужчина лет тридцати с небольшим, с небритой физиономией и красными простуженными глазами, в разношенных тренировочных штанах и синей толстовке с надписью «Пятый масложировой комбинат».

— Вы кто? Вы к кому? Вы по какому вопросу? — спросил этот тип, с удивлением оглядев пришедших.

Молодая женщина уже открыла было рот, но мать ловко отодвинула ее и затараторила:

— Мы, значит, из энергоучета. У вас несоответствие между начислениями и показаниями, так нам надо проверить причину этого несоответствия…

— Несоответствие? — расстроился Виталий — а это, конечно, был он. — У нас расчетами занимается Фунтиков… опять, значит, этот обалдуй что-то напутал…

— Выходит, опять! — подтвердила женщина.

Тут в глазах Виталия что-то изменилось.

— А вообще, кто вы такие?

— Говорю же, мы из энергоучета.

— А к нам из энергоучета раньше Варвара Степановна приходила… что с ней?

— А она в декретном отпуске.

— В декретном? Варвара Степановна? Она же на будущий год на пенсию собиралась!

— Значит, передумала…

Мужчина нахмурился и недоверчиво проговорил:

— А скажите, я первый раз не расслышал. Вы по какому поводу пришли? Между чем у нас несоответствие?

— Вам же ясно сказали, — прошипела дочь, с угрожающим видом выдвигаясь из-за материнской спины. — Между вычислениями и наказаниями!

— Что вы говорите? А прошлый раз…

— Да заткнись ты уже! — с этими словами дочь вытащила из нагрудного кармана своей курточки блестящий серебристый баллончик и прыснула в лицо Виталия.

Тот охнул, выпучил глаза и сполз на пол.

— Вася, ты зачем? — неодобрительно проговорила мать. — Я бы с ним и так разобралась…

— Ты бы тут до вечера возилась, а у нас времени нет! — и с этими словами она устремилась вперед по коридору, то и дело поводя носом и принюхиваясь.

По дневному времени из обитателей общежития в квартире был один Фунт. Он, как уже говорилось, работал дома, и хозяйка ему позволяла многое за то, что он вел бухгалтерию, да еще умудрялся скостить налоги, и все совершенно законно.

Сейчас Фунт был занят собственной работой, он безуспешно пытался сосредоточиться над решением задачи, но что-то ему мешало. В его мысли все время вторгался какой-то посторонний звук.

В конце концов он не выдержал и решил выяснить природу и происхождение этого звука.

Не вставая с места, он подтянул к себе небольшой жидкокристаллический экран. Этот экран был подключен к оптическому волокну, другой конец которого был пропущен через вентиляционный канал и выведен в коридор.

Этим устройством Фунт иногда пользовался для того, чтобы узнать, что творится у него за дверью. Если никого нет и Виталька куда-то ушел, то можно пробраться на кухню и утащить хоть немного кофе.

Но противный Виталька вел строгий учет своих запасов, буквально фломастером отмечал уровень молотого кофе в банке. Жадина-говядина!

Но все равно, устройство полезное.

Вот и сейчас, немного изменив угол обзора, Фунт увидел возле соседней двери крупную молодую женщину с несколько оплывшим и как бы размытым лицом.

Эта женщина беззастенчиво ковырялась самодельной отмычкой в соседском замке.

Этот-то звук и не давал Фунту сосредоточиться…

Это уже само по себе разозлило его. Разве можно мешать работающему человеку?

Однако куда больше его разозлило, что эта незнакомая особа пытается открыть дверь соседки, симпатичной девушки Лены, с которой Фунт уже успел подружиться… Хорошая такая девица, нежадная и невредная, а эти тут к ней лезут…

Это уже не просто плохо — это недопустимо! С этим нужно непременно разобраться!

И Фунт решил самостоятельно разобраться со взломщицей. Ну то есть не совсем самостоятельно, а с помощью самого близкого, единственного близкого существа…

Он достал из ящика стола пакет с чипсами.

Чипсы были картофельные, с сыром — самые лучшие, по мнению Фунта. И не только по его мнению.

Он надорвал пакет, бросил небольшую горсточку в рот и аппетитно захрустел.

Чипсы и правда были очень вкусные.

Ему даже стало немного жаль использовать их не по прямому назначению… но дело есть дело!

Фунт вздохнул и вышел в коридор.

Там, перед дверью соседки, действительно суетилась какая-то подозрительная личность женского пола.

Увидев Фунта, она повернулась к нему и изобразила улыбку, больше похожую на волчий оскал.

— Здрассьте! — произнесло это создание.

— И вам не болеть! — отозвался Фунт и отправил в рот еще одну горсточку чипсов.

Аппетитный сырный запах поплыл по коридору, и где-то в недрах стены послышалось негромкое шуршание.

— А что это вы тут делаете? — осведомился Фунт.

— А вы почему интересуетесь? — ответила незнакомка вопросом на вопрос. — Вы своими делами интересуйтесь…

Тут же она спохватилась и снова выдала фальшивую улыбку:

— А вообще-то я ключ потеряла, вот пытаюсь теперь в комнату попасть…

— А вообще-то здесь другая девушка живет, — протянул Фунт. — Вы на нее даже не похожи нисколько.

— Так я ее подруга!

— Правда?

— Само собой…

При этих словах незнакомка расстегнула свою курточку и полезла во внутренний карман. Там что-то блеснуло…

Фунт понял, что нужно спешить.

Он выбросил вперед руку с пакетом чипсов и сыпанул чипсы за пазуху опасной незнакомке…

В то же время он призывно воскликнул:

— Раиса, чипсы!

Тут же из вентиляционного отверстия выглянула остренькая крысиная мордочка с маленькими красными глазками, и белая крыса Раиса одним прыжком преодолела расстояние между вентиляцией и незадачливой взломщицей.

Белая крыса юркнула за пазуху молодой женщины и принялась в восторге хрустеть чипсами…

Женщина завизжала диким голосом.

Она попыталась вытряхнуть крысу из-за пазухи, но та была явно против — она наслаждалась чипсами и не собиралась прерывать это упоительное занятие.

Тогда женщина, визжа и размахивая руками, понеслась прочь по коридору.

Добежав до входной двери, где ее мать присматривала за Виталием, она кинулась к ней:

— Мама, крыса!

— Васечка, что, какая крыса? — переполошилась мать. — Не бойся, я с тобой… где крыса?

— Тут она! — дочь показала на собственный чрезвычайно внушительный бюст.

— Что? Тут? Не может быть!

И тут же из-за пазухи дочери показалась жизнерадостная крысиная мордочка…

Мать попыталась ухватить крысу, но та юркнула обратно и снова захрустела чипсами…

Тогда мать схватила трясущуюся, орущую дочь за локоть и вытащила ее из злополучной квартиры.

Захлопнув за собой входную дверь, она потащила дочь вниз по лестнице, и уже вытащив ее во двор, стащила с нее куртку и принялась трясти ее…

Оттуда высыпалась кучка недоеденных раскрошенных чипсов и выскочила довольная белая крыса.

Крысиная мордочка была измазана чем-то красным.

— Ой, что это? Кровь? — испуганно вскрикнула мать. — Она тебя укусила?

— Какая кровь! — отмахнулась дочь. — Помада это… губная помада… там у меня тюбик помады лежал, так она его разгрызла. Жалко, хороший цвет! Теперь придется его выбросить, не могу же я после крысы помадой пользоваться!

— А ей идет… — задумчиво протянула мать.

Крыса тем временем метнулась обратно в подъезд, чтобы вернуться в квартиру, к своему любимому и заботливому хозяину…

— Ну все в порядке! — проговорила мать, счищая с одежды дочери остатки чипсов. — Как она туда попала?

— Лучше не спрашивай! — зло отмахнулась дочь. — Мне сейчас хочется немедленно кого-нибудь убить…

— Это хорошо, у нас как раз есть заказ… но ведь ты не достала то, что мы искали?

— Лучше не начинай!

— И что же нам теперь делать? В эту квартиру нам теперь хода нет, ни под каким видом…

— Да я сама сюда больше ни ногой! — Молодая женщина передернулась от страха и отвращения. — И вообще, сейчас мне нужно принять душ, а то мне хочется саму себя спустить в унитаз… до того я пахну крысой… и чипсами.

— Душ? Ладно, примешь душ — и срочно едем на Разъезжую. Ты не забыла, что сегодня мы должны получить заказ?

— Забудешь с тобой, как же… — буркнула дочь.

Белая крыса Раиса без труда поднялась по лестнице на свой этаж, к счастью, не встретив никого из соседей, и вошла в приоткрытую дверь квартиры.

В коридоре Фунт хлопотал над Виталием, который сидел, прислонившись к стене и тяжело дышал.

— Виталька, ты как? — заботливо спрашивал Фунт. — Ты вообще меня узнаешь?

— Тебя я и на том свете узнаю, — прохрипел Виталий и мучительно закашлялся.

— А сколько пальцев ты видишь? — Фунт растопырил перед лицом приятеля два пальца.

— Отвяжись! Лучше воды принеси!

После того как Виталий выпил полбутылки воды, он сел поудобнее и вздохнул.

— Ну, очухался?

— Ага… — неуверенно ответил Виталик, — только, кажется, у меня глюки начались. Интересно, чем эта стерва в меня брызнула? Понимаешь, вот вижу в том углу белую крысу с накрашенным губной помадой ртом… Это что значит?

— Это точно глюки! — дрожащим голосом сказал Фунт, яростно маша крысе, чтобы поскорее скрылась из глаз.

Крыса Раиса поняла сигналы хозяина и срочно спряталась за вешалку, потому что до нужной комнаты было еще далеко, полкоридора бежать.

— Ну теперь видишь ее?

— Нет, — ответил Виталик, — надо же, и правда глюки. Помоги мне до постели добраться, голова кружится.

И они пошли, причем Фунт, бережно поддерживая Виталика, все время дрыгал левой ногой, давая понять крысе, чтобы не теряла времени даром.

Толстый тип с маленькими глазками, выглядывающими из пухлого лица, как две изюмины из непропеченного теста, вперевалку подошел к витрине антикварного магазина на Разъезжей улице.

Прежде ему никогда не приходилось иметь дела с антиквариатом, поэтому он с удивлением разглядывал выставленные в витрине предметы. Там были медные подсвечники и фарфоровые вазы, старинные керосиновые лампы, бронзовые часы в форме совы, шелковые расписные веера и несколько шкатулок — из красивого ценного дерева, перламутра и слоновой кости.

Большую часть витрины занимал большой старинный граммофон с раструбом, расписанным аляповатыми розами. Рядом лежала стопка старых пластинок.

Еще была там очень красивая шахматная доска с резными фигурами в форме рыцарей, рядовых пехотинцев и придворных…

Толстяк переводил взгляд с одной безделушки на другую.

Он никогда не видел ничего подобного и ничуть этим не интересовался. Правда, когда он увидел ценники на выставленных артефактах, невольно присвистнул.

— Кому нужно такое старье за такие ужасные деньги? — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

И тут ему на глаза попалась группа оловянных солдатиков…

В душе у толстяка что-то щелкнуло.

Он и сам в детстве любил играть в солдатиков, но тогда у него, конечно, не было таких удивительных фигурок…

Эти солдатики были очень тщательно сделаны и прекрасно раскрашены. На них была старинная форма — драгуны и уланы, гренадеры и кирасиры… были здесь конные гвардейцы, были артиллеристы с маленькими пушечками…

Толстяку ужасно захотелось поиграть с такими солдатиками! Он представил, как расставляет их на столе, как заряжает игрушечные пушечки крошечными ядрами и стреляет по войскам противника…

Потом он взглянул на ценники — и очень расстроился.

Цены солдатиков просто зашкаливали.

Купить их он бы не смог, даже потратив все свои деньги, но ведь можно хотя бы полюбоваться… все равно Барсук велел ему крутиться возле этого магазина…

Любоваться солдатиками через витрину было неинтересно, и он решил войти внутрь магазина.

Правда, шеф не велел ему светиться внутри, но кто узнает? Кто на него настучит?

Толстяк вошел в магазин, подошел изнутри к витрине и не выдержал, начал переставлять оловянных солдатиков, разделяя их на две воюющие армии…

Две женщины, молодая и средних лет, подошли к антикварному магазину.

— Останешься снаружи, — вполголоса сказала старшая дочери. — Следи за периметром. Если что — дашь мне знать. Да смотри внимательно, не отвлекайся!

— Да уж, как-нибудь! — недовольно ответила дочь. — Вечно ты меня учишь!

Старшая женщина вошла в магазин, подошла к прилавку, за которым старый антиквар увлеченно разглядывал старинную географическую карту. Подойдя к нему, деликатно кашлянула.

Антиквар поднял на нее глаза и осведомился:

— Чем я могу вам помочь?

— Вы можете взять на комиссию такую вещь? — Женщина протянула старику маленькую фигурку из слоновой кости — обезьянку, закрывающую лапами уши.

Антиквар внимательно рассмотрел фигурку, затем поднял взгляд на женщину:

— Подождите минутку, я сейчас посмотрю, кажется, у меня был заказ на такую статуэтку…

Он открыл толстую тетрадь в черном переплете и стал перелистывать страницы.

Женщина тем временем незаметно огляделась.

Она увидела возле окна толстяка с пухлым, словно непропеченным лицом и маленькими глазками. Толстяк увлеченно играл с оловянными солдатиками.

Женщина прикрыла глаза и увидела ночной поезд, стоящий посреди безлюдного перегона… увидела проходящих по коридору громил, заглядывающих в соседнее купе, она тогда очень удачно поменялась местами с посторонней девицей, как чувствовала, что будут большие неприятности…

Среди тех двоих, которые похитили случайную девицу, был и этот толстяк.

Она вспомнила тупое, невыразительное лицо, напоминающее непропеченный блин…

Да его трудно забыть, приметный…

Вот оно что!

Женщина достала свой телефон и набрала на нем короткое лаконичное сообщение:

«Возле витрины».

Антиквар нашел в своей тетради нужную страницу и удовлетворенно кивнул:

— Да, у меня есть заказ на такую статуэтку. Я ее возьму на комиссию, вот вам квитанция…

Он оторвал от своей книжечки разлинованный листок и протянул женщине:

— Вот, возьмите.

Женщина кивнула, убрала квитанцию в сумочку и направилась к выходу.

Старый антиквар удивительно бодро для своего возраста выскочил из-за прилавка, подошел к витрине, крутанул несколько раз ручку граммофона и поставил на него старинную черную пластинку.

Пластинка закружилась, и хрипловатый антикварный голос запел на весь магазин:

Ты помнишь наши встречи

И вечер голубой,

Взволнованные речи,

Любимый мой, родной…

Тут пластинку заело, и голос начал раз за разом повторять:

Любимый мой, родной…

Любимый мой, родной…

Любимый мой, родной…

Любимый мой, родной…

Толстяк увлеченно играл в солдатиков и не сразу среагировал на песню. Только когда одна и та же фраза повторилась то ли четвертый, то ли пятый раз, до него что-то дошло.

Он вспомнил, что Барсук сказал ему: когда придет та женщина, хозяин магазина заведет граммофон и поставит на него пластинку с песней… ну да, с этой самой песней!

— Так что, — спросил толстяк тогда шефа, — этот мужик, антиквар, на нас, что ли, работает?

— На нас тоже, — непонятно ответил Барсук.

И вот сейчас толстяк спохватился — и успел заметить женщину средних лет, которая только что вышла из магазина и теперь неторопливо шла по Разъезжей улице.

Толстяк с сожалением оставил солдатиков и бросился следом за женщиной.

К счастью, та не успела далеко уйти.

Она дошла до угла и остановилась, разглядывая витрину обувного магазина.

«Вот ведь бабы! Ни одну витрину не могут пропустить! — подумал толстяк. — Это хорошо, а то я бы ее упустил и от шефа получил бы нагоняй… А он ведь сказал, что дает мне последний шанс, вдруг это правда…»

Он пошел следом за женщиной.

Та продолжила движение и вдруг свернула в дворовую арку.

Толстяк немного выждал и двинулся за ней.

Пройдя арку насквозь, он оказался во дворе, куда выходил служебный выход магазина бытовой техники.

На аккуратных деревянных палетах стояли большие картонные коробки с новенькими холодильниками, посудомойками и стиральными машинами.

Рядом стояли пустые коробки.

Толстяк огляделся.

Женщина, которую он преследовал, куда-то исчезла.

Он заглянул за коробку с холодильником, за другую…

И тут кто-то похлопал его по плечу.

Толстяк вздрогнул и оглянулся.

У него за спиной стояла женщина — но совсем другая, не та, за которой он следил.

Эта была моложе, выше ростом и крупнее.

У нее было лицо с какими-то размытыми, незапоминающимися чертами.

Толстые губы, а глаза маленькие, и выражение в них было какое-то… Впрочем, толстяк не сумел определить, какое именно.

— Ты кто? — удивленно спросил толстяк эту незнакомку.

— Смерть в пальто! — ответила женщина и ткнула толстяка двумя сложенными пальцами в точку за ухом.

Вроде бы не сильно ткнула, но у толстяка потемнело в глазах, и он отключился.

Тут же из-за огромной пустой коробки появилась женщина средних лет, весьма скромно одетая и выглядящая. Переглянувшись с дочерью, она подхватила толстяка под мышки и попыталась его поднять.

Он, однако, был очень тяжелым.

— Погоди, дай я…

Младшая женщина поменялась с матерью местами.

Так они смогли поднять бесчувственное тело и затолкать его в самую большую коробку.

— И что теперь с ним делать?

— Подожди минутку…

Константин был счастливым владельцем грузового пикапа. Этот пикап обеспечивал его средствами существования.

Константин целыми днями караулил покупателей возле магазина бытовой техники.

Правда, большая часть покупателей пользовалась доставкой магазина, но некоторые в стремлении немного сэкономить искали недорогого частного перевозчика.

Это и были клиенты Константина.

Константин выглянул из кабины и увидел озабоченную женщину средних лет, которая металась по тротуару возле двери магазина, оглядываясь по сторонам.

— Женщина, вам что-то подвезти нужно? — спросил ее Константин вполголоса, чтобы не привлекать внимание работников магазина, которые безжалостно гоняли конкурентов.

— Холодильник! — радостно сообщила потенциальная клиентка. — Я у них холодильник купила, дорогой, так они еще за доставку просят немыслимые деньги! Совсем совести нет! Могли бы и бесплатно доставить…

— Это точно, — поддержал ее Константин. — Совести у них нет. Ну а я на что? Чувствую, что именно я — тот, кто вам нужен! Показывайте, где ваш холодильник!

— Да вот здесь, во дворе…

Константин заехал во двор.

Здесь, возле коробки с холодильником, ожидала вторая женщина — скорее всего, дочка первой.

Константин подогнал свой пикап к грузу, открыл заднюю дверь и обхватил коробку.

Коробка оказалась неожиданно тяжелой, но Константин не сдался и не показал, что ему трудно.

Он погрузил холодильник в пикап, все трое уселись в кабину и выехали со двора.

— Куда едем? — осведомился водитель.

— Лесотехническую академию знаете?

— А как же!

— Вот туда… там за парком гаражи…

— Гаражи? Так это вы в гараж холодильник хотите поставить?

— Да, а что?

— Да ничего… ваше дело… — Константин кивнул и поехал.

Большую часть дороги они проехали без приключений, но когда уже подъезжали к парку, из грузового отсека машины донеслись какие-то странные звуки.

— Это что там? — удивленно спросил водитель.

— Где? — переспросила старшая из женщин.

— Да вон там… — Водитель скосил глаза назад.

— Лично я ничего не слышу, — отрезала женщина и повернулась к дочери: — А ты что-нибудь слышишь?

— Ничего, — ответила та равнодушно.

— Как же ничего, — заволновался Константин. — Вот же… вроде стонет кто-то…

— Кто там может стонать? Холодильник, что ли?

Дочка хрипло рассмеялась.

Пикап уже въехал в парк.

Вокруг не было ни души.

Мрачные деревья стонали под ветром и наклонялись над дорогой, словно пытались остановить машину.

И тут из грузового отсека донесся громкий, отчетливый стон.

Константин почувствовал, как у него по спине побежали крупные мурашки.

— Что… там? — снова спросил он.

— Ничего!

— Я дальше не поеду…

— А дальше и не надо! Вот он, наш гараж! Приехали!

Перед ними, на самом краю парка, располагались десятка полтора старых, заброшенных гаражей — кирпичных, бетонных и из ржавого железа. К одному из них и подъехал пикап.

— Мужчина, — обратилась к водителю старшая женщина. — Вы нам донести коробку поможете?

— Нет! Сами!

— А мы бы еще доплатили…

— Ничего не надо! — рявкнул Константин.

Он остановил машину, торопливо вытащил из нее коробку, стараясь не прислушиваться к доносящимся из нее звукам, и поспешно уехал…

Женщины переглянулись.

Из коробки доносились отчетливо слышные стоны.

— А ну, умолкни! — проговорила младшая из женщин и ударила по коробке ногой.

Стоны на какое-то время прекратились.

Женщины переглянулись и кое-как втащили тяжелую коробку внутрь гаража.

— Ох! — Старшая села прямо на пол и вытерла пот со лба. — Не по возрасту мне уже такие упражнения…

Гараж был пустой, точнее, не было там машины, помещение наполовину было заполнено всяким хламом — старыми шинами, ломаными ящиками, была там лопата без ручки, обрезок железной трубы, почему-то одна лыжа, пара дырявых канистр… в общем, ничего интересного.

Старшая женщина заперла изнутри гаражную дверь и прошла в дальний конец гаража, привычно чертыхаясь, когда пробиралась через наваленный хлам.

Там, на стене, висел большой плакат — наглядное пособие по борьбе с сельскохозяйственными вредителями. На нем были крупные, реалистичные изображения колорадского жука, плодожорки, долгоносика и капустной мухи.

Женщина отогнула край плаката.

Под ним оказалась красная кнопка.

Она нажала на эту кнопку — и тут же часть задней стены гаража с ревматическим скрипом отъехала в сторону.

За этой стеной оказалась потайная комната — такая же грязная и захламленная, как основная часть гаража. Но если какому-то постороннему человеку пришло бы в голову приглядеться, то он обнаружил бы, что хлам в этой части гаража иного рода.

Тут были две сломанные газонокосилки, старая заржавленная газовая плитка, кое-какие инструменты, все в ужасном состоянии, корпус от телевизора и еще многое другое, что никто и не пытался идентифицировать.

— Ну, давай, еще одно усилие… — вздохнула мать.

Женщины взгромоздили тяжеленную коробку на садовую тачку и вкатили ее в потайную комнату.

Дверь за ними с негромким гудением закрылась.

После этого младшая из женщин огляделась, вытащила из груды мусора болгарку, включила ее в сеть. Как ни странно, ржавый инструмент злобно взвыл, острый диск закрутился, рассыпая искры. Старшая женщина вскрыла край коробки, из нее показалась бледная, перепуганная физиономия, похожая на непропеченную булку с двумя изюминами глаз.

— Только дернешься — дочка тебя укоротит на полметра! — предупредила она толстяка. — Все понял? Вот только пока не знаю — снизу или сверху…

— Я ничего… я никогда… — пролепетал толстяк, покосившись на грозно завывающую болгарку.

— Так держать!

Женщина раскрыл коробку, подкатила к ней кресло на колесиках с продранной обивкой и показала на него толстяку:

— Садись сюда, и чтобы без фокусов!

Тот выбрался из коробки и неловко уселся в кресло. Кресло жалобно всхлипнуло, но не развалилось на части. Женщина прикрутила руки своего пленника пластмассовыми стяжками к подлокотникам кресла, тщательно связала ноги.

— Ну теперь поговорим…

— О чем? — дрожащим голосом переспросил толстяк.

— Нам много о чем нужно поговорить…

— Я ничего не знаю! Вы меня, наверное, с кем-то перепутали… точно перепутали…

Женщина повернулась к дочери:

— Погляди, что тут есть для освежения памяти.

— А чем тебя болгарка не устраивает?

— Ну сама понимаешь — его ненадолго хватит, неосторожное движение — и он покойник, а нам предстоит долгий разговор…

Молодая женщина кивнула, выключила инструмент и снова принялась рыться в груде мусора. Вскоре она нашла там громоздкий электрический перфоратор, задумчиво оглядела его, взвесила на руке и переглянулась с матерью. Та покачала головой, и молодая женщина положила перфоратор обратно.

Затем откопала там же пистолет, стреляющий гвоздями.

— А вот это, пожалуй, подойдет! — кивнула мать и повернулась к толстяку.

Тот испуганно моргал, вжавшись в кресло.

— Ну, начнем… на кого ты работаешь?

Толстяк что-то невнятно проблеял.

— Ты, кажется, плохо понял правила игры!

— Ка… какой игры?

— Той, в которую мы с тобой играем. Я тебе задаю вопрос, ты на него отвечаешь, или… — она кивнула дочери.

Та подняла пистолет, нажала кнопку…

Большой гвоздь вонзился в поручень кресла в миллиметре от растопыренной руки толстяка.

— Есть такая картина, — проговорила женщина задумчиво. — Там мученик весь истыкан стрелами. А почему стрелами?

— По… почему?

— Потому что у них тогда не было такого пистолета… по-моему, он гораздо удобнее. Так что если ты не будешь отвечать, тоже будешь похож на дикобраза…

— Понял? — уточнила женщина после небольшой паузы.

