Глеб Морев

Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография

© Г. А. Морев, 2025

© Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского, 2025

© Р. C. Чистова, фото на обложке, 1969

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Предисловие

Первая биография Иосифа Бродского была начата вскоре после 4 июня 1972 года – дня его выезда из СССР. Александр Иванович Бродский заполнил школьную тетрадь рассказом, который назвал «Несколько слов о поэте» и который не закончил. Он посвящен истории семьи и детству его сына[1].

Желание А. И. Бродского облечь в 1972 году свои знания о сыне в биографический нарратив понятно – эмиграция, подведя черту под советским периодом жизни Иосифа Бродского, резко «историоризировала» его фигуру – это ощущалось даже в ближайшем к поэту кругу людей, стремившихся зафиксировать следы его пребывания на родине и заснявших для этого на фотопленку в день его отъезда обстановку оставленного им дома, каталогизировавших его библиотеку, собравших и по возможности прокомментировавших (причем, что уникально, не для предполагаемого издания, а – в советских цензурных условиях – для истории) его сочинения. Можно сказать, что музеефикация и мемориализация фигуры и наследия Бродского начались в день его вылета из Ленинграда в Вену.

Сегодня, спустя тридцать лет после смерти Бродского, этот процесс приобрел масштабные формы – от институциональных (музей Иосифа Бродского «Полторы комнаты» в Петербурге и Дом-музей Иосифа Бродского в деревне Норинская) до экспозиционных (например, посвященная Бродскому выставка «Место не хуже любого» в Еврейском музее и центре толерантности в Москве в 2024 году) и многочисленных издательских. Стараниями исследователей (прежде всего, В. П. Полухиной) собран и обнародован обширный пласт мемуаров о Бродском, свои воспоминания о поэте оставили все (за редчайшими исключениями) входившие в близкий (и не очень) круг его общения люди. Издано пусть не полное, но подробно прокомментированное Л. В. Лосевым собрание его поэтических произведений. Можно говорить о том, что исследование творчества Бродского превратилось в своего рода международную историко-филологическую индустрию.

При этом дело, начатое А. И. Бродским еще в 1972 году, до сих пор выглядит незаконченным – полноценной научной биографии Бродского у нас нет[2].

Камнем преткновения на этом пути является, как известно, неоднократно выраженное самим поэтом и зафиксированное в его завещании нежелание видеть такую работу осуществленной. Это нежелание входит, однако, во все более очевидное противоречие с установкой Бродского на отношение к биографическому тексту как к авторскому конструкту, которое он, настаивая на принадлежности к пушкинской традиции, сакрализирующей роль и место Поэта в русском общественно-культурном поле, реализовывал с первых лет своего литературного пути. Реконструкция принципов, в соответствии с которыми Бродский в разные периоды жизни строил свою литературную биографию, имеет самое прямое отношение к изучению и пониманию текстов поэта и не имеет ничего общего с тем исследованием «физического существования моей личности»[3], которое вызывало у Бродского заведомое и законное неприятие.

В 1972 году жизнь и литературная биография Бродского были – помимо его воли – искусственно разделены на две части. Можно, таким образом, говорить, как и в случае Владимира Набокова, о его «русских» («советских») и «американских» годах[4]. Два эти периода сосуществуют автономно друг от друга, будучи сформированы разными социокультурными и политическими условиями.

Дополнительная сложность описания первого из этих периодов – советского – связана с искаженным, глубоко неорганическим характером литературной жизни в Советском Союзе, с теми ее институциональными формами, которые она окончательно приняла в начале 1930-х годов и которые, в целом, сохранялись до конца 1980-х.

Мы имеем в виду, прежде всего, насильственное разделение литературного поля на «официальную» и «неофициальную» части. При этом, если в отношении официальной литературы советского периода продолжают работать устоявшиеся к началу XX века формы привычной литературной практики, характеризующиеся последовательной (и на каждом этапе документируемой) коммуникацией в канале «автор – редактор/издатель – критик», то в случае литературы неофициальной этот коммуникационный ряд не функционирует. У такого рода литературы – во всяком случае, в тот период, когда к ней де-факто принадлежал Иосиф Бродский (с конца 1950-х до 1972 года) – не существует издателя, а следовательно и редактора, и критика, ей не сопутствует архивируемый редакционно-издательский процесс, материалы которого служат обычно базой для последующего традиционного историко-литературного описания.

В советских условиях основными институциями, документировавшими неофициальную художественную практику, являлись органы государственной безопасности (ОГПУ – НКВД – КГБ СССР), а также различные инстанции коммунистической партии. К сожалению, доступ к архивам спецслужб и партийных органов (особенно позднесоветского времени) чрезвычайно ограничен и затруднен (а в части, имеющей самое, пожалуй, существенное для нашей темы значение – материалов оперативного наблюдения КГБ – попросту закрыт). В существующей ситуации острого дефицита документов, относящихся к продуцированию и бытованию неофициальной литературы (и, в частности, к творчеству Бродского), функцию семантической единицы при анализе того или иного ее сюжета выполняют, с нашей точки зрения, не отдельные относящиеся к данному сюжету материалы – обнародованные фрагменты архивной базы разного рода госучреждений, мемуары, эпистолярия современников, газетно-журнальный контекст, как это происходит при анализе культурных явлений с не искаженным насильственным внешним воздействием генезисом, – но вся их доступная на сегодня совокупность. Очень часто только в перекрестном свете разного рода гетерогенных источников начинают обретать исторические объем и смысл те или иные факты и/или тексты, относящиеся к «непечатной» поверхности советской литературы. Историко-биографическая реальность воссоздается здесь буквально как пазл, – в котором, к сожалению, все еще ощущается критическая недостача элементов.

Все это имеет самое прямое отношение к нашей работе, посвященной «советским» годам Бродского. Она сознательно сосредоточена не на последовательном изложении достаточно хорошо известной событийной канвы жизни Бродского в Советском Союзе, но на анализе ее узловых, поворотных сюжетов. На наш взгляд, несмотря на, казалось бы, обширную документальную базу, накопленную к настоящему моменту, все эти сюжеты – замысел побега из СССР на самолете в 1961 году, суд по обвинению в тунеядстве в 1964-м, попытки адаптации к советской литературной реальности в 1965–1968-м, история с выездом из СССР в 1972-м и ряд сопутствующих им – все еще нуждаются в детальной реконструкции и осмыслении.

Именно такое, погруженное в как можно более широкий исторический и социокультурный контексты эпохи, восстановление обстоятельств литературной биографии Бродского советского периода предоставляет возможность оценить всё, пользуясь любимым Ахматовой выражением нашего героя, «величие замысла» его жизненного и литературного проекта 1960-х – начала 1970-х годов, увидеть присущие ему неординарность и радикализм – до сих пор неочевидные для утвердившегося поверхностного взгляда.

При работе над книгой мне посчастливилось общаться с людьми, в разное время близкими Иосифу Бродскому до эмиграции – с покойными А. Г. Найманом и Г. М. Наринской, а также с К. М. Азадовским, Д. В. Бобышевым, Томасом Венцловой, Фейт Вигзелл, Я. А. Гординым, М. Б. Мейлахом, Н. Я. Шарымовой. Я благодарен им за обсуждение интересовавших меня вопросов и за бесценную информацию, которой они со мной делились.

Считаю своим приятным долгом также поблагодарить тех, кто в разное время и в разных локациях моей работы оказывал мне (подчас неоценимую) помощь: Полину Барскову, Евгения Берштейна, Наталью Гринину, Татьяну Двинятину, М. Н. Золотоносова, Эриха Клайна, Якова Клоца (и основанный им онлайн-проект по истории тамиздата), Дмитрия Козлова, Кристину Константинову, Юрия Левинга, Евгению Лёзину, Андрея Никитина-Перенского (и основанный им проект ImWerden), Кирилла Осповата, Евгения Осташевского, И. А. Паперно, А. А. Раскину, Ольгу Розенблюм, Юлию Сенину, Дмитрия Сичинаву, Игоря П. Смирнова, А. Л. Соболева, Г. Г. Суперфина, Р. Д. Тименчика, Ивана Толстого, Андрея Устинова, Сюзанну Франк.

Я благодарен также сотрудникам архивов – Н. И. Крайневой из Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (бывшей Публичной) в Петербурге и Тане Чеботаревой и Кате Шраге из Бахметевского архива в Нью – Йорке (The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University) – за их всегдашнюю отзывчивость и готовность помочь в поиске нужных материалов.

Многие положения этой книги, еще не будучи написаны, обсуждались с Марией Степановой – ее интеллектуальную и душевную поддержку трудно переоценить.

Благодарю также Алексея Гринбаума и Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского за разрешение использовать неопубликованные материалы поэта.

Отдельные главы книги публиковались в журналах «Звезда», «Знамя», «Новое литературное обозрение». Для настоящего издания все они доработаны и существенно дополнены.

Берлин – Париж – Берлин,

Январь 2023 – май 2025

Список сокращений

Венцлова – Венцлова Т. О последних трех месяцах Бродского в Советском Союзе // Новое литературное обозрение. 2011. № 6 (112)

Гордин – Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М.: Время, 2010

Диалоги – Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским / Предисл. Я. Гордина. М.: Независимая газета, 2000

Книга интервью – Бродский И. Книга интервью / Сост. В. Полухина. М.: Захаров, 2007. Изд. 4-е, испр. и доп.

Лосев – Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. СПб.: Вита Нова; М.: Молодая гвардия, 2010. (Серия «Жизнеописания»)

МСС – Бродский И. Собрание сочинений: В 5 т. Сост. В. Р. Марамзин. Л.: Самиздат, [1971–1973]

НБП – Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. / Вступит. статья, подгот. текста и примеч. Л. В. Лосева. СПб.: Академический проект, 2012. (Новая Библиотека поэта. Большая серия)

Чуковская – Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания / Сост. Е. Ц. Чуковская. М.: Время, 2010

Глава I. «Побег в Америку»

1

В августе 1961 года Иосиф Бродский написал рассказ «Вспаханное поле». Шестистраничный (в машинописи) текст представлял собой внутренний монолог героя, готовящегося в одном из среднеазиатских городов СССР вместе с напарником к побегу за границу на советском самолете, который они должны для этого захватить и угнать.

Восемьдесят минут полета и тебе уже ничего не останется. <…> Из Нового города в коричневом автобусе приедет напарник и через полчаса тебе уже ничего не останется. Через восемьдесят минут вы заметите желтую реку и отметите притоки на карте, если будет светло и не будет тумана; если хватит бензина, кто знает, как они его на рассвете заправят, если его хватит, вы дотянете до дороги, а английский ты, слава богу, знаешь, и через сутки вы будете в Тегеране <…>.

Напарник приедет из Нового города поздно вечером и надо будет собираться на аэродром, четырнадцать дней вы ходили рядом, теперь вы улетите, ничего не останется, потому что нечего оставлять, таких уже больше не будет. Напарник лежит пьяный в подвале <…> но завтра вечером он будет на ногах и побреется в бане и мы сядем в автобус у гостиницы в четырех километрах от оранжереи на вспаханном поле, и вылезем на аэродроме ночью. <…> Восемьдесят минут полета, а при попутном афгани и меньше, нисходящие струи с выключенным мотором, спланировать над Аму-Дарьей. Все зависит от того, насколько они его на рассвете заправят, дай бог побольше, побольше, а 2300 мы как-нибудь перевалим и сами, если с локаторами все обойдется благополучно, но над границей мы, конечно, пойдем очень низко, напарник, он все это знает[5].

Фактической основой рассказа стали события, имевшие место на рубеже 1960–1961 годов в Самарканде, где двадцатилетний Бродский и его двадцатисемилетний приятель Олег Шахматов, выпускник Новосибирской военной авиационной школы пилотов, провели несколько недель, планируя угон самолета в Иран на американскую военную базу в Мешхеде[6].

В этот период (1957–1961) и Бродский, и Шахматов входили в неформальный молодежный кружок, группировавшийся в Ленинграде вокруг Александра Уманского, игравшего роль своего рода «гуру» для его членов[7], практиковавшего йогу и бывшего адептом различных эзотерических учений от теософии до оккультизма. Уманский, по всей видимости, был в курсе намерений Бродского и Шахматова бежать из СССР (и, во всяком случае, разделял их[8]) – по инициативе последнего он написал текст о жизни в Советском Союзе и о коммунистической идеологии в форме письма новому (избранному в ноябре 1960 года) президенту США Джону Кеннеди, а тогдашняя подруга Бродского Ольга Бродович, тоже входившая в круг Уманского, специально перевела этот текст на английский язык[9], – очевидно, что Шахматов предполагал захватить это обращение к Кеннеди с собой за границу. Текст Уманского в декабре 1960 года увез из Ленинграда в Самарканд, где уже находился Шахматов[10], Бродский.

Позднейшие воспоминания Бродского, в 1980-х – начале 1990-х годов по крайней мере дважды возвращавшегося к этому сюжету (в разговорах с Соломоном Волковым и Михаилом Мейлахом), написанные вскоре после смерти Бродского воспоминания Шахматова, а также составленная 11 июля 1962 года справка заместителя начальника 2-го отдела ленинградского КГБ[11] П. П. Волкова позволяют в общих чертах реконструировать то, что произошло в Самарканде.

2

Ключевой для всей истории вопрос о том, кто был инициатором плана угона самолета и перелета через границу, для КГБ остался окончательно непроясненным[12]. Но воспоминания и Бродского, и Шахматова говорят, что инициатором был Бродский. Причем в свете данных о подготовке заранее английского перевода рукописи Уманского, которую предполагалось вывезти таким образом за границу, убедительно выглядит версия о том, что (в отличие от того, что говорят в воспоминаниях оба участника) идея эта родилась не спонтанно «на месте», в Самарканде, а была продумана еще в Ленинграде, после того как Бродский узнал, что Шахматов имеет специальность военного летчика[13]. Косвенно это подтверждает в разговоре с Мейлахом сам Бродский, когда неожиданно (как бы вспоминая новые детали по ходу беседы) заявляет, что «эта история началась значительно раньше»[14].

Именно самаркандский эпизод является, по нашему убеждению, реальным комментарием к стихотворению Бродского «Ночной полет» (1962):

В брюхе Дугласа ночью скитался меж туч

и на звезды глядел,

и в кармане моем заблудившийся ключ

все звенел не у дел,

и по сетке скакал надо мной виноград,

акробат от тоски;

был далек от меня мой родной Ленинград,

и все ближе – пески.

Бессеребряной сталью мерцало крыло,

приближаясь к луне,

и чучмека в папахе рвало, и текло

это под ноги мне.

Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи.

Над одною шестой

в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои

двухголовый святой.

Я бежал от судьбы, из-под низких небес,

от распластанных дней,

из квартир, где я умер и где я воскрес

из чужих простыней;

от сжимавших рассудок махровым венцом

откровений, от рук,

припадал я к которым и выпал лицом

из которых на Юг.

Счастье этой земли, что взаправду кругла,

что зрачок не берет

из угла, куда загнан, свободы угла,

но и наоборот:

что в кошачьем мешке у пространства хитро

прогрызаешь дыру,

чтобы слез европейских сушить серебро

на азийском ветру.

Что на свете – верней, на огромной вельми,

на одной из шести —

что мне делать еще, как не хлопать дверьми

да ключами трясти!

Ибо вправду честней, чем делить наш ничей

круглый мир на двоих,

променять всю безрадостность дней и ночей

на безадресность их.

Дуй же в крылья мои не за совесть и страх,

но за совесть и стыд.

Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах

или Бог пощадит —

все едино, как сбившийся в строчку петит

смертной памяти для:

мегалополис туч гражданина ль почтит,

отщепенца ль – земля.

Но услышишь, когда не найдешь меня ты

днем при свете огня,

как в Быково на старте грохочут винты:

это – помнят меня

зеркала всех радаров, прожекторов, лик

мой хранящих внутри;

и – внехрамовый хор – из динамиков крик

грянет медью: Смотри!

Там летит человек! не грусти! улыбнись!

Он таращится вниз

и сжимает в руке виноградную кисть,

словно бог Дионис[15].

В написанном постфактум (и не публиковавшемся автором до 1978 года) стихотворении отъезд из Ленинграда в Самарканд навстречу заранее продуманной рискованной затее с побегом через границу[16] предстает, как это сформулировал накануне поездки в разговоре с Асей Пекуровской сам Бродский, не «полетом в», а «полетом из» – тотальным разрывом с прошлым, бегством от судьбы, заранее предопределенной пребыванием в «одной из шести» (как Бродский, перефразируя клише об СССР как «шестой части земли», называет свою страну) – навстречу «безадресности», то есть неизвестности, в том числе территориальной (так же, заметим, как это происходит и в рассказе «Вспаханное поле»).

Судя по всему, информация о том, что его новый приятель является обладателем редкой профессии летчика, актуализировала у Бродского комплекс юношеских идей, о котором несколько лет спустя, в середине 1960-х, при встрече с художником Эдуардом Штейнбергом он будет отзываться как об общем в то время для многих советских молодых людей «творческого склада» замысле «побега в Америку»[17].

Всех нас тогда тянуло в сторону Америки, – вспоминал один из ближайших друзей Бродского в СССР Андрей Сергеев. – Вышедшим из-под Сталина казалось, что всему плохому нашему противостоит все хорошее американское. <…> Появлялось ощущение второй родины – что есть запасная родина[18].

«Идея смыться из [Советского] Союза была тогда [на рубеже 1960-х годов], не совру, у каждого второго из нашего окружения», – свидетельствует младший современник (1945 года рождения) Бродского московский художник Михаил Чернышов[19].

Он [Бродский] ведь хотел улететь из Союза не ради красивой жизни, а ради сохранения своей личности, суть которой составляло творчество. На Родине все пути для этого были для него перекрыты, максимум, на что он мог рассчитывать, – это должность приемщика заказов в фотоателье, —

резюмировал позднее Шахматов[20].

Если замысел побега принадлежал Бродскому, то детальной разработкой плана угона самолета занимался, судя по всему, Шахматов. Именно он, как военный летчик, знал не только устройство советских самолетов, но и расположение американских военных баз в регионе[21] – приземление в Афганистане грозило выдачей обратно в СССР; целью был шахский Иран.

Несмотря на дважды повторенное Бродским утверждение о том, что по замыслу операции он должен был ударить пилота камнем по голове (и в последний момент отказался от этой затеи), более правдоподобной представляется версия Шахматова: перед посадкой самолета, следовавшего из Самарканда в Термез, самый южный город Узбекистана, находящийся прямо у афганской границы, он должен был, угрожая применением оружия, заставить пилота выпрыгнуть с парашютом, а сам перехватить управление машиной и направить ее в Мешхед, находившийся, по расчетам Шахматова, в семистах километрах[22]. Дополнительным подтверждением слов Шахматова о наличии у него пистолета Макарова служит мотивировка его последующего ареста в сентябре 1961 года в Красноярске – за «незаконное хранение оружия»[23].

По версии КГБ, основанной на показаниях Шахматова и Бродского, они «несколько раз <…> ходили на самаркандский аэродром изучать обстановку, но в конечном итоге Бродский предложил Шахматову отказаться от этой затеи и вернуться в Ленинград»[24]. По изложенной в воспоминаниях Шахматова версии все обстояло иначе: он и Бродский купили билеты на четырехместный самолет «Ae–45S» чешского производства, летавший из Самарканда в Термез. Однако перед вылетом пилот, сославшись на то, что в Термезе он не найдет пассажиров на обратный рейс, потребовал от друзей (летели только они) оплатить обратный проезд. Денег у них не было. Билеты пришлось вернуть в кассу[25]. Попутно выяснилось и главное: в целях безопасности и предотвращения именно такого рода инцидентов самолеты в приграничной зоне не заправляют полностью, и горючего, чтобы долететь до Мешхеда, не хватит. Настойчиво повторяющийся в написанном менее чем через год после самаркандской истории рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотив возможной нехватки горючего подтверждает позднейший рассказ Шахматова[26].

Таким образом, ситуация, по-видимому, была разрешена самым что ни на есть «техническим» способом и не имела тех свойств «экзистенциального выбора», связанного с невозможностью применения насилия против пилота, какие она приобрела в позднейшей мемуарной авторефлексии Бродского – в разговорах и с Волковым, и с Мейлахом Бродский повторяет, с минимальными вариациями, относящуюся к летчику фразу: «…ну с какой стати его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов?»[27] Шахматов в воспоминаниях прямо указывает, что, несмотря на то что Бродский действительно пронес с собой на борт в рюкзаке камень, он решительно «отменил» этот сценарий и взял задачу нейтрализации пилота на себя, рассчитывая на угрозу имевшимся у него пистолетом[28]. Отметим, что в рассказе Бродского «Вспаханное поле» мотивы насилия полностью отсутствуют. Как мы увидим далее, это имело существенное значение для последующей судьбы автора.

Другим, криминальным с точки зрения советских властей, эпизодом, сопровождавшим самаркандскую эпопею Бродского и Шахматова, была их неудачная попытка передать привезенную Бродским из Ленинграда рукопись Уманского («письмо Кеннеди») в переводе на английский язык американскому адвокату и кинопродюсеру Мелвину Белли (Melvin M. Belly), которого они случайно встретили в холле самаркандской гостиницы. Бродский узнал Белли, который снимался в кино, «по запомнившемуся кадру из какого-то американского фильма»[29]. Белли и его коллега Дэнни Джонс (Danny R. Jones) находились с туристическим визитом в СССР в январе–феврале 1961 года и, в частности, посетили Самарканд[30]. Опасавшийся провокации Белли рукопись взять отказался[31].

3

Во всех отношениях неудачная поездка в Самарканд вполне могла не иметь для Бродского никаких последствий, послужив лишь материалом для написанного спустя восемь месяцев рассказа «Вспаханное поле». Однако в начале января 1962 года Олег Шахматов, осужденный 20 октября 1961 года в Красноярске за незаконное хранение оружия (видимо, того самого пистолета «Макаров», которым он намеревался угрожать пилоту) на два года и отбывавший срок в тюрьме или местном лагере, совершил до сих пор никем убедительно не объясненный экстравагантный поступок. Вызвав представителя КГБ, Шахматов добровольно рассказал ему о плане захвата самолета и побега за границу из Самарканда вместе с Бродским и о кружке и рукописи Уманского[32].

Это признание кардинально изменило ситуацию. 26 января в Ленинграде против Уманского и Шахматова было возбуждено уголовное дело по статье 70, часть 1 (антисоветская агитация и пропаганда) УК РСФСР. 29 января Уманский, Бродский, Ольга Бродович[33], друг Бродского Сергей Шульц[34] и еще несколько человек из кружка Уманского после начатых ранним утром многочасовых обысков у них в квартирах были задержаны, доставлены в Большой дом (управление Ленинградского КГБ) на Литейном проспекте, там допрошены и арестованы.

31 января все задержанные, кроме Уманского, были отпущены домой. Судя по всему, информации, полученной в результате допросов, для КГБ оказалось недостаточно, чтобы предъявить кому-либо из них конкретное обвинение. Впоследствии дела Уманского и Шахматова были объединены в Ленинграде в одно «дело № 20–62 по обвинению А. А. Уманского и О. И. Шахматова по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР»[35], и 25 мая 1962 года оба они осуждены Ленгорсудом к пяти годам лагерей. Предполагаемый угон самолета в обвинении (и сопровождавшей процесс газетной публикации, о которой далее) не фигурировал – осужденным инкриминировалось «изготовление антисоветского текста»[36]. Судя по справке КГБ на Бродского, составленной 11 июля 1962 года, после осуждения Шахматова и Уманского и по результатам их дела, Шахматов и Бродский убедили чекистов в том, что захват самолета и перелет через границу были исключительно «идеями», к реализации которых они не приступали. Взятый при обыске у Бродского рассказ «Вспаханное поле» также крайне обтекаемо касался сюжета с угоном, избегая всякой конкретики. Уманский, в свою очередь, отрицал то, что до поездки в Самарканд знал что-либо о планах побега друзей за границу. Он не дал показаний и о каких-либо «антисоветских разговорах со стороны Бродского»[37]. Сам Бродский на допросах характеризовал себя как «человека, лояльно настроенного к советской власти и тем мероприятиям, которые проводят КПСС и сов<етское> прав<ительст>во». «Намерение выехать за границу» Бродский мотивировал «влиянием Шахматова» и «плохими материальными условиями, в которых я оказался в Самарканде»[38].

В позднейшем (март 1964 года) изложении начальника УКГБ по Ленинградской области В. Т. Шумилова ситуация выглядела так:

В Управлении КГБ при СМ СССР по Ленинградской области БРОДСКИЙ признал, что он совместно с ШАХМАТОВЫМ пытался передать рукопись УМАНСКОГО иностранцу и намеревались <так!> захватить самолет для побега за границу. БРОДСКИЙ заявил, что он отказался от намерений изменить Родине, осознал все свои ошибки и заверил, что впредь своим поведением не даст повода для вызова его в органы КГБ.

Учитывая раскаяние БРОДСКОГО и его молодость, было принято решение к уголовной ответственности его не привлекать, но строго предупредить[39].

В распоряжении КГБ оказались, однако, изъятые при обыске у Бродского стихи и, главное, его дневник 1956 года. Эти материалы, не будучи достаточным основанием для уголовного преследования, тем не менее определенно характеризовали Бродского как человека антисоветских взглядов и настроений. Такая информация не могла остаться без последствий, и Бродский это хорошо понимал. Несмотря на быстрое освобождение из-под ареста, месяц спустя, 21 февраля 1962 года, он писал своей польской подруге Зофье Капусцинской о «крупных неприятностях с госбезопасностью» как о «не кончившейся истории»[40].

4

В сложившейся к концу Гражданской войны (1922) ситуации, когда выезд из Советского Союза стал одной из привилегий, доступных исключительно для крайне немногочисленных особо лояльных новому режиму граждан[41], самовольное пересечение границы являлось, с точки зрения советской власти, тяжелейшим политическим (антигосударственным) преступлением и входило в перечень действий, определяемых Уголовным кодексом не просто как нарушение порядка, но как «измена Родине». В изданном для сотрудников госбезопасности секретном «Контрразведывательном словаре» пояснялось:

ИЗМЕНА РОДИНЕ – деяние, умышленно совершенное гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдача государственной или военной тайны иностранному государству, бегство за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР, оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а равно заговор с целью захвата власти. <…>

Ответственность за И. Р. наступает при совершении хотя бы одного из перечисленных деяний. К ним относятся:

<…>

г) Бегство за границу – незаконный умышленный переход гражданина СССР с территории Советского Союза на территорию иностранного государства, совершенный с целью проведения враждебной деятельности против СССР. Как И. Р. квалифицируются не только случаи оставления лицом пределов СССР, но и случаи бегства с борта советского военного или иного корабля в открытом море или в территориальных водах иностранного государства[42].

В случае Бродского – Шахматова их потенциальная вина усугублялась намерением осуществить измену Родине с помощью террористического акта – захвата самолета. В своем выборе именно этого способа нарушения одного из сакральных советских табу – самовольного оставления территории СССР – они были не одиноки.