— По… понял… а если я не вспомню? У меня вообще-то память не очень…

— Ну тебе же хуже. Не вспомнишь — значит, проиграл… теперь все понял?

— Понял…

— Отлично! Тогда повторяю свой вопрос: на кого ты работаешь?

— Он… он меня убьет!

— Значит, плохо понял! — Женщина кивнула дочери, та снова выстрелила, на этот раз гвоздь вонзился между большим и указательным пальцами толстяка.

— Надо же, как ты точно! — одобрила старшая.

— Вообще-то я целилась в ладонь… — призналась дочь.

— Ну, значит, ему просто повезло!

Женщина снова обратилась к толстяку:

— Тебе повезло, ясно? Но второй раз так не повезет, так что лучше отвечай. Итак, на кого ты работаешь?

— На Ба… Ба… Барсука…

— Это еще кто такой? — спросила дочь.

— Конкурент, — пояснила мать. — Тоже принимает заказы на ликвидации. Видно, мы у него перехватили большую часть заказов.

— Точно! — Толстяк закивал, как китайский болванчик. — Я слышал, как он говорил, что вы у него отбираете заказы…

— Что поделаешь — конкуренция!

— Мама, а можно теперь я ему в глаз выстрелю? — проговорила дочь мечтательно.

— Нет, нельзя. Мы с ним еще не закончили!

Женщина снова повернулась к толстяку и спросила:

— Вот что еще меня интересует. Как ты нас выследил? Как ты узнал, что мы будем возле антикварного магазина?

Толстяк немного замешкался, и дочка снова выстрелила. На этот раз гвоздь вонзился между указательным и средним пальцами.

— Надо же — опять не попала!

— Не… не надо! Не стреляйте! Я все скажу! Это антиквар! Он работает на Барсука!

— Ах вот как? Антиквар, оказывается, двойной агент! Ах он старый мерзавец! И там, и там денежки берет!

— Ну я ему устрою! — прошипела дочь. — Я его сожгу вместе с магазином!

— У тебя пока нет… — женщина прервалась на полуслове, покосилась на толстяка.

Тот страдальчески вздохнул:

— Все неприятности от баб… с мужиками легче…

— Ты это о чем?

— Ну та малахольная, которую мы вместо вас с поезда сняли, сбежала и Серого убила… я чудом выжил… теперь вот к вам в руки попал… нет, с мужиками точно проще…

— Постой-ка, что там с той девкой, которую вы сняли с поезда? Ну-ка, рассказывай! — мать с дочерью оживились.

— Ну, как… Мы ее взяли… Купе то самое, место тоже… Откуда мы знали, что вы поменялись?

— Это точно, откуда вам было знать… — самодовольно сказала мать.

— А когда Барсук понял, что мы не ту привезли, он нам с Серым велел от нее избавиться, утопить… там в лесу есть такая запруда… а только она по дороге Серого убила, чем-то в ухо ткнула, а меня чуть не раздавила машиной, а сама сбежала… мы с Серым никак не думали, что она такая крутая… с виду — бледная моль…

Мать с дочерью переглянулись.

— Надо же, с виду та девка была дура дурой, а вот поди ж ты… Выходит, мы ее недооценили… если она сумела справиться с двумя бандитами, сбежать от них… — задумчиво проговорила мать.

Вдруг лицо ее переменилось.

— Постой-ка, а где это происходило?

— Что?

— В каком месте она от вас сбежала?

— Ну от того места, где мы ее сняли с поезда, километров восемь на запад… А потом мы ее к старой мельнице повезли, Барсук велел ее в омут бросить…

Мать с дочерью снова выразительно переглянулись.

— Это ведь примерно там, где мы в избушке ночевали! — проговорила дочь.

— То есть примерно там, где у тебя украли… сама знаешь что!

— Ну обязательно тебе об этом напоминать!

— Ладно, сейчас главное не это… главное — эта девка, она сбежала от них в том самом месте. Значит, она могла украсть у нас… сама знаешь что. Вряд ли в лесу на рассвете много людей шатается. Наверняка это она и была…

Женщина снова повернулась к толстяку:

— Что еще ты можешь рассказать про нее? Про ту девицу, которая убила Серого?

Он растерянно молчал, и женщина махнула рукой:

— Ничего он не помнит! Говорил же, что у него плохая память! Ладно, Вася, попрактикуйся на нем! Тебе нужно постоянно практиковаться, чтобы не утратить квалификацию.

Дочь подняла руку с пистолетом, но толстяк испуганно заверещал:

— Не надо! Не стреляйте! Я вам еще пригожусь! Я много что про нее помню!

— Надо же! Ты же говорил, что у тебя плохая память!

— Это я врал… думал, вы от меня отстанете. А так у меня память отличная, прямо эта… фотографическая! Я что один раз увижу — надолго запоминаю! Вот, например, у этой девчонки, про которую вы меня спрашиваете, паспорт был в кармане.

— Паспорт? И ты в него заглянул?

— А как же!

— Так ты знаешь, как ее зовут?

— Само собой! Зовут ее Голубева Елена Анатольевна…

— Правда хорошая память!

— А еще у нее письмо было!

— Письмо? Какое письмо?

— Видно, важное, раз она его вместе с паспортом хранила.

— А что за письмо?

— Так я могу вам это письмо прямо сейчас прочитать…

Толстяк прикрыл глаза и заговорил монотонным голосом, как телевизионный диктор:

— Уважаемая госпожа Голубева! Настоятельно прошу Вас прибыть в нотариальную контору, расположенную по адресу Санкт-Петербург, улица Грибачева, дом 16В, 12.07.25 в 16.00 по поводу следственного дела…

— Следственного? — переспросила старшая из женщин.

— А, нет, не следственного, а наследственного!

— И это все?

— Все… а, ну еще снизу было написано — нотариус Ганюшкин!

— Нам нужно наведаться к этому нотариусу… Собирайся, дочка, время дорого, заказ ждать не будет…

— А с этим что делать?

— А мне на него плевать. Оставим его тут как есть…

Женщины направились к выходу.

— Эй, вы что, правда меня здесь оставите? Я же умру! — заорал толстый.

— Все мы когда-нибудь умрем! — философски ответила старшая из женщин. — Кто-то раньше, кто-то позже, это уж как повезет…

— Умру медленной мучительной смертью… от голода.

— Ну это еще не скоро случится, — усмехнулась мать, — у тебя запасы большие…

— Тогда от жажды! Уже пить хочу!

— Как мне тебя жалко! — Дочь снова подобрала пистолет и выпустила очередной гвоздь.

Гвоздь вонзился в изголовье кресла, порезав ухо толстяка.

Он охнул.

Молодая женщина разочарованно протянула:

— Надо же, опять промазала! Ты права, мама, надо больше тренироваться!

В приемную нотариуса Ганюшкина вошли две женщины — одна молодая, рослая, с каким-то оплывшим, неоформленным лицом, вторая — средних лет.

— Мы к нотариусу, — проговорила старшая женщина.

— А вы записаны? — процедила сквозь зубы секретарша, от которой нотариус Ганюшкин никак не мог придумать способа избавиться.

— Нет, не записаны, но…

— Никаких «но»! Нотариус принимает только по предварительной записи!

— Но, может быть…

— Вы что, плохо слышите? Только по предварительной! Тем более сейчас его все равно нет!

— Ах нет? А когда же он придет?

— Скоро…

— А точнее?

— А вообще, почему это я должна вам об этом говорить? Кто вы такие, чтобы задавать мне вопросы?

— Ладно, тогда запишите нас, — примирительно проговорила старшая женщина. — Когда ближайшая дата?

— Сразу бы так… — секретарша включила компьютер, оставив за собой последнее слово.

То есть это она так думала, на самом же деле все обернулось по-другому.

Тем временем младшая женщина надела тонкие латексные перчатки, затем незаметно обошла ее стол, подошла сзади к секретарше и неожиданно схватила ее за воротник блузки.

— Это еще что?! — от неожиданности голос у секретарши перестал быть похожим на скрип ржавого железа на морозе, теперь он был обычным визгливым.

— А вот что… — Молодая женщина быстрым и уверенным движением приколола к ее воротнику крошечную стеклянную колбочку, в которую был вставлен голубой цветок.

— Это что за дрянь? — повторила секретарша, скосив глаза.

— Действительно, редкостная дрянь, — усмехнулась женщина. — В этой колбочке — культура суданской проказы. Не вздумай дотронуться до колбочки, эта болезнь жутко заразная. Через час после заражения все твое лицо покроется ужасными язвами… хочешь, я покажу тебе фотографии больных?

— Ты врешь! — пролепетала секретарша, и глаза ее из косых превратились в круглые.

— А ты попробуй, проверь!

— И что… что мне теперь делать?

Надо отдать должное Зое Робертовне: она умела оценить ситуацию и знала, когда можно хамить посетителям, а когда это чревато самыми неприятными последствиями.

Надо сказать, что раньше хамство всегда сходило ей с рук, посетители вели себя робко, а нотариус Ганюшкин, по его собственному признанию, сам побаивался свою мегеру.

Но, как известно, как веревочке ни виться, а конец обязательно будет. Вот сейчас оказался как раз такой случай.

— Теперь ты сделаешь то, что мы тебе прикажем. — Молодая женщина говорила, слегка растягивая слова, отчего получалось еще страшнее. — Если ты будешь послушна — мы снимем эту колбочку, уйдем, и ты нас больше никогда не увидишь…

Лицо секретарши застыло, она боялась повернуть голову, боялась даже моргнуть, чтобы не повредить колбочку.

— Что я должна сделать?

— Для начала успокойся. Нам нужно, чтобы у тебя был по телефону нормальный голос…

— По телефону?

— Ну да. Сейчас ты позвонишь своему нотариусу и скажешь ему вот что…

Через несколько минут секретарша набрала номер своего шефа и проговорила довольно спокойным голосом:

— Евгений Георгиевич, нам поступил срочный вызов. Нотариальное обслуживание на дому. Нужно срочно заверить завещание.

— Насколько срочно?

— Максимально срочно! Человек при смерти, очень обеспеченный, нужно заверить его последнюю волю…

— Но у меня клиентка должна скоро прийти… Голубева… встреча заранее назначена… на десять часов…

— А, так она как раз только что позвонила, сказала, что заболела и не сможет прийти. Просила назначить ей другое время…

— А, ну если так, тогда ладно… а где тот срочный вызов?

Секретарша взглянула на листок, который показала ей старшая женщина, и продиктовала нотариусу адрес — самый удаленный конец города…

— Ладно, еду туда… тогда, Зоя Робертовна, все остальные встречи на сегодня отмените!

— Само собой…

Без пяти десять Лена Голубева вошла в приемную нотариуса Ганюшкина.

Секретарь нотариуса, та самая злобная мегера, с которой Лене уже пришлось столкнуться, сидела на своем обычном месте. И лицо ее было такое же, как обычно — такое, как будто секретарша страстно ненавидела все население земного шара, в особенности же — клиентов нотариальной конторы.

Однако при появлении Лены с ее лицом произошла какая-то удивительная метаморфоза.

На ее лице проступило некое подобие улыбки.

Лев Толстой написал где-то, что красивые люди — это те, кого улыбка делает лучше, а некрасивые — те, кого улыбка портит.

По этой классификации секретарша нотариуса Ганюшкина была чрезвычайно некрасива, поскольку улыбка сделала ее похожей на голодную гиену, которая очень долго ждала, пока львы ели антилопу, и наконец увидела, что они насытились и ушли, и на антилопе осталось достаточно мяса.

— Здрассьте! — проговорила эта гиена, безуспешно попытавшись сделать свой голос приветливым. — А Евгений Георгиевич вас уже ждет! Заходите к нему в кабинет!

Лена шагнула было к кабинету, но на полпути остановилась.

Эта странная улыбка и фальшиво-приветливая интонация мегеры насторожили ее.

Чем они объясняются? Ведь говорил же ей нотариус, и сама она в прошлый раз отметила, что эта самая Зоя Робертовна со всеми посетителями обращается отвратительно, и он, Ганюшкин, не может придумать, как от нее избавиться.

Так с какого перепуга эта зараза так перед ней расстилается?

Лена твердо знала теперь, что доверять нельзя никому.

Она еще раз взглянула на секретаршу и увидела приколотую на воротник брошку — крошечную стеклянную колбочку, в которую был вставлен цветок.

Может быть, мегера влюбилась?

Да нет, скорее влюбится каменная кариатида, подпирающая балкон…

Может быть, она поняла, что своим хамством отпугивает клиентов и тем самым вредит работе своего шефа?

Ой, не смешите меня!

Она давно уже здесь работает — и до сих пор не делала никаких, даже самых робких попыток изменить свое поведение, не переставала хамить посетителям…

Нет, что-то здесь не то!

А Зоя Робертовна привстала со своего места и делала пассы руками в сторону кабинета, и повторяла своим змеиным голосом, который она безуспешно пыталась сделать приятным:

— Заходите в кабинет, заходите!

«Что-то уж очень она хочет, чтобы я вошла в кабинет, — подумала Лена. — Подозрительно это…»

Она попятилась и проговорила виноватым, смущенным тоном:

— Ох, извините, а можно я сперва воспользуюсь вашим туалетом?

Мегера буквально перекосилась от разочарования, но не посмела возразить. С кислым выражением лица она протянула:

— Да, конечно, идите… это вон там, слева по коридору…

Лена прошла в указанном направлении, однако, завернув за угол, не пошла в туалет, а остановилась.

Она сообразила, что при помощи зеркальца можно заглянуть за угол и подсмотреть, что делает вредная секретарша, когда считает, что Лена не видит ее.

Лена достала пудреницу — ту самую, которую она прихватила на подоконнике в лесной избушке, открыла ее и выставила за угол, так чтобы увидеть в зеркале мегеру.

И действительно увидела ее.

Секретарша нотариуса сняла трубку переговорного устройства, при помощи которого она общалась с кабинетом нотариуса, прикрыла эту трубку ладонью и что-то зашептала в нее, то и дело косясь в ту сторону, куда ушла Лена.

Лена ничуть не удивилась, она примерно так и думала.

Она немного повернула пудреницу, чтобы лучше разглядеть секретаршу. При этом зеркало на мгновение помутнело, и отражение в нем раздвоилось. Теперь на отражение секретарши наложилось совсем другое отражение.

В этом отражении Лена узнала кабинет нотариуса Ганюшкина.

Самого нотариуса там не было. Вместо него там сидели две женщины, одна молодая, другая средних лет…

Это были те самые две женщины, которые в поезде поменялись с Леной местами. Те самые женщины, которых она видела потом в лесной избушке.

Те самые, у которых она — назовем вещи своими именами — украла эту самую пудреницу… И да, Лене совершенно за это не было стыдно.

Женщины смотрели на дверь кабинета.

Младшая в нетерпении потирала руки.

Они явно чего-то ждали… чего-то или кого-то.

Да ясно же, чего и кого они ждут!

Они ждут, когда в кабинет войдет она, Лена! Караулят ее, как хищные звери свою жертву…

А эта мегера, секретарь нотариуса, торопила Лену, уговаривала войти в кабинет…

Ясно, почему она так изменила свои манеры! Она в сговоре с этими двумя…

Она сговорилась с ними, обещала заманить Лену в кабинет, где те с ней расправятся…

Лена еще немного повернула пудреницу.

При этом зеркальце с легким щелчком немного сдвинулось внутри золотистой оправы, и вдруг оно поймало прорвавшийся в приемную солнечный луч.

Зеркало ослепительно вспыхнуло, так что Лене пришлось на мгновение зажмуриться, чтобы не ослепнуть…

Когда, секундой позже, она открыла глаза — обстановка в нотариальной конторе катастрофически изменилась.

Должно быть, отраженный зеркальцем луч упал на стеллаж с документами, который стоял возле двери кабинета Ганюшкина. Одна из папок ярко вспыхнула, и пламя тут же охватило всю полку, а затем — и весь стеллаж…

Секретарша, переменившись в лице, выскочила из-за своего стола и заметалась по приемной.

Она сдернула с окна занавеску и попыталась сбить ею пламя со стеллажа. Пламя, однако, не унималось. Зато стеллаж покачнулся и упал, заблокировав дверь кабинета.

Секретарша схватилась за голову.

Она снова оглядела приемную и на этот раз увидела в углу небольшой огнетушитель.

Она дернула ручку и направила густую струю пены на горящий стеллаж…

Лена не стала дожидаться окончания этой сцены.

Она тихонько прокралась к выходу, выскользнула на улицу…

Оглянулась на окна нотариальной конторы — и увидела бьющий из этих окон дым.

Вдруг из этого дымящегося окна появилось словно оплывшее женское лицо, затем плечи… и из окна выбралась младшая из двух женщин, охотившихся за Леной. Она развернулась к окну и помогла выбраться матери.

Лена припустила прочь, пока ее не заметили…

Сменилась третья ночная стража.

Наступил самый глухой, самый темный час ночи, час Быка, час, предшествующий восходу, час, когда людей посещают страшные, пугающие сновидения. Час, когда богиня ночи и смерти Геката выходит на свою безжалостную охоту и собирает самую обильную жатву.

В этот час сотник Филипп обходил посты, расставленные на стенах Сиракуз.

Проверив часовых на стенах, он спустился к городским воротам. Там, возле самых ворот, он увидел часового.

— Кто идет? — окликнул Филиппа часовой.

— Слава Гекате! — отозвался тот условным паролем.

— А, это ты, Филипп! — часовой узнал сотника и успокоился. — Скоро меня сменят?

— Скоро, очень скоро, — ответил тот, подходя ближе. — Как тут, все спокойно?

— Спокойно. Только шакалы тявкают…

— Шакалы, говоришь? — Филипп подошел еще ближе и неожиданно ударил часового узким финикийским кинжалом.

Тот охнул, округлил глаза и широко открыл рот, то ли собираясь закричать, то ли пытаясь вдохнуть. Филипп зажал его рот ладонью и опустил на землю уже мертвое тело.

Затем, немного выждав и убедившись, что никого поблизости нет, он отодвинул засов на калитке, примыкающей к воротам.

Выглянув в калитку, он дважды тявкнул, подражая шакалу.

Тут же в ответ ему некто невидимый тявкнул трижды, а потом из темноты появился римский центурион.

Он подал знак рукой, и один за другим появились отборные легионеры, краса и гордость первой когорты. Обувь их была обернута кусками овечьей шкуры, поэтому они передвигались совершенно бесшумно.

Один за другим они проникли в город.

Исполняя план, некоторые римляне устремились на городские стены, другие побежали к казарме, где спали греческие солдаты. Двое легионеров принялись открывать городские ворота, чтобы впустить основные силы римлян.

Центурион стоял рядом с Филиппом, внимательно следя за своими солдатами.

— Я сделал то, что обещал, — проговорил Филипп вполголоса. — Пришло время тебе выполнить свое обещание.

— Пришло, пришло! — центурион кивнул и распахнул короткий плащ. — Я всегда плачу вовремя!

Филипп жадно взглянул, надеясь увидеть в руке римлянина кошель, полный золота.

Но вместо этого он увидел короткий и широкий римский меч.

Он хотел что-то сказать — но не успел: римлянин ударил его коротко и страшно.

Филипп покачнулся.

Ноги его подогнулись, и он упал на землю.

Центурион наклонился над ним и проговорил:

— Предателей никто не любит. Ты предал своих за горстку золота — нас ты предашь с еще большей охотой!

Нотариус Ганюшкин ехал по улице Машиностроителей, приглядываясь к номерам домов.

Автомобильный навигатор утверждал, что он уже приехал в нужное место, но дома номер двадцать семь не было в наличии.

Сразу за домом двадцать пять следовал двадцать девятый номер.

Ганюшкин остановил машину и окликнул проходившую мимо крупную немолодую женщину в платье с узорами из абрикосов, с абрикосовым пуделем на поводке:

— Извините, вы не знаете, где здесь дом двадцать семь по Машиностроителей?

— Какой? — переспросила женщина, остановившись.

— Двадцать седьмой! — повторил Ганюшкин.

— Феликс, ты не знаешь, где дом двадцать семь?

Ганюшкин подумал, что женщина спрашивает своего пуделя. И сделал вывод, что у нее не все в порядке с головой.

Однако тут же прозвучал деликатный мужской голос:

— Крошка моя, двадцать седьмой дом — это жилконтора!

Ганюшкин удивленно моргнул и пригляделся.

Только теперь он заметил, что сбоку от хозяйки пуделя семенил маленький тщедушный мужчина в белой летней шляпе.

— Ах точно, это жилконтора. Как же я могла забыть! Она вон там, позади двадцать пятого.

Ганюшкин поблагодарил прохожих и задумался.

Вряд ли клиент, к которому его срочно вызвали, живет в жилконторе.

Значит, его секретарша, точнее, помощница, перепутала адрес…

Это на нее, однако, совсем не похоже! Зоя Робертовна, конечно, женщина неприятная, и это еще мягко сказано, но одно несомненное достоинство у нее есть, даже два: она никогда ничего не путает и никогда не опаздывает на работу. За это Ганюшкин ее и держал, да и то чувствовал, что долго это продолжаться не может.

Ганюшкин позвонил помощнице.

Ее телефон не отвечал.

Это тоже было на нее совсем не похоже.

В приемной нотариуса стоял дым и летали обрывки бумаг, пахло гарью. Кто-то из соседей вызвал пожарных, но они уехали, убедившись, что огонь уже потушили.

Зоя Робертовна с грустью взирала на разоренную приемную. В том, что кабинет нотариуса пуст, она уже убедилась, эти две бандитки-налетчицы смылись через окно. Она неловко повернулась, что-то хрустнуло, и она с ужасом вспомнила о стеклянной колбочке. Скосив глаза до невозможности, она увидела, что колбочка разбилась.

Зоя Робертовна ахнула и без сил опустилась на неудобный стул для посетителей. Голова у нее закружилась, перед глазами плавали красные мухи, она в ужасе представила, как по всему телу и лицу пойдут страшные язвы…

И тут чья-то грязноватая, но твердая рука похлопала ее по щекам, потом она ощутила, как по лицу течет тепловатая вода.

— Зоя! — послышался знакомый голос. — Что с тобой? Очнись!

Открыв глаза, она увидела перед собой неказистого малопривлекательного типа, который, к сожалению, был ее сводным братом, и стало быть, избавиться от которого не было никакой возможности. Родственников, как известно, не выбирают…

— Это ты… — прохрипела она едва слышно, — тебя еще тут только не хватало…

— Что тут происходит? — Он не обиделся, достал из кармана несвежую салфетку и попытался вытереть ей лицо.

— Не тронь! — закричала она страшно. — Не задевай ее!

— Это, что ли? — Он отколол от ее воротника остатки стеклянного цветка.

— Ну вот, теперь ты тоже заболеешь… этой… суданской проказой… сначала будем мучиться язвами, потом умрем вместе… хоть это хорошая новость, я больше тебя никогда не увижу…

— Ты голову, что ли, ушибла или дымом надышалась? — снова он не обиделся и не стал хамить в ответ. — Какая еще проказа? Это сувенир такой, копеечный, в каждом магазинчике дешевом продается. Вроде бы там какой-то раствор специальный… удачу приносит… разводилово для дураков, в общем…

— Правда? — слабым голосом спросила Зоя Робертовна. — Ой, слушай, дай я тебя поцелую!

За этим занятием и застал их вернувшийся нотариус Ганюшкин.

Он был страшно зол, потому что проблуждал долгое время по каким-то плохо асфальтированным улицам, нужного дома, естественно, не нашел, потому что в жилконторе злобные посетители послали его подальше. Еще он проколол колесо и вернулся с твердым убеждением, что секретарша что-то напутала.

Сейчас, увидев разоренную приемную и Зою Робертовну, целующуюся с подозрительным типом, Ганюшкин забыл, что он мягкий интеллигентный человек, и заорал, как грузчик:

— Какого черта тут происходит? Что вы устроили?

— Я… тут был пожар… вдруг…

— С чего бы вдруг? Может, ваш… вот этот вот… он тут курил?

— Он не мой… то есть мой, но…

— Мне это неинтересно. Какого дьявола вы отправили меня по несуществующему адресу? Чтобы встречаться с этим вот…

— Я все объясню… — пролепетала Зоя Робертовна.

— Не надо никаких объяснений, — отмахнулся Ганюшкин. — Сейчас же собирайте вещи и уходите. С сегодняшнего дня вы у меня больше не работаете.

Осторожно ступая между разбросанных и обгорелых папок, он ушел к себе.

В кабинете было все не так плохо, как он ожидал, огонь не проник через тяжелую дверь, и даже запах гари очень скоро выветрился через раскрытое окно.

Ганюшкин закрыл окно и подумал, что нет худа без добра. Зато он спокойно может уволить эту мегеру Зою Робертовну. Возьмет симпатичную толковую девушку, которая не станет хамить посетителям… да, несомненно, все к лучшему!

Будучи под впечатлением от увиденного в нотариальной конторе, Лена хотела было посидеть и подумать где-нибудь в тихом кафе, но вовремя сообразила, что нечего рассиживаться, потому что где-то бродят эти две заразы, мать и дочь, так что лучше как можно быстрее оказаться от этого места как можно дальше.

Она поехала в общежитие, потому что больше некуда было податься, и, выйдя из автобуса, купила навынос два больших стакана кофе и полпирога с капустой. Потом вспомнила, что Фунт живет не один, а с подругой, и прихватила еще упаковку чипсов.

Открыл ей сам Фунт, и это было очень хорошо, потому что Лена попыталась спрятать от Виталика поднос с кофе, но из этого ничего не получилось.

— Ой! — сказал Фунт и счастливо зажмурился. — Это мне?

— Давай быстрее неси, чтобы Виталик не заметил!

— Да он… у нас тут…

В комнате у Фунта был обычный беспорядок, но не было мусора, а только нужные вещи. И в самом углу стоял хорошенький игрушечный домик, откуда тотчас показались любопытные нос и усы.

За кофе Фунт подробно описал, что было вчера.

— А раньше ты сказать не мог?

— А меня дома не было, Витальку в поликлинику провожал. Он боится, что в него ядом каким-то брызнули, у него глюки…

Фунт, посмеиваясь, рассказал про крысу Раису, которая накрасила губы чужой помадой.

— Ты моя девочка! — умилилась Лена. — Да я тебе сколько хочешь косметики куплю!

Крыса пока согласилась взять чипсами.

Потом Лена пошла к себе и задумалась, что же ей теперь делать. Ну, допустим, документы на дом в поселке Лисицыно она рано или поздно оформит, с нотариусом встретится. А что потом? Что потом делать с этим домом? Нельзя же его просто так оставить. А если тете Маше ключи дать, чтобы она присматривала, так она вообще в доме не только кур, а слонов заведет. И пруд на участке выкопает, и бегемотов туда запустит…

Самой там жить? Никак нельзя, дом уединенно стоит, от всего далеко, работы никакой поблизости не найти, и до города добираться далеко и неудобно.

Что делать? Возвращаться домой? То есть дома-то никакого в том городе у нее нет, да что там, ни родственников, ни друзей особо нет. После развода она как-то от всех отстранилась. Единственный близкий человек — это тетя Дуся…

Тут Лена вспомнила, что так ей и не позвонила. Старуха, небось, волнуется…

Она достала телефон и по памяти набрала домашний номер своей соседки.

Вполне может быть, думала она, что ее и дома нет, но ответ последовал тотчас же.

— Теть Дуся, это я, Лена…

— Ты жива там? А я звоню, звоню…

Лена тут же вкратце рассказала, что телефон и деньги у нее украли в поезде.

Соседка не стала охать и ахать, в глубине души она примерно такое и подозревала, спросила только, куда ей послать денег на обратную дорогу домой.

— Я… — Лена помедлила с ответом, — пока, пожалуй, ничего не надо, я тут побуду немного, а деньги… я тут получила кое-какое наследство… не бог весть что, но…

Тетя Дуся не стала расспрашивать, сообразила, видно, что Лена сама потом все расскажет. Вместо этого она рассказала, как была у Лениного отчима, как Виктор очень рассердился на ее бывшего мужа Максима, сказал, что не для того он падчерице комнату выделил, чтобы этот урод тряпочный ее отжал.

И разобрался с Максимом. До мордобоя дело не дошло, но Виктор — человек серьезный, так что Максим обещал, что возьмет кредит и отдаст Лене деньги за комнату. Мамаша его пыталась права качать, но с Виктором такой номер не прошел.

— Поговорили мы с Виктором хорошо, — рассказывала тетя Дуся, — многое для меня прояснилось, он признал, что надо было тебе все рассказать, когда мать твоя умерла, но… В общем, сама его спросишь, когда вернешься. И вот еще что… значит, Виктор, когда квартиру ту продавал, где вы все жили, нашел какие-то бумаги. Не документы, нет, записки какие-то, фотографии. Не стал разбираться и выбрасывать не стал, сложил все в коробку и убрал к приятелю своему Григорию на чердак. Григорий-то в частном доме живет, у него и чердак, и подвал есть. А тут Григорий с женой разошелся, задумали они дом продавать, Виктор и вспомнил, что у него там на чердаке кое-что лежит. Забрал коробку, да и принес мне, сказал, чтобы я ее тебе отдала. А я… понимаешь, коробка старая была, развалилась вся, когда я ее переносила. Ну… посмотрела я, что там, ты уж извини.

— Теть Дуся, да у меня от тебя никаких секретов нету! — вставила Лена. — Что ты там нашла?

— Ну фотки кое-какие… свидетельство об окончании курсов, еще какие-то мелочи. И тетрадку… вроде дневник что ли, записи там… — Соседка вздохнула и надолго замолчала.

— В общем, знаю я, что чужие письма читать нехорошо, но открылась тетрадка та на такой странице…

— Да не томи ты душу! — закричала Лена.

— Да что уж теперь… В общем, написано крупными буквами, прямо печатными: ОТЕЦ МОЕГО РЕБЕНКА — СОГУРСКИЙ АНАТОЛИЙ ИВАНОВИЧ.

— Что? — ахнула Лена. — Как ты сказала — Согурский?

— Ну да. А еще там записи, как они познакомились, как встречались, как она забеременела, а он против был, уговаривал ее аборт сделать, она не хотела… Потом родила, и он все обещал, что женится, поначалу какие-то деньги давал на ребенка, а потом пропал. По телефону не отвечал, на работе сказали, что он уволился, по адресу она его искала — оказалось, он давно там не живет.

— Да… — вздохнула Лена, — история вполне банальная, малоинтересная. Стало быть, бросил он ее с ребенком, то есть со мной… И она тогда уехала?

— Получается, что не сразу… — тетя Дуся тоже вздохнула. — Потому что я же хорошо помню, да и Виктор тоже, что женился он на твоей матери, когда тебе лет шесть было, ты как раз потом в школу пошла осенью. То есть еще сколько-то лет она там, в Петербурге, кое-как перебивалась, вроде бы папаша твой объявился, снова деньги какие-то давал, снова обещания… в общем, сама тут все прочитаешь.

— Да мне неинтересно! — ляпнула Лена.

— И то верно, — согласилась тетя Дуся.

И согласилась повесить трубку, только когда Лена пообещала звонить раз в два дня.

Лена долго смотрела на отключенный телефон.

Вот, значит, как. Согурский Анатолий Иванович. А дом ей оставил Согурский Иван Казимирович. То есть по всему получается, что дом ей оставил дед.

Ну что ж, с одним вопросом разобрались. Но вот зачем он это сделал? Для чего завещал дом внучке, которую он в глаза не видел? Чтобы сыну не оставлять? Поругался с ним или просто из вредности?

Или решил перед смертью совесть свою успокоить? Не очень похоже, потому что Лена нашла тетрадку.

Голова идет кругом, и совершенно не с кем посоветоваться. К тому же у нее, что называется, на хвосте висят эти две злодейки. И что-то ей подсказывает, что даже если она отдаст им зеркало, они ее просто так не отпустят.

Вот, кстати, о зеркале.

Лена сама видела, как оно работает, у нее самой получилось устроить пожар, хоть она и не хотела, это вышло случайно.

Значит, все, что написано в тетрадке Согурского, — правда.

Очень худой, изможденный с виду человек лет шестидесяти лихорадочно записывал на мятых, порванных листках бумаги сложные математические формулы.

У него сегодня был удачный день — голова была ясная и свежая, идеи рождались в ней одна за другой…

Еще немного — и он решит главную математическую проблему тысячелетия! Проблема Римана… если он действительно найдет ее решение — это будет революция в математике!

Формулы лились одна за другой.

Он исписал все листки, какие были под рукой, искать новые не было времени, и он продолжил писать прямо на столе…

Кажется, еще совсем немного — и проблема будет решена!

Но тут перед ним возникла еще одна частная задача, без решения которой дальше не удавалось продвинуться.

Он безуспешно ломал голову над этой задачей — но никак не мог с ней справиться.

Самое обидное, что эту задачу он когда-то уже решал. Ну да, он точно помнит, что решал ее много лет назад вместе со своим научным руководителем, профессором Согурским.

Иван Казимирович очень высоко ценил его. Он не раз говорил: Геннадий, вы далеко пойдете, если только на растратите свой талант на мелкие бытовые проблемы…

И Геннадий старался не растратить талант.

Да, ведь он уже решил в свое время эту задачу — но теперь не мог вспомнить решение…

Что же делать?

И тут Геннадий вспомнил, что решение этой задачи было записано в зеленой тетради, куда он заносил все результаты их совместной с Согурским работы.

А где же эта тетрадь?

Он постарался вспомнить, где она может быть — и действительно вспомнил. Да, действительно, у него сегодня очень удачный день!

Зеленая тетрадь непременно должна быть в его старом гараже, где он давно не был.

Там остались многие материалы того периода.

Оттуда, из гаража, его увезли в «Скворечник», врачей вызвала эта ужасная женщина, его жена, и до сих пор у него не дошли руки туда наведаться…

Жена… господи, и как его угораздило жениться на ней! Он сторонился женщин, потому что много работал, и эти глупости ему мешали.

Но он был молод, а природа все же брала свое. И эта девица показалась ему если не умнее прочих, то не такая глупая. Впрочем, как раз ум ее был ему не нужен. А она слушала его речи, и ему показалось, что… Господи, каким же он был идиотом!

Потом эта беременность, и он женился на ней из чувства долга, его так воспитали. И родилась дочка…

Геннадий ничего не понимал в детях, но ему сразу показалось, что с ребенком что-то не то. Этот неподвижный взгляд… впрочем, он старался как можно меньше находиться с ней рядом, потом вообще съехал из квартиры, но деньги давал регулярно.

Иногда у него мелькали мысли, что ребенок вообще не его, что эта… эта девица нарочно подсунула ему чужого ребенка, да еще и больного. Но он всегда отгонял эти мысли как недостойные. И полностью окунулся в работу.

Шли годы, а он ничего не замечал, исследования поглотили его полностью.

С Согурским они как-то разошлись, старик ушел на пенсию, растерял всех учеников, и поговаривали, что он занят чем-то вовсе уж невообразимым.

Впрочем, Геннадий толком ничего про него не знал, с бывшими сокурсниками не встречался, где-то работал удаленно, потому что общаться с коллегами ему было как нож острый.

Его держали на работе, потому что нужны были его знания, потом уволили, но он этого даже не заметил, он увлекся своими задачами, полностью переселился в гараж, и вот тогда-то эта ведьма, его жена, и вызвала санитаров из психушки.

И его упекли в «Скворечник». Сколько он там пробыл? Не вспомнить сейчас. Но потом она же, эта стерва, подписала все бумаги, забрала его оттуда под расписку…

И разрешила работать, а ему только это и надо…

И теперь он осознал себя в этой полутемной душной квартире без окон, где прожил уже долгое время.

Честно говоря, он просто боялся выходить из этой квартиры. Он вообще боялся внешнего мира.

Больше же всего Геннадий боялся, что его снова увезут в то ужасное место, в городской психоневрологический диспансер имени Скворцова-Степанова…

Конечно, если он выйдет на улицу, такая опасность есть — но ему совершенно необходима та зеленая тетрадь!

Геннадий сосредоточился, взял себя в руки и подошел к двери квартиры.

Как давно он отсюда не выходил? Год? Два года? Еще больше?

Он открыл дверь, прислушался…

Снаружи было тихо.

Как уже сказано, Геннадий боялся внешнего мира…

Внешний мир был опасным, враждебным и непредсказуемым. Не то что мир математики — мир, где все было так логично, так ясно, так предсказуемо…

Но тетрадь…

Ему необходима та тетрадь!

Геннадий глубоко вздохнул и постарался унять бьющееся сердце.

Он поднялся по лестнице, открыл очередную дверь и оказался в длинном коридоре. Только тут он оглядел себя и осознал, что на нем сильно поношенные спортивные брюки, несвежая, да что там, просто грязная клетчатая рубашка и тапочки на босу ногу.

Да, выходить на улицу в таком виде по меньшей мере неразумно. А вдруг там холодно, сыро, идет дождь или вообще зима?

Геннадий прислушался к себе и понял, что если сейчас вернется, то больше ни за что не решится выйти. Он снова вздохнул и сделал шаг вперед.

Пройдя по коридору, Геннадий попал в большую комнату, полную всего того, что он не выносил — шума, людей и сигаретного дыма.

Геннадий почувствовал, что земля уходит у него из-под ног…

Ему нужно было пройти через эту комнату, пройти мимо всех этих людей… это было выше его сил!

Но тут он увидел, что все люди в этой комнате сидят за шахматными досками.

А шахматы — это почти математика!

Они так же логичны, так же ясны и предсказуемы…

Геннадий подошел к первой доске, взглянул на нее — и сразу увидел единственный и необходимый ход. Он переставил черного коня и двинулся дальше…

— Мужик, ты что себе позволяешь? — возмутился человек, играющий черными. — У меня и так трудная позиция, а ты еще моего коня ставишь под удар…

Вдруг лицо его переменилось.

— А хотя… пожалуй, это хорошая идея… кажется, теперь у меня выигрышная позиция…

Геннадий шел через комнату, от одной шахматной доски к другой, и на каждой доске делал ход, который кардинально менял расстановку сил на досках.

Его сопровождал сдержанный гул голосов. Но никто не остановил его, никто не спросил, кто он такой и откуда взялся.

Шахматисты были заняты только игрой.

Наконец он прошел через всю прокуренную комнату и вышел из шахматного клуба.

И только тогда вслед ему понеслись изумленные восклицания:

— Кто же это был? Гроссмейстер? Чемпион мира? Чемпион нашего города? Чемпион нашего клуба?

Выйдя из клуба, Геннадий прямиком направился в сторону Лесотехнической академии, где находился его старый гараж.

Пользоваться городским транспортом он не умел и боялся, да и денег у него не было. Поэтому добирался до гаража пешком, в голове у него было что-то вроде карты, где указаны все переулки и тропинки, чтобы срезать путь.

По сторонам он не смотрел — зачем, если и так знает, куда идти, но все же обнаружил, что на улице лето, потому что тепло, светит солнце, так что он одет вполне соответственно. А что слишком просто, так идет он окольными путями, переулками и проходными дворами, и там такой его вид никого не волнует.

Он шел, шарахаясь от всех немногочисленных прохожих, но в итоге все же добрался до гаражей.

Он помнил, где спрятан ключ от его гаража.

Ключ был под тем же самым камнем, как и тогда… Надо же, столько лет прошло…

Он открыл гараж, вошел внутрь, огляделся.

Здесь почти ничего не изменилось.

Те же разбросанные детали и инструменты, только хлама стало больше. А может быть, ему просто кажется…

Его бумаг здесь не было. Он хранил их в специальном месте, в потайной комнате за стеной гаража.

На стене висел тот же самый плакат с крупными цветными изображениями колорадского жука, долгоносика, плодожорки и других сельскохозяйственных вредителей…

Геннадий отогнул край плаката, нажал спрятанную под ним красную кнопку…

Часть стены отъехала в сторону.

Геннадий оказался в потайной комнате — и тут же увидел там очень толстого человека, привязанного к креслу. Человек дремал.

— Ты кто? — спросил его Геннадий.

Незнакомец встрепенулся, открыл глаза и удивленно уставился на Геннадия.

Тот уже принялся за то, ради чего пришел сюда — начал искать свою заветную тетрадь.

Незнакомец в кресле его не очень заинтересовал.

— Мужик, выпусти меня! — взмолился этот незнакомец.

— Ты мне так и не ответил, кто ты такой и как ты оказался в моем гараже.

— Миша я, — сообщил наконец незнакомец. — Михаил… а как я здесь оказался? Это отдельная история! Меня две бабы привезли, мать с дочкой. Такие стервы!..

— О, тут я с тобой совершенно согласен. Они действительно редкостные стервы! Кому и знать это, как не мне! Но ты-то к ним какое имеешь отношение?

— Они — конкурентки моего шефа. Берут заказы на ликвидации… устранения…

— На что? — удивленно переспросил Геннадий.

— На убийства! Так понятнее? Дочка убивает, а мамаша у нее вроде менеджера…

— Что-о? Ты ничего не путаешь? Васса… Васса — наемная убийца?! Да ты, парень, врешь!

— Ничего я не вру! Точно, убийца она! Причем до чего хитрая бестия — убивает клиентов так, что от них ничего не остается. Ни трупа, вообще ничего! Разве что маленькая горстка пепла. Говорят, у нее какое-то особенное лазерное оружие… поэтому на ее услуги всегда очень большой спрос…

— Что — правда?! — Геннадий схватился за голову. — Это ведь я виноват… я заинтересовался зеркалом Архимеда и связанными с ним парадоксами…

— Чем?!

— Да ладно, не бери в голову… в общем, я сделал кое-какие расчеты и понял, как можно применить преобразование Паули к световому потоку, создаваемому криволинейной поверхностью…

— Эй, мужик, ты вообще на каком языке говоришь?

Геннадий не слышал вопроса, он схватил самого себя за волосы и дернул изо всех сил.

Так вот для чего она забрала его из «Скворечника»! Вот для чего поселила в той квартире, откуда он не мог уйти, привозила продукты, присматривала за ним…

Он понятия не имел, откуда берутся деньги, он ведь не работал, а оказывается, с помощью зеркала они убивают людей! Зеркала, которое он сделал собственными руками!

Геннадий снова сильно дернул себя за волосы. Как ни странно, ему полегчало, и он ответил на вопрос толстяка:

— А, говорю — не бери в голову! Тебе про это не интересно.

— Нет, как раз мне очень интересно. У меня через эти твои расчеты такие неприятности…

— Неприятности? — Геннадий посмотрел на толстяка. — Неприятности у тебя от того, что ты с моей женой столкнулся. Она кому хочешь может крышу снести…

Он тяжело вздохнул и добавил:

— Меня она вообще в «Скворечник» определила.

— Куда?

— В психушку городскую. Еле оттуда выбрался. Так что жена моя — женщина особенная…

— Ох, нет… мои неприятности еще раньше начались, до того, как я с ней столкнулся. Нам с Серым Барсук велел от одной бабы избавиться. Мы ее повезли в лес, а там машина застряла, я вышел, а та баба Серого убила, а потом меня чуть не раздавила машиной и сбежала… а уже потом меня Барсук отправил следить за антикваром…

Толстяк вкратце пересказал Геннадию свои приключения. Под конец он вздохнул:

— Не знаю, как теперь к Барсуку прийти. Он ведь мне поручил следить за этими бабами, а я облажался… Они меня схватили и сюда привезли.

— А зачем тебе к нему идти?

— Как — зачем?! Да Барсук — это такой человек… такой человек… — Толстяк округлил глаза.

Геннадий покачал головой и проговорил:

— Выходит, неприятности у тебя оттого, что твое серое вещество задействовано всего на пять процентов.

— Чего?! Сам ты серое вещество! Серый, между прочим, был мой лучший друг, а его та баба убила… я ее непременно найду и рассчитаюсь за Серого…

— Как я понимаю, вы ее сами собирались убить. Так что она действовала в пределах самообороны…

— Ну так это Барсук приказал, а мы-то что? Нам что прикажут, то мы и делаем.

— Вот я и говорю — твое серое вещество очень слабо задействовано. Но ты не переживай, я знаю, как с этим можно разобраться. Есть удачная методика…

— Мужик, ты мне лапшу на уши не вешай, ты лучше меня развяжи! Развяжи немедленно!

— Подожди. — Геннадий посмотрел на него с сомнением. — Сейчас ты еще не готов к самостоятельным действиям. Вот когда твое серое вещество будет задействовано хотя бы на двадцать пять процентов — тогда посмотрим…

— Эй, мужик, ты на мне что, опыты ставить собираешься? Я тебе не кролик подопытный!

— Не беспокойся, ничего вредного я делать не буду. Как ты насчет того, чтобы немножко посмотреть телевизор?

— Телик? Да ради бога! Только чтобы никаких занудных передач! Музон какой-нибудь поставь или фильм ужасов… фильмы ужасов я очень люблю! Только что-то я тут телика не вижу…

— Сейчас найду…

Геннадий разбросал очередную груду хлама и вытащил из нее металлический ящик с экраном.

— Кажется, это оно… телеприемник с эффектом двадцать пятого кадра… подключение подсознания, расширение задействованных ментальных ресурсов…

Он включил прибор в сеть и поставил перед Михаилом:

— Ну, сиди, смотри, а я пока своими делами займусь.

— Эй, ты бы меня все-таки сначала развязал!

— Всему свое время! Когда ты будешь готов, развяжу!

Экран засветился.

На нем появилось немного размытое изображение.

— Переходим к городским новостям, — проговорил диктор, — Сегодня из-за ремонта на улице Труфанова изменяется движение автобусов двадцать восьмого маршрута…

— Скукота какая! — проворчал Михаил. — Нельзя другую программу включить?

— Смотри что есть! — отмахнулся от него Геннадий.

Он продолжил разбирать хлам.

Наконец, среди деталей непонятного назначения он нашел жестяную коробку из-под печенья, открыл ее и достал оттуда зеленую тетрадь в коленкоровом переплете.

— Вот она! — воскликнул Геннадий радостно.

Он открыл тетрадь.

Внутри страницы были испещрены какими-то непонятными, бессмысленными значками.

Геннадия, однако, это ничуть не удивило и не расстроило.

Он потер переносицу и проговорил:

— Ну да, конечно… подумаю и вспомню…

Михаил уныло смотрел на экран маленького телевизора.

Передача была скучная — какие-то новости…

Правда, при просмотре этой передачи у него было какое-то странное ощущение — как будто в его голове хозяйничает кто-то посторонний. Ощущение было неприятное — казалось, что этот посторонний что-то там настраивает и подкручивает, перекладывает с места на место, как будто хорошая хозяйка в шкафу порядок наводит.

Михаил чувствовал себя как машина, попавшая на техобслуживание…

Вдруг он встрепенулся: на экране появилась знакомая улица. Знакомые дома, вывески, витрины…

Он же совсем недавно там был…

— Ну надо же! — ахнул Михаил. — Тот самый магазин!

Голос за кадром вещал:

— Странное происшествие случилось сегодня на Разъезжей улице. Неизвестные ворвались в антикварный магазин и устроили там настоящий погром. Много ценных артефактов разбито и повреждено. Под конец магазин подожгли.

Владелец магазина находится в больнице в тяжелом состоянии. Следствие рассматривает версию личной мести…

— Это ведь я виноват! — покаянным тоном проговорил толстяк. — Точно я…

— О чем ты? — спросил его Геннадий, неохотно оторвавшись от своей тетради.

— Да тут антикварный магазин разгромили… не иначе, это твои жена и дочка постарались.

— А ты при чем?

— Так это я им сказал, что антиквар работает на Барсука.

— А зачем сказал?

— А попробовал бы я не сказать, когда твоя доченька в меня гвоздями стреляла! Вот, смотри! — Он показал рассеченное ухо. — Ох, по-любому мне надо из этой передряги выкарабкиваться…

Геннадий прищурился и негромко проговорил:

— Похоже, что система работает… процент использования серого вещества повышается… двадцать — не двадцать, но пятнадцать процентов уже работает.

— Ну так, может, все же развяжешь меня? Руки уже совсем онемели!

— Да, пожалуй, теперь можно! — Геннадий достал канцелярский нож, подошел к креслу и разрезал стяжки на руках и ногах толстяка.

Тот облегченно вздохнул, растер запястья и проговорил:

— По-любому надо мне отсюда валить. Не Барсук, так твоя жена, не она — так еще кто-нибудь меня достанет…

— Ну вот, наконец слышу разумные слова. Есть у тебя кто-нибудь, у кого ты можешь пожить несколько месяцев? Желательно подальше от города.

— Тетка у меня в деревне живет, — вздохнул Михаил. — Тетя Фрося… родная душа. Деревня называется Малые Козлы. Глушь страшная… тетка, конечно, рада будет. Я ей на зиму дров наколю, огород перекопаю, может, даже крышу починю…

— Это как раз то, что тебе сейчас нужно. Физический труд на свежем воздухе. Главное, там тебя никто не найдет.

— Я сам-то себя там не найду. Туда даже транспорт никакой не ходит. Не знаю, как туда добраться.

— Ну с этим я тебе могу помочь…

— Что, на машине отвезешь? Я дорогу вспомню, у меня память хорошая, фотографическая!

— Да погоди ты! — Геннадий раскрыл свою тетрадь, перевернул несколько страниц и проговорил:

— Вот оно… косвенное следствие из теоремы Римана — возможность пространственно-временного преобразования…

— Слушай, я, может, и поумнел от твоего телевизора, но все же не настолько!

— А ты не бери в голову. Просто доверься мне…

Геннадий достал из кармана карандаш и что-то стал считать. Потом спросил Михаила:

— Ты сколько весишь?

— А тебе это зачем?

— Для расчета траектории. Чтобы послать тебя куда надо. Хотя откуда тебе знать…

— А вот это ты зря… — Михаил потупился. — Я вообще-то каждый день взвешиваюсь. Хочу похудеть, да как-то не получается…

— Ну и сколько же ты весил последний раз?

— А ты никому не скажешь?

— Да сам подумай — кому я могу сказать?

— Сто четыре килограмма четыреста грамм! — проговорил Михаил смущенно.

— Хорошо… значит, возводим твой вес в квадрат, делаем поправку на географическую широту… берем производную от ускорения свободного падения…

— Ну что там? — беспокоился Михаил.

— Сейчас… нужно рассчитать еще один коэффициент…

«Что я его слушаю? — думал Михаил, следя за своим новым знакомым. — Видно же, что ненормальный! Он же сам признавался, что в психушке сидел…»

— Вот… последняя правка…

— Я, пожалуй, пойду… — проговорил Михаил — и вдруг осознал, что стоит на вершине холма, с которого открывается вид на березняк, за которым виднеются крыши деревни…

И он вспомнил, что холм, на котором он стоит, называется Козья Макушка, а в этом лесу он собирал прорву подберезовиков, а деревня за лесом — это Малые Козлы…

Михаил бодро зашагал по тропинке, спустился с холма и через полчаса подошел к калитке.