К началу 1962 года, когда властям стало известно о нереализованном плане Шахматова и Бродского угнать самолет, проблема воздушного терроризма в СССР крайне обострилась: после всего трех попыток угона самолетов с целью побега за границу в 1954–1960 годы во второй половине 1961-го произошли сразу два инцидента – 21 июня в Ашхабаде в последнюю минуту был предотвращен угон Ан–2[43], а 10 сентября во время полета над Ереваном был захвачен Як–12. Причем последний кейс типологически был абсолютно идентичен потенциальному кейсу Шахматова – Бродского: четырехместный самолет был захвачен в воздухе тремя молодыми (25–27 лет) пассажирами, мечтавшими бежать из СССР. Один из них был недоучившимся пилотом. В результате летчик получил ножевые ранения, самолет упал под Ереваном, один из угонщиков погиб[44].

В таком контексте, несмотря на наличие в случае Бродского лишь умысла на преступление и на проведенную с ним «профилактическую работу»[45], он, как потенциальный «изменник Родины», неизбежно должен был оказаться – и оказался – под самым пристальным вниманием КГБ, очутившись в категории лиц, по классификации КГБ, «не подвергнутых аресту <…> вследствие недостаточности материалов и подлежащих взятию в оперативную разработку»[46]. На этом этапе Бродский, летом 1960 года попавший в поле зрения госбезопасности как один из авторов неподцензурного поэтического журнала «Синтаксис» и уже тогда прошедший «профилактические мероприятия» (беседу в КГБ)[47], по-видимому, становится объектом «дела агентурной разработки» (с 1964 года получившего наименование «дело оперативной разработки», сокращенно ДОР[48]), с – в терминах КГБ – «окраской „измена Родине“ (в форме бегства за границу)»[49]. Это означало организацию плотной слежки с помощью завербованной КГБ агентуры в среде общения Бродского.

За три дня до осуждения Уманского и Шахматова Ленгорсудом в ленинградской газете «Смена» появилась разоблачающая кружок Уманского «установочная» статья «„Йоги“ у выгребной ямы», написанная по материалам КГБ и связанным с органами журналистом[50]. В ней среди других персонажей из окружения Уманского упоминался и Иосиф Бродский. Это было первое упоминание его имени в печати:

Читывал на сборищах [у Уманского] зловещие стихи Иосиф Бродский, «непризнанный поэт», здоровый парень, сознательно обрекший себя на тунеядство.

Судя по появлению рядом с именем Бродского квалификации «тунеядец» (криминализированной после указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года[51]), к концу весны 1962 года КГБ уже был выработан тактический сценарий по его «нейтрализации» – в полном соответствии с практикой применения к «политическим» «бытовых» статей УК[52]. 11 июля 1962 года заместитель начальника 2-го отдела ленинградского КГБ полковник П. П. Волков составляет документ, сыгравший определяющую роль в дальнейшем развитии «дела» Бродского – служебную справку о нем. Она заканчивается недвусмысленной рекомендацией:

Учитывая антиобщественный характер поведения Бродского, вредное влияние его так называемого «творчества» на молодежь, нежелание заниматься общественно-полезным трудом, считал бы целесообразным через общественность по месту жительства выселить его из Ленинграда как тунеядца[53].

Уже через восемь дней, 19 июля 1962 года, Бродский был «предупрежден о трудоустройстве» отделом милиции Дзержинского района Ленинграда[54]. Такое предупреждение означало фактически неизбежное заведение «дела о тунеядстве». Механизм общественной изоляции «чуждого элемента», предложенный полковником КГБ Петром Петровичем Волковым (не только «архитектором», но и негласным куратором всего дела Бродского в дальнейшем[55]), был запущен.

Последующие события продемонстрируют, что загадочное признание Шахматова и январский обыск и трехдневный арест 1962 года имели ключевое влияние на дальнейшую персональную и литературную судьбу Иосифа Бродского в СССР.

Глава II. «Первый поэт»

1

Знакомство семнадцатилетнего Бродского с бывшим летчиком Олегом Шахматовым произошло в 1957 году в литературном объединении при ленинградской газете «Смена»[56] – как и Бродский, Шахматов писал стихи.

Многочисленные в конце 1950-х годов официальные литературные объединения – получившие известность под именем ЛИТО (усеченный вариант слова «литобъединение») – представляли собой специфический социокультурный феномен послесталинского периода в СССР. Это были существовавшие при печатных изданиях, высших учебных заведениях или иных советских институциях литературные кружки, в которых начинающие авторы стихов и прозы под руководством «профессионалов» (то есть членов Союза писателей СССР) учились «ремеслу» и входили в литературную жизнь. Генетически ЛИТО восходили к раннесоветской «идеологии мастерства», прокламировавшейся Горьким (а затем и Сталиным) в конце 1920-х – 1936 году (когда ее сменили требования «народности» и борьбы с «формализмом») и базировавшейся на утверждении необходимости для молодого поколения советских писателей учиться у «старых мастеров» – писателей с дореволюционным стажем, не всегда удовлетворявших требованиям коммунистической идеологии. В послесталинском СССР эта же идея (пусть и в трансформированном виде: старых мастеров заменили новые советские культурные кадры) стала основой для создания широкой сети кружков литературного мастерства.

По словам историка Петербурга – Ленинграда,

заметным явлением в культурной жизни Ленинграда выглядят многочисленные литературные объединения, появившиеся в конце 1950-х годов <…>. Литературные объединения <…> превратились не только в одну из самых распространенных форм вневузовской литературной учебы, но и в своеобразные молодежные творческие клубы <…>. Литературные объединения предоставляли возможность знакомиться с новыми людьми, общаться, обмениваться информацией.

<…> Особенно яркий расцвет такая форма общественной жизни получила во времена так называемой хрущевской оттепели. Многочисленные литературные, поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках[57].

По сути речь идет о выстроенной советским государством системе литобъединений, призванной поставить под контроль и формализовать активность так называемой «творческой молодежи» – начинающих авторов, пробующих себя в литературе и/или имеющих амбиции стать профессиональными писателями. Последнее, как известно, в СССР с 1934 года было возможно исключительно в рамках Союза советских писателей СССР (после 1956 года – Союз писателей СССР, далее СП) – институции, созданной по решению Сталина с целью монополизации литературной жизни и создания эффективного механизма идеологического контроля над ней. Лишь становясь членом СП (или аффилированных с ним структур вроде «профессиональной группы» при Литературном фонде СССР) литератор в Советском Союзе мог рассчитывать на регулярную публикацию своих текстов и, соответственно, на возможность жить литературным трудом – получая гонорары за опубликованные вещи. Такая практика фактически узаконивала сложившееся к началу 1930-х годов положение дел, при котором к введенной большевиками сразу после Октябрьского переворота 1917 года политической цензуре добавлялась цензура экономическая – по мере свертывания нэпа, сопровождавшегося сознательным удушением властями возникших в начале 1920-х годов частных (то есть формально независимых от государства) издательств и периодических изданий[58], писатель в СССР лишался возможности профессионализации своего труда, если не декларировал полную политическую (а впоследствии и эстетическую) лояльность советской власти и ее социокультурным установкам. Создание СП и разработка механизма членства в нем формализовали ситуацию, при которой статусом «писателя» (или «поэта») обладал лишь автор, получивший соответствующую санкцию государства в виде кооптации в ряды членов СП. В афористическом виде эта беспрецедентная для русской культуры[59] практика была выражена в ставшем знаменитым обращении судьи Е. А. Савельевой к подсудимому Бродскому на процессе 1964 года: «Кто причислил вас к поэтам?»[60], а также в диалоге между нею и Бродским, где Савельева неоднократно использует определение «так называемые» в отношении стихов Бродского:

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет[61].

Членство в ЛИТО представляло собой некую промежуточную ступень между литератором с неофициальным статусом (чья легитимность отрицалась государством) и писателем – членом СП. В представлении властей функция ЛИТО едва ли не в первую очередь заключалась в своего рода «просеивании» литературной молодежи, в результате которого благонадежная, «идеологически выдержанная» ее часть получала возможность дозированных публикаций и впоследствии – при благополучном стечении обстоятельств – вступления в СП, а часть, проявившая себя как неготовая к компромиссам, склонная к политическому и эстетическому радикализму и, следовательно, «неблагонадежная» – отсеивалась как «недостойная» звания советского писателя и, по мысли властей, оставалась таким образом вне литературы. Забегая вперед, можем констатировать иллюзорность этих представлений: именно ЛИТО стали во многом той инстанцией, которая де-факто разделяла поток литературной молодежи на будущих «официалов» (то есть авторов, кооптированных в советскую литературную систему) и «неофициалов/неформалов/нелегалов» (будущих создателей неофициальной советской литературы, вкладчиков Самиздата и Тамиздата).

Несмотря на партийную установку на «контроль», практика работы ЛИТО давала широкому кругу пишущих молодых людей уникальную в советских реалиях возможность относительно свободной творческой реализации в рамках признанной государством, но не слишком тщательно (в силу массовости участников) контролируемой им институции.

Лито и группы, с руководителями или без них, существовали во многих вузах города. Главным образом, в технических: в Политехническом, Технологическом, Электротехническом… Дело в том, что в 1951–1953-м, в последние годы сталинского режима, в технических вузах идеологическое давление было чуть меньше, и туда шли, сознательно или инстинктивно, те, кто искал хотя бы минимума нерабства и недогматизма, в том числе – парадокс! – люди гуманитарного склада ума[62].

В условиях недоступности для абсолютного большинства молодых авторов печатного станка особую ценность приобретала возможность «легализации» своих текстов путем публичного чтения – именно такие чтения, сопровождаемые критическим обсуждением товарищей, были основной формой работы ЛИТО. Часто из пределов собственно ЛИТО чтения выносились на более крупные общедоступные площадки – например, в домах культуры или больших институтских аудиториях.

Происходили общегородские вечера студенческой поэзии. В актовом зале Политехнического института. На первом таком вечере в ноябре 1954-го в течение трех часов больше тысячи студентов – и политехников и гостей – слушали нас, выступавших. Читали человек тридцать. Через год был второй такой вечер[63].

Один из участников ленинградских ЛИТО 1950–1960-х годов Эдуард Шнейдерман вспоминал:

И тогда и в дальнейшем, легализация написанного происходила почти исключительно через чтения – квартирные, в институтах и студенческих общежитиях, в поэтических кафе и НИИ. <…> чтения были для нас едва ли не единственной возможностью познакомить многочисленных в ту пору любителей поэзии, жаждавших свежего поэтического слова, со своей работой. Ибо печатали – эпизодически, жалкие крохи <…>[64].

Именно как участник такого рода публичных поэтических чтений получил первую литературную известность юный Иосиф Бродский.

2

С. С. Шульц вспоминает о выступлении Бродского в феврале 1961 года на вечере молодых поэтов во Всесоюзном нефтяном геологоразведочном институте (ВНИГРИ) в Ленинграде:

Выступавших было довольно много – человек 15. И только во второй половине вечера ведущий объявил: «Иосиф Бродский!» Зал сразу зашумел, и стало ясно, что этого поэта знают и его выступления ждут. <…> Когда он кончил – мгновенное молчание, а потом – шквал аплодисментов. Крики с мест, показывавшие, что стихи его уже хорошо знали:

– «Одиночество»!

– «Элегию»!

– «Пилигримов»!

– «Пилигримов»![65]

Не будет преувеличением сказать, что литературная известность двадцатилетнего Бродского носила во многом скандальный характер. Так, за год до чтения во ВНИГРИ, 11 февраля 1960 года грандиозным скандалом закончилось его выступление на «турнире поэтов» в Доме культуры им. М. Горького, организованном ЛИТО «Нарвская застава». Бродский, не согласовав заранее с устроителями вечера, прочитал стихотворение «Еврейское кладбище около Ленинграда» (1958). Это вызвало протест присутствовавшего в зале поэта Глеба Семенова, поддержанного частью аудитории. В ответ, по воспоминаниям Я. А. Гордина, Бродский демонстративно прочитал «Стихи под эпиграфом» (1958; эпиграф гласил: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку»)[66]. В результате возглавляемое поэтессой Натальей Грудининой жюри вынуждено было «выступление Иосифа осудить и объявить его как бы не имевшим места»[67]. В марте скандал вышел на уровень городского комитета партии. В центре внимания партийного руководства были, разумеется, не конкретные стихи Бродского, прочитанные на вечере, а созданный им прецедент бесконтрольного публичного выступления, сводивший на нет цензорскую функцию ЛИТО.

Вечер был подготовлен очень плохо. <…> [Читались] антисоветские произведения. Эти произведения не читались в литобъединении, и никто из руководителей о них не знал. <…> Бюро Горкома осудило такую практику работы с молодыми[68].

27 мая 1960 года эти же упреки в адрес организаторов вечера повторил на закрытом партсобрании секретарь партийной организации ЛО СП РСФСР А. Н. Чепуров:

В отдельных случаях читались и пошлые, и прямо идейно сомнительные произведения! Здесь, конечно, виноваты и устроители – библиотека Дворца культуры и коммунисты из нашей комиссии по работе с молодыми. <…> По этому вопросу состоялось специальное решение горкома партии, которое обязывает Союз писателей усилить руководство кружками. Партийное бюро вместе с горкомом комсомола провело специальное совещание, посвященное состоянию работы в этих низовых литературных коллективах[69].

Последующие попытки Бродского продемонстрировать свою поэтическую работу уже непосредственно на площадке Союза писателей также вели к конфликтам – 10 мая 1962 года на заседании секции поэзии ЛО СП РСФСР он читает только что законченную поэму «Зофья»; обсуждение текста вылилось в скандал, причем Бродский, по воспоминаниям одного из функционеров СП поэта Николая Брауна, «демонстративно ушел с секции, уводя за собой целый хвост каких-то девиц и парней – своих друзей; иначе говоря, он отказался выслушать все то, что мы хотели сказать ему»[70].

При этом, что существенно, Бродский, часто выступавший на площадках различных литературных объединений, формально не принадлежал ни к одному из них и, таким образом, с точки зрения партийного начальства, оставался «абсолютно бесконтрольным»[71]. С одной стороны, он пользовался предоставлявшимися членам ЛИТО возможностями «опубличивания» своих текстов, но с другой – демонстративно пренебрегал гласными и негласными правилами членства в ЛИТО, следование которым и давало кружковцам в перспективе надежду на легитимацию литературной деятельности в рамках СП, – прежде всего, отказываясь признавать за советскими литературными институциями право быть «обучающей» письму инстанцией. Эта специфическая репутация молодого Бродского, не вписывавшегося в устоявшийся контекст советской литературной жизни, зафиксирована в воспоминаниях А. Г. Наймана:

И вот приходит 18-летний юноша, мальчишка, про которого уже известно, что он громок, что он там выступал, сям выступал, оттуда его выгнали, здесь не знали, что с ним делать[72].

Оперативные данные, получаемые КГБ (очевидно, в рамках заведенного в отношении Бродского после ареста в январе 1962 года «дела оперативной разработки») – то есть донесения осведомителей КГБ из окружения Бродского – говорили о принципиальном характере занимаемой им позиции. В сочетании со все возрастающей известностью среди литературной молодежи это, с точки зрения органов безопасности, становилось неприемлемым – подтверждая выводы о политической неблагонадежности Бродского, сделанные КГБ на основании полученных во время обыска 29 января 1962 года материалов (стихов и дневника Бродского 1956 года). Так, в справке начальника ленинградского КГБ В. Т. Шумилова от 7 марта 1964 года при рассказе о поведении Бродского после ареста в начале 1962 года особо отмечалось, что

БРОДСКИЙ еще активнее стал распространять свои враждебные стихи среди молодежи. Среди определенной части молодежи о нем говорят как о «кумире» подпольной литературы. В сентябре 1962 г. БРОДСКИЙ заявил (данные оперативные): «…Мне не нужно признание партийных ослов, у меня есть 50–60 друзей, которым нужны мои стихи»[73].

Характерно, что именно отказ от признания патронирующей функции ЛИТО (как официальной советской институции) ставился Бродскому в вину в написанном под диктовку КГБ фельетоне «Окололитературный трутень», публикация которого в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября 1963 года сигнализировала о старте завершающего этапа операции КГБ по нейтрализации Бродского, в общих чертах продуманной, как мы отмечали выше, еще весной 1962 года:

Бродский посещал литературное объединение начинающих литераторов, занимающихся во Дворце культуры имени Первой пятилетки. Но стихотворец в вельветовых штанах решил, что занятия в литературном объединении не для его широкой натуры. Он даже стал внушать пишущей молодежи, что учеба в таком объединении сковывает-де творчество, а посему он, Иосиф Бродский, будет карабкаться на Парнас единолично[74].

Ключевым элементом этой риторической конструкции, восстанавливающим актуальный для властей идеологический и политический контексты преследования Бродского, является (многократно повторенная в фельетоне) метафора «карабкаться на Парнас». Это словосочетание отсылало к «установочной» статье газеты «Известия» «Бездельники карабкаются на Парнас», опубликованной 2 сентября 1960 года. Написанная по заданию КГБ статья заведующего литературным отделом «Известий» Ю. Д. Иващенко ставила целью дискредитацию издателя московского самиздатского журнала поэзии «Синтаксис» Александра Гинзбурга, к моменту выхода статьи арестованного и обвиненного в антисоветской деятельности, заключавшейся, по сути, в нарушении государственной монополии на публикацию. По меткому замечанию А. К. Жолковского, «недопустимыми были не сами тексты [„Синтаксиса“], а процесс и способ их издания. Власть над словом, которую монополистическая, тоталитарная власть просто не могла позволить никому другому»[75]. Знаменательным образом редакторская деятельность Гинзбурга и творчество публикуемых им авторов, охарактеризованные как «бездельничанье», противопоставлялись в статье «настоящему» творческому «труду» (разумеется, в рамках официального советского искусства). Термин «тунеядство» в статье не употреблялся, но можно констатировать, что в целом она находится в рамках идеологии, вскоре породившей такую юридическую новеллу, как указ от 4 мая 1961 года.

Бродский в статье Иващенко не упоминался. Однако в КГБ были прекрасно осведомлены о его участии в «нелегальном журнале» Гинзбурга: в третьем номере «Синтаксиса», вышедшем в апреле 1960 года и посвященном ленинградской поэзии, были опубликованы пять стихотворений Бродского[76]. По воспоминаниям Н. Е. Горбаневской, Бродский впоследствии называл Гинзбурга «мой первый издатель»[77] – публикация в «Синтаксисе», действительно, была первой «институциональной» публикацией Бродского, «с гордостью» демонстрировавшего в Ленинграде машинописный экземпляр журнала друзьям[78].

С «Синтаксисом» связана, однако, не только первая публикация Бродского, но и его первый контакт с органами госбезопасности. После ареста Гинзбурга 14 июля 1960 года Бродский, как и многие другие авторы журнала, был вызван в КГБ «для беседы». По словам начальника ленинградского КГБ Шумилова, «во время этой беседы Бродский вел себя вызывающе. Он был предупрежден, что если не изменит своего поведения, то к нему будут приняты более строгие меры»[79]. Отсылка к истории с «Синтаксисом» в ленинградском фельетоне 1963 года, вкупе с информацией в справке Шумилова о контактах Бродского с «Синтаксисом» и «с группой московской молодежи, издававшей нелегальный литературный сборник „Феникс“»[80], показывает, что этот (идеологически связанный с кампанией по «борьбе с тунеядством») контекст не утратил актуальности для КГБ, усугубляя и без того в высшей степени проблемное положение Бродского после истории с несостоявшимся угоном самолета и, вероятно, изначально определяя направление, выбранное госбезопасностью для удара по поэту.

Отказ Бродского считаться с официально утвержденной монополией СП на литературное признание базировался, с одной стороны, на его бунтарском духе представителя «поколения 1956 года»:

Это поколение, для которого первым криком жизни было венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие – не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го, —

писал Бродский в 1972 году[81].

Травма от жестокого подавления осенью 1956 года советскими войсками венгерского восстания против коммунистического правительства стала одним из решающих аргументов в решении Бродского «не принимать» окружающий социум:

Однажды зимой 1958 г. мы возвращались с Бродским после вечерних занятий по домам, лежавшим на одной и той же городской оси, вися на подножке 47-го. Когда автобус вырулил на мост через Неву, Бродский прокричал мне: «Я решил не принимать». Грамматический объект назван не был. Но намек на фразу Маяковского, заявившего, что для него, как и для прочих московских футуристов, не стоял вопрос о том, принимать или нет большевистскую революцию, было не трудно расшифровать[82].

Другой причиной занятой Бродским по отношению к советской литературе непримиримой позиции стало обретение им альтернативных источников писательской легитимации.

Летом 1961 года[83] Бродский познакомился с Анной Ахматовой.

3

Взаимоотношениям Ахматовой и Бродского, чья фактология суммирована Р. Д. Тименчиком[84], посвящена обширная научная литература[85]. Основным предметом дебатов при освещении этого сюжета является вопрос о природе влияния, которое личность и творчество Ахматовой оказали на молодого Бродского, – было ли это влияние поэтическим (литературным) или лежащим по преимуществу в сфере «человеческого».

Сам Бродский, говоря об отношениях с Ахматовой, многократно (хотя иногда и с оговорками) утверждал последнее, делая акцент именно на личности Ахматовой: «Не думаю, что она оказала на меня [литературное] влияние. Она просто великий человек», – сформулировал он в первом же публичном обращении к ахматовской теме в интервью лета 1973 года[86]. Позднее, в 1986 году, в посвященном Ахматовой разговоре с Натальей Рубинштейн Бродский добавляет к уже сложившемуся у него к этому времени нарративу о знакомстве с Ахматовой (как известно, сама она называла такие устные мемуарные конструкты «пластинками») одну существенную деталь, позволяющую, как кажется, понять специфический контекст того «величия», о котором применительно к Ахматовой он всегда говорит.

На протяжении двух или трех месяцев <…> я продолжал наезжать в Комарово, либо сам, либо с кем-нибудь из моих друзей, и навещал Анну Андреевну. Но это носило характер скорее вылазок за город, нежели общения с великим поэтом. Во время этих встреч я показывал Анне Андреевне свои стихотворения, которые она хвалила, она мне показывала свои. То есть чисто профессиональный поэтический контакт имел место. Это действительно носило, скорее, характер поверхностный. Пока в один прекрасный день, возвращаясь вечером из Комарово, в переполненном поезде, набитом до отказа – это, видимо, был воскресный вечер. Поезд трясло, как обычно, он несся на большой скорости, и вдруг в моем сознании всплыла одна фраза, одна строчка из ахматовских стихов. И вдруг я в какое-то мгновение, видимо, то, что японцы называют сатори или откровение, я вдруг понял, с кем я имею дело. Кого я вижу, к кому я наезжаю в гости раз или два в неделю в Комарово. Вдруг каким-то образом все стало понятным, значительным. То есть произошел некоторый, едва ли не душевный, переворот[87].

На уточняющий вопрос интервьюера, какая строчка имеется в виду, Бродский отвечает цитатой из «Пятой Северной элегии» Ахматовой: «Меня, как реку, / Суровая эпоха повернула».

Р. Д. Тименчик справедливо отмечает, что Бродского, «поклонявшегося Баратынскому», мог привлечь «выразительный стиховой перенос, кажется, наследующий свою семантику из enjambement'ов Баратынского»[88]. Вместе с тем существенно, что «Пятая Северная элегия» (1945) – один из главных автометаописательных текстов Ахматовой, в центре которого стоит проблематика поэтической биографии в том специфическом ракурсе, какой придавали ей обстоятельства российской истории после 1917 года, где Поэт оказывался не только противопоставлен пореволюционной «суровой эпохе», но и «объективно» становится ее жертвой («мне подменили жизнь»). При этом финальной (и главной) смысловой точкой стихотворения Ахматовой является ее кажущийся парадоксальным отказ от признания себя исключительно объектом государственного насилия и утверждение своей победительной субъектности и неповторимой ценности (в том числе творческой) сложившейся во враждебных обстоятельствах биографии, противопоставленной абстрактно-благополучной «несостоявшейся жизни» («Но если бы откуда-то взглянула / Я на свою теперешнюю жизнь, / Узнала бы я зависть, наконец…»). Представляется, что именно понимание внешних обстоятельств как материала, в противоборстве с которым (во многом таинственно) строится неординарная биография Поэта, сохраняющего независимость – личностную и творческую – и вопреки всему утверждающего таким образом свое «величие», привлекло молодого Бродского (после 1956 года сделавшего, как мы помним, выбор в пользу отказа от принятия советских «правил игры») в этом тексте и – шире – в фигуре Ахматовой. Она стала для него персонификацией фигуры Поэта («великого поэта») в традиции, актуальной для русской культуры со времен Пушкина – как некоей высшей нравственной инстанции, равной верховной власти и ведущей с ней (зачастую полемический) диалог. Обучение языку этого диалога и стало для Бродского важнейшим уроком, полученным им у Ахматовой, – и именно об этом, как представляется, он говорил, вспоминая Ахматову, Соломону Волкову:

Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя – от того душевного, духовного – да не знаю уж как там это называется – уровня, на котором находился – от «языка», которым ты говорил с действительностью, в пользу «языка», которым пользовалась она[89].

Именно влиянием поведенческого языка Ахматовой определяются, на наш взгляд, сложившиеся у Бродского как раз в годы общения с ней ключевые нравственно-эстетические принципы – отказ «чувствовать себя жертвой»[90], отказ от «драматизации» угнетающих внешних обстоятельств[91] и признание «независимости» высшей ценностью[92]. Отношение к Ахматовой как к обладающему полнотой Знания учителю зафиксировано в письме Бродского Я. А. Гордину от 20 ноября 1964 года: советуя Гордину показать Ахматовой рукопись о декабристах, он замечает: «Она знает (и) об этом больше всех»[93]. В 1990 году Бродский подытожит: «Ей я обязан девяноста процентами взглядов на жизнь»[94]. Как мы увидим далее, это не было преувеличением.

Характерно, что вызвавшее у поэта «душевный переворот» стихотворение Ахматовой, написанное в 1945 году, в момент чтения его Бродским не было опубликовано[95]. Ситуация как бы наглядно воспроизводила для молодого автора целостную картину существования поэзии в СССР – ранее нарисованную самой Ахматовой (чьи слова задокументировал сексот госбезопасности): «Участь русской поэзии – быть на нелегальном положении. Печатают макулатуру – Симонова, а Волошина, Ходасевича, Мандельштама – нет»[96].

Все это не могло не оказать самого существенного воздействия на выбор Бродским модели литературного поведения; огрубляя, этот выбор можно описать так: или «быть на нелегальном положении», как Ахматова, или идти путем заурядного советского стихотворца, пробиваясь в печать с помощью компромиссов. Для двадцатиоднолетнего Бродского ответ был очевиден.