За калиткой были домик и огород, и в этом огороде трудилась старушка в пестром платке.

— Тетя Фрося! — окликнул ее Михаил.

Старушка разогнулась, повернулась к нему и посмотрела из-под руки.

— Мишенька, это ты, что ли?

— А кто же еще?

— Надолго ли ты приехал?

— Надолго, тетя Фрося!

— Вот хорошо! Тогда давай-ка, наколи мне дров. А то привезли машину, а колоть некому…

— Где топор? Ладно, сам знаю! — и Михаил бодро потрусил в сарай.

— Как мы себя чувствуем? — Красивая молодая женщина в белом халате вошла в отдельную палату, где лежал пожилой мужчина, так плотно окутанный бинтами, что он напоминал египетскую мумию.

Левая нога его была подвешена на растяжке.

Пациент с трудом разлепил губы и прохрипел:

— Мы? Мы чувствуем себя по-разному. Думаю, что вы чувствуете себя отлично. Вы молоды, здоровы, у вас вся жизнь впереди. А у меня сломаны три ребра, пальцы на руке, нога, закрытая черепно-мозговая травма… и как, вы думаете, я себя чувствую?

— Ну я понимаю, у нас не очень хорошее настроение, но это пройдет. Переломы заживут, мы поправимся…

— Ага, и мой магазин сам себя приведет в порядок! Я годами собирал этот антиквариат…

— Ну это дело наживное! А сейчас у меня для вас хорошая новость: к вам пришел гость!

— Гость?! — Пациент испуганно покосился на дверь. — Какой еще гость? Я никого не жду!

— Это ваш племянник! Ваш любимый племянник приехал из Саратова навестить вас…

— Какой племянник? Какой Саратов? Я никогда в жизни не был в Саратове, и у меня там никого нет…

Однако молодая женщина его не слушала, она уже упорхнула из палаты, а вместо нее появился высокий сутулый мужчина с большим букетом, который закрывал его лицо.

— Кто? Кто это? — испуганно запричитал пациент.

Гость опустил букет, и стало видно его мрачное лицо с густыми сросшимися бровями.

— Ты, Барсук? — прохрипел пациент неуверенно.

— А ты кого ждал?

— Да никого я не ждал! Я теперь уже всего пугаюсь! Пуганая ворона куста боится.

— Это правильно. Береженого бог бережет. Да вот ты, видно, раньше не берегся. Кто тебя так оприходовал?

— Да эти две стервы… Васса с мамашей.

— Надо же! Женщины, и так отделали!.. Наверное, это очень унизительно…

— Эти женщины… они любому мужчине сто очков вперед дадут…

— Что?!

— Не сердись, Барсук, я тебя не имел в виду. Лучше скажи — откуда они узнали, что я работаю на тебя?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю! Ты-то сам не мог проболтаться?

— Ты что, Барсук! Я себе не враг!

— Ладно, этот вопрос пока оставим за скобками. Лучше скажи, они получили заказ?

— Получили.

— А почему я о нем ничего не знаю?

— Они мой магазин разнесли до основания, и тайник с заказом тоже…

— Так что, ты не знаешь, что им поручили?

— Обижаешь, Барсук… прежде чем передать им текст заказа, я его скопировал.

— Ну и где же эта копия?

— Здесь… под повязкой…

Антиквар вытащил из-под одеяла забинтованную руку, протянул ее Барсуку:

— Достань, она тут, под бинтом.

Барсук отмотал верхний слой бинта и нашел сложенный в несколько раз листок бумаги.

Развернул его и прочитал:

«Фарфоровая группа «Пастух и пастушка», Данцигская фарфоровая мануфактура, мастер Коллинген, 1783 год. Пастушка значительно повреждена».

— И что это значит?

— Классическая история. Семейный заказ, раз пастушка повреждена, значит, муж заказал убийство жены. Название мануфактуры, имя мастера и год выпуска — шифр, который нужно прочитать, используя ключ.

— Как у тебя все сложно!

— Просто хорошо не бывает…

— Ну так где этот чертов ключ?

— Открой сайт моего магазина, набери там название этой мануфактуры, попадешь на нужную страницу. Там наберешь имя мастера и год, и откроются личные данные объекта…

— Ладно, все понял…

Легионеры, сломив сопротивление защитников города, рассыпались по улицам Сиракуз в поисках ценностей.

По разрешению легата Кольтурния Непота они могли грабить город три дня.

Легионер второй манипулы третьей когорты Квинт Марций Одноглазый был страшно зол.

Только что он упустил хорошую добычу — сунулся в богатый дом, а там уже хозяйничали проныры из первой когорты. Они шуганули Одноглазого — мол, здесь тебе ничего не обломится, здесь нам-то мало, так что ищи что-то другое!

И он искал…

Но все дома, куда он заглядывал, были уже подчистую ограблены более ловкими солдатами, а те, куда никто не успел наведаться — так бедны, что там и взять нечего.

Квинт Марций увидел очередной уцелевший дом и вошел в него.

Дом был неплохой, видно, что он принадлежал не бедному человеку, но особого богатства тоже не наблюдалось.

Одноглазый пересек атриум, вошел под крышу опоясывающей его галереи.

Там, в одном из крытых помещений, обрамляющих атриум, немолодой бородатый человек склонился над листом пергамента и что-то чертил. Рядом валялось еще несколько таких же листов.

Услышав шаги легионера, старик поднял на него глаза и недовольно проговорил:

— Кто ты? Что тебе нужно?

— Мне нужно золото, старик! — рявкнул легионер, злобно скрипнув зубами.

— Какое золото? — удивленно проговорил тот. — У меня нет никакого золота. Зачем оно мне? Проваливай прочь, солдат! Ты мне мешаешь работать…

— Что?! — рявкнул Одноглазый. — Ты, жалкая тварь, смеешь повышать голос на римского легионера? Отдай мне золото, и я, так и быть, пощажу твою жалкую жизнь!

— Опять ты про свое золото! У меня есть нечто куда более ценное, чем все золото мира!

— Что? Старик, о чем ты говоришь? Что у тебя есть столь ценное?

— Говорят же тебе — ты мне мешаешь! У меня была такая важная мысль — и вот из-за тебя я ее потерял!

— Мысль? Ты совсем безумен, старик! Сейчас ты потеряешь не мысль, а свою жалкую жизнь!

Одноглазый шагнул вперед и занес над стариком свой меч.

Тот ахнул, попятился и воскликнул:

— Только не повреди мои чертежи…

— Что? Какие чертежи?

Одноглазый нанес удар…

Но меч его пронзил пустоту.

Там, где только что стоял старый грек, никого не было.

Только последний лист пергамента с какими-то непонятными чертежами лежал на полу.

Надежда Васильевна Бабушкина вышла из дома, на ходу читая в телефоне сообщение от потенциального заказчика.

Ее уже ожидал знакомый черный автомобиль.

Надежда Васильевна села на заднее сиденье, убрала телефон в сумочку и проговорила:

— Толя, на Васильевский…

Только теперь она взглянула на водителя и увидела незнакомый затылок. Она посмотрела в зеркало заднего вида и поняла, что за рулем сидит не ее постоянный водитель, а какой-то незнакомый мужчина средних лет с густыми сросшимися бровями.

— Кто ты? — спросила Надежда Васильевна, стараясь не показать испуг. — И где Толя?

При этом она осторожно проверила дверную ручку.

Ручка была заблокирована, а машина уже ехала.

Незнакомец нашел ее глаза в зеркале и проговорил успокоительным тоном:

— Толя отдыхает.

— Что значит — отдыхает? И опять-таки, кто ты такой?

— Не волнуйтесь, я не причиню вам вреда. Наоборот, я вам помогу. Очень существенно помогу.

— Если ты… если вы хотите мне помочь — остановите машину и выпустите меня.

— Непременно остановлю и выпущу. Но только прежде кое-что вам расскажу. Извините за такой способ, но иначе я не смог бы с вами поговорить.

— Так в чем дело?

— Дело в том, что ваш муж… Вадим… хочет вас убить.

— Что?! — Женщина нервно засмеялась. — Это такая шутка?

— Нет, Надежда Васильевна. К сожалению, это не шутка.

— Я вам не верю! Муж любит меня…

Мужчина промолчал, и Надежда Васильевна произнесла не так уверенно:

— Он от меня полностью зависит…

— А вы не думаете, что рано или поздно это может ему надоесть?

— Все равно, я вам не верю.

— Тогда взгляните на свой телефон. Я прислал вам несколько фотографий.

Женщина взглянула на экран телефона и скрипнула зубами.

Помолчав несколько секунд, она проговорила изменившимся голосом:

— Да, я подозревала, что он мне изменяет. Но, наверное, все мужчины такие… это еще не повод убивать…

— Вы так думаете? А вот та женщина, которая на этих фотографиях, она думает иначе. И она сумела убедить вашего мужа…

— Но он полностью от меня зависит!

— Вот именно. Мне кажется, как раз это — очень серьезный мотив… Вадим считает, что унаследует ваши деньги, вашу фирму и начнет новую жизнь… с этой женщиной.

— Неужели он такой дурак? Он же погубит все дело, потеряет все деньги… Он понятия не имеет, как вести бизнес, у него нет знаний и навыков, он не сумеет управлять фирмой…

— Не сомневаюсь. Но он, наверное, думает иначе.

— Мы могли бы остановиться? Честно говоря, я немного нервничаю, а мы еще едем… это не способствует…

— Конечно… я вижу, что вы справились со стрессом.

— Если бы я не умела держать удар, я бы не многого добилась в бизнесе. Хотя, признаться, этот удар очень сильный…

Машина въехала в тихий переулок и остановилась.

Надежда Васильевна внимательно взглянула на водителя и проговорила строго:

— Вы так и не ответили на мой вопрос. Кто вы такой? И каков ваш собственный интерес в этом деле? Только не говорите мне, что вы — борец за мировую справедливость.

— Не собираюсь.

— Так кто же вы?

— Вообще-то я предпочитаю не афишировать свою профессию. Она у некоторых вызывает… неприятие.

— Но все же. Я настаиваю.

— Вообще-то я выполняю заказы.

— Заказы? Какие именно.

— Ну вы понимаете… довольно специфические заказы. Кому-то мешает жить свекровь, кому-то — конкурент… ну в таких случаях обращаются к людям моей профессии.

— То есть вы — наемный убийца?

— Ну, зачем так грубо… можно назвать меня хотя бы специалистом по устранению.

— Не вижу разницы! Так все же какой у вас интерес в этом деле?

— Вы ведь — бизнес-вумен, и вам хорошо знакомо понятие конкуренции…

— Разумеется.

— Ну так в нашей профессии тоже существует конкуренция, и очень жесткая. Мне удалось узнать, что моему… конкуренту заказали вас. Ну я и подумал, что было бы неплохо…

— Помешать конкуренту?

— А почему бы и нет?

— И что вы предлагаете мне?

— Ну, как минимум я могу помешать вашему устранению. А как максимум — поступить по принципу «око за око».

— То есть… я вас правильно поняла? Вы хотите предложить… устранить моего мужа?

— Ну разумеется, решать вам.

Женщина замолчала, глядя перед собой.

В ее лице что-то неуловимо менялось.

— Черт знает что! Это черт знает что! — Надежда Васильевна почувствовала себя во власти сильнейшего неуправляемого гнева.

Она поерзала на сиденье, снова попыталась открыть дверцу, но та оставалась заблокированной.

— Я дала ему все!

Надежда Васильевна по природе была женщиной сдержанной, то есть умела управлять своими эмоциями, но сейчас слова вдруг полились из нее неудержимым потоком.

— Я нашла его в какой-то ничтожной фирмочке, он прозябал там на крошечную зарплату. Я дала ему все — деньги, машину, положение. Он говорил, что творческий человек, оттого и не получалось у него с работой. Он не может быть как все, ему нужен простор для настоящего творчества, он фотограф с большой буквы.

Он не может снимать женихов и невест на шумных вульгарных свадьбах, не может крутиться на детских праздниках в пестром клоунском наряде и с гроздью воздушных шаров, привязанных к заднице, он — творческая личность, он должен ходить по городу и упорно искать свои темы…

Он видит, как солнце отражается в лужах после весеннего дождя, как радуга выступает на небе, как мальчишки прыгают в речку с деревянного моста…

О, что он умел хорошо делать, так это говорить. Он говорил и говорил, и глаза его то горели, то смотрели вдаль. Еще он брал меня за руку и заглядывал в лицо своим фирменным, специальным, фотографическим, как он говорил, взглядом.

Он говорил, что не занимается портретной фотографией, но для меня он сделает исключение…

Надежда Васильевна споткнулась на полуслове и покачала головой, медленно приходя в себя. Затем продолжала своим обычным, только слегка повышенным голосом:

— Я дала ему эти самые возможности, я купила ему студию, и вот чем он занимается в этой студии! — Она швырнула на пол машины пачку фотографий и растоптала их ногой. — Мерзавец, наглый мерзавец и отвратительный врун!

Водитель выслушал ее слова без всяких комментариев, дал ей выговориться, после чего сказал:

— Мы уже приехали. Если не возражаете, мы можем подняться в ваш офис и там, в спокойной обстановке, более подробно обсудить наши дальнейшие действия…

— Я не возражаю, — теперь голос его собеседницы был абсолютно спокоен. — Правда, у меня были кое-какие дела, но то, о чем вы мне рассказали, важнее…

Надежда Васильевна со своим новым знакомым поднялась в офис своей фирмы. Секретарша бросила на нее удивленный взгляд, но ничего не сказала.

Они вошли в кабинет.

Надежда Васильевна села за стол, Барсук расположился сбоку. На краю стола стоял небольшой монитор, экран которого был разделен на четыре части.

— Это что за монитор? — спросил Барсук хозяйку кабинета.

— А, это… я попросила начальника службы безопасности вывести ко мне изображения с камер у входа в офис, из коридора и приемной. Хочу все время знать, что происходит в фирме.

— Очень правильно. — Барсук повернул к себе монитор и продолжил:

— Позвольте, я изложу вам, как я вижу ситуацию. Перед нами — две задачи. Главное — это предотвратить покушение на вашу жизнь. Второе — разобраться с вашим мужем…

Надежда Васильевна хотела что-то возразить, и Барсук предупредительно поднял руку:

— Я понимаю, вы еще не приняли окончательное решение. Не собираюсь ни в коем случае на вас давить, поэтому сосредоточимся пока на первой задаче… Я знаю, что покушение на вас должно состояться в ближайшие дни. Скажите мне, какие у вас запланированы мероприятия?

— Ну, для начала сегодня вечером я должна присутствовать на присуждении ежегодной городской премии за лучшие достижения в бизнесе…

— Там будет много людей?

— Много, не меньше двухсот человек.

— Очень удобный случай для покушения… скорее всего, именно там оно и произойдет. Значит, опять же, нужно сделать две вещи: обезопасить вас и по возможности устранить киллера…

— Убить?

— Не обязательно убить. Можно сделать так, чтобы его арестовали, или каким-то другим способом вывести из игры…

Барсук вдруг замолчал и вгляделся в монитор.

— Что вы там увидели?

— А вы посмотрите сами.

Он повернул монитор, так чтобы Надежда Васильевна тоже могла его видеть.

— Ну уборщица идет, — равнодушно проговорила хозяйка кабинета.

— Вы ее знаете?

— Ну откуда? Я на таких людей не обращаю внимания.

— И это очень опасно. Приглядитесь к ней… вы видите, как она идет, как оглядывается по сторонам?

— Как?

— Она идет мягкой, пружинистой походкой, походкой хищника. Уборщицы так не ходят.

— Ну походка — это еще не повод для подозрений…

— Но повод для внимания. Видите, она не смотрит, где нужно убрать. Она осматривает периметр, как опытный исполнитель. Она проверяет, где расположены камеры, отмечает все входы и выходы, то есть заранее готовит себе пути отхода…

— Мне кажется, вы слишком подозрительны. У вас, наверное, профессиональная паранойя…

— Лучше быть параноиком, чем покойником!

— Но вы говорили мне, что покушение будет вечером, на вручении премии.

— Наверное, я ошибался. Они решили не откладывать. Кстати, вы видите, что она сейчас делает?

— По-моему, вытирает пыль.

— А по-моему, она хочет вывести из строя камеру, через которую мы за ней наблюдаем.

В то же мгновение один сегмент монитора погас.

— Вот, вы видите? Она ее отключила…

— Ох… вы правы. Что же мне делать?

— Не беспокойтесь. Мы предупреждены — значит, преимущество на нашей стороне. Доверьтесь мне.

— А что мне еще остается?

Надежда Васильевна повернулась к своему собеседнику… и вздрогнула: он исчез.

Там, где он только что стоял, никого не было…

На три часа раньше две женщины — молодая и средних лет — разговаривали на повышенных тонах.

— Мы не можем потерять этот заказ! — говорила старшая. — Если мы его не выполним, пойдут слухи, что мы ненадежны. К нам больше не будут обращаться.

— Ну и что? — фыркнула младшая. — У нас все равно нет зеркала, так что мы не можем продолжать…

— А на что мы будем жить?

— Но у тебя же есть какие-то деньги!

— Их хватит совсем ненадолго. Но самое главное не это… главное — не деньги…

— А что?

— Сейчас нас боятся. Боятся, потому что не понимают, как мы выполняем заказы. Непонятное всегда пугает. А как только станет известно, что мы не смогли выполнить заказ — пойдут слухи, что мы утратили наше чудо-оружие…

— Но это правда!

— Даже если это правда, никто не должен об этом знать. Если нас перестанут бояться — нас уберут…

Мать говорила терпеливым спокойным голосом, она уже убедилась, что с ее дочерью можно разговаривать только так. Не орать, не гневаться, не размахивать руками и не топать ногами, это ни к чему не приведет.

— Почему? — недоверчиво спросила дочь.

— Да хотя бы потому, что мы слишком много знаем! — сама не сознавая, мать повысила голос, она с трудом держала себя в руках, потому что ей хотелось встряхнуть эту тупицу, чтобы если сама не соображает, то хоть слушалась бы мать.

— Ты меня хочешь напугать! — отмахнулась дочка.

— Я хочу, чтобы ты поняла, в каком мы положении! — Мать сжала руки в кулаки, так что ногти врезались в ладони. Помогло.

— Ну, допустим, я поняла. И что же нам делать?

— Мы должны выполнить заказ…

— Но я умею только так, как раньше…

— Я не закончила. Мы должны выполнить его так, чтобы все поверили, что наше оружие при нас.

— Ох, ничего себе! И как ты это себе представляешь?

— А вот послушай… видишь этот флакон? В нем — горючее вещество, оно очень легко воспламеняется и создает при горении очень высокую температуру, так что если облить им объект и потом щелкнуть зажигалкой — от него… то есть от нее останется только горстка пепла. Не совсем, конечно, но будет похоже, как…

— Как раньше… — мечтательно проговорила молодая женщина.

— Да, как раньше.

— Да, но я не смогу… я не сумею… я всегда работала на расстоянии… при помощи зеркала… а здесь… чтобы сделать это, нужно подойти к объекту… я не сумею…

— Да, ты и правда не сумеешь. Придется мне выполнить основную часть работы. Но ты мне поможешь.

Против обыкновения дочка не стала спорить и согласилась.

Зухра шла на работу.

Работала она уборщицей в офисе крупной, солидной фирмы.

Впрочем, размеры и значение этой фирмы касались ее только в том смысле, что ей приходилось убирать много помещений, в которых работало много людей, и они постоянно мусорили…

Владелицей фирмы была строгая, серьезная женщина — но, опять же, Зухра с ней никогда не сталкивалась, они жили в разных пространствах, в разных мирах, хотя время от времени проходили по одним и тем же коридорам.

Когда Зухра уже подходила к офисному зданию, ей навстречу торопливо шагнула крупная молодая женщина с какими-то слегка размытыми чертами лица.

— Женщина, женщина, можно вас на минутку? — озабоченно проговорила незнакомка.

Зухра прожила полжизни в маленьком южном селении, где все жители знают друг друга и помогают соседям, друзьям и даже малознакомым людям. Словом, Зухра была отзывчива, и у нее было еще немного времени до начала работы. Она проговорила:

— Что случилось?

— Маме моей плохо! Она упала и не может встать…

— Мама?! — всполошилась Зухра. — Мама — это святое… у меня уже нет мамы… но я не доктор… чем я могу помочь?

— Пойдемте, помогите мне… мне так страшно… я боюсь, что мама умрет…

Зухра и правда не понимала, чем она может помочь — но не смогла отказать незнакомке, такая беспомощность звучала в ее голосе…

Они завернули за угол дома.

Там стояла припаркованная машина.

— Где мама?

— Вот! — Незнакомка подтолкнула Зухру к задней двери машины.

На заднем сиденье полулежала женщина примерно одних лет с Зухрой. Глаза ее были полузакрыты, она тяжело дышала.

У Зухры и самой тут же заныло сердце.

По-прежнему не понимая, чем она может помочь, Зухра наклонилась над женщиной.

И вдруг та открыла глаза, выбросила вперед правую руку и схватила Зухру за шею.

Зухра охнула:

— Женщина, вы чего?

Но та ничего не ответила. В ее левой руке появился серебристый баллончик. В лицо Зухры брызнула белесая, резко пахнущая жидкость, и Зухра провалилась в темноту.

В двери офисного центра вошла женщина средних лет, до глаз замотанная черным платком. Она уверенно подошла к турникету и поднесла пропуск.

Турникет сработал, женщина прошла внутрь.

Однако наблюдательный охранник проговорил:

— Эй, ты куда? Ты ведь не Зухра!

Женщина вздрогнула и повернулась к нему:

— Правда твоя, дяденька, я не Зухра, я сестра ее. Зухра заболела. Попросила меня вместо нее поработать. Иначе она работу потеряет, а ей никак нельзя ее терять…

— Заболела? — переспросил охранник сочувственно. — Ладно, пускай выздоравливает! Привет ей передавай!

— Дяденька, — проговорила женщина, — скажи, где она свое хозяйство держит? Ведра там, швабры, средства чистящие?

— А что, она тебе не сказала? Вон, гляди, кладовка в конце холла, возле лифтов.

Женщина в черном платке шла по офисному коридору, опустив глаза в пол и катя перед собой тележку с моющими средствами и прочими аксессуарами, необходимыми для уборки.

Она подошла к одной из дверей, толкнула ее и оказалась в приемной.

За столом сидела молодая девушка с сиреневыми волосами.

Подняв глаза на уборщицу, она возмущенно проговорила:

— Эй, ты куда это? Здесь кабинет генеральной!

— А я не знаю, какой кабинет. Мне велено убираться, я и убираюсь!

— Ты что, первый день здесь? Ты убираться здесь должна, когда все ушли! Ты мешаешь, понятно?

— Ох, мне ничего про это не сказали! — Уборщица сделала еще шаг к столу секретарши и вдруг вытащила из кармана серебристый баллончик, протянула его вперед…

— Ты что… — вскрикнула секретарша удивленно, — Ты зачем? Ты почему?

Договорить она не успела, в лицо ее брызнула резко и неприятно пахнущая жидкость… Секретарша охнула, схватилась за горло и упала лицом на стол.

Дверь кабинета открылась.

В него въехала тележка, следом за ней вошла женщина, до глаз замотанная черным платком.

Надежда Васильевна строго и недоуменно взглянула на вошедшую.

— В чем дело?

— Уборщица я, — сообщила та.

— Вижу, что не министр. Я спрашиваю, почему ты пришла убираться в рабочее время?

Прежде чем ответить, уборщица подкатила свою тележку к столу, остановилась и проговорила:

— Я быстро приберусь и уйду. Мне сегодня пораньше нужно, чтобы внука из садика забрать…

— Мне до твоего внука нет дела!

Уборщица криво усмехнулась:

— Конечно, тебе ни до кого нет дела. Ни до кого, кроме себя, любимой…

— Как ты со мной разговариваешь? — рявкнула на нее Надежда Васильевна. — Кем ты себя вообразила? Убирайся отсюда! Немедленно! Ты уволена! Ты, жалкое насекомое! Хуже чем насекомое! Ты вообще ничто! Пустое место!

— А вот тут ты ошибаешься, — процедила «уборщица», — это ты ничто! Точнее, сейчас превратишься в ничто, исчезнешь!

С этими словами она протянула руку к своей тележке.

Там, среди флаконов с чистящими и моющими средствами, лежал черный пластиковый пакет.

«Уборщица» запустила в этот пакет руку, тут же вытащила ее и с изумлением уставилась…

В руке у нее был пистолет.

Женщина смотрела на этот пистолет в совершенной растерянности.

— Сюрприз! — раздался вдруг рядом с ней насмешливый мужской голос, и из-под массивного офисного стола вынырнул мужчина средних лет с густыми сросшимися бровями.

— Барсук?! — испуганно вскрикнула «уборщица».

— Он самый! А ты, я так понимаю, мама Вассы… решила поработать за дочку, чтобы не потерять заказ? Но что-то у тебя явно пошло не так! Ты не это, случайно, ищешь? — Он показал женщине большую пластиковую бутылку. — Судя по запаху, это легковоспламеняющаяся горючая жидкость… Ты ее хотела использовать, чтобы сжечь клиентку?

— Сволочь! — воскликнула уборщица и направила пистолет на бутылку…

Она несколько раз нажала на спусковой крючок, но раздались только сухие щелчки.