4

Социокультурный выбор, осуществленный Бродским и еще несколькими ленинградцами (Дмитрием Бобышевым, Анатолием Найманом, Евгением Рейном), составившими в 1961–1964 годах ближайшее литературное окружение Ахматовой (называвшей эту группу молодых поэтов «волшебным хором»[97] и соотносившей ее с группой акмеистов, к которой когда-то принадлежала она сама[98]), находил ощутимую поддержку с ее стороны. По воспоминаниям А. Г. Наймана,

Ахматова однажды назвала нас «аввакумовцами» – за нежелание идти ни на какие уступки ради возможности опубликовать стихи и получить признание Союза писателей[99].

Ситуация этико-политического выбора, в которую были поставлены и Бродский, и остальные члены «волшебного хора», имела для Ахматовой свойства автопроекции – после большевистского переворота 1917 года ей самой пришлось делать подобный выбор, причем уникальная позиция «самоустранения <…> из [советской] литературной жизни»[100], которую она окончательно заняла к середине 1920-х годов, характеризовалась беспрецедентным для тогдашних писательских кругов радикализмом, распространявшимся и на участие в официальных литературных институциях. В 1929 году в знак протеста против травли Е. И. Замятина и Б. А. Пильняка Ахматова выходит из Всероссийского Союза писателей. В 1934 году она – единственная из сколько-нибудь заметных писателей, живущих в СССР – не подает заявления на вступление в создаваемый Сталиным Союз советских писателей[101]. Несмотря на некоторое формальное смягчение (вызванное инициативами власти в 1939 году) этой позиции, Ахматова вплоть до конца жизни сохраняет внутреннее дистанцирование от официального литературного мира, даже в биографии Мандельштама, позиционируемого ею с конца 1950-х годов в качестве ближайшего литературного соратника, отказываясь принимать и понимать его усилия по интеграции в СП в 1937–1938 годах[102]. Политическая составляющая ее влияния на Бродского эксплицировалась самой Ахматовой в дружеском кругу (в контексте преследований молодого поэта властями): «Будут говорить: он антисоветчик, потому что его воспитала Ахматова. „Ахматовский выкормыш“»[103].

Определяющее для дальнейшей судьбы Бродского и для его (само)позиционирования в литературном поле 1960-х годов влияние патронажа Ахматовой – с одной стороны, со всей присущей ей системой политических и эстетических пристрастий и, с другой, с выработанной ею уникальной моделью автономного существования в советской литературе – становится особенно отчетливым на фоне одновременно развивающихся литературных карьер его сверстников и знакомых, также пользовавшихся поддержкой авторитетных фигур из числа советских классиков с дореволюционным «стажем». Прежде всего мы имеем в виду молодого (на четыре года старше Бродского) ленинградского поэта Виктора Соснору[104].

Спустя два дня после того, как органы милиции по предписанию КГБ вынесли Бродскому «предупреждение о трудоустройстве», 21 июля 1962 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась анонимная заметка о выходе в Ленинграде нового поэтического сборника – «Первая книга поэта-слесаря»:

Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» выпустило первую книгу стихов Виктора Сосноры «Январский ливень».

Автор работает слесарем на Невском машиностроительном заводе имени В. И. Ленина. Известный советский поэт Николай Асеев написал в предисловии: «Соснора привлек мое внимание стихами, не похожими на обычные, часто печатаемые». И действительно, читатель найдет в книге поэзию своеобразную, самобытную, хотя голос поэта подчас резковат.

Второй раздел книги, названный «За Изюмским бугром», написан по мотивам «Повести временных лет» и «Слова о полку Игореве»[105].

Этот газетный текст с замечательной полнотой описывает сценарий литературной легитимации, полностью противоположный выбранному Бродским.

Начать с того, что отчетливо педалируемая (вынесенная в заголовок заметки) социальная идентификация молодого поэта как «слесаря» призвана снять вопрос, оказавшийся (с подачи КГБ) роковым для Бродского: на момент публикации первой книги Соснора, состоявший в руководимом Д. Я. Даром ЛИТО «Голос юности», еще не был членом СП[106] и, в соответствии с советской идеологией, не мог обозначаться просто как «поэт» – эту квалификацию давала лишь кооптация в ряды советских писателей, то есть членство в их официальном союзе. «Самозванное» (то есть не санкционированное государством), как в случае Бродского, причисление себя к литераторам подлежало общественному осуждению и наказанию – в таком случае с точки зрения властей оно служило лишь маскировкой социального паразитизма («тунеядства»).

Эти правила советского литературного быта хорошо понимал избранный Соснорой «патроном» и сыгравший ключевую роль в издании «Январского ливня» Н. Н. Асеев – один из ветеранов советской поэзии (сверстник Ахматовой), начинавший в 1910-е годы как футурист, впоследствии, однако, по стремящемуся к академической беспристрастности замечанию М. Л. Гаспарова, «сознательно ушедший на подчиненную роль при Маяковском, а потом быстро обессилевший в языковом бесчувствии новой эпохи»[107] и в этом качестве ставший лауреатом Сталинской премии (1941).

С констатации:

<…> с 1958 г. по сей день Соснора слесарь Невского Машиностроительного завода имени Ленина. Трудная биография и трудные стихи, так же разнородные, как и переброска с места на место в годы детства. Трудный путь комсомольца-слесаря в литературу[108], —

начинает Асеев внутреннюю рецензию на книгу Сосноры, обосновывая в полном соответствии с идейными установками компартии ценность стихов молодого автора его социальным происхождением и опытом.

Как видим, использованный Асеевым, давно и полностью принявшим установленные советской властью правила игры в литературе, метод протежирования молодому поэту оказался чрезвычайно эффективным. По замечанию Льва Лосева, Соснора (по сравнению с Бродским) «решительнее экспериментировал с литературными формами»[109] – и газетная оговорка «голос поэта подчас резковат» подразумевает именно этот, восходящий к Маяковскому (канонизированному еще в 1936 году Сталиным), «советский авангардизм». Однако для официальной литературной системы он был (пусть и с оговорками) допустимее более консервативной, но зато отягощенной независимым от общественных конвенций поведением поэтики Бродского, ориентировавшегося, в свою очередь, на уникальный опыт «асоветского» существования Ахматовой, для которой реализуемые Асеевым сценарии литературного патронажа были неприемлемы[110].

5

Одной из составляющих ахматовской поддержки бескомпромиссности «аввакумовцев» было демонстративное противопоставление Бродского, уже к 1962 году выделяемого Ахматовой из этого круга в качестве бесспорного лидера, – молодым корифеям тогдашней «официальной» поэтической сцены в СССР, в первую очередь Евгению Евтушенко и Андрею Вознесенскому. Таким образом, к Ахматовой восходит сыгравшая, как мы увидим далее, в литературном и биографическом самоопределении Бродского немаловажную роль тема его «соперничества» с этими вождями оттепельной советской поэзии.

Сам Бродский позднее вспоминал об этом так:

Единственное отталкивание, которое имело место быть [у Ахматовой], это отталкивание от молодых людей в Москве, которые, как ни горько и ни стыдно, представляли русскую поэзию за рубежом в то время. И были весьма популярны, как, впрочем, они и сейчас популярны среди молодежи. Я имею в виду Евтушенко и Вознесенского[111].

В этот период Ахматова, всегда внимательная к биографическому тексту, особенно увлечена вопросами литературной биографии и связанной с ней проблемой места в поэтической иерархии – прежде всего, применительно к себе самой и к Осипу Мандельштаму, чья поэзия после многолетнего перерыва возвращалась тогда к читателю. С точки зрения Ахматовой, ее литературный путь, искаженный, с одной стороны, цензурными запретами в СССР, а с другой – эмигрантской дезинформацией и непониманием, нуждается в «правильном» освещении, возможном только при сохранении ее контроля над необходимой для этого информацией. Этот же принцип, впоследствии взятый, по нашему мнению, именно с подачи Ахматовой на вооружение Н. Я. Мандельштам, используется ею при подходе к восстановлению места Мандельштама в русской литературе. Но если работа по автоканонизации и канонизации Мандельштама есть, в сущности, ретроактивное исправление ошибок прошлого, то литературная биография Иосифа Бродского, разворачивающаяся на глазах, становится для Ахматовой полем синхронного развитию этой биографии приложения усилий по новому, представляющемуся ей справедливым, картографированию литературного поля.

Как замечает Р. Д. Тименчик, блокноты Ахматовой, откуда она читала вслух и давала в копиях стихотворения молодого поэта своим литературным знакомым, «послужили в известном смысле каналами распространения текстов Бродского»[112]. Помимо этого она становится своего рода проводником поэзии Бродского в «большую печать»[113]: впервые поэтическая строка Бродского в сопровождении «говорящих» посвященным инициалов «И. Б.» опубликована в качестве эпиграфа к стихотворению «Последняя роза» в январском номере «Нового мира» за 1963 год[114], где подборка Ахматовой соседствует со ставшими литературной сенсацией рассказами Александра Солженицына «Матренин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Ситуация, беспрецедентная в истории русской литературы: первое обозначение в печати молодого автора происходит в статусном обрамлении текстов живого классика. Современниками этот жест был прочитан как наименование Ахматовой своего «избранника» – поэтического преемника[115].

Именно Ахматова становится той авторитетной литературной инстанцией, которая инициирует использование применительно к Бродскому номинаций «первого поэта» и «гения». Происходит это, прежде всего, в полемическом контексте противопоставления Бродского популярным советским авторам (и несмотря на известный первоначальный скептицизм ахматовской аудитории):

Стихи И. Бродского. Как-то я все не могу поверить, что Бродский гений, хотя Анна Андр<еевна> это и утверждает[116].

<…> она мне очень пренебрежительно говорила о Евтушенке, очень пренебрежительно об Ахмадулиной <…> И потом сказала: «А вот великий поэт – Бродский»[117].

Все время были разговоры вокруг молодой российской поэзии. Очень трогательное отношение было у Ахматовой к Бродскому. Он постоянно присутствовал как великий поэт. <…> Я спрашивал: «А почему великий?»[118]

Бродского считала лучшим поэтом. <…> Я высоко ценю Евтушенко и Вознесенского, признался ей в этом. Ахматова не оспаривала их талант, но сказала, что рядом с Бродским таких поэтов как бы и нет[119].

Впервые о поэте Бродском мы услышали от Анны Ахматовой. «Как, вы не знаете нашего премьера?» – спросила она с удивлением и нежностью[120].

Дочь эмигранта Г. М. Воронцова-Вельяминова сообщала о разговоре июля 1965 года: «На его вопрос о том, кто, по ее мнению, лучший из молодых поэтов, она ответила не Евтушенко и Вознесенский, а Бродский. Бродский тогда был мало известен на Западе, да и в России тоже»[121].

Последняя фраза, точно отражающая социокультурную ситуацию 1960-х годов, указывает на важнейший элемент конструируемого Ахматовой нарратива о новом «первом поэте» России – где, с одной стороны, присутствует санкционированная авторитетом Ахматовой высшая степень поэтического признания, а с другой – резко контрастирующая с ней советская реальность, не признающая за подобным механизмом негосударственной/неофициальной канонизации никакой легитимности. Это культурное, социальное и в конечном счете политическое противостояние можно символически персонифицировать в виде формулы: Ахматова vs. судья Савельева, где имя Ахматовой будет репрезентировать представление о Бродском как о «первом поэте», а фамилия судьи – напоминать о том, что с точки зрения государства и подавляющего большинства читающей публики в СССР такого поэта не существует.

Это драматическое напряжение, возникшее на самом раннем этапе писательского пути Иосифа Бродского, будет определять его литературную биографию всего советского периода.

6

Столь заметная человеческая и литературная приязнь со стороны Ахматовой, разумеется, не могла не повлиять на самоощущение молодого Бродского. По точному замечанию Давида Самойлова, «такое признание, по-видимому, помогло [Бродскому] рано выработать высокую самооценку, столь необходимую для его поэтической личности»[122]. Следствием знакомства с Ахматовой стало и формирование у него обширной «стиховой „ахматовианы“»[123] – серии поэтических обращений к старшему поэту, начатой в июне 1962 года стихотворным подношением ко дню рождения («А. А. Ахматовой» [«Закричат и захлопочут петухи…»]), строка из которого, напомним, через полгода будет использована ею в качестве эпиграфа, впервые печатно обозначившего присутствие имени Бродского в русской поэзии.

Поэтический диалог с автором, который, подобно Ахматовой в 1960-е годы, воспринимается современниками как (живой) завершитель некоей художественной традиции, уже не принадлежащей современности («последний поэт», в терминологии Р. Д. Тименчика[124]), создавая небанальную коммуникативную ситуацию, очевидным образом сигнализирует о свойственном «адресанту» чувстве литературного «преемничества». У Бродского это чувство осложнено, как справедливо отмечает Г. А. Левинтон, «непосредственным ощущением близости, причастности, непрерывности не поэтической традиции, а самого существования „поэтов всех времен“ (по выражению Кюхельбекера)»[125]. Последнее объясняет, в частности, и то, почему в диалоге с Ахматовой для Бродского оказываются важны не поиск стилистических сходств, свидетельства «литературного влияния» и т. п., но прежде всего манифестация (исторической) общности судеб:

Разделенье не жизнью, не временем,

за пространством с кричащей толпой,

разделенье не болью, не бременем

и хоть странно, но все ж не судьбой[126].

(Эти строки Ахматова безошибочно выделит в качестве смысловой доминанты посвящения Бродского, процитировав их в одном из своих блокнотов в 1963 году:

Иосифу Бродскому

от третьего петербургского сфинкса

на память

24 марта

1963

Комарово

И. Б.

Разделенье не болью не бременем

и хоть странно, но все ж не судьбой.

А. <…>[127])

Маркером такой биографической общности не в последнюю очередь является для Бродского проблемный статус поэта в окружающем социуме («Не услышу я шуршания колес, / уносящих Вас к заливу, к деревам, / по Отечеству без памятника Вам» [«А. А. Ахматовой», 1962]).

Для Бродского важна здесь вписанность в определенный, соотносящийся с именем Ахматовой, поэтический ряд, оказывающийся, что самое существенное, внеположным по отношению к советской современности с ее рестриктивным, политически ангажированным – и как следствие чрезвычайно обедненным – пониманием мировой культуры. Следствием такого генезиса поэзии Бродского – а не «содержания» его стихов – становится восприятие ее официальными литературными (и политическими) кругами как «несоветской»: «непонятность корней [поэзии Бродского] ведет к ощущению чуждости, а значит – к [ощущению] враждебности», отмечал, говоря в 1974 году об отношении к Бродскому властей, Е. Г. Эткинд[128].

Неслучайно обращение Бродского к классическому для реализации этой установки жанру In memoriam косвенно связано с именем Ахматовой. Речь идет о первом у Бродского тексте «на смерть поэта», обращенном к Роберту Фросту, о смерти которого он узнал в конце января 1963 года в Комарове и которого считал «единственным из всех зарубежных [поэтов], похожим на Ахматову»[129]. В августе 1962 года Ахматова встречалась с Фростом во время пребывания того в Ленинграде и рассказывала Бродскому об этой встрече[130].

Значит, и ты уснул.

Должно быть, летя к ручью,

ветер здесь промелькнул,

задув и твою свечу.

Узнав, что смолкла вода,

и сделав над нею круг,

вновь он спешит сюда,

где дым обгоняет дух.

Позволь же, старик, и мне,

средь мертвых финских террас,

звездам в моем окне

сказать, чтоб их свет сейчас,

который блестит окрест,

сошел бы с пустых аллей,

исчез бы из этих мест

и стал бы всего светлей

в кустах, где стоит блондин,

который ловит твой взгляд,

пока ты бредешь один

в потемках… к великим… в ряд[131].

Текст Бродского «На смерть Роберта Фроста» (30 января 1963), очевидно не вполне удовлетворивший поэта (он никогда не печатал этих стихов), интересен прежде всего как «первый шаг к регулярному приему соположения в стихах Бродского голосов русской и мировой поэзии»[132] (причем в числе первых явственно обозначено присутствие самого автора[133]) и как место появления поэтической формулы «к великим в ряд», обозначающей (посмертное) присоединение поэта к сонму выдающихся предшественников.

Эта принципиальная для Бродского установка, закрепленная в 1965 году стихами «На смерть Т. С. Элиота», оказывается «объективно» (то есть, как представляется, без специального авторского умысла) близка пониманию поэзии акмеизма как «тоски по мировой культуре»[134], разделяемому Ахматовой, и «синхронистическому» восприятию истории ею (и Мандельштамом), когда

существует некий высший уровень, на котором ось последовательности транспонируется в серию актуально сосуществующих явлений, принадлежащих современности и улавливающих будущее, как слово – смыслы[135].

Стихи на смерть Элиота предсказуемо встречают чрезвычайно лестную оценку Ахматовой («мне даже светло от мысли, что они существуют», – пишет она Бродскому в феврале 1965 года[136]), а самый содержательный ее письменный отзыв о поэзии Бродского, оказавшийся итоговым, знаменательным образом посвящен именно этой, «неоакмеистической», стороне его поэтики – причем в принципиальном для Ахматовой (следующем пониманию ею истории как «вектора, противоположного сознательно полагаемой воле поэта»[137]) полемическом соотнесении с «официальной» советской поэзией:

Вот в чем сила Иосифа: он несет то, чего никто не знал: Т. Элиота, Джон<а> Донна, Пёрселла – этих мощных великолепных англичан! Кого спрашивается несет Евтушенко? Себя, себя и еще раз себя[138].

Существенно также, что эта ориентированность поэзии Бродского на мировую – в широком смысле – культурную традицию шла вразрез с тенденциями оттепельной советской поэзии и выглядела крайне нетривиально. Синхронные читательские реакции на эту особенность поэтики Бродского сохранены в мемуаристике и в переписке современников.

Так, Л. Г. Сергеева, вспоминая поэму «Исаак и Авраам» (1963), отмечала:

Обращение совсем молодого человека к библейскому сюжету и личная интерпретация такого сюжета были подобны чуду в Стране Советов начала шестидесятых годов. В это время почти всех поэтов занимала история разоблаченного Хрущевым Сталина и культа личности[139].

Читатель-эмигрант В. Ф. Марков 3 мая 1965 года писал Г. П. Струве:

Я в нем [Бродском] особенно ценю, что это первый на моем горизонте за столько лет поэт-некомсомолец. Хорошо, что таких еще может «российская земля рождать»[140].

Сам Струве в предисловии к первой книге Бродского удивлялся:

В стихах Бродского поражает и почти полное отсутствие обычной советской тематики – будь то с положительным или с отрицательным знаком[141].

Тогда же, в 1965 году, издатель нью-йоркского альманаха «Воздушные пути» Р. Н. Гринберг сообщал:

Осенью 1962 г. редакция узнала о молодом Бродском как о независимом поэте, пишущем стихи, не похожие ни по тону, ни по форме на массовое творчество, издающееся в СССР[142].

Мемуаристка из числа советской молодежи 1960-х свидетельствует:

[Н]ас, выросших на словаре советских поэтов, помимо нутряного восторга от поэтического чуда, совершавшегося здесь и сейчас, поражала, даже у раннего Бродского, еще и его лексика. С воодушевлением открывали мы для себя какие-то нездешние слова: «Над утлой мглой столь кратких поколений…». «Утлый» – пришло прямо из Пушкина, теперь, казалось нам, подобные слова вообще упразднены! Он произносил слова, которые стены домов и дворцов советской культуры, думаю, слышали впервые: «Богоматери предместья, святые отцы предместья, святые младенцы предместья…»[143]

Ленинградский приятель Бродского из научной среды физик М. П. Петров вспоминал:

Тогда [в начале 1960-х годов] он начал увлекаться древнегреческой мифологией и римской античностью и эффектно использовал сведения оттуда в своих стихах. Это резко отличало его от других молодых поэтов[144].

Резко «несоветские» черты поэтики Бродского и демонстративный патронаж Ахматовой приводят к середине 1960-х годов к тому, что в (эмигрантской) критике возникает, с одной стороны, шаблон об «ученичестве» Бродского у Ахматовой, а с другой – имя поэта ставится, по его же формуле, «к великим в ряд», а сам он – на основании по преимуществу внетекстуальных, биографических обстоятельств – объявляется живым продолжателем связанной с поэзией русского модернизма 1910–1920-х годов «петербургской поэтики» – «тех представлений о стихотворном искусстве, которые выработались и воспреобладали у нас в золотую пору нашего так называемого серебряного века»[145].

Иосиф Бродский – большого дарования поэт, и, как о том свидетельствует целый ряд его стихотворений, необычайно рано достигший зрелости. У него есть своя поэтика, непохожая ни на чью другую. И все-таки петербургская она; не сказать о ней этого нельзя. Знаю: он родился в сороковом году; он помнить не может. И все-таки, читая его, каждый раз думаю: нет, он помнит, он сквозь мглу смертей и рождений помнит Петербург двадцать первого года, тысяча девятьсот двадцать первого года Господня, тот Петербург, где мы Блока хоронили, где мы Гумилева не могли похоронить[146].

Именно открытые Ахматовой для молодого поэта «альтернативные» возможности осмысления себя в поэтической традиции и утверждения на литературной сцене и в целом связанная с нею актуализация «поведенческого» (биографического) аспекта в жизни поэта стоят за внешне брутальными эскападами вроде демонстративного ухода Бродского с заседания секции поэзии ЛО СП РСФСР в мае 1962 года, так впечатлившего советского писателя Николая Брауна. Этот жест следует читать не как наследующий футуристической поэтике скандала (хорошо известной тогдашней литературной молодежи по описаниям молодости Маяковского[147]), но как свободное выражение позиции человека, не нуждающегося более в санкции советских писательских институций и публично заявляющего о своей авторской независимости или – если смотреть шире – о своем «праве на биографию», являющемся в русской культурной традиции прерогативой именно Поэта[148]. Реализация этого права, согласно Ю. М. Лотману, связана с антитезой между

поведением «обычным», навязанным данному человеку обязательной для всех нормой, и поведением «необычным», нарушающим эту норму ради какой-то иной, свободно избранной нормы[149].

Выбирая амплуа «литературного скандалиста», молодой Бродский резко противопоставлял себя деиндивидуализированной советской литературной массе, используя, прежде всего, «романтический» культурный код, традиционно, со времен Пушкина, программирующий в России поведение Поэта. Воспринятое через уроки Ахматовой пушкинское – то есть исключительно сознательное – отношение к построению своего биографического текста будет, как мы увидим далее, свойственно Бродскому уже с самого начала его литературной деятельности.

Вызывающая по советским меркам независимость отличает в этот период и поведение Бродского в целом; проявления ее тщательно фиксируются – очевидно, в рамках заведенного после кратковременного ареста в январе 1962 года «дела оперативной разработки» – завербованными КГБ в окружении поэта осведомителями.

7

Справка начальника ленинградского КГБ полковника Шумилова, составленная 7 марта 1964 года на основе того, что на чекистском языке именовалось «оперативными данными» (то есть по материалам агентурных сообщений), в части, касающейся информации о Бродском после получения им предупреждения КГБ после допросов в январе 1962 года по делу Шахматова – Уманского, начинается с констатации: «Бродский поведения своего не изменил»[150]. Далее Шумилов фиксирует прежде всего контакты Бродского с иностранцами, априори подозреваемыми в связях с органами иностранной разведки.

По имеющимся у нас оперативным данным, в феврале–марте 1962 года он [Бродский] установил связь с американским стажером ЛГУ РАЛЬФОМ БЛЮМОМ, подозреваемым в принадлежности к американской разведке, и получил от него какую-то литературу. <…>

В своих стихах БРОДСКИЙ пишет о якобы имеющемся в СССР идейном произволе, рожденном диктатурой черни. Не отказался он и от намерения изменить Родине. В отобранном нами в августе 1963 года оперативным путем письме БРОДСКОГО в Польшу он писал, что его единственной мечтой является выезд за границу. Он по-прежнему завязывает связи с враждебно настроенными по отношению к СССР иностранцами.

Так, в ноябре 1963 г. в адрес Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР на имя БРОДСКОГО была прислана бандероль из США от ВИРЕКА ПИТЕРА.

ВИРЕК П. за последнее время несколько раз посетил СССР, по имеющимся в Комитете госбезопасности при СМ СССР данным он связан с американской разведкой. Во время пребывания в СССР ВИРЕК активно устанавливал связь с лицами из числа творческой молодежи для сбора клеветнической информации о жизни творческой интеллигенции в СССР[151].

Представленные Шумиловым американскими разведчиками Ральф Блюм (Ralph Blum; 1932–2016) и Питер Вирек (Peter Viereck; 1916–2006) на деле не имели никакого отношения к спецслужбам. Первый был антропологом и славистом, выпускником Гарвардского университета, изучавшим в 1961–1963 годах в Ленинградском университете историю советского кинематографа и писавшим репортажи о жизни в СССР для журнала The New Yorker[152] (впоследствии Блюм станет автором бестселлера «Книга Рун», открытого русскому читателю в 1990 году Виктором Пелевиным[153]). Питер Вирек был «первым из американских поэтов, с кем Бродский встретился и познакомился лично»[154]. Вирек, пулитцеровский лауреат 1949 года, был в СССР несколько раз – впервые в 1961 году вместе с поэтом Ричардом Уилбером. Осенью 1962 года он посетил в Москве Ахматову[155]. Тогда же состоялось его знакомство с Бродским, с которым они виделись и в дальнейшем – во время приездов Вирека в Ленинград «поздней осенью 1966-го или зимой 1966–1967 годов»[156] и в 1969 году[157].

Качество и способ подачи информации в справке полковника Шумилова позволяют сделать предварительные выводы о механизме развития «дела Бродского», завершившегося ставшим всемирно известным судебным процессом февраля – марта 1964 года по обвинению поэта в тунеядстве.

Анализ изложенных Шумиловым фактов показывает очевидную вещь – несмотря на демонстративно нестандартный для советского человека начала 1960-х годов характер, поведение Бродского не содержит в себе ничего, что позволяло бы предъявить ему обвинения в нарушении закона. Ни стихи о некоем «идейном произволе», ни встречи с иностранными гражданами, ни выраженная в частном письме мечта о выезде за границу не являлись в СССР уголовно наказуемыми действиями. Это обстоятельство было ясно и чекистам. Отсюда – искусственное подверстывание фразы из перлюстрированного письма к статье Уголовного кодекса об «измене Родине» (призванное напомнить о центральном, с точки зрения КГБ, эпизоде в «деле» Бродского – истории с несостоявшимся угоном самолета), нагнетание в справке «публицистических» оборотов в отношении как самого Бродского, так и знакомых ему иностранцев, и, главное, обвинения в принадлежности последних к иностранной разведке. Голословный характер этих обвинений – ясный и авторам справки – подтверждается хотя бы тем, что, например, «связанный с разведкой» и собирающий, по словам справки, «клеветническую информацию» о советской интеллигенции, а в реальности известный американский поэт Питер Вирек спустя два года вновь беспрепятственно получит визу для посещения СССР.

Тот факт, что ленинградские чекисты в своих рапортах московскому начальству сознательно преувеличивали степень общественной опасности Бродского, подтверждается свидетельством Н. И. Грудининой, пересказавшей в письме генпрокурору СССР Р. А. Руденко от 10 сентября 1964 года свой разговор с полковником Шумиловым. Грудинина сообщала:

<…> в деле суда имеется бумага КГБ, подписанная следователем идеологического отдела П. Волковым, где Бродский обвиняется в распространении стихов Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, в получении от американского аспиранта «какой-то» книги, в чтении пошлых эпиграмм.