— Ты что, думала, я предоставлю тебе заряженный пистолет? Обижаешь!

— Но тогда зачем…

— Зачем я подложил тебе пистолет? — Барсук осклабился. — А вот это — еще один сюрприз! Это тот самый пистолет, из которого год назад был застрелен бизнесмен Воротилов. И теперь на этом пистолете — отпечатки твоих пальцев!

«Уборщица» вскрикнула и отбросила пистолет.

Барсук подхватил его рукой в перчатке и сунул в пластиковый пакет:

— Видишь, как плохо не пользоваться перчатками?

— Но у меня…

— Знаю, знаю, у тебя аллергия на латекс! На это я и рассчитывал!

Барсук повернулся к хозяйке кабинета, которая в изумлении и растерянности следила за происходящим:

— Можете впустить своих цепных псов!

Надежда Васильевна опомнилась. Она нажала кнопку на столе и проговорила:

— Руслан, в мой кабинет, немедленно!

Не прошло и минуты, как в кабинет влетел начальник службы безопасности в сопровождении троих сотрудников.

— Надежда Васильевна, что случилось? Там ваша секретарша без сознания…

— Случилось, что ты прошляпил попытку меня убить! Вот эта женщина проникла в мой кабинет и хотела застрелить меня… вот из этого пистолета. Хорошо, что мне помог вот этот человек…

— Какой человек? — удивленно переспросил Руслан.

Надежда Васильевна оглянулась.

Барсук снова исчез, словно его и не было.

— Неважно… я сама справилась. Короче, вызовите полицию и передайте им эту женщину. Скажете, что это вы предотвратили покушение. Оружие налицо… И вот еще что. Пусть они проверят этот пистолет. Есть сильные подозрения, что из этого оружия был убит человек. Год назад… пусть проведут экспертизу…

Зухра пошевелилась и застонала.

— Заткнись ты! — Мамина дочка ткнула ее кулаком в бок.

Мимо прошел мужчина с собакой, что-то ему показалось странным, и он опасливо покосился на машину. Стекла в ней не были тонированы, и ему показалось, что он увидел двух женщин на заднем сиденье. Но собака потянула его дальше.

Через некоторое время из дверей служебного входа в фирму выглянул охранник и бросил взгляд на одиноко стоящую машину. Еще немного — и он подойдет и спросит, какого черта машина тут стоит. И велит уезжать, а машину поставить в положенном месте.

Но машину водила только мать, у дочки не было прав, кто бы ей их дал. Да она и не смогла бы научиться, с любым учением у нее всегда было туговато.

Время тянулось долго, и когда дочка посмотрела на часы, то поняла, что ей это не кажется, прошло и правда гораздо больше времени, чем требовалось на операцию.

«И что она там возится? — в раздражении подумала дочь. — Что такого сложного — прийти в кабинет, нейтрализовать секретаршу, потом облить ту бабу горючей жидкостью и поджечь…»

И тут она увидела, что к служебному входу подъехали три машины, одна обычная, а две — полицейские, с яркими мигалками. Она выскочила из машины и отбежала подальше, и только потом осторожно выглянула из-за угла.

И увидела, что к машине вывели женщину в наручниках. Черный платок упал на плечи, и она узнала свою мать.

Вот, значит, как. Маму взяли менты. Значит, заказ не выполнен, ничего не вышло…

Что делать? У нее оставался единственный выход.

Молодая женщина бежала по улице, прижав руки к обширной груди. Она задыхалась, потому что была полновата, да еще рыхлая. Лицо ее с размытыми чертами обычно выглядело безмятежным, но теперь на нем проступили сильные эмоции — злость, растерянность и самый настоящий страх.

На бегу она повторяла про себя как мантру:

«Не паниковать, держать себя в руках, идти к отцу, он обязательно поможет…»

Она подошла к обычному довольно запущенному пятиэтажному дому. У первого подъезда была покосившаяся, выцветшая вывеска «Шахматный клуб «Ход конем», и какой-то шутник пририсовал снизу веселую лошадь в соломенной шляпе и с сигаретой в зубах.

Женщина вошла в большое, ужасно прокуренное помещение, где за столиками сидели в основном пожилые мужчины, сосредоточенные на шахматной игре.

Она устремилась между столиками, задела один, так что фигуры посыпались на пол.

— Осторожнее надо, корова! — закричал шахматист.

— Отвали! — рявкнула она таким голосом, что он вздрогнул и потряс головой.

А «корова» уже выскочила в коридор, отсчитала нужную дверь, которая оказалась не заперта. Не успев удивиться по этому поводу, она оказалась в комнате, где стоял стеллаж со старыми папками и висел календарь за давно прошедший год. Отогнув календарь, она увидела замочную скважину и вставила туда ключ из связки, которую мать, к счастью, оставила, когда переодевалась в форму уборщицы, а у нее самой хватило ума ключи забрать.

Стеллаж отъехал в сторону, за ним была еще одна дверь, после чего Васса спустилась на два пролета вниз, в подвал, и там уже открыла дверь квартиры.

Сначала ей показалась, что квартира пуста, но потом, когда она заглянула за шкаф, то увидела, что Геннадий что-то пишет, сверяясь с зеленой тетрадью.

Если бы она была немного более внимательной, она заметила бы, что Геннадий за прошедшее время очень сильно изменился. Он не размахивал возбужденно руками, не бормотал что-то себе под нос, не вскакивал то и дело с места, роняя стул, он просто сидел и сосредоточенно писал, как делают многие люди, занимающиеся напряженным умственным трудом.

Но Васса и раньше-то не слишком присматривалась к отцу, а сейчас она была вся во власти эмоций.

Геннадий услышал ее топот и громкое дыхание, заложил зеленую тетрадь закладкой и только тогда поднял голову.

— Вася, что случилось? Почему ты одна? Где твоя мать?

— Он еще спрашивает! — от злости Васса завизжала. — Он еще интересуется!

— Сядь и успокойся, — сказал он негромко. — И расскажи мне, что случилось.

Будь на месте Вассы ее мамаша, она точно заподозрила бы что-нибудь, уж больно нормальным, если можно так выразиться, выглядел сейчас ее муж. Но дочка, как уже говорилось, умом не блистала, равно как и наблюдательностью и умением делать логические выводы. И это еще мягко сказано.

— Маму забрали в ментовку! — выпалила Васса.

— Да? А за что?

— Она… мы… — тут Васса вспомнила, что мать велела ей не рассказывать, чем конкретно они занимаются, как они зарабатывают деньги на жизнь.

Не рассказывать никому, тем более отцу. Но он смотрел на нее так внимательно, и что, что ей делать?

— Васенька, — ласково сказал Геннадий, — папе ты можешь рассказать все. Я обязательно тебе помогу.

Васса не знала, что все ее мысли были написаны на лице крупными буквами, то есть мать и раньше умела их читать, теперь же и Геннадий смог прочесть.

А думала Васса о том, что этот урод, ее папаша, должен ей помочь. Он многое может, это даже мать признавала.

Итак, он должен как-то вызволить мать из полиции. Уж как он это сделает, неважно. А потом сделать новое зеркало. Смог же он один раз, сможет и другой.

А с другой стороны, если у нее будет зеркало, зачем ей мать? Ужасно надоело терпеть ее вечные занудные нотации и постоянные придирки, надоело, что мать вечно отнимает у нее сладкое и все время воспитывает, воспитывает, воспитывает. Постоянно зудит: не делай того, надевай только это, не груби людям, причесывайся и не открывай лишний раз рот, потому что у тебя плохие зубы.

Зубных врачей Васса боялась до безумия, тут даже мать не смогла ничего сделать.

Так что решено, мать вызволять не нужно, а когда у Вассы будет новое зеркало, тогда можно и папашу… того. Здесь, правда, сделать это будет трудновато, потому что не поймать хороший солнечный луч, окон-то нету…

Ну можно вывести папашу на прогулку, а там уж… И она будет свободна от всех, и будет сама себе хозяйка…

Васса расслабилась, предавшись мечтам, и Геннадий все понял в общих чертах.

— Мне обязательно нужно новое зеркало! — закричала Васса. — И как можно скорее!

— А что там с твоей мамой? — уточнил он.

— Это неважно! Но мне нужно зеркало, чтобы исполнить заказ! Сделай мне его немедленно!

— Тогда скажи мне, что случилось с тем, прошлым…

Васса хотела было сказать, что она его потеряла, но у нее хватило хитрости, чтобы соврать.

— Его украли, — буркнула она, — мать не уследила.

Геннадий смотрел на нее очень внимательно, поигрывая ручкой, крутил ее правой рукой, и на блестящий колпачок нет-нет да и попадал отблеск света настольной лампы.

Лампочка была слабая, да и горела вполсилы, но все же равномерные отблески действовали на Вассу.

Когда Геннадий находился на лечении в «Скворечнике», там был один доктор, который применял этот прием. Пациент потихоньку не то чтобы входил в транс, но начинал рассказывать многое о себе, нужно было только направлять его вопросами.

Так и сейчас, Васса обмякла, утеряла агрессивность и послушно рассказала Геннадию всю историю с зеркалом — как мать поменялась в поезде с какой-то посторонней девицей, как они сбежали, когда поезд встал в чистом поле, как они ночевали в какой-то заброшенной избушке и как рано утром та девица (больше некому) украла зеркало с подоконника…

Геннадий выслушал всю историю внимательно, сопоставил ее с той, что услышал от толстого Михаила, и вспомнил, как зовут девушку: Лена Голубева.

Дальше Васса рассказала, как они подкараулили девицу в нотариальной конторе, но та сбежала, устроив пожар, и мать сказала, что зеркало точно у нее. И после вопроса Геннадия, что девица там делала, Васса даже вспомнила имя Согурского.

— Это очень интересно! — оживился Геннадий и перестал крутить ручку.

Его дочь тут же очухалась и закричала, чтобы он не валял дурака, а немедленно занимался зеркалом.

Геннадий снова посмотрел на нее очень внимательно и наконец принял решение.

— Тише, Васенька, тише. Я все понял и знаю, что делать. Ты посиди пока тут, вот, возьми, — он протянул ей старую карамельку в вылинявшей бумажке.

Его дочь брезгливо сморщилась, но запихнула конфету в рот. Все равно ничего другого нет.

Геннадий разложил свои бумаги и занялся подсчетами.

— Скажи мне, Вася, сколько ты весишь? — спросил он.

— Это еще зачем? — огрызнулась она. — Мать вечно ругалась, что много ем, теперь ты…

— Нет, я просто так интересуюсь… но все же хотя бы примерно… мне нужно для дела…

Васса прошептала ему на ухо цифры, которыми ежедневно попрекала ее мать. Ничего, пускай теперь в тюрьме у сокамерниц лишний вес контролирует…

— Так… — бормотал Геннадий, — значит, нужно возвести это число в квадрат… теперь географическая широта… что бы взять… ага! Это подходит, точности особой не выйдет, потому что вес примерный… еще пару правок…

— Ты скоро? — нетерпеливо спросила дочь, без всякого удовольствия дососав конфету.

— Уже готово! — Геннадий встал и протянул дочери свою старую куртку.

— Надень, а то там холодно.

— Да там лето, жара! — удивилась Васса, но тут же голос ее затих, и в комнате остался один Геннадий.

Васса изумленно огляделась по сторонам.

Она стояла перед приземистой избой посреди болотистого пустыря, поросшего чахлой травой и низким кустарником. В стороне от нее паслось стадо оленей.

— Ой, где это я? — пролепетала Васса.

Ей было холодно.

Надо же, вроде июль на дворе, и трава вон зеленая, а холодно, как поздней осенью…

Не зря отец дал ей куртку…

Она зябко поежилась, натянула отцовскую куртку, толкнула дверь, вошла в избушку.

Напротив двери сидел морщинистый старик в меховой куртке, больше похожей на дубленку, и курил короткую трубку. При виде его Васса несколько оробела, своим скудным умом она все же поняла, что с ней что-то не то…

— Здравствуйте, дяденька, — сказала Васса неуверенно, вспомнив поучения матери, что с незнакомыми людьми нужно разговаривать вежливо. — Можно я у вас тут погреюсь?

— Можно, — благосклонно проговорил старик, выпустив кольцо дыма. — Заходи! Будь как дома…

Васса вошла, огляделась. На низеньком столике стоял чайник. От него веяло теплом.

— Не обманул шаман, — проговорил старик. — Сказал, будет мне подарок от неба.

— Что? Какой подарок?

— Садись, садись!

— А можно мне чаю?

— Разве так положено? — Старик нахмурился. — Сперва нужно про здоровье спросить, про оленей… видно, тебя плохо воспитали. Ну что поделаешь. Значит, ты чаю хочешь?

— Да, чаю хочу…

Старик взял с полки кружку, обтер ее рукавом своей куртки, налил в нее чаю, протянул Вассе…

Она опасливо взяла кружку, поднесла к губам, сделала осторожный глоток…

Ее чуть не вырвало.

Чай пах прогорклым салом, тухлой рыбой, сеном и еще чем-то противным.

Васса отставила кружку.

— Пей, пей! Хороший чай!

— Да что-то не хочется…

— Все равно пей, если не хочешь меня обидеть.

— Дяденька, а вообще, что это за место?

— А ты разве не знаешь? Хорошее место… Сардонха называется… а ты сама откуда?

— Из Петербурга…

— Надо же, как далеко… и как там у вас, в Петербурге, однако — олени есть?

— Олени? Нет, оленей нету.

— Нету? Плохо, однако! Очень плохо! Как же вы там живете без оленей?

— Да вот так и живем…

— Да, всюду люди живут… даже без оленей…

В это время дверь избушки снова открылась, на пороге появился толстый мужчина лет пятидесяти, в такой же, как у хозяина, меховой куртке.

— Здравствуй, дядя Байбал! — проговорил гость. — Можно войти в твой дом?

— Входи, Митарай, мой дом — твой дом…

Гость обмел сапоги веником, вошел, сел на скамью, немного помолчал, потом спросил:

— Дядя Байбал, как твое здоровье?

— Хорошо здоровье! Не жалуюсь!

— Как твои олени?

— И олени хорошо! Приплод большой!

— Дядя Байбал, я слышал, однако, тебе небо послало женщину.

— Есть такое дело… как, однако, быстро новости расходятся! Еще часа не прошло…

— Дядя Байбал, мне новая жена нужна. Может, договоримся? Тебе же она без надобности.

— Может, и договоримся. Мое слово — пятьдесят оленей.

— Ох, дядя, отчего так много?

— А ты посмотри, какая женщина хорошая. Большая, белая…

Гость только сейчас посмотрел на Вассу, как будто прежде ее не замечал.

— Хорошая женщина, однако, — одобрил он. — Но пятьдесят оленей — это очень много. Двадцать оленей — это хорошая цена…

— Двадцать? Не смеши меня, Митарай!

— За двадцать Бааска себе жену купил…

— А какая у него жена? Худая, маленькая, часто болеет… не жена, а недоразумение! А эта — ты посмотри, какая она большая! Посмотри, какая белая!

— Но все же пятьдесят — это очень много… за пятьдесят оленей можно дом купить…

— Очень хорошая женщина! Я бы за нее больше попросил, да она плохо воспитана. Не буду от тебя скрывать. Придется тебе заняться ее воспитанием…

— Может, все же тридцать?

Васса в удивлении слушала, как за нее торгуются, как будто она пучок редиски или капустный кочан…

— Последнее мое слово, — сказал Митарай, — сорок оленей! Больше не дам!

— Ну и хорошо, — согласился старик, — забирай ее прямо сейчас. Оленей завтра пускай мальчишка твой пригонит. А сегодня я к шаману пойду благодарить, однако…

— Собирайся, женщина, — сказал повеселевший Митарай, — теперь у меня будешь жить.

— Куда это еще? Мне и тут хорошо, — опасливо сказала Васса.

И тут же взвизгнула от того, что спину ожгла плетка.

— Предупреждал я тебя, что она совсем плохо воспитана, — заметил старик, — намучаешься с ней…

— Ох, много оленей я за нее отдал, — вздохнул Митарай, — но уж больно хороша — большая, белая…

Рабочий день продолжался, и Надежда Васильевна погрузилась в обычные дела, и только в самом конце рабочего дня вспомнила, что ей нужно разобраться с мужем. Бывшим мужем, только он об этом пока не знает.

Надежда Васильевна взглянула на визитку.

Не зря тот человек оставил ее у нее в кабинете…

Она набрала отпечатанный на карточке номер.

Почти сразу ей ответил приветливый женский голос:

— Химическая чистка «Ухти Тухти»! Слушаю вас!

— Я… я хотела бы… — начала Надежда Васильевна, но тут же невольно осеклась. Не могла же она сказать незнакомому человеку, что хочет переговорить с… исполнителем. Или, если говорить прямым текстом, с наемным убийцей…

Но приветливая женщина сама пошла ей навстречу:

— Вы хотите получить свой заказ? Когда вы его сдавали?

Надежда Васильевна приободрилась и проговорила:

— Нет, я еще только хочу сделать заказ.

— Хорошо… какой тип заказа вы хотите сделать?

Надежда на мгновение растерялась, но тут же взглянула на визитную карточку.

Там, немного ниже телефонного номера, была напечатана буква и две цифры.

— Д — 54! — проговорила она.

— Очень хорошо… — пропел голос в телефоне, — переключаю вас на соответствующий отдел.

В трубке раздался щелчок, и зазвучал другой голос:

— Ваш заказ будет обслуживать белая «Мазда» номер такой-то…

— Что? — переспросила Надежда удивленно. — Какая «Мазда»? Ничего не понимаю…

Но из трубки уже неслись короткие гудки.

Что это — какая-то ошибка? Путаница? Ее переключили на службу такси? Но она не сделала никакой заказ, не назвала адрес, куда нужно ехать…

А на телефон уже пришло сообщение:

«Вас ожидает белая «Мазда» номер…»

И Надежда Васильевна решила рискнуть.

Она вышла на улицу, огляделась…

В нескольких метрах от дверей подъезда действительно стояла белая машина.

Надежда подошла к машине, заглянула в нее…

За рулем сидел тот самый человек, который спас ее от покушения в ее служебном кабинете.

Тот самый человек, с которым она хотела поговорить.

— Это вы, — сказала Надежда Васильевна и села на пассажирское сиденье.

— Ну что же, — сказал он, — я жду от вас подробностей заказа. Итак, вы хотите устранить своего мужа? Я готов вам в этом помочь и даже сделаю скидку!

— Я найму вас и заплачу столько, сколько нужно, — спокойно ответила Надежда Васильевна. — Речь пойдет о моем муже, вы правы, но сделать вы должны будете вот что…

Она сказала несколько слов.

— Вот видите, — добавила она в конце, — задание, на мой взгляд, несложное, я просто не хочу обращаться к своей охране, чтобы не было лишних разговоров.

— Что ж, — заметил он, — вы четко обрисовали картину. Это не совсем то, что я предполагал, но, в конце концов, клиент всегда прав!

Что ж, пора и домой, подумала Надежда Васильевна, когда стрелки на часах двигались к пяти, что-то устала сегодня.

— Руслан, — она взяла трубку местного телефона, — пришли мне машину с водителем… Что? Где Анатолий? А это ты должен знать. Значит, с завтрашнего дня Анатолий уволен, — твердо сказала она, — мне подбери надежного человека без вредных привычек.

Все правильно, подумала она, неизвестно, как уж там этот тип, киллер, обошелся с Анатолием… может, конечно, он и не виноват, но работать у нее он больше не будет.

У себя в квартире застала она домработницу, которая как раз собиралась уходить.

— Надежда Васильевна, что это вы так рано? — по-свойски спросила та. — У вас же прием какой-то намечался вечером?

Она работала у Надежды давно, и возраста была примерно такого же, поэтому иногда позволяла себе некоторую фамильярность.

— Какой уж там прием, — проворчала Надежда Васильевна. — Вот что, Валентина, ты задержись ненадолго. Значит, все вещи Вадима собери аккуратно, чтобы ничего не осталось, никакой мелочи. И…

— Вниз спустить, у консьержки оставить? — оживилась домработница.

— Ты знала? — Хозяйка посмотрела на нее суровым взглядом. — Ты знала, что он… что у него любовница есть?

— Домработницы всегда все знают, — усмехнулась Валентина, нисколько не смутившись.

— Отчего же не сказала?

— Не наше это дело — между хозяевами мешаться, — твердо ответила Валентина.

— И то верно. Значит, соберешь его вещи и отправишь в благотворительную организацию, только подальше куда-нибудь.

— Сделаю… — Валентина направилась в спальню и раскрыла дверцы шкафа.

— Не забудь там ничего! Чтобы никакой мелочи, никакой ерунды не осталось!

— За это не беспокойтесь!

Вадим, муж Надежды Васильевны Бабушкиной, в одиночестве сидел у себя в студии в ожидании новостей. Точнее, бывший муж, только он об этом еще не знал.

Сейчас, именно сейчас случится самое важное…

Он наконец обретет свободу!

Свободу от этой ужасной женщины!

Как же она ему надоела! Ее снисходительный взгляд, ее тяжелая походка. Идет, как будто сваи забивает, да еще руками размахивает, как солдат на плацу.

Ее голос, ну что за голос… Примерно таким голосом дикторы раньше по радио новости читали… что-то такое про сводку с полей и про повышенные надои.

Фигура еще… спина прямая, грудь вперед, прямо хоть на плакат такую рисуй: мол, не сдадимся, не отступим, любые сложности преодолеем, нам все по плечу… Ну да, она такая и есть — вся из себя деловая, работящая, железная, в общем, бизнес-леди…

Она, эта женщина, обращается с ним как с вещью, как с неодушевленным предметом…

Но скоро с этим будет покончено!

Его жена исчезнет, перестанет существовать…

Он потому и выбрал именно этого исполнителя — ведь он гарантировал исчезновение заказанного человека.

После его работы не остается ничего, совсем ничего — никаких следов, никаких останков… Был человек — и нету. И никто никогда его не найдет.

Вадим снова и снова просматривал ленту новостей.

Он ждал, что там появится примерно такое сообщение:

«Во время присуждения ежегодной премии за успехи в бизнесе таинственным образом исчезла глава крупной корпорации Надежда Васильевна Бабушкина…»

Такое событие обязательно должно попасть в новостную ленту.

Но время шло, а сообщение все не появлялось.

Вот уже церемония закончилась — и ничего не случилось…

Неужели наемный убийца не справился с поручением? Неужели он не смог устранить Надежду?

Вдруг в двери студии скрипнул ключ.

Вадим вскочил, бросился ко входу.

— Кто здесь?

В дверях стояли два озабоченных мужичка. Они разговаривали между собой, не обращая на Вадима никакого внимания.

— Вот здесь мы поставим стойку регистрации, — говорил один из них. — На стене за стойкой нужно повесить плазменную панель. Вот примерно на этом месте…

— Эй, мужики, вы что здесь делаете? — Вадим попытался вклиниться в их разговор. — Вы кто такие?

Пришельцы, однако, его просто не замечали.

Один из них отодвинул его плечом, как неодушевленный предмет, и опустил взгляд на пол.

— Плитку надо поменять, — проговорил он озабоченно. — Плитка здесь просто ужасная. Какой козел мог такую выбрать?

— Да нормальная плитка! — возмутился Вадим. — Дорогая, между прочим… португальская!

— Да, плитку обязательно поменяем, — согласился второй, по-прежнему не замечая Вадима.

— Я что, прозрачный? — проговорил тот.

Незнакомцы его не видели и не слышали.

Вадим взглянул на часы.

Церемония присуждения премии давно закончилась, а новостей все не было…

Он понял, что нужно ехать домой и узнать, что случилось.

Но для начала нужно выпроводить этих двоих… интересно, откуда у них ключи?

А они продолжали разговаривать, по-прежнему не замечая Вадима. Или делая вид, что не замечают.

— Вот эту стену покрасим в темно-красный цвет. А то она какая-то тусклая, унылая, как в больнице…

— Может, лучше в фиолетовый?

— А что, пожалуй, можно в фиолетовый. Фиолетовый в этом сезоне в тренде.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился Вадим. — Отличный цвет… мне его дизайнер подобрал! Называется селадон!

— Кстати, — продолжил один из незнакомцев, — нужно ключи поменять. А то здесь какие-то посторонние шляются. Говорят, сейчас бомжи захватывают пустующие офисы.

— Кто бомж? — воскликнул Вадим. — Сам ты бомж! Я законный владелец этого помещения!

— Да, хозяйка нас предупреждала, что здесь шляются какие-то подозрительные личности. Поэтому и цену немного снизила. Ну да ладно, вызовем Костяна, он с бомжами умеет разговаривать… для него это не проблема…

— Да что здесь вообще происходит? — крикнул Вадим и попытался схватить одного из незнакомцев за воротник…

Но тут его словно подхватила какая-то посторонняя сила, его закрутило, швырнуло…

И он оказался на улице.

Напротив него стояли два человека очень странного и неприятного вида. Один был крупный, лысый, как колено, со сломанным носом и шрамом на щеке. Второй — маленький, тщедушный, с крысиной мордочкой и злыми красными глазами.

Эти двое загораживали Вадиму дорогу.

Он попытался обойти их, но лысый непонятным образом снова оказался прямо перед ним и проговорил неожиданно тонким, визгливым голосом:

— Ты как на меня посмотрел?

— Да никак я не смотрел… позвольте мне пройти…

Лысый повернулся к своему спутнику и спросил:

— Смотрел он на меня или не смотрел?