По вопросу этих пунктов бумаги я специально разговаривала с председателем ленинградского КГБ т. Шумиловым В. Т., и он сообщил мне, что кроме старого спецдела Шахматова и Уманского в распоряжении КГБ ничего нет. Относительно эпиграмм и пр. сведения приходили от каких-то посторонних людей, имен которых т. Шумилов не знал и обещал попробовать узнать. Жалел, что «такой проверки» сделано не было раньше[158].

Генезис реализованной в справке о поэте риторической политики КГБ и ее последствия были описаны знакомым Иосифа Бродского, ленинградским писателем К. В. Успенским (Косцинским), осужденным за антисоветскую деятельность в 1960 году и имевшим в ходе следствия дело с теми же сотрудниками КГБ, которые позднее вели дело Бродского, в частности с полковником Шумиловым:

Истина госбезопасность не интересует. В условиях «разгула либерализма», который мы наблюдали в середине и конце 1950-х годов, ее, госбезопасность, интересовали лишь более или менее убедительно звучащие формулировки, которые можно было бы включить в обвинительное заключение, а затем и в приговор.

Этого, в общем-то, не получилось, как станет ясно каждому, кто прочтет приговор по моему делу. Позднее я узнал, что после того как этот приговор, выражаясь торжественным слогом уголовно-процессуального кодекса, был «провозглашен», начальник ленинградского КГБ Шумилов, выступая на специально созванном расширенном секретариате Ленотделения Союза писателей, вынужден был пуститься в весьма сильные преувеличения относительно моей «преступной» деятельности[159].

Аналогичной (вплоть до деталей) тактики придерживался КГБ и в деле Бродского: 14 мая 1964 года состоялась встреча ленинградских писателей («общее собрание с молодежью»[160]) с представителями областного Управления КГБ, на которой Шумилов делал доклад, касавшийся преследования Бродского и, очевидно, призванный снизить градус непредвиденного чекистами общественного волнения, вызванного этим делом[161].

Представляется, что подлинная причина, по которой дело Бродского в начале 1964 года было доведено чекистами до суда (правомерность которого и призвана подтвердить перед партийным начальством справка Шумилова, составленная по запросу курировавшего силовые структуры Отдела административных органов ЦК КПСС), лежит в бюрократической плоскости.

Согласно внутренним инструкциям КГБ по оперативному учету, «срок ведения дел оперативной разработки по окраскам „измена Родине“ (в форме бегства за границу)» – а именно такое дело (ДОР) было, очевидно, заведено на Бродского весной 1962 года после ставшей известной чекистам (и, несомненно, впечатлившей их) истории с самолетом в Самарканде – не должен был превышать двух лет[162]. Просто прекратить дело оперативного наблюдения означало для КГБ признать необоснованность его заведения. Практика прекращения необоснованно заведенных ДОР в эти годы всерьез беспокоила Москву и вызвала осенью 1964 года специальный приказ председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного, где отмечалось:

Нередко дела агентурной разработки заводятся на основании лишь субъективных предположений оперативных сотрудников о возможной причастности отдельных советских граждан к шпионской и иной враждебной деятельности без наличия достоверных данных о проводимой ими подрывной работе. По этой причине во многих местных органах КГБ возникает и прекращается значительное количество бесперспективных дел.

Такая порочная практика отвлекает оперативные силы и средства от борьбы с действительными врагами, объективно ущемляет права отдельных советских граждан, и тем самым наносит ущерб делу обеспечения государственной безопасности[163].

Нежелание подвергнуться критике вышестоящего (московского) начальства[164], а также внутренняя уверенность ленинградских чекистов (не лишенная, заметим, веских оснований) во враждебности Бродского советскому политическому строю требовали результативной «реализации» дела в установленный инструкцией срок. Он истекал весной 1964 года.

В ноябре 1963-го публикацией в газете «Вечерний Ленинград» фельетона «Окололитературный трутень» ленинградский КГБ приступил к завершению «дела Бродского» по заранее, летом 1962 года, разработанному упомянутым Н. Грудининой в письме генпрокурору Руденко заместителем начальника 2-го отдела ленинградского КГБ полковником П. П. Волковым сценарию.

Глава III. Суд по указу

1

Подписанный тремя авторами – А. Иониным, Я. Лернером и М. Медведевым – фельетон «Окололитературный трутень» вышел в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября 1963 года[165]. Публикация такого рода «обличительных» материалов, якобы отражающих точку зрения «советской общественности», а на деле изготовленных по заданию и под контролем КГБ СССР и зачастую предваряющих решение суда, была обязательной частью установившегося к началу 1960-х годов ритуала осуждения чуждых и/или враждебных советской власти членов социума – как мы помним, аналогичный фельетон был опубликован в ленинградской прессе и перед судом над Уманским и Шахматовым в мае 1962 года[166]. Оба они упоминались и в фельетоне, посвященном Бродскому. В целом текст выглядел продолжением начатой весной 1962 года кампании по преследованию членов кружка Уманского, одним из которых был Бродский. Авторы не скрывали своего знакомства с материалами следствия по делу Уманского – Шахматова, доступ к которым – это не заявлялось в тексте прямо, но следовало из него со всей очевидностью – был получен ими в КГБ СССР. Именно предоставленные КГБ материалы стали смысловым центром фельетона, его «главным», по определению авторов, содержанием. При этом характерно, что если при публикации статьи о кружке Уманского весной 1962 года КГБ счел нецелесообразным обнародовать информацию об инциденте с несостоявшимся угоном самолета в Самарканде в январе 1961 года, то сейчас этот эпизод, подробно изложенный на основании показаний Шахматова и Бродского, становится основным пунктом обвинений против поэта. В полном соответствии с установками и со стилистикой цитировавшейся выше справки КГБ о Бродском эпизод этот квалифицируется в газете как «план измены Родине». Собственно «литературная» часть фельетона, сводящаяся к обвинениям Бродского в том, что он является «кустарем-одиночкой» и не желает иметь ничего общего с советскими писательскими институциями («колхозами», если продолжать взятую на вооружение авторами фельетона метафору), выглядит своего рода «приправой» к основанному на изложении допросов рассказу о «планах предательства».

Такая расстановка акцентов в фельетоне не прихоть авторов, а, разумеется, отражение позиции «заказчика» – ленинградского КГБ. Годом позднее, в 1964-м, в беседе с проверяющим сотрудником прокуратуры из Москвы, полковник Шумилов признается: «Фельетон в „Вечернем Ленинграде“ написан по нашим материалам, по нашей инициативе. Наш сотрудник давал материалы Лернеру»[167]. Сам Лернер (в конце 1980-х годов) уже не скрывая транслировал тогдашнюю позицию КГБ: «Бродский вел себя в те годы антисоветски, вот его и судили за это, а не за стихи»[168]. С точки зрения органов госбезопасности основной мотивировкой преследования Бродского служил именно самаркандский эпизод. Однако «превентивный» характер этого преследования – в отсутствие самого факта преступления – являлся слабым звеном в выстроенной КГБ схеме изоляции Бродского и ее публичной репрезентации. Как заметил в посланном в «Литературную газету» в декабре 1963 года письме ленинградский прозаик Игорь Ефимов,

если соответствующие органы, осведомленные более подробно, чем авторы статьи, о причастности Бродского к делу Шахматова, не сочли нужным привлечь его к ответственности, то верхом самоуверенности можно назвать такие писания, в которых работа этих органов как бы ставится под сомнение[169].

Как мы увидим далее, в сочетании с избранным П. П. Волковым способом «нейтрализации» Бродского – «реализации» его дела через указ 4 мая 1961 года о «тунеядцах» – именно это обстоятельство определило итоговую неудачу всего замысла КГБ и досрочное освобождение Бродского.

2

В специальной работе, посвященной социополитическим контекстам принятия указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими паразитический образ жизни», Шейла Фицпатрик утверждает, что основной мишенью указа, по замыслу готовившей его специальной комиссии ЦК КПСС под руководством Д. С. Полянского, были беспокоившие советских идеологов все более интенсивные проявления теневой экономики:

Нищие, бродяги и проститутки (которые в раннем советском законодательстве преимущественно связывались с понятием «паразитов общества». – Г. М.) полностью отошли на второй план, о них практически забыли. Важными были лишь процессы, происходящие в рамках «теневой экономики», посредством которой советские граждане получали «нетрудовой доход» – вместо обычной зарплаты и жалованья или как прибавку к ним[170].

Однако по ходу разработки указа и работы комиссии Полянского к экономическому аспекту прибавился (в силу реализации ведомственных интересов – и прежде всего интересов КГБ, принимавшего участие в подготовке будущего закона) аспект идеологический. Так, председатель КГБ СССР А. Н. Шелепин в речи на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года, обращаясь к теме борьбы с «паразитизмом», говорил:

Советские законы – самые гуманные в мире, но их человеколюбие должно распространяться лишь на честных тружеников, а в отношении паразитических элементов, всех тех, кто живет за счет народа, законы должны быть суровы, ибо указанная категория лиц – это наш внутренний враг[171].

Определение «внутренний враг» недвусмысленно переводило регистр разговора в плоскость политической/идеологической борьбы с врагами советской власти, являясь, по сути, модификацией недавней терминологии периода сталинского террора – «враг народа». В качестве такой группы «внутренних врагов», связанных (в частности, через отношения купли-продажи дефицитных товаров) с иностранцами (в которых чекисты априори видели потенциальных шпионов), КГБ выдвинул советскую «золотую молодежь» и/или просто молодежь, с презрением относившуюся к советской «трудовой этике» и к идеологическим ценностям[172]. К последней группе, с точки зрения органов госбезопасности, принадлежал и Иосиф Бродский. Это позволяло им, несмотря на недостаточность оснований для уголовного преследования по политической статье, применить к поэту указ от 4 мая 1961 года, предусматривавший до пяти лет ссылки. При этом вопрос о правомерности применения указа о «тунеядцах» отходил на второй план, будучи подменен для КГБ вопросом об идеологической целесообразности репрессии против Бродского как «внутреннего врага»: «Процессуально я верю, что есть ошибки», – признавал, говоря с представителем прокуратуры о деле Бродского, полковник Шумилов[173]. Это, однако, не значило, что данная ведомственная логика разделялась другими советскими инстанциями – прежде всего партийными, в задачи которых входил, в частности, контроль над органами госбезопасности.

Это противоречие между чекистской («ведомственной») и «партийной» логиками и создало внутренний институциональный конфликт в деле Бродского, приведший, в конце концов, к его (относительно успешному для поэта) разрешению.

3

Вечером 13 февраля 1964 года, на следующий день после возвращения Бродского из Москвы, куда он уехал в декабре 1963 года, чтобы избежать возможного ареста в Ленинграде, и где лег в психиатрическую больницу им. Кащенко для получения справки о душевном нездоровье (также призванной защитить его от преследования властей), Бродский при выходе из своей квартиры на Литейном проспекте был задержан сотрудниками КГБ в штатском

и без предъявления [ими] каких-либо документов посажен в автомашину и доставлен в Дзержинское районное управление милиции, где без составления документа о задержании или аресте был немедленно водворен в камеру одиночного заключения[174].

Родители узнали о том, что Бродский арестован и содержится в отделении милиции, только сутки спустя. Формально он был задержан «в обеспечение явки в суд»[175], хотя в суд он не вызывался и административная статья, по которой его обвиняли, не предполагала лишения свободы. В течение четырех суток, которые Бродский провел в одиночной камере отделения милиции на улице Маяковского, 27, родителям не было предоставлено свидания с ним, несмотря на согласие судьи и районного прокурора. Первые же действия властей в отношении Бродского в рамках преследования его по административной статье за тунеядство продемонстрировали особый статус этого, казалось бы, формально рядового дела. Всем было очевидно, что, по выражению журналистки О. Г. Чайковской, еще до ареста Бродского приехавшей в Ленинград в связи с его делом в качестве корреспондента «Известий», это «комитетское дело»[176].

Участие КГБ в подготовке и ведении дела Бродского не заявлялось публично, но и не скрывалось внутри государственных структур – заведенное Прокуратурой СССР 4 марта 1964 года (после первых общественных протестов и еще до вынесения приговора Бродскому 13 марта) наблюдательное производство по делу Бродского было поручено Отделу по надзору за следствием в органах государственной безопасности. Как отмечает О. В. Эдельман, изучившая надзорное дело о Бродском в фонде Прокуратуры СССР в Государственном архиве Российской Федерации,

Никаких других дел о тунеядстве, кроме этого, среди производств Отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР нет; и стоит ли напоминать, что к ведению органов госбезопасности вопрос о тунеядстве не относился[177].

Проблема КГБ в деле Бродского заключалась в том, что органам – при недостаточности улик для применения к нему «политической» 70-й статьи УК («антисоветская агитация и пропаганда») – не удалось убедительно мотивировать для советской общественности причины преследования молодого поэта. Ключевой эпизод дела – история с несостоявшимся угоном самолета в Самарканде – в изложении фельетонистов «Вечернего Ленинграда» выглядел настолько экстравагантно, что – в сочетании с допущенными ими многочисленными ошибками и прямыми подлогами в изложении биографии Бродского и при цитировании его стихов – производил впечатление нелепой выдумки. Отношение литературных кругов к авторам фельетона в декабре 1963 года исчерпывающе выразил тот же Игорь Ефимов в другом письме в газету – в «Вечерний Ленинград»:

Когда люди показывают себя настолько небрезгливыми в выборе средств, трудно верить тому, что они пишут. Я не знаю никого из тех, кого они именуют окружением Бродского, но я не могу поверить тому, что о них написано, и не потому, что там что-то ужасное – нет, просто авторы потеряли уже доверие. Когда же они скатываются до дешевого детектива с <…> попыткой похищения самолета – это воспринимается только как пародия[178].

Одним из «неправдивых пунктов статьи» в «Вечернем Ленинграде» называет историю с самолетом Ф. А. Вигдорова в письме Л. К. Чуковской от 29 февраля 1964 года[179]. Та же реакция зафиксирована в дневнике самой Чуковской 13 марта 1964 года:

Законных оснований для его [Бродского] осуждения нет. КГБ, рассмотрев его дело, отпустило его на волю <…> Если же правда, что он хотел бежать за границу (чего я не думаю), то почему бы его туда не отпустить?[180]

Очевидное несоответствие вменяемых Бродскому нарушений закона и требуемой авторами фельетона меры его наказания бросалось в глаза и вызывало недоумение современников, особенно тех из них, кто не понаслышке был знаком с советской репрессивной машиной. Так, 3 декабря 1963 года драматург А. К. Гладков писал Н. Я. Мандельштам:

Про И. Бродского в «Веч<ернем> Ленинграде» написали страшно: не только про его стишки, которые мне лично не нравятся, – тут и связи с уголовниками и спекулянтами, и встречи с иностранцами, и подготовка побега за границу. В иные времена за это давали полный набор: 25 <лет> и 5 и 5. А сейчас статья оканчивается требованием выслать его из Ленинграда[181].

Публичное столкновение двух точек зрения на процесс Бродского зафиксировано в воспоминаниях Е. Г. Эткинда о заседании секретариата и партбюро ленинградского отделения СП РСФСР 20 марта 1964 года, где защитникам поэта от обвинений в тунеядстве на суде – Н. И. Грудининой, В. Г. Адмони и самому Эткинду – выговаривал ленинградский прозаик, секретарь правления ЛО СП РСФСР П. И. Капица, простодушно воспроизводя восходящую к КГБ «закрытую» информацию, полученную им, как справедливо предполагает Эткинд, в обкоме партии:

– Вот вы наивно опровергали обвинение Бродского в тунеядстве; но разве в этом нерв его дела? Он – антисоветчик, в дневниках поносит Маркса и Ленина, и дело о попытке похитить в Самарканде самолет – не анекдот и не шутка. Вы сочувствуете Бродскому. А разве было бы для него лучше, если бы его судили не за паразитизм, а за антисоветские действия и высказывания? Если бы его процесс носил характер открыто политический? По существующей политической статье он оказался бы не на свободе в северной деревне, а в лагере строгого режима, и за такую помощь не сказал бы он вам спасибо! Его пожалели, ему повезло – органы согласились проявить снисхождение – позволили судить его общественным судом и ограничиться административной мерой наказания. Административной, не уголовной. Неужели вы не понимаете разницы? И вот вы являетесь в суд, вы трое писателей, и сбиваете все построения. Вы начинаете доказывать, что Бродского за тунеядство судить нельзя. Это как бы значит, что вы требуете судить его за антисоветчину. И засадить в лагерь. <…>

Вот тут-то и начался шум. Мы (то есть защитники Бродского – Эткинд, Грудинина и Адмони. – Г. М.) твердили наперебой, что народный суд – не место для махинаций; что если о преступнике известно, что он убил, то нельзя, проявляя снисхождение, судить его за карманное воровство; что довод о снисхождении фальшивый – «органы» КГБ к такому гуманизму не склонны, и, если они не стали судить Бродского за антисоветизм, то, значит, у них не было и нет материала; что одно только и выдвинул обвинитель – какие-то никем не проверенные фразы, вырванные из давнего, почти детского дневника да из каких-то писем, неизвестно каким путем попавших в руки следствия; что частные письма вообще не материал для уголовного преследования; что мы выступали на том процессе, который реально имел место, а не на том, который существовал в воображении каких-то режиссеров[182].

На это же, созданное самим КГБ, противоречие прямо указывал 23 мая 1964 года в письме генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко поэт и советский функционер (кандидат в члены ЦК КПСС) А. А. Сурков:

Подозревая, очевидно, Бродского в антисоветчине и контр-революционном поведении, инициаторы процесса, вместо того, чтобы прямо назвать ст. 58 УК[183], неумно, в нарушение всех норм судопроизводства, учинили комедию суда над тунеядцем <…> Может быть соответствующие органы располагают материалами о его антисоветской деятельности, которые не фигурировали на суде, и его надо судить и карать, как человека, подрывающего устои советского строя.

Но к чему же, вместо того, чтобы судить его по существу его поступков, придумывать жалкую, неубедительную комедию суда над тунеядцем <…> Пусть его осудят как контр-революционера, если он контр-революционер, а не подрывают авторитет советского суда неумелыми и жалкими инсценировками, разыгранными плохими актерами в ущерб авторитету советского правосудия[184].

Внушительный набор нестыковок, ошибок, подлогов, несуразностей и неубедительных мотивировок в публичной репрезентации и в ходе самого процесса Бродского (вкупе с сознательным сокрытием роли КГБ[185]) на первом этапе развития дела создавал у современников – при полном понимании ими политического и «заказного» характера дела – ошибочное представление о том, что инициаторами преследования поэта являются не государство в лице органов госбезопасности, а «низовые» активисты и/или лично задетые Бродским персонажи литературной сцены. Так, Л. К. Чуковская 31 марта 1964 года писала ленинградскому адвокату Я. С. Киселеву:

Тунеядство – предлог. Дело политическое, раздутое и выдуманное на основе Дневника 1956 года двумя негодяями формации 37 г. – Лернером и Медведевым. Они очень энергично топят поэта, при содействии [ответственного секретаря Ленинградского отделения СП РСФСР А. А.] Прокофьева, который его ненавидит за эпиграмму[186].

Общее впечатление достаточно широкого круга ленинградской и московской интеллигенции от стилистики преследования Бродского и от факта применения к нему указа от 4 мая 1961 года сформулировано Я. А. Гординым: «они, казалось нам, перехватили даже по тогдашним меркам»[187].

В этой ситуации поведение руководства ЛО СП РСФСР, ставшего фактически инструментом в руках КГБ в операции по изоляции Бродского[188], и те методы, которыми эта операция осуществлялась, вызвали открытое возмущение многих ленинградских писателей, выразившееся в индивидуальных и коллективных письмах протеста. Письмо в Комиссию СП по работе с молодыми авторами с протестом против «подлога и лжесвидетельства», допущенного секретарем комиссии Е. В. Воеводиным в деле Бродского, подписали в марте 1964 года сорок семь ленинградских писателей. Как справедливо отмечает Я. А. Гордин,

этим письмом было начато движение «подписантов» – людей, подписывающих коллективные петиции в защиту жертв незаконных процессов: Синявского – Даниэля, Гинзбурга – Галанскова и других, – захватившее к концу шестидесятых годов не одну тысячу интеллигентов и затем разгромленное[189].

Эта беспрецедентная для советского общества протестная реакция стала следствием допущенной КГБ ошибки: «реализуя» дело оперативной разработки на Бродского в 1964 году, госбезопасность не учла его сильно возросшую по сравнению с началом 1962 года (когда дело было открыто) известность в писательских кругах[190], упрочившиеся литературные связи и реальный объем профессиональной работы в качестве публикуемого автора детских стихов и переводов[191]. Инерционно выбранный КГБ весной 1962 года (и прямо зафиксированный в справке П. П. Волкова от 11 июля) сценарий изоляции через указ от 4 мая 1961 года в этих условиях уже не работал.

Энергичная общественная кампания в защиту Бродского началась сразу после публикации фельетона в «Вечернем Ленинграде» и многократно усилилась после его ареста. Это привело к тому, что уже в конце февраля 1964 года (до формального осуждения Бродского) действия ленинградского КГБ стали предметом внимания московских контролирующих инстанций – прежде всего, в лице заведующего Отделом административных органов ЦК Н. Р. Миронова.

Однако вплоть до октября 1964 года никакие усилия как-то повлиять на ход процесса или на последующую судьбу сосланного Бродского успеха не имели. Все попытки симпатизировавших Бродскому людей, среди которых были и статусные деятели советской культуры, апеллировать к представителям высшего партийного эшелона в надежде убедить их в несправедливости предъявленных Бродскому обвинений и в предвзятости суда наталкивались на эффективно обработанную «закрытой» информацией, полученной из КГБ, почву. Ленинградским чекистам удалось на основе материалов допросов Бродского в январе 1962 года и изъятого тогда же у него дневника создать для партийного руководства образ опасного антисоветского элемента. Так, 12 марта 1964 года (накануне суда, приговорившего Бродского к пяти годам высылки) К. И. Чуковский, говоривший по телефону о преследовании поэта с упомянутым Н. Р. Мироновым, услышал в ответ:

Вы не знаете, за кого вы хлопочете… Он писал у себя в дневнике: «Мне наплевать на Советскую власть»… Он кутит в ресторанах… Он хотел бежать в Америку… Он хуже [задержанного в Москве в январе 1964 года серийного убийцы Владимира] Ионесяна: тот только разбивал головы топором, а этот вкладывает в головы антисоветчину[192].

С аналогичной, основанной на информации из КГБ, реакцией помощника Н. С. Хрущева В. С. Лебедева (в 1962 году способствовавшего публикации «Одного дня Ивана Денисовича») сталкивается во второй половине марта 1964 года А. Т. Твардовский – Лебедев «настоятельно» советует ему «не вникать в грязное дело»[193] Бродского, очевидно, давая понять, что за обвинениями в тунеядстве скрыты более серьезные, известные органам госбезопасности, прегрешения[194]. Ту же позицию занял в разговоре с Е. Г. Эткиндом 22 апреля 1964 года председатель Дзержинского районного суда Ленинграда Н. М. Румянцев:

Говорил он загадочно, напуская туман, так что можно было подумать, что Иосиф Бродский – террорист, но, желая его спасти от смертной казни или пожизненного заключения, гуманный ленинградский суд решил обвинить его по сравнительно неопасной для него статье, не предусматривающей слишком сурового наказания. – Да, против Бродского есть другой материал, – многозначительно и зловеще сказал судья[195].

Необходимо отметить, что эта «непубличная» часть дела Бродского – таинственные политические обвинения, прикрытые ширмой «тунеядства»[196] – и то значение, которое она имела в развитии процесса, явились полной неожиданностью для привлеченной друзьями поэта сразу после выхода фельетона в «Вечернем Ленинграде» к его защите[197] московской писательницы и журналистки Ф. А. Вигдоровой.

Ее дочь А. А. Раскина свидетельствует:

Что от советской власти всего можно ожидать – к этому она [Вигдорова] была подготовлена совокупностью всего, что она видела и с чем сталкивалась и чем занималась в течение всей своей журналистской деятельности. А вот к чему она действительно не была готова, так это к тому, что ей никак не удавалось добиться быстрого освобождения Бродского. Обычно, если уж она бралась за дело, то, каким бы сложным оно ни было, пусть даже и с политической подоплекой, ей удавалось своего добиться, а здесь все утыкалось в глухую каменную стену[198].

Вигдорова, по-видимому, осознавала источник этой неожиданной «непробиваемости». В письме Бродскому конца августа 1964 года она, очевидно, не имея возможности по цензурным соображениям называть вещи своими именами, дает понять адресату, что причина того, что все усилия по облегчению его участи оказываются неэффективными, кроется в роли КГБ в его деле. Как на ключевую фигуру, от которой зависит решение по его делу, Вигдорова указывает Бродскому на Н. Р. Миронова, осуществлявшего в качестве заведующего Отделом административных кадров ЦК КПСС партийный контроль за деятельностью госбезопасности.

Отвечать [вам] – тоже трудно. Потому, что не могу втолковать главного: дело не в Арх<ангельс>ке. И не в Коноше. И даже не в Москве и Л<енингра>де. <…> И даже не в Прокофьеве. Дело в <…> т. Миронове – и это гораздо серьезнее. <…> Еще раз хочу сказать, что если бы речь шла об Арх< ангельс>ке <…> может, хватило бы и моего скромного влияния. А тут дело совсем, совсем другое. Постарайтесь понять[199].

Бродскому, вероятно, была известна позиция Миронова, высказанная тем в разговоре с К. И. Чуковским. В письме Бродского Вигдоровой от 16 августа 1964 года из ссылки фамилия Миронова служит своего рода сигнатурой «решительной безнадежности» его дела[200]. Тем не менее как глава контролирующей КГБ инстанции Миронов оставался единственным доступным защитникам поэта человеком, который мог изменить судьбу Бродского[201]. Этого мнения придерживалась Вигдорова; на то же обращала внимание Л. К. Чуковская, 9 апреля 1964 года, говоря о «дирижерстве» КГБ в деле Бродского, с удивлением замечавшая:

На XX и XXII съезде партии одна могучая организация (имеется в виду НКВД – МГБ – КГБ СССР. – Г. М.) была разоблачена. «Культ личности и нарушения социалистической законности». А теперь – законность, законность и законность!

А на самом деле <…> всё то же КГБ <…> дерга[ет] за веревочки не только Лернера и [судью] Савельеву, но и Прокофьева. А первый секретарь обкома Толстиков? Он командует <…> или они им? Не поймешь. А Миронов? Он ведает ими или они им? КГБ ведает Центральным Комитетом или ЦК партии ведает Комитетом Государственной Безопасности?[202]

Эту же особенность властной субординации в СССР – подчиненность органов безопасности партийным органам – несомненно, имел в виду секретарь правления СП СССР поэт Н. М. Грибачев, когда осенью 1964 года посоветовал ленинградской поэтессе Н. И. Грудининой обращаться за помощью в деле Бродского именно к Миронову.