— Смотрел, конечно, смотрел!

— А он говорит, что не смотрел… выходит, я вру? Я вру? — Лысый надвинулся на Вадима.

— Мужики, может, не надо… — заныл Вадим, попятившись. — Может, разойдемся по-хорошему…

— Это ты на что намекаешь? Что можешь по-плохому?

— Да ни на что я не намекаю…

Но лысый надвинулся на него всем весом.

Вадим попятился и налетел на коротышку, который оказался у него за спиной…

Тут же его снова подхватила какая-то сила, развернула и швырнула на тротуар…

Вадим очнулся в луже.

Он с трудом поднялся, отряхнул одежду и огляделся.

Двое громил исчезли.

Он по-прежнему находился на улице, позади своего ателье… точнее, позади ателье, которое до сих пор считал своим.

Сейчас он был уже ни в чем не уверен.

Пиджак на нем был безнадежно испачкан, воротник рубашки полуоторван.

Пиджак жалко, хороший был пиджак, от известного дизайнера. Но черт с ним, с пиджаком! Надежда купит новый, и не один…

Тут он вспомнил, что Надежда больше ничего не купит… что Надежда уже… хотя он так и не получил подтверждения…

Но бог с ним, с пиджаком.

Самое ужасное — на нем был только один ботинок, левый. Правого ботинка не было, правая нога была в одном носке…

Это было противно, неудобно и унизительно.

Вадим заковылял к тому месту, где он оставил свою машину.

Босая нога то и дело попадала в лужи, и носок очень быстро промок.

Вадим подошел к стоянке, пригляделся…

Его машины не было на обычном месте.

Ее вообще не было…

Да что же это такое происходит?

Его жизнь, такая благополучная, такая устроенная, на глазах трещала по швам, разваливалась…

Что же делать?

Ну, понятно, первым делом нужно ехать домой.

Надежда все решит…

О черт!

Опять он забыл, что Надежды больше нет! Ведь он сам, сам заказал ее смерть! То есть исчезновение, именно так он думал. Смерть — это что-то страшное, кровавое, неприятное, а так исчезла госпожа Бабушкина — и никаких проблем.

Так он думал, точнее, Алина его убедила, а он послушался.

Или он ошибался?

Но так или иначе, ему нужно домой, пока он не схватил простуду.

Вадим полез в карман за телефоном, чтобы вызвать такси…

Но телефона там тоже не было.

Черт, черт, черт!

Попробовать остановить машину?

Он замахал руками, но потом догадался проверить карманы…

Кошелька в них тоже не было.

Значит, машина отпадает…

Мокрый, замерзший, хромающий на босую ногу, что была без ботинка, Вадим едва добрел до дома, где уже три года жил со своей женой Надеждой.

Сил не было нисколько, и мыслей в голове никаких, кроме одной: выпить большой стакан неразбавленного виски и залечь в горячую ванну. Потом, потом, он все выяснит, он уговорит Надежду, уболтает ее, он будет гладить ее по руке и смотреть в глаза своим особенным взглядом, он будет шептать ей на ухо нежные слова… и она растает, и поверит ему, и все у них будет по-прежнему…

Вадим остановился у двери подъезда и спохватился, что у него нет ключей, он протянул уже руку, чтобы позвонить, но тут дверь открылась, и вышла старушенция с маленькой собачкой. Моська была страшно злобная, она и раньше отчего-то невзлюбила Вадима и даже один раз вцепилась ему в брюки.

Старуха сощурилась подслеповато и спросила:

— Вы, гражданин, к кому?

Собачка ее залилась негодующим лаем и бросилась на Вадима с намерением вцепиться в босую ногу, он еле успел увернуться. Старуха кинулась к своей шавке, и он проскользнул в дверь.

Консьержка, привлеченная шумом, уже выглядывала из своей будочки:

— Вы в какую квартиру?

— Что? Марья Захаровна, вы меня не узнали, что ли?

— Вовсе я не Марья Захаровна, а Настасья Петровна! — ответила консьержка. — А вот тебя первый раз вижу!

— Да я же в семнадцатой квартире живу! Да я Надежды Васильевны муж!

— Ты? — противная тетка рассмеялась в голос. — Муж? Да ты себя в зеркале видел? Да у нее вообще мужа нету! И никогда не было, она одна живет. Так что иди отсюда по-хорошему, пока я Пашу не позвала. Он как раз сейчас в подвале что-то делает.

Паша был здоровенный, мрачный, молчаливый мужик, который был у них в доме, что называется, прислугой за все, то есть сантехник и электрик в одном лице, мог и машину починить, если ремонт пустяковый, в общем, мастер на все руки.

Тут как раз Паша выглянул из подвала, и Вадим понял, что нужно уходить. Идти было некуда — без денег, без машины, без квартиры жизнь его кончена.

«За что? — подумал он горько. — Ну почему мне так не везет?»

И не было никого рядом, кто бы объяснил ему за что.

Лене снилось, что она идет по извилистой тропинке через пронизанную солнцем березовую рощу.

Она шла не одна — ее вел за руку какой-то огромный человек, настоящий великан…

Она посмотрела на него снизу вверх — и увидела густые седые волосы, мягкий подбородок с едва заметной ямочкой, ласковую улыбку…

Каким-то отдельным, дневным, взрослым сознанием Лена поняла, что этот человек — никакой не великан, что он — обычного роста, а это она, Лена — маленькая девочка, поэтому все люди, все предметы кажутся ей удивительно большими…

— Куда мы идем, дедушка? — спросила маленькая Лена.

И когда она произнесла эти слова, она поняла тем же своим трезвым, взрослым, дневным сознанием, что большой человек рядом с ней — на самом деле ее дедушка… дед, которого она никогда не видела… дед, которого не знала…

А он повернулся к ней и проговорил:

— Сейчас ты увидишь!

И она действительно увидела…

Роща расступилась, и они вышли на поляну. Тропинка, по которой они шли, пересекала эту поляну и взбегала на пологий холм. А на вершине этого холма…

На вершине этого холма стоял дом.

Дом этот был Лене знаком — и в то же время незнаком.

Он был удивительно нарядный, яркий, как будто вышел из волшебной сказки.

Двухэтажный, под красной двускатной крышей, с красивой круглой башенкой и чудесной верандой, застекленной яркими разноцветными стеклами…

— Какой красивый… — пролепетала маленькая Лена.

И тут же своим вторым, взрослым сознанием она поняла — или вспомнила — что видела этот дом, видела его наяву, но тогда он был старым, тронутым разрушением, тронутым безжалостным временем, требующим ремонта. А сейчас, во сне, он был новым и прекрасным — таким новым и прекрасным, каким все бывает только в детстве…

— Это непростой дом, — сказал ей дедушка, — в нем спрятано волшебство. И когда-нибудь этот дом будет твоим…

Они поднялись на холм, взошли на крыльцо.

Дедушка открыл дверь и провел Лену на веранду.

Посреди этой веранды был простой дощатый стол, на нем стоял красный глиняный кувшин с букетом полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков.

Но не это было главным…

Здесь, внутри веранды, цветные стекла творили настоящее чудо — они окрашивали проникающий снаружи солнечный свет во все цвета радуги…

— Как красиво! — в восхищении пролепетала Лена.

— Красиво, — согласился дед. — Но не только красиво…

Он достал откуда-то свернутый в рулон лист желтоватой бумаги, показал его Лене.

Этот лист был покрыт какими-то непонятными, таинственными значками, похожими на странных насекомых. Как ни пыталась, Лена не могла ничего разобрать…

— Я не понимаю! — честно сказала она деду.

— Сейчас поймешь!

С этими словами он положил лист на стол — и на него упал свет, прошедший через зеленое стекло.

Лист из желтоватого стал тускло-зеленым — и удивительным образом этот зеленый свет преобразил начертанные на листе письмена. Они стали понятными, Лена смогла их прочесть. Правда, как это бывает во сне, смысл прочитанного не превращался в обычные слова…

Она пробежала взглядом несколько строк…

Но дальше снова пошли непонятные, загадочные значки.

Тогда дед передвинул манускрипт…

Теперь на него падал оранжевый свет.

И под действием этого света преобразились и стали понятны следующие строки.

На этот раз Лена смогла даже преобразить их в слова:

«Друг друга повторяют зеркала, себя не узнавая в отраженьях…»

Где-то она уже слышала эти слова…

Слышала — или читала…

И с этой мыслью Лена проснулась.

В первый момент она не могла понять, где находится.

На какую-то секунду ей показалось, что она проснулась в том самом доме, доме с волшебными окнами, доме из своего сна.

Это ощущение возникло у нее оттого, что на подушке рядом с ней лежал сине-зеленый луч.

Лена приподнялась, огляделась…

И окончательно проснулась.

Она находилась не в доме из сна — как бы она могла туда попасть? — а в той комнате, которую снимала, в квартире-общежитии на Косой линии Васильевского острова…

В окно лился яркий утренний свет.

Этот свет падал на изразцовую печь в углу комнаты, отражался от выпуклых изразцов и рассыпался по комнате сотнями сверкающих сине-зеленых бликов.

Вдруг в углу комнаты послышался негромкий шорох, сменившийся тонким призывным писком.

Лена удивленно посмотрела в направлении этого звука — и увидела на полу белую крысу своего соседа. Крыса смотрела на нее живыми бусинками глаз.

— Привет, Раиса! — проговорила Лена, ничуть не испугавшись. — Интересно, как ты сюда попала?

Раиса ей, разумеется, не ответила. Она только еще раз пискнула и перебежала на новое место.

Лена огляделась. Она увидела на столе остатки вчерашнего сэндвича, что купила на ужин. Лена раскрошила корочки и бросила Раисе:

— Уж извини, чипсов нету.

Крыса не обиделась, она тут же аккуратно подобрала крошки, облизнулась и благодарно пискнула. Потом перебежала на новое место и чем-то зашуршала.

Приглядевшись, Лена увидела, что крыса держит в зубах клочок бумаги.

Убедившись, что Лена смотрит на нее, Раиса подбросила этот клочок и покосилась на девушку.

— Ты что, поела и теперь хочешь со мной поиграть? — догадалась Лена.

Раиса всем своим видом подтвердила ее догадку.

«Играть с крысой — это уже ни на что не похоже!» — подумала Лена, но не удержалась, протянула руку и взяла бумажку.

На ней было что-то нацарапано, но буквы были такие неясные, блеклые, что Лена ничего не смогла прочитать.

Она сложила бумажку самолетиком и запустила в дальний конец комнаты.

Раиса в восторге побежала за ней, поймала бумажку и принесла обратно.

— Ну, ты просто дрессированная! Тебе в цирке можно выступать! — одобрительно проговорила Лена.

Раиса снова бросила бумажку на пол и покосилась на Лену: мол, давай играть дальше!

Лена чувствовала себя глупо, но не смогла устоять перед обаятельной крыской, она наклонилась, чтобы снова поднять бумажку…

Но не сделала этого.

На этот раз на бумажку упал яркий сине-зеленый блик отраженного от изразцов света. И в этом отраженном свете нацарапанные на клочке блеклые буквы ярко засветились.

Теперь они были отчетливо видны.

Лена прочитала их:

«Ищи это в старом доме».

Кто написал эти слова? Кому они были адресованы? Что нужно искать в старом доме?

У Лены не было ответа ни на один из этих вопросов.

Однако у нее возникла твердая уверенность, что нужно снова ехать в деревню Лисицыно, где находится унаследованный ею дом.

Она увидела, как проступили невидимые буквы, когда на них упал отраженный от изразца свет.

В то же время она вспомнила свой сон.

В этом сне таинственный манускрипт обрел смысл, стал понятным, когда на него упал свет, преображенный цветными стеклами дачной веранды…

Это ли не намек, не подсказка?

Нужно попробовать прочесть в этом цветном свете ту загадочную записную книжку, которую она нашла в старом пианино… И тогда, возможно, она наконец поймет, для чего Согурский оставил ей наследство, и вообще, для чего все это с ней случилось — и похищение в поезде, и то, что у нее оказалось зеркало…

Лена поразилась самой себе.

Неужели она всерьез верит, что сон подсказывает ей, что нужно делать?

Но это было сильнее логики.

Она просто знала, что должна довериться своему сну…

А значит, нужно ехать в Лисицыно…

Геннадий исписывал страницу за страницей сложными математическими формулами.

Он наконец избавился от жены и дочери, которые ужасно мешали ему жить и работать. Надо же, что выдумала эта зараза, его жена! Деньги ей, видите ли, были нужны, и поэтому она решила заделаться киллершей? И приспособила эту дуреху-дочку, приставила к делу, у той способности открылись, умеет с зеркалом обращаться.

Он виноват, конечно, но ему и в голову не могло прийти, что они на такое решатся! Ну теперь судьба ему помогла, жену запрячут надолго, а дочка… что ж, выбраться оттуда она самостоятельно не сумеет. Это и к лучшему.

Теперь он может полностью отдаться главному делу своей жизни…

Геннадий надеялся, что его имя останется в истории математики.

Конечно, он уже кое-чего добился, изучая наследие великого Архимеда, но ему хотелось оставить в науке и свой собственный след. Для этого нужно было решить великую проблему Римана…

И вот, найдя свою зеленую тетрадь с записями многолетней давности, он трудился день за днем, но формулы никак не складывались, не приобретали законченный, совершенный смысл.

Ему опять чего-то не хватало…

Ах, если бы можно было посоветоваться со своим старым учителем, профессором Согурским!

Но с Согурским он уже очень давно не общался, значит, нужно полагаться только на свои силы. Тем более он узнал от этой своей дурехи-дочки, что Иван Казимирович умер больше полугода назад.

Да, нехорошо, конечно, вышло, но он, Геннадий, последние годы был не в лучшей форме. Эта стерва-жена определила его в «Скворечник», а там… там были свои неприятности, Геннадий не любит об этом вспоминать.

Неужели без Согурского, без его советов он не способен доказать великую теорему?

Для завершения работы Геннадию не хватало совсем немного, ему нужно было преодолеть всего лишь последний незначительный барьер, преобразовать всего одну формулу…

Тут он вспомнил, что как-то обсуждал с Согурским именно эту проблему…

Согурский тогда говорил, что у него есть выкладки, при помощи которых можно разобраться с этим преобразованием.

Наверняка это отражено в записях профессора…

Геннадий понял, что ему необходимо взглянуть на эти записи.

Последние годы своей жизни профессор Согурский провел в ужасной глуши, в загородном доме, куда очень трудно добраться. Профессор говорил, что ему там особенно хорошо работается — ничто не отвлекает его, ничто не мешает. Тишина, и воздух свежий…

Наверняка именно там, в том доме, остались записи Согурского. Вот бы взглянуть на них!

Геннадий как-то побывал в том доме и хорошо запомнил его. Помнил он также, что туда очень долго добираться.

Но с тех пор, как он изучил научное наследие Архимеда и научился применять придуманный великим греком способ преобразования пространства-времени, для него проблема перемещения предметов и людей не существовала.

Правда, до сих пор он перемещал только других людей, а сейчас нужно было перенести самого себя, но это не должно принципиально отличаться…

Геннадий приободрился и принялся за расчеты.

В процессе этих расчетов ему понадобился собственный вес.

Последний раз его взвешивали несколько лет назад, в «Скворечнике».

Он помнил прошлую цифру, но подумал, что за это время вес мог значительно измениться, а это приведет к большой ошибке при телепортации.

Весов у него дома не было, но он вовремя вспомнил знаменитый эксперимент своего кумира, великого Архимеда, когда тот погрузился в ванну и определил объем вытесненной жидкости.

Как ни странно, ванна в его подвальной квартире была — старая, с рыжими подтеками и отбитой эмалью. Но горячая вода хоть и с трудом, но текла.

Лежать в такой ванне никому не пришло бы в голову, но что делать? И Геннадий кое-как ее вымыл. Пока вода текла тоненькой струйкой, он бормотал школьный стишок про закон Архимеда:

«Тело, втиснутое в воду, выпирает на свободу с силой втиснутой воды, телом втиснутой туды…»[1]

Наконец ванна наполнилась, Геннадий опустился в нее, замерил, насколько поднялся уровень воды, после чего определил объем своего тела, умножил на удельный вес и получил свой собственный вес.

При этом он убедился, что за год очень похудел.

Ну да, он был так увлечен своими научными изысканиями, что часто забывал поесть… Да и продукты эта зараза приносила ему несвежие и невкусные, все больше лапшу быстрого приготовления и консервы. Вот теперь посидишь на тюремных харчах, узнаешь, что это такое!

Но это все в прошлом, теперь можно забыть и заниматься делом.

Наконец у него есть все данные для телепортации…

Геннадий ввел последний поправочный коэффициент, произвел вычисление…

И оказался в маленьком пустом помещении со скошенным потолком — видимо, в кладовке.

Он толкнул дверь и вышел.

Оглядевшись, Геннадий понял, где оказался.

Его метод, точнее, метод великого Архимеда сработал точно: это был загородный дом его учителя, профессора Согурского. Тот самый дом, куда он хотел попасть. Тот самый дом, где он рассчитывал найти записи покойного профессора.

Геннадий несколько раз бывал в этом доме и хорошо помнил его планировку.

Правда, с тех времен дом заметно обветшал, состарился, как стареет человек, который живет в одиночестве, но в нем еще чувствовался аромат прошлого, аромат старых книг и рукописей, в нем как бы жил призрак выдающегося ученого…

Геннадий пошел вперед, вспоминая, как разговаривал здесь с профессором. Согурский говорил ему, что в этом доме ему очень хорошо работается, что здесь какая-то особая, благоприятная для научного труда атмосфера.

Большую часть своих научных записей профессор держал на втором этаже.

Геннадий хотел было подняться туда, но вдруг он услышал в соседней комнате приближающиеся шаги.

Он не ожидал никого здесь встретить, он считал, что в доме никто не живет и можно будет без помех порыться в записях профессора — и вдруг эти шаги…

Кто это может быть?

Геннадий попятился, хотел куда-нибудь спрятаться. Шагнул было к кладовке, через которую попал в этот дом, но вовремя остановился — там имела место пространственная аномалия, так что можно было перенестись неизвестно куда. Тогда он метнулся к лестнице…

Но было уже поздно.

Дверь открылась.

На пороге появился высокий худощавый мужчина с темными курчавыми волосами, с пронзительным взглядом темных глаз…

Геннадий помертвел.

Он узнал этого человека.

Это был Анатолий Иванович, врач-психиатр из знаменитого «Скворечника», из психоневрологического диспансера, тот человек, которого Геннадий ненавидел и боялся, тот человек, которого он до сих пор видел в ночных кошмарах…

— Вот мы и встретились! — проговорил врач, криво улыбнувшись. — Давно не виделись, Геннадий!

Геннадий напомнил себе, что они больше не в диспансере, где этот врач имел над ним безусловную власть. Да и сам он с тех пор очень изменился, он больше не тот жалкий, сломленный неврастеник, дрожащий перед психиатром, как кролик перед удавом…

Он остановился, даже шагнул навстречу психиатру и резко, решительно проговорил:

— Я вас не боюсь! Это у себя в клинике вы царь и бог, а здесь вы никто! Кстати, что вы здесь делаете? По какому праву вы здесь находитесь? Это ведь не ваш дом!

— Надо же, как вы заговорили, Геннадий! Вы и правда очень изменились… но насчет права — как раз я имею полное право здесь находиться, вы ведь не забыли, что это — дом профессора Согурского, не чужого мне человека…

— Ну да, я знаю, что вы — его сын, но знаю также, что у вас были с отцом плохие отношения! Поэтому профессор оставил этот дом не вам, а своей внучке…

Психиатр побагровел и крикнул:

— С этой девчонкой я как-нибудь сам разберусь! А вот вы здесь по какому праву находитесь?

Геннадий ничего не успел ответить.

Анатолий Иванович взял себя в руки, понизил голос и заговорил мягким, убедительным, завораживающим голосом:

— Геннадий, нам с вами незачем ссориться. Мы с вами всегда находили общий язык…

С этими словами он достал из кармана ручку в блестящем золотистом корпусе и начал как бы машинально поворачивать ее.

Отраженный от блестящего колпачка блик невольно притянул взгляд Геннадия.

Геннадий следил за золотистым бликом, и этот блик, это ритмичное мерцание постепенно завладевало его волей…

Геннадий хотел было возразить врачу, сказать, что не было у них общего языка, что Анатолий Иванович обращался с ним как с подопытным кроликом… но язык его плохо ворочался, готовые вырваться слова застревали в гортани, и сами мысли стали вялыми и тягучими, как густая патока…

— Мы всегда находили общий язык — и сейчас найдем, — говорил врач мягким, убедительным голосом. — Вы расскажете мне все, что знаете об этом доме… мне вы можете доверять…

В душе у Геннадия шевельнулся протест. Он знал, что как раз доверять этому человеку нельзя ни в коем случае. Это недоверие придало ему новые силы для сопротивления, для борьбы с этим завораживающим, обволакивающим голосом…

Главное — не поддаваться, не доверять ему!

Что же делать?

Нужно сделать вид, что он полностью подчинился воле психиатра… тем более что это недалеко от правды.

Вялым, невыразительным, полусонным голосом он проговорил:

— Да… я могу вам доверять…

— Очень хорошо!

Анатолий Иванович шагнул вперед. Взгляд его стал цепким и внимательным, как у ястреба, обнаружившего внизу, на земле растерявшегося цыпленка.

— Очень хорошо! — повторил он. — Вы ведь были близки с моим отцом? С профессором Согурским?

— Да, — подтвердил Геннадий прежним полусонным голосом. — Я был его любимым учеником.

— Значит, у него не было от вас секретов? Он с вами всем делился? Все вам рассказывал?

Геннадий понял: вот оно! Психиатр подходит к тому, что его действительно интересует! К тому, ради чего он пришел в этот дом!

Психиатр еще немножко повертел свою ручку, закрепляя гипнотическую власть над Геннадием, и наконец произнес то, что его на самом деле волновало:

— Как-то незадолго до смерти Согурский сказал, что здесь, в этом доме, спрятано какое-то бесценное сокровище. Вы что-то знаете об этом? Он не говорил с вами на эту тему?

Геннадий медлил.

Как шахматист, он обдумывал свой следующий ход.

Что сказать психиатру, чтобы пустить его по ложному следу?

Лена очень удачно успела на автобус, который шел до Прохорова, и народу было немного. Рядом с ней никто не сел, так что некого было спросить, где выходить. Но она и так помнила, что выходить нужно в деревне под названием Зайцево. А оттуда идти по узкой тропиночке через поле минут двадцать или больше, и тогда будет нужное ей село Лисицыно. А там уж пройти всю деревню до старого, стоящего на отшибе дома, что находится на улице Полевой, да там все прямо и прямо, и дом издалека виден.

За окном стремительно проносились придорожные деревни, вот мелькнула заправка, еще надпись такая яркая… да, судя по времени, получается, что ей скоро выходить… ага, вот дом с садом красивым, пионы разные, с дороги видно…

— В Зайцево остановите! — крикнула Лена.

И угадала, потому что водитель проехал еще метров двести и притормозил.

Выходя, Лена смутно ощутила, что что-то не то, но автобус уже рванул с места и скрылся за поворотом.

Лена огляделась и не увидела никакой тропинки.

Вот тут раньше стоял столбик с надписью «Зайцево», а потом нужно было перейти через придорожную канаву по двум бревнышкам, а там уж и тропинка.

Не было столбика, и мостика не было, была здоровенная глубокая яма, которая потихоньку наполнялась водой после вчерашнего дождя. Перейти яму не было никакой возможности, да и дальше не видела Лена никакой тропинки.

Выходит, она ошиблась? Или нахал-водитель высадил ее совсем не там? Хотя нет, вон же табличка валяется «Зайцево», и два зайца на ней нарисованы.

Машина остановилась так тихо, что Лена обернулась, только услышав голос:

— Эй, красавица, ты что тут ищешь?

Внедорожник был прилично заляпан грязью, из окна выглядывал мужчина… Лена плохо видела его лицо против солнца.

— Так что случилось? — снова спросил он, голос был глубокий, спокойный.

— Да вот, — Лена подошла ближе, — тут раньше тропинка была в Лисицыно, а теперь нету…

— Так тебе, выходит, в Лисицыно надо? — вроде бы даже обрадовался он. — Садись, довезу. Пешком теперь отсюда не дойдешь, нету той тропиночки.

И, видя, что Лена замешкалась, рассмеялся:

— Да не бойся ты, тут ехать всего ничего, на машине-то, а пешком ты два часа по дороге тащиться будешь.

Лена сообразила, что выбора у нее нет, и села в машину. Водитель оказался довольно молодым, лицо сильно загорелое, выбрит чисто, и пахло от него не потом, а каким-то приятным лосьоном.

Крупные загорелые руки уверенно лежали на руле, мотор сыто и спокойно урчал.

— Ты в поселке не живешь, — сказал он, — а то бы знала, что тут теперь не пройти. Дорогу мы тут строим, чтобы до Лисицына хорошая дорога была. Там дальше развязка большая будет.

И правда, когда машина повернула, Лена увидела много дорожной техники и людей в строительных касках.

— Вон оно, Лисицыно твое. Тебе куда?

— На Полевую улицу, в самый конец, — сказала Лена, — там дом такой… с двускатной крышей…

— Видел я этот дом, красивый, подремонтировать бы его, и можно жить. Когда дорога будет, участки в Лисицыне очень в цене поднимутся. А у тебя там родные?