4

Несмотря на скандал с Бродским на «турнире поэтов» 11 февраля 1960 года, где жюри под председательством Грудининой «аннулировало» его выступление, Грудинина стала одним из самых энергичных защитников поэта среди ленинградских писателей. Ее возмущала, прежде всего, неубедительная позиция стороны обвинения, бездоказательно настаивающей (в соответствии со сценарием КГБ) на обоснованности применения к Бродскому указа о «тунеядцах». Как и Игорь Ефимов, Л. К. Чуковская, А. А. Сурков и другие[203], Грудинина прежде всего апеллировала к тому, что, несмотря на звучащие в адрес Бродского политические претензии, КГБ не предъявлял ему никаких официальных обвинений:

Если Бродский был виноват и преступен в прошлом – его должны были тогда же судить. Его политическое лицо не было тайной и было предметом рассмотрения опытного следствия в 1961–62 гг. За ним не нашли провинности, заслуживающей тюрьмы. Так во имя чего поранили его, а с ним множество людей – спустя полтора года? В чем повинен Бродский с тех пор? Почему сбит с ног человек, уже поставленный на ноги умными людьми, уже добившийся первых успехов на пути талантливого, общественно полезного труда?[204]

После публикации фельетона в «Вечернем Ленинграде», рассказывала Грудинина через неделю после осуждения Бродского, 20 марта 1964 года на совместном заседании секретариата и партбюро ЛО СП РСФСР,

я вызвала к себе Бродского, говорила с ним, «драила» его крепко и выяснила, что он стал работать как переводчик, <…> что он изучает сам языки, что он бросил компанию [Уманского], что за ним нет никаких ни грехов, ни грешков, что он сидит дома и работает, работает много. <…> Я увидела человека, взбешенного клеветой (ему приписывались в «Вечернем Ленинграде» стихи вовсе не его <…>), – он говорил, что у него был обыск, отобрали письма, дневники… <…> Раз он работает, так, извините, он уже не тунеядец[205].

В марте Грудинина по своей инициативе выступала общественной защитницей на процессе Бродского, публично – и с вызывающей смелостью – спорила о деле Бродского с руководителем ленинградского СП А. А. Прокофьевым (называя происходящее «воскрешением» 1937 года[206]). Результатом ее общественной позиции стали, во-первых, частное определение осудившего Бродского народного суда от 13 марта 1964 года, где утверждалось об отсутствии у Грудининой «идейной зоркости и партийной принципиальности»[207], и во-вторых, объявленный ей секретариатом ленинградского СП 26 марта 1964 года строгий выговор с предупреждением о «несовместимости ее поведения со званием члена СП»[208]. Осенью 1964 года Грудинина приехала хлопотать за Бродского в Москву (10 сентября она направила обращение к генеральному прокурору Р. А. Руденко[209]; очевидно, в то же время ею было послано недатированное письмо Н. С. Хрущеву[210]).

Н. И. Грудинина вспоминает:

<…> я поехала в Москву и зашла к Николаю Грибачеву, который посоветовал мне обратиться с письмом к заведующему отделом административных органов ЦК партии Миронову.

Я взбеленилась. Говорю, что в городской прокуратуре Ленинграда слышала о том, что Миронов сказал: мол, мало дали, пусть радуется, что пять лет, а не десять. Что же к нему обращаться, когда он уже так высказался?[211]

– А вы знаете, он совестливый человек, – стал уверять меня Грибачев. – Да, да, его могли и обмануть. Вы все-таки напишите, напишите. И отдайте письмо в экспедицию [ЦК КПСС].

Письмо Миронову я начала очень дерзко: «Поскольку высказанное вами мнение по делу Бродского перекрыло все нормальные пути прокурорского надзора, то вы можете считать себя виновным в том, что молодежь Ленинграда несет тяжелые идеологические потери». И далее изложила кратко суть дела и уехала в Ленинград, честно сказать, безо всякой надежды. И вдруг в моей квартире раздался звонок из ЦК: «С вами будет говорить товарищ Миронов».

Господи, как он на меня орал: «То есть как это вы пишете, что я во всем виноват! Не знаю я этого дела толком! У вас есть [первый секретарь горкома и обкома партии В. С.] Толстиков, почему вы к нему не обращаетесь, а ко мне?» Я говорю: «Потому, что он не принимает по этому делу». Миронов орет: «И почему вы считаете, что вы одна права? Было следствие, был прокурор. Они, значит, все неправы, а вы права?!» Я сказала: «Знаете, вас кто-то дезинформировал. Ведь он судился не по статье, а по указу. Следствия этот указ не предусматривает. Прокурора тоже не предусматривает. Вот потому, что ничего этого не было, и имела место клевета».

Знаете, тут он захлебнулся: «То есть как по указу? Мне доложили, что по статье!». И наконец сказал мне: «Мы не имеем права вмешиваться в судебные дела, но мы имеем право просить, и я буду просить Генерального прокурора о создании комиссии на самом высоком уровне. Это я вам обещаю!»[212].

Представляется очевидным, что именно телефонный разговор Миронова с Грудининой переломил ход дела Бродского. После него, 3 октября 1964 года, Миронов действительно подает в ЦК КПСС докладную записку о деле Бродского, в которой, ссылаясь на письмо Грудининой, просит

поручить т. т. [генпрокурору СССР Р. А.] Руденко, [председателю КГБ СССР В. Е.] Семичастному и [председателю Верховного суда СССР А. Ф.] Горкину проверить и доложить ЦК КПСС о существе и обоснованности судебного разрешения дела И. Бродского[213].

Забегая вперед, укажем, что результатом инициированной Мироновым прокурорской проверки дела Бродского станет досрочное освобождение поэта ровно через одиннадцать месяцев – 4 сентября 1965 года.

Чем же было вызвано столь решительное изменение позиции заведующего Отделом административных кадров ЦК КПСС?

5

Судя по (точным в изложении фактов) воспоминаниям Грудининой, перелом в разговоре произошел после того, как Миронову стало ясно, что Бродский осужден не «полноценным» советским судом с соблюдением всех формальных процедур уголовного кодекса, предусмотренных законодательством, а в результате применения к нему «административного» указа от 4 мая 1961 года – выездным заседанием так называемого «народного суда»[214].

Написанное 23 октября 1964 года по следам телефонного разговора с Мироновым письмо Грудининой к нему это подтверждает:

Мне давно казалось, что дело Бродского это какое-то недоразумение, а из нашего разговора я поняла, что так оно и есть. Очевидно, Вы думали, что перед судом было какое-то предварительное следствие, что бумага Волкова (речь идет о составленной полковником КГБ П. П. Волковым 11 июля 1962 года справке на Бродского. – Г. М.) есть итог этого следствия, потому что Волков – следователь КГБ. А между тем Указ о тунеядцах не предусматривает следствия, поэтому такового не было и не могло быть[215].

Эта незначительная, на первый взгляд, деталь на самом деле в корне меняла отношение Миронова к делу Бродского.

Информация Грудининой, как видим, явилась для Миронова полной неожиданностью. Прямым следствием этого факта не могло не стать чувство недоверия, возникшее у Миронова по отношению к источнику его информации по делу Бродского, – можно с уверенностью предположить, что это был ленинградский КГБ. Таким образом, актуализировался тот самый сюжет «обмана», который прозорливо предположил опытный аппаратчик Грибачев, советуя Грудининой обратиться к Миронову. Ситуация, однако, усложнялась дополнительными обстоятельствами, связанными с биографией самого Миронова.

Дело в том, что Миронов с 1951 по 1959 годы сам работал в органах госбезопасности, придя туда «со стороны» – после ареста министра госбезопасности В. С. Абакумова в рамках укрепления чекистских рядов «партийными кадрами». В 1956–1959 годах Миронов возглавлял Ленинградский УКГБ, причем годы его работы в качестве руководителя ленинградских чекистов были отмечены острыми конфликтами как с партийным руководством города, так и с руководством КГБ СССР[216], с которым он расходился в видении работы органов – Миронов был сторонником реформы методов КГБ, с упором на профилактику правонарушений, а не на репрессии[217]. Именно как к публичному стороннику «либеральных» методов апеллировали к Миронову и ранее защитники Бродского. Так, в начале лета 1964 года к нему обратился с письмом бывший советский дипломат Е. А. Гнедин, присутствовавший на суде, особо подчеркивая при этом:

<…> пишу об этом именно Вам, тому руководящему деятелю КПСС, который недавно авторитетно сформулировал точку зрения партии на законность и правопорядок и которому, как я предполагаю, подведомственны органы, занимавшиеся делом Бродского[218].

Несомненно, права также О. В. Эдельман, предполагая, что у досконально знавшего «кухню» и методы работы КГБ Миронова были «свои счеты»[219] с ленинградцами.

Не менее важно и другое обстоятельство. С августа по октябрь 1960 года Миронов работал заместителем председателя Комиссии ЦК КПСС, созданной для разработки того самого указа против «паразитов» и «тунеядцев», по которому был осужден Бродский. Как деятельному сотруднику комиссии Миронову была отлично известна юридическая неполноценность будущего указа, на которую энергично указывали советские юристы, – в частности, его противоречие Конституции, выражавшееся в том, что «прерогатива судить и выносить приговор переходила от суда к народным собраниям и административным органам»[220]. Принятый в силу исключительно политической конъюнктуры – и как плод компромисса между юристами и партийными идеологами – указ даже в глазах готовивших его функционеров не мог выглядеть эквивалентом «обычного» судопроизводства, будучи частью системы «параюридического правосудия» (paralegal justice), окрепшей после принятия в 1961 году Морального кодекса строителя коммунизма с его «идеей бесклассового будущего, когда закон „отмирает“», «делегирующей дисциплинарные полномочия профсоюзам, товарищеским судам из жилищно-трудовых коллективов, народным патрулям, укомплектованным местными добровольцами, антитунеядским законам, регулирующим труд и поведение»[221]. Одновременно у Миронова, как и у готовившей указ комиссии ЦК КПСС в целом, не вызывали энтузиазма попытки КГБ включить в зону действия указа идеологически враждебные элементы с целью расширить его применение[222].

Можно предположить, что, узнав о том, что представленный в полученных им материалах ленинградского КГБ опасным политическим противником советского строя Бродский был осужден не по «законной» политической статье с соблюдением всех формальностей судопроизводства, а по «неполноценному» указу от 4 мая 1961 года, Миронов отлично понял тактику хорошо знакомых ему ленинградских чекистов, стремившихся в отсутствие реальных фактов политически нелояльного поведения Бродского создать вымышленный образ врага (технологию этого процесса мы пытались показать выше на примере справки Шумилова о Бродском). Однако этот образ оказался не способен устоять даже в советском суде, а потому чекисты стали действовать посредством милиции в рамках искусственно созданного административного преследования.

Характерно, что перелом в деле Бродского происходит в ходе разговора Миронова (которому, по справедливому замечанию Л. К. Чуковской, «Лернер ближе, чем Ахматова или Шостакович»[223]) с абсолютно лояльной советскому режиму Грудининой[224]. Именно Грудинина, в отличие от «либеральной» партии защитников Бродского, смогла установить прямую – очную и заочную – коммуникацию с начальством ленинградского КГБ[225], разобралась в центральной роли полковника П. П. Волкова в фабрикации дела Бродского и не скрывала ее в своих обращениях в контролирующие КГБ партийные инстанции. Для Грудининой несомненные идейные расхождения с Бродским (которого она называла «фрондером»[226]) никак не могли являться основанием для очевидного нарушения закона.

Если партия найдет целесообразным держать Бродского вдали от Ленинграда и Москвы какое-то число лет, – писала Грудинина Хрущеву, – мы сами позаботимся о том, чтобы это было выполнено. Но не по [прошедшему над Бродским] суду. Беззаконный приговор должен быть снят. Наши дети, молодые литераторы и все, кто потрясен этим омерзительным «делом», должны успокоиться и знать, что 38 год больше никогда не повторится[227].

Эта же позиция, очевидно, разделялась и самим Мироновым. Центральным пунктом отчета специальной комиссии, занимавшейся, как и обещал Грудининой Миронов, «на самом высоком уровне» проверкой дела Бродского, был следующий:

Аполитичность Бродского и преувеличение им своих литературных способностей не могут служить основанием применения Указа от 4 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный, паразитический образ жизни»[228].

Идея превентивного наказания потенциально опасных элементов, каковым после истории с самолетом виделся чекистам Бродский, не находила понимания у контролирующих КГБ органов. В надзорном деле Бродского сохранились рабочие записи беседы командированного в Ленинград после обращения Миронова для проверки дела Бродского заместителя начальника отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР Л. Н. Седова с начальником Ленинградского КГБ полковником Шумиловым. Передавая утверждение Шумилова – «Если не привлекать сегодня, то завтра будем привлекать», – Седов фиксирует в скобках свою ироническую реплику: «я преклоняюсь перед вами, если вы знаете, что произойдет завтра»[229].

Свою роль сыграло и общее изменение (после пусть ограниченного, но осуждения после ХХ съезда партии чекистских преступлений времен «культа личности») общественной атмосферы вокруг органов госбезопасности. Как сформулировал адвокат осужденного по той же, что и Бродский, схеме (и по тем же, что и Бродский, причинам освобожденного в 1966 году) А. А. Амальрика, говоря о сотрудниках КГБ: «[Это] не те люди, которым дано нарушать законы»[230].

Нельзя не учитывать и то, что П. М. Литвинов в предисловии к составленному им сборнику материалов по делу Ю. Галанскова, А. Гинзбурга, А. Добровольского и В. Лашковой (1968) назвал «наметившейся за последние годы тенденцией все большей „формализации“ правовой жизни в Советском Союзе». Говоря о деле Синявского и Даниэля (1966), Литвинов, явно имея в виду и недавний процесс над Бродским, отмечал, что

оно явилось выражением <…> тенденции руководствоваться существующими законами и постановлениями, а не только в каждом отдельном случае практическими конъюнктурными соображениями. Синявского и Даниэля судили именно за то, что они сделали, и по той статье Уголовного кодекса РСФСР, под какую, при ее неопределенном толковании, подпадали их действия. Их не объявили «психически больными», «тунеядцами», «злостными хулиганами» или «агентами империалистических разведок», как это могли сделать, чтобы удобнее было покарать их[231].

Очевидно, что члены московской прокурорской комиссии по делу Бродского были сторонниками такого рода «формализации» работы органов госбезопасности.

Таким образом информации Грудининой удалось разрушить ту самую «глухую как каменная стена» солидарную государственную позицию в отношении дела Бродского, вбив своего рода клин между двумя советскими инстанциями – КГБ и органами партийного контроля над ним – и создать конфликтное институциональное напряжение, результатом которого будет победа одной из сторон (в данном случае, партийной) и пусть компромиссное, но в целом благоприятное для Бродского разрешение его дела.

Компромиссность решения по Бродскому – в результате поэт был не оправдан, а освобожден из-за снижения ему срока высылки «до фактически отбытого»[232] – целиком объясняется фактом широкой общественной поддержки Бродского и международного резонанса его дела. C самого начала дела Бродского общественная кампания в его защиту априори расценивалась ее участниками и наблюдателями как один из факторов, повлиявших на советские власти (особое значение традиционно придается здесь обращению Жан-Поля Сартра 17 августа 1965 года к председателю Президиума Верховного совета СССР А. И. Микояну). «Можно предполагать, что именно реакция общественного мнения и на Западе, и в нашей стране повлияли на судьбу поэта Бродского», – утверждалось, например, в передаче Радио Свобода «Тираны и поэты» 10 июля 1964 года одновременно с ложным сообщением о его освобождении[233]. Этот, получивший широкое распространение, тезис, в «Хронологии жизни и творчества» Бродского принявший вид констатации того, что «в результате вмешательства видных деятелей европейской культуры <…>, вызванного публикацией на Западе записи судебного процесса, сделанной Ф. А. Вигдоровой, Бродский <…> освобожден досрочно»[234], выглядит сегодня несостоятельным. Напротив, именно мировая огласка дела Бродского вынуждала государство уже после принятия в феврале 1965 года принципиального решения о его освобождении вплоть до конца августа искать выхода из ситуации без «потери лица» для КГБ и судебных органов, принимавших решения по Бродскому. Именно выработка устраивающей все инстанции формулировки указания о его освобождении замедляла момент выхода поэта на свободу. Сколько можно судить, вариант разрешения дела, при котором Бродский был бы освобожден, но без какого-либо признания государством его изначальной правоты и невиновности, стал предметом неформальной договоренности между Генеральной прокуратурой и группой защитников Бродского во главе с Грудининой. Этот вариант, против которого уже не возражал под давлением Москвы и ленинградский КГБ (желавший лишь его отсрочки на «месяца 2–3»[235]), первоначально предполагал передачу Бродского «на поруки» ленинградским писателям – дабы «вся эта шумиха [по освобождению] не вскружила Бродскому голову»[236]. Принципиальным для властей моментом был отказ в любом случае признавать невиновность поэта, то есть реабилитировать его[237].

Спустя шестнадцать дней после обращения в ЦК КПСС с просьбой проверить законность осуждения Бродского Н. Р. Миронов погиб в авиакатастрофе на подлете советской правительственной делегации к Белграду. Однако его смерть уже не могла помешать работе приведенной им в действие бюрократической машины. В стенах ленинградского КГБ история с пересмотром приговора Бродскому всегда воспринималась очень персонифицированно. Так, например, Павел Иванович Смирнов, один из сотрудников Большого дома в 1960-е, десятилетием позже излагал «корпоративное» понимание ситуации следующим образом: «Бродского освободил генерал Миронов. Ведомство было об этом хорошо осведомлено»[238].

Глава IV. Порок славы

1

В марте 1964 года в столыпинском вагоне из Ленинграда в Архангельскую область был этапирован молодой стихотворец, чье вопиюще несправедливое осуждение потрясло литературное сообщество. В сентябре 1965-го из ссылки в Архангельской области в Москву досрочно вернулся всемирно известный поэт.

Как «самолетная» история 1961 года сформировала социальную судьбу Иосифа Бродского в СССР, так (явившаяся прямым следствием этой истории) высылка в Норенское стала определяющим моментом в его литературной биографии. Уже осенью 1964 года это понимала Ахматова, писавшая Бродскому в ссылку 20 октября:

<…> Вы должны знать о всем, что случилось и не случилось.

Случилось:

И вот уже славы

высокий порог,

но голос лукавый

предостерег и т. д.

Не случилось:

Светает – это Страшный Суд и т. д.

Обещайте мне одно – быть совершенно здоровым <…> А перед вами здоровым могут быть золотые пути, радость и то божественное слияние с природой, которое так пленяет всех, кто читает Ваши стихи[239].

С помощью автоцитат из поэмы «Путем всея земли» (1940) и только что – после получения в июне известия о присуждении ей итальянской премии Этна-Таормина – написанного стихотворения «Из „Дневника путешествия“» (очевидно, уже известного Бродскому в рукописи) Ахматова вводит в письмо центральную для нее (авто)биографическую тему – поэтической славы (ср. также о «золотых путях», открывшихся перед адресатом) и неразрывно ей сопутствующей личной драмы. При этом в проекции на судьбу Бродского Ахматова противопоставляет «случившуюся» раннюю славу поэта – минующей его «мертвой славе», враждебной живому чувству (скрытое ею в письме за сокращением «и т. д.» продолжение стихотворения «Из „Дневника путешествия“»: «И мертвой славе отдадут / Меня – твои живые руки»).

Переданное в глухую северную деревню ссыльному Бродскому письмо Ахматовой описывало ситуацию со свойственной ей исключительной чуткостью к социальным аспектам биографического текста.

К октябрю 1964 года ставшая мировой слава Бродского, действительно, была совершившимся фактом. Ключевую роль в ее формировании сыграла публикация на Западе материалов о процессе над ним, подготовленных присутствовавшей в зале суда Фридой Вигдоровой.

2

От каждой своей статьи в газете, от каждой судебной или иной записи она привыкла требовать прежде всего результата совершенно прямого, конкретного: чтоб выпустили человека из тюрьмы; чтоб дали человеку комнату; чтоб восстановили человека на работе…[240] —

характеризовала отношение Вигдоровой к журналистской деятельности Л. К. Чуковская. В СССР у Вигдоровой сложилась репутация не только известного, но и эффективного общественного деятеля – журналиста. Вигдорова, по словам Р. А. Зерновой, «любила хорошие концы в книгах и умела их устраивать в жизни»[241]. Р. Д. Орлова вспоминала:

К <19>64 году репутация Вигдоровой – борца за справедливость, Вигдоровой – защитника униженных и оскорбленных была уже столь прочной, что ей передавали письма – крики о помощи даже такие люди, как Эренбург и Паустовский. Фрида законно возмущалась: «ну разве можно сравнивать наши имена, связи, возможности?» Но за дела бралась. <…> и оказывалось, что сравнивать можно[242].

В инициированном и курируемом КГБ деле Бродского этот налаженный многолетней авторской практикой (в качестве корреспондента «Комсомольской правды», «Известий», «Литературной газеты») механизм эффективного заступничества (подкрепленный к 1964 году статусом депутата одного из московских районных советов) едва ли не впервые в журналистской биографии Вигдоровой дал сбой. Несмотря на то что, судя по цитировавшемуся нами письму Вигдоровой Бродскому, ей в какой-то момент стала ясна решающая роль органов госбезопасности в этом деле, невозможность добиться для Бродского «хорошего конца» глубоко ее фрустрировала.

И Чуковская, и Орлова – ближайшие друзья Вигдоровой в последние годы ее жизни – единодушны: именно дело Бродского явилось поворотным моментом в ее идейной эволюции, которую Чуковская позднее охарактеризует как «линию Фридиного освобождения от казенных лжей»[243].

Наконец, наступил момент, когда оказалось, что жить в прежнем мире нельзя. Полностью это обнаружилось именно в деле Бродского. Не потому, что она [Вигдорова] узнала в это время нечто принципиально новое о нашей действительности. Но от знания до поведения тоже есть еще путь, и немалый[244].

Именно окончательно оформившееся в новое знание о природе советского государства, понимание Вигдоровой тщетности борьбы с его репрессивной машиной в вопиющем, как ей казалось, случае несправедливо преследуемого молодого поэта постепенно радикализовало ее поведение – как писателя и общественного деятеля. Результатом этой радикализации стала передача подготовленных ею материалов процесса Бродского заграницу.

С 1929 года, когда зарубежная публикация художественных произведений стала поводом для организованного властями «дела Пильняка и Замятина»[245], любая минующая цензуру передача текстов за границу оказалась в СССР криминализована. В 1964 году была свежа память о грандиозном скандале, вызванном публикацией семью годами ранее романа Пастернака «Доктор Живаго», «нелегально» переданного автором на Запад. Решение отправить за границу материалы процесса Бродского, первоначально предназначавшиеся Вигдоровой для советской печати и/или властных инстанций, было во многом вынужденным. По свидетельству Т. М. Литвиновой,

Это же был переломный момент в ее жизни, потому что она пыталась как можно больше легальными средствами делать. Но тогда, я помню, она совершенно озверела и мне сказала, что если там… то-то, то-то, я это дам на Запад. Вот эту запись. Сверкнув глазами, совершенно. И я почувствовала и величие, и ужас этого решения для нее[246].

Некоторые дополнительные подробности содержит рассказ подруги Вигдоровой К. И. Видре:

Увиделись мы позже, летом 1964 года, в Комарове, в Доме творчества писателей, куда я приехала ее навестить.

Говорили о Бродском. Фрида мне дала прочитать свою запись суда. <…> Потом Фрида пошла меня проводить. По дороге рассказала, что передала свою запись на Запад, и как это произошло. К ней пришла знакомая одного известного московского поэта (Фрида назвала мне его имя), сослалась на него и предложила, если Фрида согласна, передать ее запись за рубеж. Фрида подумала и согласилась, так как посчитала, что к тому времени все способы помочь Бродскому были исчерпаны[247].

Воспоминания Видре нуждаются, однако, в уточняющем комментарии.

3

Вернувшись после окончания суда над Бродским в Москву, Вигдорова подготовила так называемую «стенограмму» – запись двух судебных заседаний, 18 февраля и 13 марта 1964 года. Уже 16 марта 1964 года запись суда была послана генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко и главному редактору «Литературной газеты» А. Б. Чаковскому[248]. С целью усилить давление на власти и сделать позицию защитников Бродского еще более убедительной в начале апреля Вигдорова (с помощью Н. И. Грудининой, Л. З. Копелева и Р. Д. Орловой[249]) составляет информационную «Справку о деле Иосифа Бродского». По характеристике Л. К. Чуковской, «Справка» представляла собой

схему событий со всеми приложениями, документами, письмами и пр. Основной удар – по Лернеру и прочим провокаторам. Что они, мол, ввели в заблуждение высшее начальство[250].

«Справка» должна была служить своего рода предисловием к записи суда (она упоминается в тексте «Справки» как приложение к ней), призванным ввести читателя в курс дела Бродского и суммировать относящиеся к нему факты нарушения закона («Кому бы ни передавать Фридину запись – свод всех документов необходим», – отмечала, имея в виду под «сводом» «Справку», Чуковская[251]). «Справка» состояла из пяти параграфов: «1. Предыстория [дела], 2. Начало дела, 3. Кто и зачем организовал дело Бродского, 4. Арест и судебное разбирательство, 5. Последствия суда. „Дело“ не прекращено». Структура и стилистика текста «Справки» позволяют сделать однозначный вывод о его прагматике: адресатом Вигдоровой была «власть» – в лице ее различных представителей, от чиновников до общественных деятелей. По мысли Вигдоровой, собранная ею в «Справке» информация вместе с выразительной картиной хода судебного процесса, воссоздаваемой в записи, должны были неопровержимо свидетельствовать в пользу осужденного Бродского и побуждать к скорейшему исправлению допущенного в отношении него беззакония – то есть к пересмотру дела.

На Западе оказались и «Справка», и запись суда над Бродским. Эдиционная история этих документов сложилась, однако, по-разному.

Рукопись «Справки» Вигдоровой, находящаяся в Гуверовском институте в Стэнфорде (США), позволяет восстановить историю ее передачи за границу.

Эта рукопись – предположительно автограф Вигдоровой – сохранилась в архиве американского слависта Г. П. Струве. Из переписки Струве известно, что этот экземпляр «Справки» вместе с подборкой стихотворений Бродского был отправлен ему дипломатической почтой из Москвы 20 апреля 1964 года сотрудником американского посольства в Москве Полом Секлоча (Paul Sjeklocha), ранее учившимся у Струве в Калифорнийском университете в Беркли. В свою очередь Секлоча, как явствует из его письма Струве от 20 апреля, получил «Справку» от Александра Гинзбурга, бывшего редактора самиздатского поэтического журнала «Синтаксис»[252]. Гинзбургу принадлежит рукописная же приписка к основному тексту «Справки»[253].

В сопроводительных письмах Секлоча к Струве не упомянуто, от кого Гинзбург получил «Справку». Нельзя исключать, что она была напрямую передана ему самим автором – Гинзбург и Вигдорова были хорошо знакомы с 1962 года[254]. В конце 1963 – начале 1964 годов Гинзбург увлечен идеей переправки неподцензурных текстов из СССР на Запад: так, помимо передачи Секлоча материалов своего журнала «Синтаксис» и стихов Ахматовой, он в декабре 1963 года (безуспешно) пытается убедить советскую писательницу Галину Серебрякову разрешить публикацию на Западе ее неизданного в СССР романа «Смерч» о «трудовом лагере в 30-х годах»[255].

Столь же вероятно и то, что Гинзбург передал «Справку» Секлоча без ведома автора – неслучайно в воспоминаниях и Литвиновой, и Видре о решении Вигдоровой послать материал по Бродскому за границу речь идет не о «Справке», а о записи суда.

Судя по недатированному (очевидно, мартовскому 1964 года) письму Вигдоровой Чуковской, первые машинописные копии записи суда были изготовлены с помощью последней и ее друзей. Вигдорова писала Чуковской:

Таня [Лоскутова] <…> вызвалась отнести Вам запись и стихи [Бродского[256]]. Может, Вы нынче успеете дать их на машинку. Экземпляр записи в хорошем состоянии, но пусть Сара [Бабенышева] его вычитает перед отправкой, могла вкрасться опечатка[257].

Вне всякого сомнения, участие Чуковской в деятельности Вигдоровой по защите Бродского не сводилось лишь к технической помощи. К тезисам из (неопубликованной) статьи Чуковской о деле Бродского «Рецидив» (февраль 1964) восходит финал «Справки», о теснейшем сотрудничестве Чуковской и Вигдоровой в борьбе за пересмотр дела свидетельствует их переписка 1964–1965 годов.

В поздних (1989) заметках к своим воспоминаниям «Памяти Фриды» Чуковская замечает, что постепенное дистанцирование Вигдоровой от советского режима «происходило <…> не без моей помощи»[258]. Очевидно, что общественная позиция Чуковской в отношении государственной власти в СССР была гораздо более бескомпромиссной, нежели позиция предпочитавшей «легальные средства» советской журналистки и депутата районного совета Вигдоровой. Это касается, в частности, и интересующего нас вопроса о зарубежных публикациях.

Одновременно с делом Бродского за рубежом негласно готовится выход повести Чуковской «Софья Петровна» (1939–1940), публикация которой в СССР даже в период оттепели оказалась невозможна. Новости об этом Чуковская передает с чрезвычайной осторожностью:

Я взяла со столика листок бумаги и написала Анне Андреевне [Ахматовой] свою новость: Юрий Павлович Анненков дал мне знать из Парижа, что скоро там выйдет «Софья». <…> Анна Андреевна прочла, вернула мне записку потом, глянув на потолок, со вздохом развела руками – и я выбросила листочек в уборную[259].

Характерно, что в дневнике (где, несмотря на всю откровенность оценок, тема передачи рукописей на Запад полностью табуирована как потенциально криминальная) Чуковская никак не затрагивает подробностей зарубежного издания повести, которая, по нашему предположению, оказалась на Западе если не по ее инициативе, то с ее молчаливого согласия; во всяком случае, ее благожелательная информированность о готовящемся издании не позволяет применить к публикации «Софьи Петровны» стандартную формулу Тамиздата «без ведома и согласия автора»[260].

Учитывая эти обстоятельства, можно предположить влияние Чуковской и на радикализацию позиции Вигдоровой, выразившуюся в итоге в разрешении на передачу записи суда за границу. Косвенно говорят об этом и воспоминания Видре.

По свидетельству дочери Кены Видре Е. М. Видре (подтверждаемому дочерью Вигдоровой А. А. Раскиной) «известный московский поэт», о котором идет речь в воспоминаниях ее матери о Вигдоровой, – это Владимир Корнилов. С начала 1960-х годов Корнилов входил в окружение Чуковской, а впоследствии стал ее соратником в общественной деятельности. Сам Корнилов в воспоминаниях о Чуковской приурочивал начало своей гражданской активности именно к процессу Бродского:

<…> наши [с Чуковской] споры о стихах стали перемежаться далекими от поэзии разговорами. Началось это с дела Иосифа Бродского, которого Чуковская вместе со своей подругой Вигдоровой пыталась оградить сначала от суда, а потом вытащить из ссылки. Они писали бесконечные прошения во всевозможные инстанции, просили подписывать эти письма известных людей, и в конце концов Бродского освободили[261].

Весьма вероятно, что переданное Вигдоровой от имени Корнилова предложение отправить материалы дела Бродского за рубеж было согласовано с Чуковской или даже инициировано ею[262].

22 апреля, спустя два дня после отправки переданных Гинзбургом Секлоча материалов о суде над Бродским Глебу Струве, Чуковская пишет в дневнике:

Вся история Бродского навела меня на ясную и четкую мысль. Кажется, впервые за всю жизнь.

Я поняла, что́ сейчас нам всем надо делать – и в общем и в частном плане.

Поняла, с помощью двух лиц: Фриды и Герцена[263].

Представляется, что имена Вигдоровой и Герцена символизируют здесь две стороны гражданской активности по борьбе за восстановление общественной справедливости – как в деле Бродского, так и в целом в СССР, – где первая оказывается связана с деятельностью внутри страны, а вторая – с заложенными Герценом традициями Вольной русской печати за рубежом, с преданием заграницей гласности документов о беззакониях и преступлениях, совершаемых российским (resp.: советским) государством.

4

5 мая 1964 года полученная Глебом Струве через Гинзбурга и Секлоча «Справка» Вигдоровой была – в сопровождении двух ранних стихотворений Бродского («Рыбы зимой» и «Памятник Пушкину») – напечатана в парижской газете «Русская мысль» в виде обширного (более чем на полосу) материала «Дело „окололитературного трутня“». Это была самая первая «типографская» публикация стихотворений Бродского (если не считать эпиграфа к стихам Ахматовой в «Новом мире» и стихов в журнале для детей «Костер»[264]) и первая обнародованная на Западе информация о существовании в СССР «молодого поэта» Иосифа Бродского и о суде над ним.

«Справка» была подготовлена к печати и передана в газету Струве[265]; информация из приписки Гинзбурга была учтена им в анонимной (подписанной «Ред<акция>») подводке к публикации. Запись суда, сделанная Вигдоровой, хотя и упоминалась в «Справке» в качестве приложенной к ней, в материал не вошла – очевидно, в полученной Секлоча от Гинзбурга порции документов, отправленной Струве из Москвы 20 апреля 1964 года, ее не было.

Тем не менее даже в отсутствие записи суда публикация «Справки» с информацией о деле Бродского стала заметным информационным поводом для эмигрантских и западных медиа.

Для изданий русской эмиграции осуждение Бродского стало спусковым механизмом в процессе публикации его текстов, достигавших Запада в составе самиздатских материалов и ранее, с начала 1960-х годов, но не заинтересовавших тогда издателей. Так, Р. Н. Гринберг, выступая в 1965 году от имени редакции нью-йоркского альманаха «Воздушные пути», прямо связывал публикацию стихотворений Бродского с ленинградским процессом: «Осенью 1963 г. редакция получила небольшое собрание стихотворений поэта. Мы воздерживались от напечатания до событий прошлой весны»[266]. После публикации 5 мая «Справки» Вигдоровой в «Русской мысли» информация о суде и стихотворения Бродского (в рамках «необходимости немедля познакомить с творчеством Бродского мировую общественность»[267]) появляются во франкфуртском еженедельнике «Посев» (1964, № 21, 22 мая), нью-йоркской газете «Новое русское слово» (1964, 28 мая) и – наиболее представительная подборка из пяти стихотворений – в выпускавшемся издательством «Посев» журнале «Грани» (1964, № 56)[268].

Во всех этих публикациях (за исключением литературного журнала «Грани») бо́льшая часть газетной площади была отдана рассказу о суде над Бродским и сопутствующих суду действиях защитников и противников поэта. Стихи Бродского и формально (по характеру верстки материала) и по сути являлись лишь приложением – своего рода иллюстрацией к основному «политическому» сюжету. Эта тенденция в расстановке акцентов при освещении дела Бродского лишь усилилась при попадании информации, опубликованной Струве в «Русской мысли», в западную прессу.

13 мая 1964 года статья о суде над Бродским появилась на первой полосе газеты The Guardian. Материал известного журналиста польского происхождения Виктора Зожа (Victor Zorza)[269] был озаглавлен Russian Writers Protest и рассматривал возникновение (и публикацию в «Русской мысли») «Справки» Вигдоровой – именовавшейся в статье Зожа «адресованным советским лидерам письмом протеста писателей» – прежде всего как свидетельство «борьбы между прогрессивными и консервативными трендами в России, борьбы за свободу выражения, против полицейского контроля над интеллектуальной жизнью». Судьба Бродского (чьи тексты не были даже процитированы) служила лишь доказательством тезиса об общественном сопротивлении возвращению «методов времен культа личности Сталина»[270].

Этот акцент на – действительно беспрецедентном – возмущении делом Бродского и на кампании в его защиту с участием советского культурного нобилитета в лице Ахматовой, Чуковского, Шостаковича, Маршака и других стимулировал на Западе медийные ожидания неизбежных, казалось бы, результатов общественного воздействия на власть. Уже летом 1964 года эти чаяния выразились в появлении слухов и ложных сообщений об освобождении Бродского из ссылки под влиянием «реакции общественного мнения и на Западе, и в нашей стране»[271], составивших отдельный – и продолжительный – сюжет в западной прессе.

10 июля 1964 года тот же Виктор Зожа напечатал на первой полосе The Guardian заметку под заглавием «Советский поэт освобожден из трудового лагеря». Ссылаясь на свою майскую публикацию по материалам «Справки» Вигдоровой, Зожа упоминает вызванный ею широкий резонанс в международной прессе. Одним из обративших, благодаря его статье, внимание на дело Бродского был, по его же словам, посетивший Москву в июне 1964 года швейцарский драматург Фридрих Дюрренматт[272]. По сообщению Зожа, в СССР Дюрренматт смог увидеться с одним из «близких друзей» Бродского, побывавшим у него в ссылке. По возвращении в Швейцарию Дюрренматт получил из Москвы письмо от «заслуживающего полного доверия источника» с сообщением об освобождении Бродского, о чем он и рассказал Зожа в телефонном разговоре накануне публикации[273]. 17 июля сообщение об освобождении Бродского появилось в Die Zeit («Вероятно, своим освобождением он [Бродский] обязан протестам выдающихся русских поэтов и художников»[274]); им же заключалась редакционная подводка к подборке Бродского в «Гранях» («По недавно поступившим сведениям Бродский досрочно освобожден, однако дальнейшая судьба его неизвестна»[275]). В августе слух об освобождении Бродского повторила «Русская мысль»[276]. В письме в редакцию The New York Times от 2 сентября 1964 года американский юрист Артур Ларсон, побывавший в СССР, сообщил, что слышал в Москве, что Бродский освобожден[277]. В середине сентября сообщение о том, что Бродский возвращен в Ленинград и даже готовит публикацию в журнале «Юность», опубликовал другой посетивший СССР американец, Джордж Фейффер[278]. В опубликованной 9 сентября обширной статье о деле Бродского политический обозреватель Поль Воль (Paul Wohl) исходит в своем анализе ситуации из факта (мнимого) освобождения Бродского[279]. 14 сентября журнал Newsweek связывает «недавнее освобождение» Бродского с воздействием на власть резонанса его дела на Западе[280]. В сентябре же июльское сообщение Дюрренматта повторил британский журнал Encounter[281].

В конце сентября на Запад проникает информация о том, что Бродский продолжает находиться в ссылке.

Между прочим, я вчера узнал, что сведения об освобождении Бродского были, увы! не совсем правильны: ему летом разрешили только приехать в Ленинград для консультации с докторами, а потом возвратили его в архангельский совхоз, где он и посейчас находится. Информация эта идет из хорошего источника и только что предана огласке в одной английской газете тем самым журналистом, который первый сообщил об освобождении Б<родского>, —

сообщал 26 сентября Б. А. Филиппову Г. П. Струве[282]. В письме Струве речь шла о статье Виктора Зожа «Sentence on Soviet poet not lifted», опубликованной в The Guardian 23 сентября. В ней Зожа, ссылаясь на свою же публикацию от 10 июля, сообщившую – со слов Дюрренматта – что под влиянием общественных протестов Бродский освобожден, заявлял, что швейцарский драматург «был дезинформирован»[283].

После смещения 14 октября Хрущева с должности руководителя советского правительства ожидаемое освобождение Бродского стали увязывать на Западе с новой политической обстановкой в СССР, видя в нем знак очередной «либерализации» режима: 28 октября Зожа вновь пишет в The Guardian о московских слухах о возвращении Бродского из ссылки «вскоре после смены лидера [государства]»[284]; 4 ноября об освобождении Бродского «через два дня после освобождения Ольги Ивинской, конфидентки Бориса Пастернака», сообщил московский корреспондент The New York Times[285]. Лишь в ноябрьском номере журнала Encounter было опубликовано письмо в редакцию главы лондонского бюро Радио Свобода В. С. Франка[286], опровергавшее наконец все эти ложные сообщения[287]. Надо ли говорить, что все то время, в течение которого слухи об освобождении Бродского в результате общественной кампании в его защиту муссировались в западной прессе, его дело стабильно находилось, если можно так выразиться, в состоянии «заморозки», безо всякой надежды на пересмотр, и лишь за месяц до появления опровержений В. С. Франка сдвинулось с мертвой точки по совершенно иным, никак не зависевшим от общественных настроений, причинам (после телефонного разговора Н. Р. Миронова с Н. И. Грудининой).

Резкая политизированность подачи материалов о суде над Бродским, места их публикации (прежде всего, «Русская мысль» и «Посев»), маркированные для идеологов в СССР как радикально антисоветские, и неожиданный резонансный выход всего сюжета в мейнстримную интернациональную прессу (The Guardian) вызвали серьезную обеспокоенность в Москве. Не последнюю роль в этой обеспокоенности играли сам факт неконтролируемой переправки «внутренних» документов из СССР на Запад и, по-видимому, специфические особенности передачи текста Вигдоровой за границу.

Дело в том, что получивший от Гинзбурга и переправивший дипломатической почтой Струве «Справку» Пол Секлоча, официально занимавшийся в посольстве США в Москве вопросами культурного сотрудничества, был сотрудником американских спецслужб (и в дальнейшем – после возвращения из Москвы в 1964 году – в течение многих лет работал аналитиком и переводчиком в ЦРУ)[288]. Вероятно, советским спецслужбам были известны неформальный статус Секлоча и его московские контакты. Сам Секлоча считал, что Гинзбург вел себя неосторожно и что их разговоры могли прослушиваться[289]. Во всяком случае, через день после выхода статьи в The Guardian, 14 мая 1964 года Гинзбург был арестован, против него было заведено уголовное дело по факту распространения литературы антисоветского содержания, у него дома был произведен обыск, а на допросах его «расспрашивали исключительно о контактах с иностранцами»[290] – в частности, с Секлоча. Как справедливо указывает автор документальной биографии Гинзбурга Владимир Орлов,

это, а также тот факт, что уголовное дело было возбуждено КГБ непосредственно после публикации Бродского в «Русской мысли», заставляет предположить, что истинной целью ареста было выявление канала утечки стихов Бродского на Запад[291].

Со своей стороны предположим, что чекистов волновали не столько стихи Бродского, сколько материалы Вигдоровой. Об этом свидетельствует датированная 20 мая 1964 года и направленная председателем КГБ В. Е. Семичастным в Президиум ЦК КПСС «Информация КГБ при СМ СССР об обсуждении творческой интеллигенцией судебного процесса над И. Бродским». В ней прямо указывалось на Вигдорову как на автора материалов о суде над Бродским и констатировалось:

Вследствие достаточно широкого распространения материалов Вигдоровой они стали достоянием буржуазной прессы. Об этом свидетельствует тот факт, что 13 мая 1964 года в английской газете «Гардиан» опубликована клеветническая статья некоего В. Зорза <sic!>, в которой излагаются, а в некоторых случаях дословно цитируются выдержки из собранных Вигдоровой материалов. Комитет госбезопасности принимает меры к розыску лиц, способствовавших передаче тенденциозной информации по делу Бродского за границу[292].

К началу 1964 года положение дел, при котором, говоря языком советской силовой бюрократии, «за последние годы во многих капиталистических странах получили широкое распространение произведения советских авторов, передавших их для публикации по нелегальным каналам»[293], стало осознаваться органами госбезопасности как серьезная проблема. Одновременно с подачей Семичастным в Президиум ЦК записки о деле Бродского КГБ приступает к финальной части операции по раскрытию авторства текстов, публикуемых на Западе под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак – в мае 1964 года на А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля заводится дело групповой оперативной разработки (ДГОР) под кодовым названием «Эпигоны»[294]. В этом же контексте следует рассматривать возвращение властей к преследованию Ю. Г. Оксмана, ранее, в июне 1963 года, уличенного КГБ в передаче неопубликованных историко-литературных материалов в США Г. П. Струве[295], – 7 октября 1964 года он, несмотря на прекращение годом ранее уголовного дела, был исключен из СП[296]. Тогда же «в литературных кругах разнесся слух, что из-за активной борьбы за освобождение Бродского, Ф. Вигдорову, по инициативе партийной организации [СП СССР], намерены исключить из Союза»[297], и, видимо, только внешние обстоятельства – внезапное снятие Хрущева 14 октября, а затем ее смертельная болезнь (в январе 1965 года у Вигдоровой был диагностирован рак, она умерла 7 августа того же года) – отсрочили этот сценарий, а затем помешали его реализации.

«Информация» Семичастного отдельно упоминает «необъективную стенографическую запись хода процесса», составленную Вигдоровой. Между тем, судя по всему, к 20 мая 1964 года текст записи, несмотря на его, по оценке КГБ, «широкое распространение» среди писательских кругов в СССР, на Западе известен не был. Его появление за границей, которое КГБ не удалось предотвратить, существенно изменило характер восприятия дела Бродского в мире.

5

20 апреля 1964 года, в день отправки Полом Секлоча бандероли со «Справкой» Глебу Струве, Вигдорова пишет Чуковской: «Дорогой друг, экз<емпляр> ходит – и это ужасно! Т. е. ужасно для самого главного – для дела! Безумные люди!»[298]. Речь идет именно о записи суда над поэтом, которая, по впечатлению той же Чуковской, зафиксированному через двадцать дней, «бродит по городу уже совсем бесконтрольно»[299].

Как видим, к концу апреля для Вигдоровой неочевидна польза от широкого распространения записи в Самиздате – она (как мы пытались показать, не без оснований) считает, что общественный резонанс может лишь повредить пересмотру дела Бродского в инстанциях власти. Чуковская и в момент получения письма Вигдоровой от 20 апреля, и позднее придерживается – пусть и осторожно – иной точки зрения («Чем больше людей узнают правду, тем лучше», 11 мая; ранее, 22 апреля, эта позиция получает поддержку Ахматовой: «Анна Андреевна полагает, что для дела [распространение записи] не ужасно и даже, может быть, полезно»[300]).

Вероятно, к лету 1964 года, под влиянием неудач в хлопотах за Бродского (и с учетом позиции Чуковской) точка зрения Вигдоровой изменилась, и Вигдорова дала разрешение передать запись за границу[301]. Не исключено также, что, учитывая широкое распространение записи в Самиздате, текст оказался на Западе поначалу без ее разрешения и/или участия.

5 июня 1964 года датировано письмо французской славистки Элен Пелтье-Замойской, адресованное ее другу, главному редактору выходившего в Париже польского ежемесячника Kultura Ежи Гедройцу[302], в котором она предупреждает Гедройца, что «вскоре» тот получит (очевидно из Москвы) некий документ, который его «непременно заинтересует». «Ко мне обратились за советом, и я взяла на себя смелость предложить [для публикации] ваше издательство», – уточняет Замойская[303]. Из ответного письма Гедройца от 8 июня ясно, что речь идет о записи Вигдоровой:

Droga Pani,

Przed chwilą dostałem dokument. Rzeczywiście wstrząsający. Najchętniej go wydrukuję w najbliższej „Kulturze“. W tekście jest wspomniana sprawa Umanskogo i Szachmatowa. Czy mogłaby Pani zrobić krótką notę wyjaśniającą? Czy może Pani posiada kilka wierszy Brodskiego? Byłoby doskonale, gdyby można je było zacytować.

Widzę, że to fotokopia. Czy nie orientuje się Pani, czy więcej dotarło egzemplarzy na Zachód tego sprawozdania, czy to jest jedyna? Jest to dla mnie bardzo ważne ze względu na ewentualne przekłady. Myślę, że jest to sprawa, która wzbudzi zainteresowania.

Najlepsze pozdrowienia,

Jerzy Giedroyc[304].

Как видим, Гедройцу, опытному редактору, прекрасно разбиравшемуся и в текущей политической конъюнктуре, сразу был очевиден потенциальный резонанс присланного ему текста Вигдоровой. К тому моменту, когда польский перевод записи суда над Бродским появился в «Культуре», открывая ее июльско-августовский номер 1964 года[305], она, действительно, уже стала мировой сенсацией.

Это случилось в начале июля 1964 года – после выхода почти полного текста Вигдоровой в переводе на немецкий в двух номерах гамбургской еженедельной газеты Die Zeit, от 26 июня и 3 июля; в каждом из них материал о суде над Бродским занимал целую полосу[306]. Это была первая публикация записи; способ, которым материал был получен редакцией Die Zeit, остается неизвестным – в редакционном предисловии к публикации говорилось об «обходном пути», которым текст достиг газеты, и о том, что нет оснований сомневаться в его подлинности. Фамилия Вигдоровой нигде не упоминалась[307].

Уже 3 июля – одновременно с выходом второй части записи Вигдоровой в Die Zeit – о деле Бродского со ссылкой на немецкую публикацию записи суда сообщил американский журнал Time[308]. Отрывки из нее – в переводе с немецкого – прозвучали в передаче Радио Свобода «Тираны и поэты» 10 июля; 31 июля запись появляется в еженедельнике «Посев»[309], 11 и 13 августа – в «Русской мысли»[310]; и там, и там также в переводе с немецкого и со ссылкой на Die Zeit. В августе в парижской «Культуре» запись вышла по-польски (переведенная с полученного Гедройцем через Пелтье-Замойскую русского оригинала). Наконец, 31 августа в американском журнале The New Leader появился английский перевод записи Вигдоровой (сделанный с того же немецкого перевода Die Zeit)[311], ставший «предметом обширных газетных материалов по всей стране [США] и инсценированный на телевидении в США и Канаде»[312]. В сентябре со ссылкой на публикацию «европейского журналиста» (без указания издания; очевидно имелась в виду Die Zeit) запись процесса печатает британский литературный журнал Encounter[313]. 1 октября вышел французский перевод (уже с русского текста[314]), 1 ноября – итальянский[315]. (Первая публикация оригинального русского текста – с первым прозрачным указанием на авторство в конце: «Записала Ф. В.» – появится лишь в начале 1965 года в четвертом выпуске нью-йоркского альманаха «Воздушные пути»[316].)

Все эти публикации отличало заметное смещение акцента – с общей характеристики политических процессов в СССР («борьба консерваторов с последствиями оттепели») на личность осужденного поэта. Так, например, данное журналом Time описание социокультурного статуса Бродского в советском литературном поле, которое сопровождало сообщение о появлении на Западе записи суда над ним, отличалось уже известной точностью:

<…> удар [властей] пришелся не по политически ангажированному человеку, широко издаваемому писателю, а скорее по одному из многочисленных российских литературных «единоличников» [abstainers] – мнимых дилетантов, чьи произведения распространяются из рук в руки, что исключает их использование машиной государственного агитпропа, как это порой случалось с Евтушенко и другими.

Как и Борис Пастернак, поэт Иосиф Бродский был таким «единоличником». Тихий рыжеволосый еврейский юноша, живший в Ленинграде, он решил не вступать в Союз писателей, отказался от работы в редакциях, зарабатывая на жизнь кочегаром, слесарем или иногда разнорабочим в геологических экспедициях. Тем временем он писал стихи для собственного удовольствия и для друзей, среди которых были известнейшие российские литературные светила[317].

С упоминания «24-летнего русского поэта Иосифа Бродского», чьи работы «малоизвестны, но чрезвычайно высоко оцениваются самыми авторитетными специалистами по русской литературе», начинался обзор новейших англоязычных изданий, посвященных советской литературе эпохи оттепели, опубликованный 22 октября 1964 года в The New York Review of Books[318].

Вне всякого сомнения, эта фокусировка на личности Бродского была следствием эффекта, произведенного записью Вигдоровой.

6

В отношении этого текста традиционно бытует определение «стенограмма» (или, как в первых иноязычных публикациях – «протокол»). Между тем употребление его в связи с записью Вигдоровой некорректно: Вигдорова не знала стенографии[319] и ее запись происходившего на процессе является литературным произведением, построенным, однако, на строго документальной основе. В отсутствие официальной стенограммы процесса[320] документальность текста Вигдоровой подтверждает именно «протокольная» запись второго заседания суда, которую вел параллельно с ней (до того момента, пока его не вывели из зала) химик Юрий Варшавский[321]. Сравнение двух этих текстов позволяет понять риторические стратегии Вигдоровой и поставленную ею перед собой как автором задачу.

На основе сделанных на процессе записей Вигдорова (имевшая драматургический опыт[322]) создает текст, ближайшим жанровым определением которого является «драма». Эта художественная природа записи Вигдоровой была ясна уже самым первым ее квалифицированным читателям. Чуковская вспоминала:

Я пыталась объяснить ей, что запись – литературный шедевр, что она так же отличается от стенограммы, как живопись мастера от плохой фотографии; это портрет каждого свидетеля – отчетливый, незабываемый, резко очерченный; портрет судьи, общественного обвинителя; и, наконец, больше: это портрет самого неправосудия. Я делала опыты: показывала запись тем, кто сам присутствовал на суде, кому все было известно и без нее. Они читают и видят пережитое по-новому, и плачут и гневаются, как не плакали тогда. Такова власть искусства: воспитательная, познавательная, несокрушимая[323].

Именно с этой, ничего не теряющей в переводе на другие языки, драматургической силой текста Вигдоровой связан тот мировой резонанс, который вызвала далекая, казалось бы, от реалий западного мира запись советского суда. Та же Чуковская, обращаясь к Вигдоровой и вспоминая девиз герценовского «Колокола» (Vivos Voco!), продолжала в воспоминаниях о ней:

Фридочка, будет ли Иосиф свободен или нет, вы, своей записью, именно вы и именно этой записью, этим замечательным художественным документом, сделали неизмеримо много. Не только для него, для его освобождения. Вы первая из наших писателей докричались до мира, и ваш голос услышали все, кто жив еще. «Зову живых!» Сами вы рассказываете, как незнакомые люди на улицах пожимают вам руку. Запись, сделанная вами, благодаря художественной силе своей, заставляет каждого пережить этот суд, как оскорбление, лично ему нанесенное, и сделаться вашим союзником[324].