— Дед, — неожиданно для себя сказала Лена и добавила, — был… Умер недавно…

Она тут же выругала себя за неосторожность. С чего это ей вздумалось выбалтывать про себя такие подробности первому встречному? Решила же, что никому доверять нельзя, а сама…

— Сочувствую, — водитель посерьезнел, — хороший был дед?

— Умный очень, ученый… — ответила Лена чистую правду.

— Ну вот она, Полевая улица, вон и дом твой виднеется.

— Спасибо… тебе, — Лена решила, что раз он с ней на «ты», то и ей тоже можно.

— Ты вот что… — он замялся, — не подумай ничего, но ты решила, как обратно будешь в город добираться? Что-то мне подсказывает, что ты в этом доме не живешь.

— Пока да, не живу… — и снова Лена не успела вовремя прикусить язык.

— Тогда так сделаем. Я часа через три обратно поеду, могу тебя тут подождать, на этом самом месте. Если хочешь, конечно.

— Хочу! — неожиданно для себя Лена рассмеялась. — Конечно, хочу! Непременно приду сюда через три часа. И… давай хоть познакомимся, меня Леной зовут.

— Елена, значит. Хорошее имя. А я — М…

«Если скажет, что Максим, тут же ухожу и ни за что сюда не вернусь! — молнией пронеслось в голове у Лены. — Хватило мне уже и с тем Максимом…»

— А я — Матвей, — сказал ее новый знакомый. — Матвей Голубков. Что ты смеешься?

— Да ничего. Просто я — Голубева, — и Лена побежала к дому с двускатной крышей.

Внедорожник развернулся и уехал, а Лена не спеша пошла вдоль покосившегося забора. Вот интересно, со стороны крыльца никакого забора не было, это она точно помнит.

Одна доска сгнила и вывалилась, так что Лена легко протиснулась на участок, чтобы не идти в обход.

Первый, кого она встретила, был большой черный кот. Он вылез, потягиваясь, из куста смородины и посмотрел на Лену не слишком благосклонно — мол, ходят тут всякие.

— Привет, — сказала Лена, — как поживаешь?

На участке было удивительно тихо, только в сарае копошились тети-Машины куры.

Лена направилась было к крыльцу, но заметила вдруг, что дверь в дом приоткрыта. Она переглянулась с котом, тот явственно пожал плечами, а потом направился в сторону.

Лена прислушалась к себе и поняла, что лучше не ломиться в открытую дверь и подождать.

Кто там в доме? Воры залезли? Да что там брать-то…

Тем не менее она осторожно прошла вдоль дома и едва не наступила на кота, который ожидал ее возле открытого подвального окна. Потом заговорщицки мигнул и ушел в подвал.

Лена помедлила немного. Черт его знает, что в этом доме может быть. Видела же она своими глазами, как тот неприятный тип, который уговаривал ее продать дом, вошел в кладовку и пропал. Но все же нужно рискнуть.

И она полезла в окошко.

Кот уже ждал ее у двери. Дверь в подвал со стороны дома была не заперта. Лена открыла ее, стараясь не скрипеть, и на цыпочках поднялась по лестнице.

И услышала голоса.

Она застыла, вся превратившись в слух. Голоса были мужские и ей незнакомые. Один был глубокий, вальяжный баритон, интонация вроде бы доброжелательная, но Лена со стороны сразу уловила фальшивые нотки. По выражению той же соседки тети Дуси, этот тип «мягко стелет, да жестко спать…»

Второй голос был неуверенный, человек говорил медленно, то и дело запинаясь, было такое чувство, что ему трудно выталкивать из себя каждое слово. Он часто дышал, всхлипывая, как будто старался проглотить ком в горле.

Лена осторожно придвинулась к двери комнаты, где, как она знала, стоял большой круглый стол и старая, но довольно прочная мебель.

Дверь была закрыта неплотно, так что она отчетливо слышала разговор.

— Ну, Геннадий, — говорил баритон, — не тяните время. Все равно вы мне расскажете все, что знаете. В противном случае вы…

— Что вы мне сделаете? — почти закричал обладатель второго голоса — неуверенный, слабый, нездоровый человек, как поняла Лена. — Я не ваш больной! Я буду защищаться!

— Да ладно вам… — сыто рассмеялся баритон, — я лично вам ничего не буду делать, я просто вызову психоперевозку, и вас отсюда отвезут прямо в больницу… как вы ее называете… «Скворечник»? Вот туда и отвезут, не сомневайтесь.

— Я здоров, — угрюмо пробормотал тот, кого называли Геннадием, — вы не можете…

— Могу! — рявкнул его собеседник, и теперь в голосе его не было мягких ноток. — Я все могу, я — ваш лечащий врач!

Лена только слышала, что первый мужчина рассердился, но не видела, что он выпустил из рук золотистую ручку: она не только перестала крутиться, но и упала на пол. И пока тот, первый мужчина ее поднимал, второй, похоже, немножко пришел в себя. Во всяком случае, голос его теперь не был таким неуверенным.

— А скажите мне, Анатолий Иванович, отчего это покойный профессор Согурский не сказал вам, что за ценности он хранил в своем доме? Я уж, конечно, не говорю о том, что он не оставил вам в наследство сам дом. Я, честно говоря, понятия не имел, что у вас есть дочь. Ведь у вас с женой детей не было…

«Анатолий Иванович»! — мелькнуло в голове у Лены. — Значит, там, в комнате, мой отец. Папочка…»

— Этот старый осел… он просто в старости стал невозможен, он как-то узнал, что я… что у меня… Он сказал нотариусу, что не может доверить мне то, что у него есть, что это — большая ценность, и нотариус, надо думать, нашел девчонку…

«Меня, значит…» — сообразила Лена.

— Я хотел просто купить у нее этот дом, предложил бы хорошую цену, но…

— Но она не захотела, выходит, ваш отец был прав, когда оставил ей дом…

— Слушайте, что вы себе позволяете? Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне? Я — ваш врач!

«Козел ты, а не врач», — подумала Лена.

— Немедленно говори, что знаешь, придурок, не то сделаю так, что все выболтаешь, только потом станешь овощем!

— Не надо! Уберите шприц!

Лена поняла, что не может стоять просто так, и распахнула дверь. И увидела двух мужчин.

Один был высокий человек с курчавыми темными волосами. Глаза его сверкали от ярости.

Он прижимал к столу другого — очень худого, просто изможденного мужчину, очень скромно одетого. Тот смотрел испуганными запавшими глазами на шприц в руке своего противника.

Оба они подняли головы, услышав шум.

«Никому не доверять, — напомнила себе Лена, — делать то, чего от тебя не ждут».

— Папа! — закричала она. — Папочка, наконец-то я тебя нашла! — и побежала через комнату к столу, заметив, что врач (если можно его так назвать) незаметно убрал шприц.

— Папочка, дорогой! — Лена порывисто обняла этого типа и потянулась поцеловать, но он в самый последний момент еле заметно отстранился. — Как я рада, что мы с тобой встретились! Дорогой… — продолжала она сыпать словами, — мама так много рассказывала о тебе, какой ты замечательный и умный…

Она обняла его еще крепче и все гладила по плечам в надежде, что сумеет незаметно вытащить шприц. И воткнуть его этому типу куда придется. Потому что иначе от него не избавиться. Вряд ли лекарство его убьет, скорее просто одурманит.

А уж потом Лена выспросит у того, второго, кто он такой и что делает в доме ее деда. Точнее, в ее собственном доме.

Этот тип, который являлся ее биологическим отцом (и больше никем), сделал попытку отстраниться, вежливо, но твердо. Лена нехотя его отпустила, но продолжала вглядываться в его лицо с наигранной любовью и восторгом, то есть, во всяком случае, она очень надеялась, что у нее это получается.

— Здравствуй… — он помедлил немного, потом повторил, — здравствуй, дочка!

И Лена поняла, что он забыл, как ее зовут. Да он про ее существование вообще благополучно позабыл и вспомнил, только когда дед ей наследство оставил!

«Ну погоди же, папуля…» — подумала Лена, тщательно сохраняя на лице выражение восторженной идиотки.

Краем глаза она наблюдала за вторым, за тем, которого папаша называл Геннадием. Тот опасливо смотрел на своего врага и потихоньку двигался к двери. Лена отвернулась и показала ему за спиной, чтобы не уходил.

Кажется, Геннадий все понял правильно, потому что он незаметно придвинулся к вазе с засохшими полевыми цветами и устроился поблизости, чтобы успеть схватить вазу в нужный момент. И глаза его так блеснули, что Лена поняла: двинет он этого врача по кумполу, не задумываясь и не медля.

Лена очень надеялась, что до этого не дойдет, поэтому, что называется, усилила напор.

— Я тут совсем одна, ничего и никого не знаю, понятия не имею, как распорядиться дедушкиным наследством. И ты мне поможешь, мы же все-таки не чужие, верно? — при этом она заглянула ему в глаза снизу, как собачонка.

Это было трудновато, поскольку Лена от природы была выше среднего роста, но она очень постаралась. И, кажется, он поверил в ее глупость, да небось и не сомневался.

— Скажи, дорогая… — папочка включил все свое обаяние, — ты уже обследовала дом?

— Не весь, я не успела, у меня не было времени, но мы сделаем это вместе, хорошо?

— Конечно, я в полном твоем распоряжении! — Он улыбнулся и раскинул руки для объятий, но вперед не шагнул.

Значит, он все-таки поверил, этот тип считает ее полной дурой из провинции. Ну что ж, это хорошо, что он так думает.

— Знаешь… — она доверчиво посмотрела на него, — я кое-что нашла там. Только не знаю, как это назвать. Такое… такое…

— Где оно? Где ты это нашла? — встрепенулся обладатель баритона. — Покажи мне!

— Конечно! Пойдем скорее!

И Лена устремилась из комнаты, незаметно махнув рукой Геннадию, чтобы не чинил препятствий, она знает, что делает.

Она остановилась перед дверью кладовки.

— Это там, в дальнем углу. Нужно повернуть такую незаметную ручку на стене и…

— Где? — Он распахнул дверь и шагнул внутрь. — Но тут же ничего нет… тут пусто…

— Ты просто не видишь! — с этими словами Лена сильно толкнула его в спину и захлопнула дверь.

— Уф! Надоел как! Надеюсь, больше он не вернется…

— А вы знаете, куда его отправили? — спросил неслышно подошедший Геннадий.

— Понятия не имею, — честно призналась Лена, — знаю, что его больше здесь нет.

В доказательство своим словам она открыла дверь. Кладовка была пуста.

— Надо же, оказывается, старик сделал так, что это работает без всяких дополнительных расчетов! — удивился Геннадий. — А как вы узнали про кладовку?

— А мне вот он показал… — Лена в окно увидела черного кота, который спокойно умывался возле сарая с курами.

— Интересно, куда же Анатолий Иванович отправился…

— А мне вот интересно другое, — строго сказала Лена. — Кто вы такой и как оказались в моем доме?

Анатолий Иванович Согурский очнулся. Точнее, очухался, потому что сознания он не терял, просто вдруг наступила глубокая вязкая темнота, а потом…

Теперь тоже было темно, но он различал странные звуки, как будто что-то скрипело, хрюкало и бормотало, как вдруг среди ночи начинает бормотать испорченный кран на кухне.

Но отчего же так темно? Тут Анатолий Иванович осознал, что у него закрыты глаза. И открыл их очень осторожно, чтобы резкий свет не ослепил его.

Ничего не случилось, никакого резкого света не было. Была полутьма, свет шел от мутного плафона под потолком. И в этом неверном свете Анатолий Иванович увидел, что находится в небольшой комнате и лежит на кровати.

Кровать была неудобная, узкая, с панцирной сеткой, когда он пошевелился, кровать жутко заскрипела. Тем не менее он все же решился сесть и спустить ноги с кровати.

С такого ракурса он разглядел комнату. Она была небольшая, узкая, как пенал, по стенам помещались две одинаковые кровати, рядом с каждой — тумбочка.

Напротив двери — окно без занавески и шторы, на широком подоконнике навалены какие-то нитки, рисунки, поделки из пластилина, фантики от конфет.

Был еще в комнате простой деревянный стул с жесткой спинкой, и больше ничего.

Анатолий Иванович слишком часто видел точно такие комнаты, разной степени бедности и запущенности, но во всех них было что-то настолько общее, что он без труда определил комнату, куда попал, как больничную палату.

Ну да, вон на второй кровати кто-то лежит, накрывшись с головой серым больничным одеялом с казенным штампом. И оттуда доносятся странные звуки — этот кто-то хрюкает, всхлипывает и бормочет что-то непонятное. Наверное, во сне.

Как он здесь очутился? Анатолий Иванович напряг память и с трудом вспомнил, как он поехал в дом своего покойного отца, чтобы найти там что-то очень ценное, он не знал точно, что это такое, но надеялся таким образом поправить свои дела. И там он встретил этого приживала Геннадия, который вечно крутился возле отца, он мог знать…

Но потом появилась эта дура, которая… которая, надо сказать, просто и элементарно обвела его вокруг пальца. Заманила в кладовку, и теперь он здесь.

Выходит, он ее недооценил. Ну что ж, сейчас нужно определить, где он находится, и уходить отсюда.

Он оглядел себя: все на месте, его собственная одежда, часы, бумажник, ключи от машины, потом подошел к двери и нажал на ручку. Дверь не открылась, он поискал задвижку и понял, что дверь заперта снаружи. А это говорило о том, что он не в простой больнице, а в психиатрической.

Он постучал тихо, потом громче. Но никто не пришел, и тогда он сообразил взглянуть на часы. Было пять утра, а когда у них тут подъем? В половине седьмого, не позже, а ночью дверь никто не откроет, уж он точно знает.

От стука тот, на второй кровати, проснулся и сел.

— Привет! — сказал Анатолий Иванович. — Это что за место?

Тип посмотрел на него, выпучив глаза, потом закрылся рукой, помотал головой и снова посмотрел.

— Ты кто? — спросил Анатолий Иванович настойчиво. — Зовут-то тебя как?

Мужик был худой, бледный, одет в вылинявшую больничную пижаму, глаза мутные, плохо выбритый подбородок мелко трясся. Он громко засопел носом, снова хрюкнул, потом посмотрел на Анатолия Ивановича и пробормотал:

— Надо же, а доктор сказал, что лекарство поможет, что не будет у меня глюков. А это тогда что?

— Мужик, да ты что такое говоришь? Я вовсе не глюк, — засмеялся Согурский.

— Разговаривает, — дернулся сосед. — Надо же, разговаривает, я его слышу! Ой, только доктору не проболтаться, что у меня снова начались глюки, а то двойную дозу пропишет! — и он снова закрылся одеялом с головой.

Анатолий Иванович пожал плечами и решил дождаться кого-то более адекватного.

Так прошло некоторое время, и наконец в коридоре зашумели, и дверь открылась. На пороге стоял здоровенный санитар в несвежей больничной форме.

— Пятнадцатая палата, просыпайся! — сказал он зычным голосом. — Стрекозел, подъем!

— Я Стрекозкин, — уныло раздалось из-под одеяла.

— Без разницы, а это еще кто?

— Здравствуйте! — Анатолий Иванович встал с кровати и сделал шаг вперед. — Понимаете, я…

Но санитар не слушал его, он отвернулся и крикнул в глубину коридора:

— Кто в пятнадцатую новенького оформлял ночью? Федька, ты? Отчего не переодел в больничное, где бумаги его?

— Ничего не я, — прогудел бас в ответ, и в палату заглянул еще более здоровый санитар, этот полностью заполнял собой дверной проем. — Может, Степаныч? Наверное, он. Только он уже домой ушел, теперь только завтра будет…

— Ничего не понимаю, эй, Стрекопытов! — санитар сдернул одеяло со второго больного. — Не знаешь, откуда сосед твой тут взялся? Кто его привел?

— Я Стрекозкин, — привычно поправил больной, и тут до него дошло. — Чего? — Он очумело захлопал глазами. — Так он настоящий? Вы его тоже видите? А я думал…

— Ты думал, опять глюки! — расхохотались санитары.

— Послушайте, — снова заговорил Анатолий Иванович, — понимаете, такое сложное положение у меня.

— У него сложное положение, — проворчал первый санитар, — это у нас сложное положение. Непонятно, кто его оформлял, а старшая сестра придет — шкуру с нас спустит! У нее в документах всегда порядок должен быть, а тут вон что…

— Да поймите же вы наконец, я здесь совершенно случайно оказался! Я не ваш пациент! — Анатолий Иванович повысил голос, но никто его не слушал.

— Так, этого быстро в душ и на обработку, — сказал первый санитар, — пижаму ему выдать получше, а то доктор придет, с ним разговаривать будет, так чтобы не рваное было…

— Что? — закричал Анатолий Иванович. — Какой душ? Я должен поговорить с вашим начальством!

— Поговоришь… — гудел санитар Федя, подхватив его как пушинку и вытащив в коридор, — вот придет доктор, с ним и поговоришь. Без этого никак. Ох, любит наш волосатик разговоры разговаривать, особливо с новым больным…

— Да куда вы меня тащите, я не больной!

— У нас тут все поголовно здоровые, больных нету, — мощной рукой Федя отвесил Анатолия Ивановичу небольшого леща, — никто не признает, что он псих.

— Да я сам врач!

— Врач? Зачем врач, нам врача не надо, один уже есть, в пятой палате находится, как его… Склифосовский… Там у нас публика приличная, кого только нет! Еще этот, который теорию относительности открыл, и Циолковский, который ракету придумал. Так что если будешь себя хорошо вести, то тебя туда определят, раз ты врач…

Дальше начался полный кошмар — душ, причем Федя нарочно делал воду контрастную — то холодную, то слишком горячую, все вещи отобрала шустрая кладовщица Клава, и, перехватив ее жадный взгляд, Анатолий Иванович отчетливо понял, что дорогих своих часов он больше никогда не увидит.

— Где я? — безуспешно спрашивал Анатолий Иванович. — Где я нахожусь?

Никто ему не отвечал, но он случайно увидел расплывшийся штамп на кармане пижамы: «Зауральский городской психоневрологический диспансер».

— Что? — заорал он. — Зауральск? Это где?

— За Уралом, — сказал Федя, — забыл, где живешь?

Тут Анатолий Иванович впал в буйство, но пришел первый санитар и вколол ему успокоительное, чтобы доктор не ругался. После укола Анатолий Иванович стал тихим и замолчал.

Доктор задержался на обходе, потом занимался другими делами, так что Анатолия Ивановича привели в кабинет перед самым обедом, когда по всей больнице воняло пригоревшей капустой.

Доктор был маленького роста, с необычайно большой головой. Она казалась еще больше оттого, что у доктора был огромная пышная шевелюра. И борода, так что верхней своей частью доктор сильно напоминал Карла Маркса.

— Ну, больной, давайте поговорим! — жизнерадостно сказал доктор. — Вы мне расскажете все, что думаете и чувствуете, я с удовольствием послушаю вас, а потом мы с вами решим, как же быть дальше. Вы только не теряйте надежду, мы вам обязательно поможем! Мы для этого и существуем, чтобы вам помогать!

Анатолий Иванович собрался с мыслями и наконец понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, то есть ничего он в этом гадючнике не объяснит, ничего не докажет, нужно выбираться отсюда своими силами.

«Вот урод, — подумал Анатолий Иванович, — никакого профессионализма. Ну чего ждать в этой дыре, откуда у них тут профессионализм? Ну этого-то обдурить будет легко. Главное — это ручку у него выманить, колпачок блестит, как раз подходит. А потом, в гипнотическом трансе, он сделает все, что я скажу. Главное — это выбраться отсюда, а там уж…»

— Мне очень трудно говорить… — проговорил Анатолий Иванович, запинаясь и хрипя, — если можно, я бы написал вам свою историю хотя бы вкратце…

— Ну, зачем же вкратце! — доктор замахал руками. — Дорогой мой, пишите подробно, у вас много времени…

С этими словами доктор протянул карандаш, но увидел, что он сломан, поискал на столе точилку, не нашел и тогда дал Анатолию Ивановичу свою ручку. Тот еле сдержался, чтобы не выхватить ее, но взял аккуратно, неторопливо, попытался крутить, но с ужасом понял, что не может этого сделать. После того, как его накачали лекарствами, руки очень сильно дрожали.

— Так что вы делаете в моем доме? — снова спросила Лена. — И кто вы такой?

— А я знаю, что вы — Лена Голубева, мне про вас рассказывали…

— Кто же?

— А вот слушайте…

С этими словами Геннадий сел на диван в комнате и рассказал Лене кое-что про себя, опуская научные подробности.

— То есть вы — тот самый человек, который сделал зеркало? — уточнила Лена после того, как он закончил.

— Не совсем я, я его только настроил, а само зеркало сделал Архимед, слышала про такого?

— В школе проходили… А что вы тут забыли?

— Ну… мне нужны некоторые материалы Ивана Казимировича. Ему они уже без надобности, а мне без них никак.

— А этот тип, папаша мой, болтал про какое-то сокровище, которое дед якобы спрятал в доме. Неслыханные ценности, говорит.

— Понятия не имею, — ответил Геннадий, — по мне, так ценнее его научных материалов ничего нет. Только, к сожалению, я не знаю, где это искать.

И такое сильное чувство прозвучало в его голосе, что Ленина рука сама вытащила из сумки ту самую черную записную книжку профессора Согурского, которую она нашла в старом пианино, когда пыталась на нем играть.

— Это она! — воскликнул Геннадий, протянув руки к черной книжке, — Это записная книжка моего учителя, профессора Согурского! Здесь записаны его последние мысли!

Он схватил книжку, открыл ее… и поднял на Лену разочарованный взгляд:

— Я ничего не понимаю… здесь какие-то бессмысленные, непонятные знаки…

— Записи в книжке зашифрованы, — проговорила Лена.

— Зашифрованы? — Геннадий снова уставился на текст. — Неудивительно… профессор не хотел, чтобы его записи попали в чужие руки… однако не пойму, какой здесь использован шифр…

— Кажется, я знаю.

— Какой же?

— Я не знаю, какой это конкретно шифр, но догадываюсь, как его можно прочитать. Для этого нам нужно перейти на веранду.

Геннадий взглянул на нее удивленно, но не стал спорить.

Они отправились на веранду.

Лучи яркого летнего солнца проходили сквозь цветные стекла и падали на стол мозаикой разноцветных пятен.

Лена положила книжку своего деда на стол, открыла ее и достала удивительное зеркало.

Зашифрованный текст, отразившись в зеркале, преобразился в понятные, осмысленные слова — слова, которые Лена один раз уже прочитала.

«Тому, кто читает эту книжку — будь очень, очень осторожен…»

Геннадий взволнованно заглядывал через ее плечо, читая завещание своего учителя.

Вот они прочли последние слова, которые Лена уже читала:

«…либо история с подожженными кораблями — вымысел, либо Архимед владел какой-то неизвестной нам чрезвычайно передовой технологией… Ответ на этот вопрос мне удалось получить, когда в мои руки попало…»

На этом месте текст, как и первый раз, снова сделался совершенно непонятным.

Геннадий разочарованно взглянул на Лену:

— А как прочитать дальше?

— Есть у меня мысль… я не случайно пришла сюда, на веранду. Думаю, что профессор делал эти записи именно здесь, на этой веранде, и использовал для шифровки свет, прошедший сквозь цветные стекла.

— Это возможно, — оживился Геннадий, — воздействие света разной длины волны может менять цвет чернил, а значит — и начертание самого текста…

Лена не стала вдумываться в его слова. Она передвинула книжку и зеркало так, чтобы на них падал зеленый свет.

Но ничего не произошло.

Еще немного передвинула, теперь книжка попала в пятно оранжевого света…

И тут текст изменился. Он стал осмысленным.

«Для того, чтобы понять суть открытия, сделанного Архимедом, следует проанализировать выводы из теоремы Эрроу, а именно…»

Дальше снова последовали непонятные значки.

Лена разочарованно повернулась к Геннадию:

— Дальше опять шифр!

— Да вовсе это не шифр! — отмахнулся тот. — Это математические формулы и выкладки… удивительно! Профессор все же был гений! Эти его выкладки просто удивительны! Я думал о чем-то подобном, но остановился на полпути…

Геннадий в увлечении прочитал несколько страниц, затем повернулся к Лене:

— А вот теперь действительно начался зашифрованный фрагмент. Нужно что-то сделать…

Лена кивнула и начала медленно передвигать книжку вместе с зеркалом по столу. Сначала она поймала желтый свет — но при этом ничего не изменилось…

Затем зеленый…

И снова таинственные значки шифра превратились в ряды математических формул.

Геннадий увлеченно читал их, сопровождая чтение восторженными возгласами. Лене ничего не оставалось, как наблюдать со стороны за его восторгом. Странное дело, теперь, глядя на него со стороны, она поняла, что вовсе он не старый, просто очень худой, бледный, до безобразия изможденный. Но глаза его так блестели, когда он читал формулы, и двигался он легко, порывисто…

Наконец формулы закончились. Дальше снова последовали осмысленные, понятные обычному человеку строки:

«Безусловно, Архимед опередил свое время, но не только свое — даже в нашем времени его открытие кажется невероятным. Я не поверил бы в его возможность, если бы сам Архимед не доказал его, перенеся во времени и пространстве огромное сокровище…»

— Ага, не зря «добрый доктор» твердил о каком-то сокровище! — проговорил Геннадий, на мгновение оторвавшись от текста, и продолжил читать:

«Это — сокровище человеческой мысли… судя по всему, Архимеду каким-то удивительным образом удалось попасть в великую Александрийскую библиотеку до того, как пожар уничтожил ее уникальное собрание. Применив свое открытие, он сумел переместить часть манускриптов во времени и пространстве, из Александрии третьего века до нашей эры в наш, двадцать первый век. По удивительному стечению обстоятельств спасенное им собрание попало в мой дом, в мои руки. Впрочем, учитывая гений Архимеда, я не удивлюсь, если это не было случайным».