Эта же, по сути, мысль сформулирована и Е. Г. Эткиндом: «если бы запись не была такой блестящей, мимо этого дела было бы легче пройти»[325].

Следствием неоспоримых художественных достоинств записи Вигдоровой, обеспечившей ей всемирную популярность, явилось, однако, неоднозначное восприятие ее самим героем. С точки зрения Бродского, запись помещала его в ложный контекст, в котором превалировали политические, а не литературные смыслы. Это обстоятельство не укрылось и от внимания современников. «Мировая слава Бродского вокруг его судебного процесса поначалу сильно перешагнула известность его стихов», – замечал позднее А. И. Солженицын[326]. Московский востоковед и правозащитник Ю. Я. Глазов в писавшейся на рубеже 1970-х годов хронике общественного развития СССР упоминал

ленинградский процесс Иосифа Бродского, прошедший в феврале 1964 года и принесший ему известность, какую он едва ли смог снискать своими прекрасными, хотя порою и кажущимися заумными стихами[327].

Эта, созданная записью Вигдоровой, реальность радикально расходилась с представлениями Бродского о путях развития его литературной биографии, в которых безусловный приоритет имела собственно создаваемая им поэзия, а не независящие от автора обстоятельства, пробующие на прочность программные, воспринятые им от Ахматовой, принципы его персональной этики: отказ от статуса «жертвы» и безусловное утверждение своей субъектности («независимость»). Взгляд Вигдоровой как автора записи и здесь явным образом расходился с автопрезентацией Бродского.

В специальной работе Ольги Розенблюм на основе текстуального анализа «протокола» Варшавского, записей из блокнота Вигдоровой и ее итогового текста детально показано, как Вигдорова с богатейшим «опытом журналиста, приучившим ее сходу отбирать то, что создаст очерк»[328], добивается поставленной цели – вызвать читательское сочувствие Бродскому и возмущение пристрастностью суда. Анализируя принципы отбора Вигдоровой деталей судебного заседания в процессе создания итоговой записи, Розенблюм демонстрирует, как та сознательно «превращает его [Бродского] из активного участника процесса, каким он, делающий одно ходатайство за другим, предстает у Варшавского, в жертву»[329], параллельно встраивая весь сюжет суда над поэтом в традиционный для русской классической литературы топос «Поэт и толпа»[330]. Сохранившиеся свидетельства читательской рецепции записи Вигдоровой подтверждают эффективность такой авторской установки. А. Ю. Даниэль свидетельствует:

<…> по моим собственным воспоминаниям о первом впечатлении от записи Фриды Вигдоровой (а я познакомился с ней осенью 1964-го, мы тогда жили в Новосибирске, и отец привез эту запись из Москвы, – сильнейшая эмоциональная встряска для мальчишки 13–14 лет), я думаю, что у Фриды Вигдоровой была еще одна важная установка: установка на образ жертвы. То есть Иосиф Бродский для нее – жертва. Отчасти – жертва неправосудной системы, может быть, уже отчасти и жертва режима, а отчасти – жертва злой и тупой судьи Савельевой[331].

Из перечисленных Даниэлем интерпретационных вариантов после публикации текста Вигдоровой в западном мире предсказуемым образом возобладал самый универсальный – поэт как жертва тоталитарного государства. Ближайший политический контекст – свертывание оттепели и постепенная ресталинизация – сближал в общественном мнении кейс Бродского с получившими столь же широкую огласку в 1963–1965 годах «политическими» литературными делами в СССР – Тарсиса, Синявского, Даниэля.

Этот же контекст определил и обстоятельства литературного дебюта Бродского на Западе.

Глава V. Житель Архангельской области

1

8 апреля 1964 года Бродский был зачислен «работающим на разных работах в полеводстве» c 10 апреля в совхозе «Даниловский» архангельского треста «Скотооткорм» в отделении № 3 в деревне Норинская[332]. Спустя полтора месяца, 27 мая, Л. К. Чуковская записывает в дневнике:

Иосиф, между тем, в каком-то письме написал, что ему нравится жить в деревне, что он просит считать его не каторжником, а просто жителем Архангельской области[333].

Эта позиция, занятая Бродским вскоре по прибытии в ссылку, абсолютно не соответствовала настроениям и ожиданиям симпатизировавшего ему литературного сообщества, принимавшего во время суда участие в его судьбе и после приговора тотчас наделившего его ореолом мученика – например, в «Сонете Иосифу Бродскому» (1964) Вяч. Вс. Иванова:

Прошли февраль и март, но всюду снег и лед.

И настоящая весна не настает.

Мне крикнуть хочется, все в сторону отбросив:

Поэт как мученик всегда у нас в стране.

На той же вышине – с другими наравне,

К их лику Вы теперь причислены, Иосиф![334]

Одной из особенностей общественной рефлексии над процессом Бродского стало и выделение для ссыльного поэта культурной ниши «нового Овидия». Одним из первых свидетельств этой рождающейся вокруг Бродского биографической мифологии стало написанное в марте 1964 года и отправленное с оказией в Норинскую[335] стихотворение Александра Кушнера, впервые вводящее применительно к Бродскому «овидианскую» тему поэта-изгнанника:

Заснешь с прикушенной губой

Средь мелких жуликов и пьяниц.

Заплачет ночью над тобой

Овидий, первый тунеядец.

Ему всё снился виноград

Вдали Италии родимой,

А ты что видишь? Ленинград

В его тоске неотразимой.

Когда по набережной снег

Метет, врываясь на Литейный,

Спиною к снегу человек

Встает у лавки бакалейной.

Тогда приходит новый стих,

Ему нет равного по силе,

И нет защитников таких,

Чтоб эту точность защитили.

Такая жгучая тоска,

Что ей положена по праву

Вагона жесткая доска.

Опережающая славу[336].

Сочетание заявленных Кушнером в контексте судьбы Бродского и освященных именем римского поэта предсказуемых литературных мотивов – поэтический дар / несправедливые гонения / тоска по отнятому дому / (будущая) слава – вызывает у адресата текста протест: в написанном на пути в Норинскую 30 марта 1964 года письме друзьям, композитору Борису Тищенко и его жене Анастасии Браудо, Бродский раздраженно упоминает «комплекс „опального поэта“» и просит адресатов «выбросить из головы» и его, и «все прекраснодушие»[337], с этим комплексом связанное. Полемика Бродского с «облагораживающими» историко-литературными проекциями его судебного преследования первоначально идет по линии противопоставления банализирующей ситуацию «литературы» и подлинно катастрофической реальности, в которой он оказался во время заключения[338] и особенно при перевозке в «столыпинском вагоне» из Ленинграда на «места умиранья», как именует он ссылку в написанном на этапе за пять дней до письма Тищенко стихотворении («Сжимающий пайку изгнанья…»).

Я – только тело, измученное, изувеченное, униженное, страдающее каждую минуту. Это не словесность – это действительность. <…> Ведь это не «ссылка», не «опала», это – убиение. Я боюсь подумать о том, что меня ждет, хотя уже то, что снес, не пересказать несколькими словами, ибо нет, не существует правды, равной этой безумной действительности[339].

Однако уже через два месяца, судя по пересказанному в дневнике Чуковской письму, состояние Бродского меняется – на место открыто выражаемым в письмах друзьям смятению и страху приходит вполне осознанное решение публично занять «стоическую» позицию[340] принятия новых условий существования и отказа от каких-либо жалоб.

Я живал по-разному и поэтому всем происшедшим не очень обескуражен. О причинах я и вовсе не думаю. По-моему, никто ни в чем не виноват. <…> Я никого не кляну и не виню <…>, —

писал Бродский полгода спустя И. Н. Томашевской[341]. Более раннее свидетельство чуткого мемуариста – А. П. Бабенышева (Сергея Максудова), посетившего Бродского в Норинской во второй половине мая 1964 года, примерно в то же время, когда было написано пересказанное Чуковской письмо, подтверждает эту перемену.

«Бродский мне понравился. Он не жаловался, не ныл, был приветлив, охотно отвечал на вопросы»[342], – отмечал Бабенышев, особо подчеркивая, что настроение и поведение поэта контрастировало с ожиданиями его защитников и друзей: «В московских кругах, которыми я и был фактически командирован к Бродскому, было распространено представление, что поэт подавлен случившимся»[343].

Решение Бродского, сформулированное им позднее в знаменитых словах «я отказываюсь все это [суд и ссылку] драматизировать!»[344], в сложившихся к лету 1964 года условиях не могло не содержать конфликтного по отношению к поддерживавшим его общественным кругам потенциала, явно уловленного уже в дневнике Чуковской. Бабенышев, упоминая о «его [Бродского] внутренних претензиях к московским защитникам, представителем которых я незвано явился к нему в Норинскую», вполне убедительно реконструирует суть этих самых претензий, исходя из логики поэта:

Вероятно, ему казалось, что, борясь за его освобождение, эти люди превращают события его жизни – процесс и ссылку – в коллективно-общественные действия, как бы лишая его власти и контроля над ними. При этом ожидание его естественной реакции – благодарности – ставило его как бы в эмоционально зависимое положение. А независимость – одно из важнейших требований молодости. Это было самое главное, что Иосиф Бродский отстаивал, отказываясь работать там, где ему не хочется, и не вступая в контакты с официальными советскими учреждениями[345].

Эту же полемику с навязываемой ему биографической моделью Бродский продолжил и на литературном уровне.

2

Тот же Бабенышев, вспоминая о визите к Бродскому в ссылку, приводит текст стихотворения вильнюсского поэта Юрия Григорьева[346] «Письмо Овидия Августу» (1961), которое он (по памяти) прочитал в Норинской Бродскому. И хотя, по позднейшему признанию мемуариста, в момент встречи с Бродским ему «абсолютно не приходила в голову параллель Бродский – Овидий»[347], для самого Бродского, уже знакомого, очевидно, с посвященными ему стихами Кушнера, такая – как бы «рекомендуемая» ему извне[348] – параллель была очевидна. Ответом на это «внешнее» литературное позиционирование стало обращение Бродского к теме Овидия в написанных в ссылке стихах.

Речь идет о стихотворениях «Отрывок» («Назо к смерти не готов…») и «Ex Ponto (Последнее письмо Овидия в Рим)»[349].

По убедительному предположению А. В. Подосинова, к моменту ссылки Бродский был, скорее всего, знаком с поэзией Овидия лишь по девяти понтийским элегиям в переводе Я. Э. Голосовкера, опубликованным в 1955 году и переизданным в 1963-м[350].

Анализируя Овидиевы мотивы в указанных стихах Бродского и шире – в «российский период творчества Бродского», – Подосинов отмечает, что они не выходят «за рамки того круга сюжетов и образов Овидия, которые содержатся в <…> девяти понтийских элегиях римского поэта»[351], переведенных Голосовкером. Важнее для характеристики этих стихов оказывается другое – то, что исследователь осторожно именует «элементами полемики и скепсиса» Бродского по отношению к Овидию. Приводя текст стихотворения Бродского «Отрывок», —

Назо к смерти не готов.

Оттого угрюм.

От сарматских холодов

в беспорядке ум.

Ближе Рима ты, звезда.

Ближе Рима смерть.

Преимущество: туда

можно посмотреть.

Назо к смерти не готов.

Ближе (через Понт,

опустевший от судов)

Рима – горизонт.

Ближе Рима – Орион

между туч сквозит.

Римом звать его? А он?

Он ли возразит.

Точно так свеча во тьму

далеко видна.

Не готов? А кто к нему

ближе, чем она?

Римом звать ее? Любить?

Изредка взывать?

Потому что в смерти быть,

в Риме не бывать.

Назо, Рима не тревожь.

Уж не помнишь сам

тех, кому ты письма шлешь.

Может, мертвецам.

По привычке. Уточни

(здесь не до обид)

адрес. Рим ты зачеркни

и поставь: Аид, —

Подосинов справедливо описывает позицию Бродского как противостоящую позиции Овидия:

<…> стоит ли писать в Рим («Назо, Рима не тревожь…»), ведь и сам Рим представляется царством мертвых, а его обитатели – мертвецами. Если для Овидия

Трижды счастливы! Стократ! числом не исчислить все счастье

Тех, кому в городе жить не возбраняет приказ,

то для Бродского столица империи оказывается отнюдь не раем, а Аидом, и в этом он пытается убедить отчаявшегося Овидия[352].

Та же полемичность характеризует и второе стихотворение – «Ex Ponto (Последнее письмо Овидия в Рим)» – где, по словам Подосинова,

опять мы встречаемся у Бродского с полемическим заострением ситуации, в которой находится Овидий, с нетерпением ждущий от прибывающих кораблей известия о монаршем прощении и освобождении от ссылки. Бродский жестко констатирует безнадежность этих ожиданий[353].

Как мы видим, тексты Бродского предельно далеки от какой-либо самоидентификации со ссыльным Овидием и, напротив, построены как своего рода дистанцирующая «отповедь» римскому поэту, не имеющему мужества смириться с обстоятельствами и не готовому к отказу от иллюзий, связанных с обращенными к Августу просьбами и надеждами на возвращение из изгнания[354]. Чрезвычайно существенно здесь то, что в отечественной поэтической традиции подобное противопоставление (русский автор vs. римский поэт) связано с именем Пушкина.

3

В послании [«К Овидию», 1821] Пушкин сопоставляет свою судьбу с судьбой сосланного в те же места, к берегам Черного моря, Овидия <…>, и противопоставляет «Скорбным элегиям» римского поэта свою «непреклонную лиру» и «гордую совесть», —

так, апеллируя к беловому автографу Пушкина, где, в отличие от «цензурного» печатного варианта, стихотворение заканчивалось строками:

Не славой – участью я равен был тебе.

Но не унизил ввек изменой беззаконной

Ни гордой совести, ни лиры непреклонной, —

комментирует хрестоматийный пушкинский текст (в несомненно известном Бродскому издании) Т. Г. Цявловская[355].

«Антиовидианская» позиция Бродского, характер его «претензий» к римскому поэту, таким образом, прямо отсылают к поэзии (и позиции) Пушкина, основой которой было противопоставление «безотрадному плачу» и «тщетному стону» Овидия авторской «гордости» и «непреклонности»: «Суровый славянин, я слез не проливал» (ср.: «Из уст моих не вырвется стенанье…» [«Новые стансы к Августе», сентябрь 1964]). Эта автоидентификация – в целом – имеет для Бродского самый принципиальный характер.

В главе о путях литературной легитимации Бродского мы уже говорили о том, что к моменту суда над ним и высылки в Норинскую в близких поэту кругах его литературный статус был чрезвычайно высок. Помимо яркого поэтического дарования, производившего впечатление на достаточно широкую литературную аудиторию, этому, напомним, способствовал энергично прокламируемый Ахматовой со второй половины 1963 года нарратив о Бродском как «первом поэте» современной России. Высочайшие – не без доли сознательной (со стороны Ахматовой) полемичности по отношению к официальной советской литературной иерархии – номинации Бродского в полном соответствии со сложившейся к этому времени в российском литературном поле традицией имплицировали «пушкинский» подтекст: в России, как справедливо отмечает И. А. Паперно, «соответствие современного поэта Пушкину, естественным образом, устанавливалось через титул „первого поэта“»[356].

«Пушкиным нашего века» Бродский был назван уже в 1964 году в неоконченной шуточной пьесе друга поэта Л. Н. Черткова[357]. Несмотря на иронический характер этого текста, здесь, как и в случае исходящей из совсем других, враждебных поэту кругов, синхронной характеристики Бродского как «еврейского Пушкина»[358], имеет место пусть и эмоционально заостренное, но в целом адекватное отражение представлений о статусе Бродского в близких ему литературных кругах Ленинграда и Москвы середины 1960-х годов. Ссылка поэта неизбежно – и уже вне всякой иронии – актуализировала эти параллели.

Именно Ахматова, с конца 1920-х годов занимавшаяся изучением творчества Пушкина, в том числе в его связи с биографией («лирические переживания Пушкина, неразрывно связанные с его жизненным опытом»[359]), первой акцентирует «жизнестроительную» функцию преследования Бродского («Какую биографию делают нашему рыжему»[360]) – напрямую уподобляя его (еще только предполагаемую) высылку пушкинской: «Это как две капли воды похоже на высылку Пушкина в двадцатом году. Точь-в-точь», – заявляет она Чуковской[361]. На фоне этих деклараций особую семантику приобретает посылка Ахматовой в Норинскую двух томов пушкинских писем – «лучшее чтиво, которое я знаю», по отзыву адресата[362]. Уже через неделю после прибытия в ссылку, 18 апреля, Бродский рисует автопортрет, стилизуя его под ставшую масскультурной традицию изображений Пушкина (в сюртуке, с гусиным пером, свечой на столе и т. п.)[363]; в августе–сентябре 1964-го именует (пусть иронически) дом, в котором он жил в Норинской, «усадьбой»[364]. «(Анти)овидианские» стихотворения, написанные в Норинской, также сигнализируют, на наш взгляд, о сознательном, говоря словами Б. В. Томашевского, «литературном использовании своей биографии»[365]. Их программный «металитературный» характер заставляет Бродского усилить «пушкинские» параллели «Отрывка» еще одним – содержательно связанным с ними – полемическим интертекстом.

Зачин стихотворения – «Назо к смерти не готов» – усиленный повтором во второй строфе, отсылает к фрагменту первой главы первой части «Поэмы без героя» «Девятьсот тринадцатый год»:

На площадке две слитые тени…

После – лестницы плоской ступени,

Вопль: «Не надо!» и в отдаленье

Чистый голос:

«Я к смерти готов»[366].

Известно, что закавыченные Ахматовой слова «Я к смерти готов» это сказанная ей во время прогулки по Москве в феврале 1934 года фраза Мандельштама, – пояснением к «Поэме» служат здесь воспоминания Ахматовой о Мандельштаме «Листки из дневника»:

Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 г.), о чем говорили, не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: «Я к смерти готов». Вот уже двадцать восемь лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места[367].

Поэма Ахматовой в кругу ее первых читателей (к которым, безусловно, принадлежал Бродский) существовала в плотном окружении автокомментариев, и даже если к моменту ссылки Бродский не успел познакомиться с текстом писавшихся многие годы фрагментарных записей Ахматовой о Мандельштаме (интересующий нас фрагмент относится к 1962 году[368]), то историко-литературный контекст процитированных в «Поэме» слов был ему, несомненно, известен.

Вводя ахматовский интертекст, Бродский осложняет противопоставление Овидиеву «малодушию» по «пушкинской» линии еще одним уровнем – напоминающем о воспринятой им через биографический опыт Ахматовой (и мифологизированный ею опыт Мандельштама) стоической модели противостояния Поэта властителю/враждебному социуму. Ахматова возводила этот опыт к пушкинскому, в котором (с явной автопроекцией) акцентировала победительную – пусть и post mortem – социальную агентность[369] Поэта («Он победил и время и пространство»[370]). Этот опыт, сохранявший в советских условиях 1960-х актуальность, включал в себя упоминавшиеся нами ключевые принципы персональной этики Бродского, определившие характер его поведения – как в самой ссылке, так и по отношению к ней: апологизацию статуса Поэта («певца»), его личной независимости и отказ от положения «жертвы». Дальнейшая литературно-биографическая стратегия Бродского (по Томашевскому – «творимая автором легенда его жизни, которая единственно и является литературным фактом»[371]) будет полностью подчинена этим установкам.

4

Неверно было бы думать, что этика противостояния системе подразумевала для Бродского непременное политическое сопротивление режиму. И «независимость» как высшая ценность, и настаивание на субъектности – отказ быть исключительно «объектом» внимания государства, его преследуемой и страдающей «жертвой» – предполагали скорее поиск наиболее продуктивной (на тот или иной момент) социальной ниши для реализации своих литературных задач. Положение независимого литератора в послеоттепельном СССР в определенном смысле было подобно положению первых «профессиональных» писателей в послепетровской России – Ломоносова, Тредиаковского и Сумарокова – в период, когда «высказывание художественного слова перестало быть официальным. Носители литературы стали отличать себя, свое сознание и цели своей деятельности от сознания, деятельности и целей власти»[372]. По словам В. М. Живова, им

приходилось не только строить свою карьеру, но и создавать те социальные условия, в которых избранный ими путь имел бы право на существование. В силу этого в их судьбе социальное творчество играло не менее важную роль, чем творчество собственно литературное[373].

Как российская действительность до 1760-х годов вообще не предполагала существования литературы как социального института, так советская литературная система с середины 1920-х годов – и окончательно с момента создания СП в 1934 году – не предполагала возможности существования не только идеологически враждебного, но и просто независимого, не ангажированного государством автора. В условиях коммунистического террора 1930-х – начала 1950-х годов любая попытка выстраивания «частной», не связанной с официальными структурами литературной биографии была утопией и, более того, утопией, сопряженной с прямой угрозой жизни. Относительная либерализация советского режима после смерти Сталина, расширение цензурных рамок в начале 1960-х годов, связанное с установившимся после ХХ (1956) и XXII (1961) съездов компартии государственным и партийным курсом на преодоление «последствий культа личности», породили надежды (оказавшиеся в исторической перспективе иллюзиями) на возможность (выражаясь тогдашним идеологическим языком) мирного сосуществования – не только двух мировых политических систем (капиталистической и социалистической), но и разнообразных – в эстетическом и идейном смыслах – художественных практик внутри социалистической системы.

Перед глазами молодого Бродского были разнообразные примеры литературной профессионализации в условиях тогдашнего СССР: от Ахматовой, несмотря на все свои разногласия с советской властью закончившей жизнь пусть с трудностями, но широко публикующимся в СССР и живущим на литературные заработки автором, до его входивших в литературу сверстников и/или друзей и знакомых – Глеба Горбовского, Александра Кушнера, Якова Гордина, Владимира Марамзина, Игоря Ефимова, Рида Грачева, Виктора Сосноры, Андрея Битова, Генриха Шефа, Валерия Попова. Все они начинали литературную карьеру в тесной связи с советскими институциями – с ЛИТО, с профгруппой СП, а затем с самим Союзом. Именно эта связь позволяла им рассчитывать на публикации своих текстов и, соответственно, на возможность жить литературным трудом.

Для человека, не мыслившего себя вне рамок литературы как социального образования и не готового на «депрофессионализацию» (то есть на поиск заработка в других сферах) – а именно таким человеком, как мы увидим далее, сразу осознал себя Бродский, – с 1920-х годов в СССР существовал не слишком широкий выбор того, «как быть писателем». Эта формула Б. М. Эйхенбаума[374] зафиксировала основной – и самый драматический – сюжет послереволюционной литературной действительности[375]. Культурная политика советской власти строилась таким образом, что оставляла авторам две модели литературного поведения: или полная инкорпорация в официальную литературу, связанная с членством в СП и идеологической (и эстетической) лояльностью партийным установкам, – или уход из «профессиональной» литературы[376]. Так, уникальным примером бескомпромиссности было поведение Ахматовой, фактически самоустранившейся из советского литературного поля 1920–1930-х годов[377]. Однако ее же возвращение к литературной жизни после 1939 года означало формальное принятие правил игры и неизбежность уступок – прежде всего, цензурных. Это – применительно к своим судьбам – хорошо понимали и сверстники Бродского. Игорь Ефимов вспоминал:

Гордость была непозволительной роскошью. Конечно, можно было бы махнуть рукой на литературную карьеру, вернуться к инженерству. Но это означало бы не просто утрату всех мелких льгот и привилегий (связанных с «официальным» писательским статусом. – Г. М.). <…> Это означало бы конец писательства вообще[378].

Молодой автор середины 1960-х стоял, таким образом, перед выбором: или принять одну из двух актуальных с 1920-х годов моделей литературного поведения (депрофессионализация/лояльность) – или попробовать строить новые социокультурные ниши, которые дали бы возможность заниматься литературным трудом, не теряя окончательно лица и не поступаясь этическими и эстетическими принципами.

Пережив драму суда и ссылки, круто поменявших его биографическую траекторию и литературный статус, Бродский оказывается «на явном рубеже / минувшего с грядущим»[379], в ситуации подлинно экзистенциального выбора. Он выбирает не подполье/андерграунд и не официоз, но, как и пионеры русской литературной профессионализации в XVIII веке, социальное творчество.

5

16 августа 1964 года в письме Вигдоровой Бродский характеризует написанные им в Норинской стихи «как свидетельство полной своей лояльности»[380]. Эта формула не означала признания им себя виновным в мнимом тунеядстве и согласия с приговором суда – в том же письме Бродский называет историю своего осуждения «вздорной» и «позорной». Она описывает его новое, родившееся из травматического социального опыта мироощущение. Суть этого мироощущения Бродский сформулировал позднее, в разговоре с Соломоном Волковым:

Но я вот что скажу. Когда я там вставал с рассветом и рано утром, часов в шесть, шел за нарядом в правление, то понимал, что в этот же самый час по всей, что называется, великой земле русской происходит то же самое: народ идет на работу. И я по праву ощущал свою принадлежность к этому народу. И это было колоссальное ощущение! Если с птичьего полета на эту картину взглянуть, то дух захватывает. Хрестоматийная Россия![381]

Центральным идеологическим пунктом нового, «лояльного» восприятия поэтом реальности было, как видим, осознание существования некоей сверхценной надындивидуальной общности и идентификация себя как части этой общности. Именно в этой идентификации, которую Бродский описывает с помощью классической для русской культурной традиции формулы «принадлежности к народу», он видит опору в настоящем и залог своего торжества как поэта в будущем. Эта точка зрения отразилась в нескольких важнейших текстах, написанных Бродским в первый год ссылки. Мы имеем в виду, прежде всего, стихотворение «Народ» и текст о языке, известный под условным (не авторским) названием «Неотправленное письмо».

Стихотворение «Народ» было написано в конце 1964 года.

Мой народ, не склонивший своей головы,

мой народ, сохранивший повадку травы:

в смертный час зажимающий зерна в горсти,

сохранивший способность на северном камне расти,

мой народ, терпеливый и добрый народ,

пьющий, песни орущий, вперед

устремленный, встающий – огромен и прост —

выше звезд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,

осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,

хоронящий в себе свои муки – и твердый в бою,

говорящий бесстрашно великую правду свою,

мой народ, не просящий даров у небес,

мой народ, ни минуты не мыслящий без

созиданья, труда, говорящий со всеми как друг

и, чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг,

мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!

Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.

Ты заглушишь меня, если песня моя не честна,

но услышишь ее, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта – не доверчивость. Рот,

говорящий неправду, ладонью закроет народ,

и такого на свете нигде не найти языка,

чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца – это родиной выбранный путь.

И куда ни взгляни – можно только к народу свернуть,

раствориться, как капля, в бессчетных людских голосах,

затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ – а других я не знаю судей.

Словно высохший куст – самомненье отдельных людей.

Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,

ибо не с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припадаю к народу. Припадаю к великой реке.

Пью великую речь, растворяюсь в ее языке.

Припадаю к реке, бесконечно текущей вдоль глаз

сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас[382].