— Фантастика! — сказал Геннадий, оторвавшись от чтения. — Если бы я не был уверен, что старик гений, я бы ни за что не поверил в такое!

— Однако… — осторожно сказала Лена, — может быть, он к старости… как бы это сказать…

— Выжил из ума? Нет, непохоже. Ладно, продолжим!

Лена снова повернула зеркало.

«Итак, повторю еще раз: тому, кто читает эти строки, нужно быть очень, очень осторожным.

Дело в том, что человечество не знало более ценного сокровища, чем то, которое попало в мои руки.

Разумеется, это сокровище мысли, способное перевернуть многие наши научные и исторические представления, но, с другой стороны, древние манускрипты, содержащие подлинные записи работ Демокрита и Платона, Ксенофонта и Аристофана, Аристотеля и Гомера, представляют собой огромную материальную ценность.

А многих людей только это и интересует».

— Толково излагает, — Геннадий снова оторвался от записной книжки, — неужели все-таки это был плод его воображения…

«Я был так впечатлен найденными сокровищами мысли, что не удержался и рассказал о них кое-кому из коллег, — продолжила Лена, — и это кончилось плохо: информация о них дошла до некоего опасного человека, специализирующегося на торговле старинными рукописями и прочими артефактами.

Он попытался купить у меня манускрипты, а когда я отказался — пригрозил отнять их силой. Так что мне пришлось спрятать свитки в безопасное место».

На этом месте расшифрованный фрагмент закончился, дальше снова пошли непонятные значки.

Геннадий повернулся к Лене:

— Что теперь? Мы оставим это как есть или попробуем найти это тайное место?

— Если там ничего нет — значит…

— Значит, профессор Согурский в конце жизни потерял разум… но какая была у него светлая голова, если бы вы знали…

Лена снова принялась двигать книгу и зеркало, чтобы поймать лучи других цветов.

Она пробовала один цвет за другим — но ничего не получалось, таинственные записи не раскрывали свой секрет… красный, синий, оранжевый, желтый… все не то!

— Не знаю… такое впечатление, что мне не хватает цветов для расшифровки текста! Может, прежде здесь и правда было больше цветных стекол?

Действительно, некоторые квадраты и ромбы рамы пустовали, должно быть, стекла из них были выбиты.

Вдруг Геннадий задумался, оглядывая веранду.

— У вас появилась какая-то идея?

— Может быть… я ведь бывал здесь при жизни вашего деда, мы с ним пили чай на этой веранде, разговаривали о математике…

— И что?

— Я вспоминаю, что меня тогда еще привела в восторг игра света в этих стеклах. И цветов тогда было действительно больше. Помню, меня восхитил удивительно красивый фиолетовый цвет. Может быть, как раз он нужен для того, чтобы расшифровать следующий фрагмент?

— Может быть, но сейчас здесь не осталось ни одного фиолетового стекла. Где мы его возьмем?

— Есть у меня идея… ведь все цвета делятся на основные, или первичные, и вторичные. Основные — это те цвета, которые нельзя получить смешиванием других цветов. Первичные цвета — это красный, синий и желтый. Вторичные цвета — это те, которые образуются при смешивании двух основных цветов. К вторичным цветам относятся оранжевый, зеленый и фиолетовый…

— Да, — вклинилась Лена, — я помню, что зеленый цвет можно получить, смешав синий с желтым…

— Совершенно верно! А оранжевый — это красный с желтым…

— А фиолетовый?

— Фиолетовый — это синий с красным.

Геннадий подошел к окну, осмотрел сохранившиеся цветные стекла и нашел одно красное стекло, державшееся всего на двух гвоздиках. Он осторожно вынул его, постаравшись не повредить, и приложил его к синему стеклу.

Свет, проникающий через двойное стекло, приобрел удивительно красивый фиолетовый оттенок.

— Ну вот, такой цвет я помню…

Лена снова передвинула записную книжку и зеркало.

Фиолетовый свет упал на следующую страницу.

— Правда, сработало! — оживилась Лена. — Но только странно… здесь не буквы и не слова…

Геннадий заглянул через Ленино плечо.

— Что это?

— Вообще-то это нотная запись.

— Вот уж в чем я совсем не разбираюсь! — признался Геннадий. — А Иван Казимирович действительно умел играть на фортепьяно и знал нотную грамоту. Но вот что он хотел сказать, записав эти ноты?

— Не знаю… — Лена пожала плечами. — Единственное, что могу предложить — могу сыграть эти ноты. Наверху ведь есть пианино, и оно, как ни странно, не расстроено.

— А вы умеете играть? — с уважением проговорил Геннадий.

— Немножко. Я училась в музыкальной школе, правда, всего один год, потом мы уехали…

Лена сфотографировала ноты из записной книжки на телефон, и они поднялись на второй этаж.

Лена пробежала пальцами по клавиатуре и затем сыграла фрагмент мелодии.

— «Отцвели уж давно хризантемы в саду»[2]… — пропел Геннадий, немного фальшивя.

— Что? Какие хризантемы? — спросила Лена.

— Ну эта мелодия, которую вы сыграли — это старинный романс. В нем такие слова, про хризантемы.

— Надо же! Никогда не слышала… вы говорите, хризантемы?

Лена на что-то пристально смотрела.

Геннадий проследил за ее взглядом и увидел в дальнем углу комнаты старое громоздкое кресло, обитое гобеленовой тканью.

Обивка была старая, выцветшая и потертая, из нее торчали нитки, но еще можно было разглядеть украшающие ее вышитые хризантемы.

— Иван Казимирович явно указывает нам на это кресло! — проговорил Геннадий.

Он подошел к креслу, осмотрел его, затем перевернул вверх ножками.

Снизу сиденье было обшито потертой холстиной, с одного угла ткань была немного подпорота и топорщилась. Геннадий прощупал сиденье. Под обивкой был какой-то твердый прямоугольный предмет. Он нашел ножницы, распорол обивку и запустил под нее руку.

И вытащил оттуда небольшую книжку в мягком переплете.

— «Белый Бим черное ухо», — прочитала Лена название на обложке. — Что это такое?

— Ну надо же, ты не знаешь… вот что значит — другое поколение… как все меняется! А это ведь когда-то была очень популярная книга. Такая трогательная…

— И зачем дед ее сюда спрятал? Что он нам хотел этим сказать?

Геннадий молчал, раздумывая.

— А ведь он что-то явно хотел этим сказать, иначе не стал бы прятать эту книгу…

Лена еще немного подумала и спросила:

— А вообще, про что эта книга?

— Про собаку. Очень трогательно, — повторил Геннадий и вдруг оживился: — Про собаку! А ведь у Ивана Казимировича была любимая собака, лабрадор по кличке Гектор… он давно умер… Гектор! — повторил он таким тоном, как будто сделал важное открытие, и бросился к книжному стеллажу.

Там в основном стояли толстые, солидные тома с научными изданиями и справочниками по физике и математике. Но Геннадий уверенно вытащил с верхней полки такой же толстый том с золотым тиснением на обложке.

— Что это? — спросила Лена.

— «Илиада»![3] — Геннадий показал на название.

— Почему «Илиада»?

— Потому что один из главных персонажей этого эпоса — троянский герой Гектор. Думаю, что Иван Казимирович намекнул на него, спрятав в кресле книгу про собаку.

— Ну да, в этом что-то есть… — согласилась Лена.

Геннадий тем временем положил книгу на стол и принялся ее перелистывать. Пролистав ее почти до половины, он издал торжествующий возглас:

— Вот оно! Мы верно поняли намек профессора!

Лена подошла к нему и заглянула в книгу.

Она была раскрыта на странице с иллюстрацией.

Это была черно-белая гравюра, изображающая берег моря, на который вытащили множество кораблей, множество древних судов с короткими мачтами и рядами весел вдоль борта.

Но Геннадий смотрел не на гравюру.

На краю этой страницы был наклеен бумажный квадратик, под которым просматривался небольшой плоский предмет.

Геннадий переглянулся с Леной, подцепил наклейку ногтем и оторвал ее от страницы.

Под ней оказался маленький плоский ключ.

— Ура! — воскликнула Лена.

— Рано радоваться, — охладил Геннадий ее энтузиазм. — Мы нашли ключ, это, конечно, хорошо, но мы не знаем, какую дверь он открывает… прямо как в «Золотом ключике»…[4]

Он насмешливо взглянул на Лену и спросил:

— Ну, надеюсь, это-то ты читала?

— Разумеется! — фыркнула Лена. — За кого вы меня принимаете?

— За типичного человека двадцать первого века. Ну, не обижайся, я не хотел тебя обидеть.

— Не будем отвлекаться.

— Да, так проблема такая же, как там. У нас есть ключик, правда, не золотой, но мы не знаем, где дверь и замок, к которому этот ключик подходит…

— Там дверь была за нарисованным очагом… интересно, может быть, здесь тоже есть какая-то картина?

Вдруг Лена уставилась на дальнюю стену комнаты — ту, возле которой раньше стояло кресло с секретом.

— Смотрите-ка, а вот и картина!

— Ну не то чтобы картина…

На стене висел большой цветной календарь. На нем был тропический остров, возле которого стояли на якорях катера и яхты.

— Вы это видите?

Один из парусников на календаре был как две капли воды похож на греческий корабль с гравюры.

— Это не может быть случайностью!

Геннадий подошел к стене, снял с нее календарь.

Стена была оклеена обоями в геометрических узорах. На том месте, где висел календарь, обои не так выцвели, и выделялся более яркий прямоугольник.

И в самом центре этого прямоугольника было едва заметное плоское отверстие.

Геннадий переглянулся с Леной и вставил в это отверстие плоский ключ.

Ключ подошел как нельзя лучше.

Геннадий повернул его…

И тут же раздался негромкий щелчок, и часть стены отодвинулась в сторону, как дверь купе.

За ней был темный проем.

Лена заглянула в темноту.

Сразу за потайной дверью начиналась узкая лесенка, уходящая вниз.

Лена переглянулась с Геннадием, и они стали спускаться по этой лесенке в неизвестность.

Спускались они недолго, лесенка сделала только два поворота, и перед ними оказалась еще одна дверь.

В этой двери была замочная скважина — и к ней подошел тот же плоский ключ.

Геннадий открыл дверь и шагнул в темноту.

Лена включила подсветку своего телефона.

Они оказались в просторной комнате, все стены которой были уставлены стеллажами.

А на полках этих стеллажей были аккуратно сложены десятки папирусных свитков…

Геннадий бросился к одному из стеллажей, развернул первый свиток, второй и восторженно воскликнул:

— Демокрит… Пифагор…

Тут же он отшатнулся от стеллажа и проговорил:

— Что я делаю… к ним нельзя прикасаться руками… им больше двух тысяч лет… с ними нужно обращаться бережно…

Он повернулся к Лене и проговорил:

— Это поистине исторический момент! Мы нашли бесценное сокровище… сокровище человеческой мысли!

Тут его взгляд упал на одну из полок, где лежал лист обычной бумаги, исписанный наклонным почерком.

Геннадий схватил его и начал читать:

«Тому, кто нашел мое сокровище… нет, что я пишу! Это не мое сокровище, оно принадлежит человечеству! Это чудом сохранившаяся часть великой Александрийской библиотеки.

Должен пояснить, как это сокровище попало ко мне.

В процессе своих исследований я нашел решение одной из важнейших, фундаментальных проблем физики, проблемы соотношения пространства и времени. Косвенным результатом этого решения является возможность перенесения материальных объектов в другую точку пространственно-временного континуума…»

— Боже мой, как это сложно… — прервала Лена Геннадия. — Нельзя все это перевести на обычный язык?

— Ну да, это то, что обычно для краткости называют телепортацией. Я участвовал в некоторых экспериментах профессора.

Геннадий продолжил:

— «Я поставил несколько экспериментов такого перенесения. В результате этих экспериментов мне удалось перемещать сначала небольшие предметы, а потом и достаточно большие. В процессе работы я создал в этом доме постоянную точку телепортации…»

— Ну да, в той кладовке!

«И вот в ходе одного из экспериментов я пытался переместить небольшой предмет — и вдруг передо мной появилась груда прекрасно сохранившихся папирусных свитков…

Сначала я не мог понять, что произошло и откуда взялись эти папирусы — но, изучив свитки, я понял, что передо мной — часть великого александрийского собрания.

Среди них были труды Платона и Демокрита, Геродота и Ксенофонта… да можно долго перечислять только имена великих ученых античности.

Наконец, я понял, что случилось.

В далекой древности некий великий ученый пришел к тому же решению фундаментальной физической проблемы, что и я, и провел телепортацию свитков.

По зрелом размышлении я понял, что это мог быть только Архимед — только его гению под силу было такое открытие.

Когда я проводил свой эксперимент по телепортации, наши усилия совпали. Мы оказались в одной точке пространственно-временного континуума, в результате чего свитки переместились не только в пространстве, но и во времени…

Также я понял, что Архимед переместил эти манускрипты в последний момент перед пожаром, уничтожившим Александрийскую библиотеку. Переместил их, чтобы сохранить для человечества. Не знаю, как сам Архимед оказался в библиотеке — но подозреваю, что он погиб во время этого пожара».

Мастер Архимед удивленно оглядывался по сторонам.

Он находился в огромном помещении, наподобие величественного, грандиозного храма.

Резной потолок этого помещения поддерживали мраморные колонны с фигурными капителями, между этими колоннами стояли ряды столов и шкафов.

Все эти шкафы были заполнены многочисленными папирусными свитками и пергаментными манускриптами. Также и на столах лежали манускрипты, но там они были разбросаны в беспорядке — должно быть, с ними работали какие-то ученые, которые неожиданно бросили свою работу и разбежались.

Мастер Архимед подошел к одному из этих столов, взял в руки брошенный там манускрипт, начал его читать…

Несомненно, это был фрагмент «Истории» великого Геродота. Книга первая, Клио…

Архимед бережно положил манускрипт на прежнее место, взял другой…

Он прочел несколько строк — и, без сомнения, понял, что держит в руках запись диалога «Тимей» великого Платона…

С трудом оторвавшись от чтения, он положил манускрипт на прежнее место, взял следующий…

Перед ним был удивительный труд какого-то древнего ученого.

Изложенные в нем мысли показались Архимеду прекрасными, он сам не так давно пришел к подобным выводам…

Он положил этот манускрипт, взял следующий, прочел первые строки — и понял, что перед ним работа великого Демокрита о мыслимости движения. Та самая работа, из которой Архимед извлек свои идеи, которые привели в конечном счете к способу перенесения материи в иные пространства…

Архимед бросал один манускрипт и хватал другой, и не мог остановиться.

Перед ним были великие сокровища мысли и знания…

В какой-то момент он понял, что оказался в великой Александрийской библиотеке.

Он много слышал об этой библиотеке, где один из Птолемеев, царей Египта и наследников Александра Македонского, собрал величайшие достижения человеческого разума — многие тысячи свитков и манускриптов…

Десятки его посланников собирали эти манускрипты в Греции и Персии, в Египте и Вавилоне…

Поработать в этой библиотеке, впитать все эти сокровища мысли — это была заветная мечта каждого греческого ученого!

И Архимед не был в этом смысле исключением.

Одно смущало его: почему в библиотеке не было ни души? Почему манускрипты в беспорядке брошены на столах?

Но тут между рядами столов и шкафов показался низенький человек с нечесаной бородой, в порванной и мятой тунике.

Сильно хромая, он устремился к Архимеду и воскликнул:

— Господин, что ты здесь делаешь? Почему ты не ушел вместе с остальными?

— Ушел? Почему я должен уходить? Я только пришел сюда и хочу перечитать хоть малую часть этих бесценных рукописей! Я мечтал об этом долгие годы!

— Разве ты ничего не знаешь, господин?

— Что я должен знать?

— Город захватили римляне, они подожгли многие дома в Александрии. Только что они подожгли и нашу библиотеку, и если ты не покинешь ее немедленно, ты сгоришь вместе с ней!

— Подожгли библиотеку? — воскликнул Архимед, схватившись за голову. — Погибнут все эти великие труды?

— Именно так, господин!

Теперь Архимед и сам почувствовал запах дыма, понемногу наполняющий библиотеку.

В дальнем ее конце уже мелькали багровые языки пламени, которые облизывали шкафы с рукописями…

— Но почему никто не спасает эти манускрипты? — воскликнул Архимед в отчаянии.

— Господин, римляне не позволяют ничего выносить. Люди поспешили спасти свои жизни. Я — сторож библиотеки, и я тоже хотел бежать, но увидел тебя и подумал, что нужно тебя предупредить.

— Благодарю тебя, добрый человек. Ты сделал все, что мог. Теперь спасай свою жизнь.

— А ты?

— Я тоже постараюсь спастись… но прежде еще кое-что сделаю.

— Твоя жизнь в твоих руках! — с этими словами сторож бросился наутек.

А Архимед сложил на ближайшем столе груду рукописей.

Демокрит и Платон, отец истории Геродот и Аристофан, Ксенофонт и Аристотель…

Труд величайших умов человечества…

Ему хотелось спасти как можно больше — но в то же время он понимал, что нельзя собрать слишком много, потому что его способ перенесения может не сработать. Все зависит от веса перемещаемых предметов…

И еще нужно учесть свой собственный вес…

А потом он подумал, что труды великих предшественников важнее. Сам он может и уцелеть в этом пожаре. Главное — спасти бесценные манускрипты…

И он стал добавлять новые рукописи.

Еще вот этот манускрипт… и этот… и еще этот…

Пламя подходило все ближе и ближе, и Архимед понял, что нужно остановиться, иначе он не спасет ничего.

Он положил поверх рукописей свою самую большую драгоценность — гепатизоновое зеркало, затем определил на глаз вес рукописей, принялся торопливо рассчитывать коэффициенты.

Пламя уже окружало его кольцом, как стая диких зверей…

Архимед ввел в расчеты последнюю переменную…

Груда рукописей на столе задрожала, как летнее марево, и исчезла…

Архимед перевел дыхание.

Ему удалось спасти хотя бы небольшую часть великой библиотеки…

И в тот же миг кровля библиотеки обрушилась.

Геннадий поднимался первым.

Он молча шел по лестнице, переваривая свалившуюся на него информацию.

Лена немного отстала, завязывая развязавшийся шнурок кроссовки.

Геннадий вышел через потайную дверь — и вдруг попятился.

В то же время в комнате раздался насмешливый голос:

— Ну, здравствуй, здравствуй!

Лена застыла на месте.

В прозвучавшем голосе она расслышала интонацию торжествующего злорадства.

— Стой, где стоишь! — произнес тот же голос. — Лишнее движение — и ты получишь пулю в печень! Ты не представляешь, как это больно!

— Кто вы? — удивленно и испуганно проговорил Геннадий. — Как вы здесь оказались? Что вам нужно?

— Слишком много вопросов! — отрезал незнакомец. — Ты не в том положении, чтобы их задавать. Хотя… пожалуй, я тебе отвечу на них. Хотя бы частично. Знаешь, чем мы с тобой отличаемся друг от друга?

Геннадий ничего на это не ответил, да незнакомец, наверное, и не ждал от него ответа, он слушал самого себя и отвечал на свои собственные вопросы.

— Ты не знаешь, кто я такой, а я все про тебя знаю. Или почти все. Впрочем, мне достаточно того, что твои жена и дочь разгромили мой магазин и избили меня до потери сознания. Хорошо, что я пришел в себя, сбежал из больницы и сумел вовремя добраться до этого дома… но ты видишь, как они меня отделали! Их мне уже не достать, но ты за это ответишь…

Лена тихонько, стараясь не выдать звуком шагов свое присутствие, поднялась по лестнице. Она не стала выглядывать в комнату, но достала из кармана заветное зеркальце и выставила вперед руку с ним в качестве самодельного перископа, чтобы увидеть незнакомца, с которым разговаривал Геннадий.

Действительно, она увидела в зеркале часть комнаты и пожилого человека, который сидел в кресле. В руке у него был пистолет, направленный на Геннадия.

Лицо незнакомца было покрыто синяками и ссадинами, одна нога — в лангетке.

— А, я понял, вы — владелец антикварного магазина… — догадался Геннадий. — Дочка рассказывала мне кое-что, как вы работали на них с матерью и на их конкурента. И за это они на вас очень рассердились. Но я-то не имею к этому никакого отношения…

— Имеешь, и самое прямое!

— Да я и сам от них немало пострадал…

— Ох, сейчас я тебя пожалею! — старик криво усмехнулся. — Ты имеешь к этому отношение хотя бы потому, что претендуешь на сокровище профессора Согурского, а значит — стоишь у меня на пути… я потратил на него столько сил и времени, что сейчас ни за что не отступлю!

Геннадий растерянно молчал, но его собеседнику и не нужны были его ответы. Он продолжил:

— Я много лет торговал антиквариатом, но дела мои шли ни шатко ни валко. Большая часть моих доходов уходила на оплату «крыши»… антикварный бизнес, знаешь ли, очень криминальный, и без надежной крыши в нем не просуществуешь.

Однажды я посмотрел в зеркало — и внезапно понял, что моя жизнь подходит к концу, а я все еще не заработал достаточно денег на безбедную старость.

И тут я случайно узнал о том, что непонятным образом сохранилась часть легендарной Александрийской библиотеки.

Любой манускрипт из этой библиотеки стоил бы целое состояние!

Я знал многих богатых людей, которые заплатили бы за эти свитки миллионы! А если устроить среди них аукцион… трудно даже представить, какие деньги можно получить!

Я стал по крохе собирать информацию об этих бесценных манускриптах.

Ради этой информации я завел знакомства в криминальном мире. Я готов был на все, я не выбирал средства и работал одновременно на все криминальные группировки — потому что неизвестно, откуда может просочиться нужная информация… впрочем, зачем я тебе все это рассказываю?

Старик сделал паузу, откашлялся и продолжил:

— Все это уже не важно. Важно, что ты нашел сокровище Согурского. Ты сделал эту работу для меня и больше мне не нужен. Значит, от тебя можно избавиться…

Лена не знала, что делать.

Она видела, что старик целится в Геннадия… еще мгновение — и он выстрелит…

Но в это время в окно комнаты заглянуло солнце.

Яркий солнечный луч упал на зеркальце, которое Лена держала в руке…

Лена зажмурилась, чтобы отраженный луч не ослепил ее…

Тут же она услышала удивленное восклицание…

Она открыла глаза.

Геннадий, растерянный и удивленный, стоял посреди комнаты, а старик-антиквар исчез.

Его просто не было.

Вместе с ним исчезло и старое кресло, в котором он только что сидел.

На том месте была только маленькая кучка пепла…

Лена вышла из тайника.

Геннадий, услышав ее шаги, обернулся и проговорил:

— Надо же, я знал, как это зеркало работает, и сам приложил руку к расчетам, но никогда не видел его действие в реальности… одно дело — математическая модель, и совсем другое — ее реализация… этот человек — он просто исчез, испарился у меня на глазах… теперь я представляю, как действовала моя дочь… хорошо, что ее остановили!

Лена переводила удивленный взгляд с горки пепла на зеркало в своей руке.

— Что мне с ним делать?

— Отдай-ка его мне! — Геннадий протянул руку за зеркалом. — Это слишком опасный предмет. А я, пожалуй, знаю, как сделать его безобидным…

— Да ради бога! — Лена отдала зеркало. — После того, что я видела, мне страшно к нему прикасаться… Ой, а сколько времени? Слушайте, меня же ждут там, на шоссе!

— Ты уходишь? А как же я? Мне куда?

— А вы оставайтесь здесь, работайте спокойно, живите. Здесь тихо, должно хорошо работаться. Тетя Маша за вами присмотрит, — с этими словами Лена выглянула в окно и позвала:

— Тетя Маша, сюда идите!

И вскоре появилась бойкая старуха в зеленых галошах, которая с любопытством посмотрела на комнату и на Геннадия.

— Вот, тетя Маша, мужчина недокормленный, необихоженный, одинокий, вы уж за ним присмотрите, свежими яичками откормите, пока меня не будет. Представляете, он в жизни свежих яиц не видел!

— А ты куда? — хором спросили Геннадий и тетя Маша.

— А я ненадолго уеду. Нужно с бывшим мужем денежные дела уладить, с работы уволиться. За неделю управлюсь, потом буду здесь жить, дом ремонтировать.

С этими словами Лена протянула старухе несколько купюр.

— Ой, денег совсем нету, а мне еще подарки нужно купить тете Дусе и отчиму! Ладно, займу у Фунта, потом отдам!

С этими словами Лена выскочила из дома и побежала по дорожке к тому месту, где ждал ее симпатичный водитель на внедорожнике.

Примечания

1

Автор неизвестен (прим. ред.).

2

«Отцвели хризантемы» — популярный романс композитора Николая Ивановича Хари́то (1910 год) (прим. ред.).

3

«Илиада» — эпическая древнегреческая поэма Гомера.

4

«Золотой ключик, или Приключения Буратино» — повесть-сказка советского писателя Алексея Толстого (прим. ред.).

Content

Наталья Александрова
Зеркало Архимеда

Примечания