В декабре Бродский читает этот текст, среди других новых стихов, приехавшему к нему К. М. Азадовскому:

В декабре 1964 года я навестил Иосифа в деревне Норенская. Несколько дней мы провели вместе; он читал стихи – много новых. Одно стихотворение потрясло меня (не понравилось, а именно – потрясло). Это были стихи <…> – о русском народе, длинные и патетические. <…> Бродский читал мучительно, глухим голосом. Стихи эти, он признался, были ему особенно дороги[383].

Идейный пафос текста Бродского и само использование им давно апроприированного советской идеологией (и поэзией) понятия «народ» привели к тому, что даже в ближайшем окружении поэта относительно «Народа» сложилось представление как о компромиссном, едва ли не заказном тексте[384]. Свидетельство Азадовского о значимости «Народа» для Бродского и полностью с ним согласующиеся сведения о том, что позднее Бродский читал эти стихи Ахматовой (сентябрь 1965)[385], на поэтическом вечере в МГУ (июнь 1966)[386] и с помощью ближайших друзей дарил его списки зарубежным коллегам[387], опровергают это поверхностное мнение. Как мы увидим далее, идеи, заложенные в этом тексте, получат развитие в позднейших стихотворениях Бродского и отразятся в его программном Заявлении в Секретариат Ленинградского отделения СП РСФСР от 11 июля 1968 года.

Лев Лосев справедливо замечал:

<…> ничего хотя бы совпадающего с советской трактовкой «народа» в «Народе» нет. Народ здесь изображается почти в толстовском духе – как некая роевая, коллективная личность, нацеленная на выживание в трудных условиях («способность на северном камне расти») в бесконечном цикле смертей и рождений («в смертный час зажимающий зерна в горсти»); главное же – народом постоянно творится язык, определяющий самое существование поэта[388].

Тот же Лосев, находя прецеденты «народничества» Бродского у Пастернака и Мандельштама, выделяет поэзию Ахматовой, как «наиболее драматично» выразившую это «ощущение принадлежности» – прежде всего, в знаменитой формуле из «Реквиема»: «Я была тогда с моим народом»[389]. Думается, что Бродский осознавал близость своих новых ощущений позиции Ахматовой, восходящей к тому «религиозно-патриотическому» идейному комплексу, который сформировался у нее еще в 1910-х годах (во многом под влиянием Н. В. Недоброво[390]) и оказался выражен не только в «Реквиеме», но и в стихах середины («Молитва») и конца («Когда в тоске самоубийства…») 1910-х, начала 1920-х («Не с теми я, кто бросил землю…») и начала 1940-х («Мужество») годов. Сигналы этой осознаваемой (и даже, как и в случае с «антиовидианским» стихотворением «Отрывок», прокламируемой) близости можно увидеть в стихотворении Бродского «Осень в Норенской»[391], построенном на нагнетании образов бедного сельского (колхозного) быта и суровой ему под стать северной природы, разрешающемся словосочетанием иного, контрастного, регистра:

Три версты еще будет с лишним.

Дождь панует в просторе нищем,

и липнут к кирзовым голенищам

бурые комья родной земли.

Возникающее в финале формульно-идеологическое (как и «народ») понятие «родная земля» – это «проступающее», по слову поэта, «чужое слово», но не элемент официального советского идеологического дискурса и/или штамп советской поэзии, как может показаться, а прозрачная отсылка к одноименному позднему стихотворению Ахматовой («Родная земля», 1961), в основу которого положен идентичный риторический прием – серия «снижающих» определений, переломленная «высоким» эпитетом в финале:

Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чем не замешанный прах.

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно – своею[392].

Смысловые обертоны отсылке к Ахматовой придавало то несомненно памятное Бродскому обстоятельство, что в первой публикации текст «Родной земли» (с предпосланным ему автоэпиграфом из стихотворения 1922 года «Не с теми я, кто бросил землю…»[393], призванным дополнительно обособить полные личной и исторической драмы контекст и генезис авторской patriotic'и от стихотворного официоза) открывал подборку Ахматовой в «Новом мире» (1963, № 1, с. 64), непосредственно предшествуя на журнальной странице стихотворению «Последняя роза» с эпиграфом из Бродского – первым, напомним, появлением его строк в «большой» печати.

Эта идейная и биографическая общность предопределила высочайшую оценку, данную Ахматовой стихотворению «Народ». 11 сентября 1965 года она записывает:

Мне он [Бродский] прочел «Гимн Народу» <sic!>. Или я ничего не понимаю, или это гениально как стихи, а в смысле пути нравственного это то, о чем говорит Достоевский в «Мертвом доме»: ни тени озлобления или высокомерия, бояться которых велит Ф<едор> М<ихайлович>[394].

Этот же пафос «благоговения» и «умаления» пронизывает и первый известный нам эссеистический текст Бродского – статью, посвященную «великой речи», в которой он «растворяется», «припадая к народу», – то есть русскому языку.

Опубликовавший этот текст[395] Я. А. Гордин датирует его «приблизительно осенью шестьдесят третьего года»[396]. Эта датировка, как и обстоятельства создания статьи о языке нуждаются, с нашей точки зрения, в уточнении.

6

Ленинградская приятельница Бродского Рада Аллой в своих воспоминаниях приводит фрагмент письма поэта из Норинской от 12 ноября 1964 года:

<…> Иосиф просит: «Рада, солнышко, подвернется свободная минута, – перепечатай эту заметку с написанным от руки „предисловием“ и пошли в „Известия“ (обратный адрес – ваш – или чей угодно, но только квартиры). Предисловие можешь улучшить по своему вкусу. Заметка – ерунда, но кое-где толкова». Понятия не имею, о чем идет речь! Наверное, перепечатала и послала, – но что это было?[397]

Между тем очевидно, что речь идет о статье Бродского о русском языке – экземпляр, посланный им Р. Г. Аллой, сохранился у Я. А. Гордина. Предваряя машинописный текст, Бродский от руки написал:

Дорогая редакция, в окт<ябрьском> ном<ере> Вашей газеты я прочел статью гл<авы> орфографич<еской> комиссии тов. Панова. Она меня взволновала, и я счел своим долгом написать это письмо; хотел бы, чтобы Вы его опубликовали[398].

Упоминание «Известий», орфографической комиссии и статьи «тов. Панова» позволяют восстановить контекст написания Бродским письма в газету.

Осенью 1964 года «Известия», наряду с другими советскими изданиями, активно обсуждали готовившуюся с весны 1962 года реформу русского языка. Старт осенней дискуссии дала публикация в конце сентября «Предложений по усовершенствованию русской орфографии»[399]. Смысл нововведений, обнародованных созданной в мае 1963 года под председательством академика В. В. Виноградова Орфографической комиссией при Институте русского языка АН СССР, заключался, коротко говоря, в упрощении и унификации русской орфографии. Предложения комиссии вызвали бурную полемику. «За три осенние недели газеты „Известия“, „Литературная газета“, „Учительская газета“, „Неделя“, „Советская Россия“, „Литературная Россия“ разместили около 50 статей, заметок и писем об орфографии», – пишет современный историк языковой реформы[400].

Если на протяжении более чем двух лет реформа обсуждалась преимущественно языковедами, учителями и методистами, то в сентябре–октябре 1964 г. наиболее активными участниками дискуссии стали писатели, поэты, литературоведы и представители разных других профессий, не столь тесно связанных с письмом. Большинство из них восприняли проект остро отрицательно, хотя и соглашались с отдельными новациями[401].

12 октября в ответ на вызванные предложениями Орфографической комиссии критические отклики со статьей «О силе привычки. Проблемы русской орфографии» выступил в «Известиях» один из заместителей председателя комиссии выдающийся лингвист М. В. Панов[402], с 1963 года занимавший пост заведующего сектором современного русского языка в Институте русского языка АН и бывший «идеологом реформы, [ее] душой и закоперщиком»[403]. Именно на его статью (ошибочно называя автора «главой» Орфографической комиссии) и откликается в своем тексте Бродский:

Организаторы реформы объясняют возражения против нее гипнозом привычки. Но если вдуматься, залог живучести своих предполагаемых преобразований они видят не в чем ином, как в возникновении новой привычки[404].

Пафос статьи Бродского сводится к утверждению изоморфности языка и говорящего на нем народа и к отрицанию самой идеи упрощения языковых правил, их рационализации:

Сложность языка является не пороком, а – и это прежде всего – свидетельством духовного богатства создавшего его народа. <…> Ко всему, представляющемуся в языке нерациональным, следует подходить осторожно и едва ли не с благоговением, ибо это нерациональное уже само есть язык, и оно в каком-то смысле старше и органичней наших мнений. К языку нельзя принимать полицейские меры: отсечение и изоляцию. Мы должны думать о том, как освоить этот материал, а не о том, как его сократить. Мы должны искать методы, а не ножницы. Язык – это великая, большая дорога, которой незачем сужаться в наши дни[405].

Завершающая текст Бродского метафора (народного) языка как «великой дороги», чего-то онтологически высшего по отношению к частному существованию, явно соотносится с заключающей стихотворение «Народ» метафорой говорящего на этом языке народа как «великой реки», так же несопоставимо большей, нежели отдельный индивидуум («бесконечно текущей вдоль глаз / сквозь века, прямо в нас, мимо нас, дальше нас»). Место Поэта («певца») в декларируемой Бродским системе уподоблений «народ – язык» есть место некоего медиума, становящегося с помощью языка голосом народа или его «рупором» («Одной поэтессе», август–сентябрь 1965).

Все это позволяет трактовать утверждение Бродского о том, что «к языку нельзя принимать полицейские меры: отсечение и изоляцию», как иносказательный протест против своего преследования и ссылки. Характерно, однако, что мотивировкой этого протеста становятся у Бродского не общепринятые к этому времени в среде его защитников «политические» («правозащитные»), а «метафизические» основания.

Через два дня после публикации статьи Панова, 14 октября 1964 года, с поста Первого секретаря ЦК КПСС был смещен Н. С. Хрущев, и отношение властей к инициированной высшим руководством страны[406] в период его правления реформе изменилось.

Если до этой даты преобладали публикации за реформу, то начиная уже с вечернего выпуска «Известий» от 16 октября количество негативных, острокритических и даже разгромных материалов резко возрастает. О своем неприятии проекта писали О. В. Волков, Т. З. Семушкин, А. Е. Адалис, П. Г. Антокольский, И. А. Ефремов, Н. П. Задорнов, Б. В. Заходер, В. М. Инбер, М. В. Исаковский, В. Я. Кирпотин, С. И. Кирсанов, Л. М. Леонов, Г. И. Серебрякова, И. Л. Сельвинский, М. С. Шагинян[407].

В неавторизованной публикации 1990 года текст Бродского получил название «Неотправленное письмо». Р. Г. Аллой утверждает, что, скорее всего, послала, как о том просил ее Бродский, его рукопись в «Известия». По сообщению Гордина, Бродский подписал ее именем «архитектора Кошкина»[408]. Несмотря на то что к моменту написания Бродским статьи о языке обстоятельства дискуссии поменялись и власть явно приветствовала негативные отклики на реформу, письма «Кошкина» среди опубликованных читательских откликов не обнаружено. Существенна, однако, не только искренняя заинтересованность ссыльного Бродского вполне официальной, транслируемой с помощью крупнейших медиа гуманитарной повесткой, но и его стремление пусть псевдонимно, но принять участие в советской культурной жизни. Принципиальный характер этой позиции становится понятен на фоне внутренних ограничителей, действовавших у поэта применительно к его репрезентации на Западе.

7

5 февраля 1965 года американский славист Уильям Чалсма (Howard William Chalsma), с осени 1964 года стажировавшийся в Ленинградском университете в рамках подготовки диссертации об акмеизме[409], послал из Хельсинки (куда он накануне приехал из Ленинграда) в Нью-Йорк письмо, адресованное издателю альманаха «Воздушные пути» Р. Н. Гринбергу:

Дорогой г-н Гринберг,

Пользуюсь случаем, благодаря возвращению из Ленинграда после пяти месяцев, чтобы переслать Вам прилагаемое письмо от Иосифа Бродского.

Я впервые услышал о Бродском в Вашем кабинете в тот вечер в Нью-Йорке. Когда я приехал в Ленинград в сентябре [1964 года], я убедился, что интерес к поэзии Бродского и к его делу очень высок. Не только от меня, но, очевидно, и из других источников было известно, что в 4 номере «Воздушных путей» появятся некоторые вещи Бродского.

Цель письма Бродского – остановить публикацию его поэзии на Западе. То, что публикации на Западе нужно избежать, есть общее мнение самого близкого круга Бродского. Меня просили довести до Вашего сведения следующее:

Во-первых, некоторые против любых публикаций на Западе русских писателей, неизданных по политическим причинам. Чувствуется, что это литература, принадлежащая русско-советским людям и отражающая их страдания и высочайшие достижения духа. И публикации должны быть и, в конечном счете, будут сперва в Советском Союзе.

Во-вторых, конкретно в случае с Бродским, заграничные публикации лишь усложняют его и без того сложное положение. Ахматова, обожающая Бродского и его творчество, была явно расстроена, когда я упомянул о его возможном напечатании в разговоре, посвященном по большей части акмеизму.

В-третьих, имеющиеся у Вас тексты могут относиться к раннему периоду Бродского и не отражать его истинных способностей как поэта. Сами тексты могут оказаться неправлеными или, хуже того, вовсе не принадлежать перу Бродского.

Я хотел бы прибавить и свою личную просьбу проявить всю возможную сдержанность. Заграничная публикация стихов Бродского в настоящее время могла бы только повредить его шансам на освобождение и реабилитацию в пору, когда его дело может быть пересмотрено.

Я буду признателен Вам за скорый ответ мне лично, по частным каналам, и ни в коем случае не самому Бродскому.

Искренне,

H. W. Chalsma[410]

К письму Чалсмы прилагалось письмо самого Бродского, написанное в Норинской 2 февраля:

Уважаемый господин Гринберг,

будучи весьма тронут интересом, проявленным Вашим Альманахом к моему творчеству, я, тем не менее, категорически возражаю против какой бы то ни было публикации моих произведений в настоящее время.

Делаю это по многим причинам. Главные среди них: 1) Отсутствие всякой гарантии того, что в Ваших руках находятся подлинно мои произведения, – не говоря уже о возможных неточностях в тексте, которых я не в состоянии исправить; 2) явная несвоевременность любой публикации моих вещей в настоящее время на Западе.

Кроме того, как я [представляю] предполагаю, в Вашем распоряжении находятся мои произведения известной давности, появление которых в печати во всех смыслах представляется мне нелепостью.

Надеюсь, Вы отнесетесь к моему письму с должным вниманием.

С уважением

И<.>Бродский

P. S. Пользуясь случаем, прошу Вас передать сердечную благодарность г<осподи>ну Ю. Иваску за его бесценную публикацию писем М. И. Цветаевой.

И. Б.

P. P. S. Полагаю излишним предупреждать Вас о том, что письмо это ни в коем случае не должно стать достоянием прессы[411].

Известно, что письмо Бродского передал Чалсме в Ленинграде М. Б. Мейлах, получивший его у адресанта лично – и для этого специально ездивший к поэту в Норинскую. В интервью Ивану Толстому Мейлах вспоминает:

Стало известно, что Гринберг, издатель «Воздушных путей», приготовил публикацию Бродского. Это хотели предотвратить не потому, что это плохо, а подождать, чтобы его отпустили из ссылки, а тогда уже можно было бы делать, что угодно, на время, пока шла эта борьба юридическая и вокруг юридическая, всякая. Поскольку я уже ездил до этого к Бродскому, как самого молодого [из друзей Бродского] меня попросили съездить к нему и попросить написать Гринбергу письмо с просьбой отложить это печатанье[412].

По воспоминаниям Мейлаха, Бродский написал письмо «легко и быстро». Однако кажущееся сегодня очевидным сведение мотивировки написания Бродским письма Гринбергу к перипетиям продолжающейся борьбы за его освобождение из ссылки представляется упрощением ситуации.

Адресат Бродского нью-йоркский бизнесмен и издатель Роман Николаевич Гринберг к началу 1965 года был хорошо известен Бродскому и представителям его «самого близкого круга» (по выражению Чалсмы) – прежде всего, как первый публикатор «Поэмы без героя». В свою очередь о существовании Бродского Гринбергу стало известно осенью 1962 года.

<…> я недавно узнал от людей сведующих и понимающих, что в Ленинграде возникла небольшая группочка совсем молодых и очень даровитых поэтов, не причастных к газетам и журналам. У них поэзия о «самом главном» личном, глубокая лирика. В Ленинграде началась, говорили мне, «золотая пора» большой силы. Кто они, эти? Называли мне одно всего имя – Бродского, 20-ти лет. Слышали? —

писал Гринберг В. Ф. Маркову 4 октября[413]. Однако, как мы упоминали, публиковать стихи Бродского, осенью 1963 года оказавшиеся в его распоряжении[414], Гринберг до процесса над поэтом не планировал. Но уже 23 марта 1964 года, через десять дней после осуждения Бродского, Гринберг в письме Маркову, не называя Бродского, демонстрирует редакторскую заинтересованность:

У меня на руках маленькое собрание совершенно неизвестного поэта – и, по-моему, замечательного – мало на кого похожего, что-то давно не слышанное. Продолжаю поиски. Обещают оттуда, но не шлют. Этот, о кот<ором> говорю, еще не печатался или его не печатают. Будто из другого мира[415].

24 мая 1964 года газета «Новое русское слово» объявляет о планах Гринберга опубликовать в четвертом выпуске «Воздушных путей» «несколько стихотворений Иосифа Бродского»[416]. 21 июня публикацию Бродского в «Воздушных путях» «в 1965 году» анонсировала в большой статье о его деле в книжном приложении к The New York Times американская журналистка Патрисия Блейк[417]. 23 июня «Новое русское слово» повторяет эту информацию[418]. Таким образом, к приезду Чалсмы сведения о намерении Гринберга напечатать в «Воздушных путях» Бродского уже были публичными и к осени так или иначе дошли до собеседников американского аспиранта в Ленинграде[419].

В письме Гринбергу Чалсма явно намеренно использует безличные конструкции, избегая называть имена этих собеседников – ленинградских друзей Бродского. Исключение (единственное) он делает для Анны Ахматовой[420]. Представляется, что это вызвано не столько соображениями безопасности (Чалсма посылает письмо из Финляндии, не боясь перлюстрации), сколько тем – по нашему мнению, определяющим – влиянием, которое Ахматова оказала на историю с запретом Бродского печатать свои стихи за границей.

8

К осени 1964 года – к моменту появления Чалсмы в Ленинграде – Ахматова, повторимся, хорошо знала имя Гринберга – как издателя ее «Поэмы без героя». «Поэма» появилась на страницах «Воздушных путей» дважды – в 1960 году, открывая первый выпуск альманаха (по списку с редакции 1946 года), и в следующем, 1961-м, во втором выпуске (в редакции 1959 года). И если первая публикация «Поэмы» состоялась без разрешения и уведомления автора[421], то текст, появившийся в «Воздушных путях» в 1961 году, был передан для Гринберга летом 1960 года самой Ахматовой[422].

Отношения Ахматовой с ее зарубежными (эмигрантскими) издателями изначально складывались как конфликтные. В июле 1922 года в петроградской печати она протестовала против публикации своих стихов в берлинской «сменовеховской» газете «Накануне», посчитав, что их смысл, по определению Р. Д. Тименчика, «в контексте душеуловительного просоветского органа [выглядит] грубым до комичности агитационным рецептом»[423] и став, таким образом, у истоков эмигрантского редакторского клише 1960-х годов «публикуется без ведома и согласия автора»:

В литературном приложении к газете «Накануне» от 30 апреля с. г. были напечатаны мои стихотворения: «Как мог ты…» и «Земной отрадой сердце не томи…» <…> Оба стихотворения доставлены редакции «Накануне» без моего согласия и ведома.

А. Ахматова[424].

Именно в ответ на попытки, с точки зрения Ахматовой, недобросовестной эксплуатации ее стихов эмигрантскими кругами (вне зависимости от их идеологической ориентации) и в качестве жеста, настаивающего на собственной «надполитической» субъектности[425], тогда же ею были написаны упоминавшиеся нами стихи «Не с теми я, кто бросил землю…» – с отказом, с одной стороны, от любого соучастия в зарубежной политической деятельности («Их грубой лести я не внемлю, / Им песен я своих не дам») и явным антибольшевистским пафосом – с другой («А здесь, в глухом чаду пожара, / Остаток юности губя, / Мы ни единого удара / Не отклонили от себя»).

К началу 1960-х годов отношения Ахматовой и эмигрантских литературных кругов отличала полемика, справедливо охарактеризованная Тименчиком как «раскаленная»[426]. Зарубежные исследования русской литературы, касающиеся, в том числе, ее творчества, Ахматова оценивала как неудовлетворительные; ее раздражение вызывала практика полного игнорирования авторских прав (и, соответственно, гонорарных выплат) со стороны западных издателей[427]; эмигрантскую критику и публицистику она считала манипулятивной, а мемуаристику – едва ли не сознательно лживой («Запад клеветал и сам же верил…», 1963). К этому набору претензий добавлялись расхождения, могущие быть назваными «экзистенциальными».

<…> они не могли простить нам нашей гибели. Они жили в полной безопасности, и единственной их заслугой была тоска по родине. А мы (в сталинское время) были окружены опасностями всякого рода, и наша жизнь почти всегда кончалась трагически. Примеры излишни, —

записала Ахматова в августе 1960 года[428].

Совершенный ею в это же самое время жест добровольной передачи эмигрантскому издателю «Поэмы без героя» может выглядеть непоследовательным. Однако объяснение этот поступок неслучайным образом получает в контексте изложенных в письме Чалсмы Гринбергу (и фактически повторенных в письме Бродского) тезисов анонимных представителей «самого близкого круга Бродского» – мы имеем в виду прежде всего тезис о том, что попавшие в руки западных издателей тексты могут быть дефектными и/или отличаться от последней авторской воли. Именно болезненное сознание того, что обнародованный Гринбергом в 1960 году текст «Поэмы без героя» является «промежуточным», ранним, незаконченным ее вариантом, побудило, с нашей точки зрения, Ахматову, несмотря на явную антипатию к эмигрантской прессе и Гринбергу лично[429], передать на Запад ту редакцию текста, которую она считала окончательной.

Аналогичным образом и другие положения направленных Гринбергу Чалсмой и Бродским писем (идейно восходящих, думается, к одному источнику) находят подтверждение в позиции Ахматовой.

Так, центральное утверждение письма о том, что

некоторые против любых публикаций на Западе русских писателей, неизданных по политическим причинам. Чувствуется, что это литература, принадлежащая русско-советским людям и отражающая их страдания и высочайшие достижения духа, —

с корректировками (неизбежными при реконструкции переданной иностранцем чужой речи) вполне соотносится с синхронным свидетельством другого американского слависта – историка Мартина Малиа, коллеги Г. П. Струве по университету в Беркли. В 1962 году во время длительной стажировки в Советском Союзе Малиа способствовал установлению эпистолярной связи между Струве, работавшим тогда (вместе с Б. А. Филипповым) над изданием запрещенной в СССР литературы, и Ю. Г. Оксманом. С помощью Оксмана в 1962–1963 годах Струве был передан большой пласт неподцензурных текстов 1920–1930-х годов, написанных в СССР, – в том числе стихи Мандельштама и «Реквием» Ахматовой. Однако, как замечает Л. С. Флейшман,

[н]еобходимо подчеркнуть, что инициатива советского ученого в мобилизации поддержки внутри Советской России зарубежным изданиям, подготавливаемым Г. П. Струве и Б. А. Филипповым, не имела тогда прецедента и даже в кругу единомышленников Оксмана встречена была бы непониманием и осуждением. Напомним, что в тот момент и Н. Я. Мандельштам, и А. А. Ахматова, и Е. М. Тагер (чьи материалы Оксман переслал Струве. – Г. М.) избегали личных контактов с заграницей и отрицательно относились к зарубежным публикациям, возлагая все надежды на процесс либерализации в Советском Союзе, на давление «самиздата» на советские инстанции. Это подтверждает письмо Н. Н. [М. Малия] к Г. П. Струве от 6 декабря 1962 г.:

Incidently, if JGO's closest friends knew what he is doing, I think they would be quite furious and not a few doors would be closed to me too <…> Part of this putative reaction to JGO's doings is the result of general attitudes towards publication of anything abroad – for instance AAA [Axmatova] considers that BLP [Pasternak] betrayed all his friends and Russian culture in general by publishing in Italy <…>[430].

Внушенная Чалсме в Ленинграде уверенность в том, что «заграничные публикации лишь усложняют его [Бродского] и без того сложное положение», также была свойственна – применительно к себе самой – Ахматовой. Г. В. Адамович, через несколько месяцев после написания Чалсмой письма Гринбергу встретившийся с Ахматовой в Париже, вспоминал их диалог по поводу публикации в «Новом русском слове» статьи о ней:

– Что же вам тут неприятно? Статья доброжелательная, ни одного дурного слова…

– Да, совершенно верно, похвалы, комплименты, ни одного дурного слова… Но между строк можно прочесть, что я какая-то мученица, что я страдалица, что я в современной России всем и всему чужда, повсюду одинока… Вы не знаете, как это мне вредило и как может еще повредить![431]

Предполагать наличие одного и того же источника, инициировавшего написание Бродским письма Гринбергу и убедившего Чалсму «довести до сведения» Гринберга три принципиальных пункта, по которым тот должен был воздержаться от публикации стихов Бродского, заставляют воспоминания одного из ближайших друзей поэта Я. А. Гордина, подчеркивающего отсутствие в дружеском кругу Бродского единой позиции по вопросу его печатанья на Западе:

С одной стороны, конечно, очень хотелось бы, чтобы мир прочитал напечатанные нормальным шрифтом на нормальной бумаге стихи Иосифа. С другой стороны, было непонятно, будет это способствовать борьбе за освобождение или, наоборот, усугубит ситуацию. Я не помню, чтобы кто-то высказал совершенно категорическое определенное мнение: да, печатать или нет, не печатать. Потому что мы еще были достаточно неопытны в этом отношении. Когда заходила речь о возможности публикации за границей <…> была такая атмосфера некоторой растерянности[432].

Готовность, с которой Бродский написал требуемое письмо, и убежденность, с которой Чалсма излагает доводы неназванных друзей Бродского, заставляют предполагать особую авторитетность инициатора обращения к Гринбергу. Характерно, что тем же вопросом о личностях «друзей», стоявших за письмом Бродского, задавался, узнав о получении Гринбергом запрета на публикацию, Г. П. Струве, одновременно с Гринбергом – и даже отчасти конкурируя с ним – негласно готовивший в США к выходу первую книгу поэта:

Что же до друзей, то надо знать, кто они. И «справка» о деле Бродского, и целый приготовленный к печати сборник его стихов были получены мною (уже после того, как его сослали) от его друзей и защитников со специальной, обращенной ко мне, просьбой предать все это огласке. С тех пор Бродский уже из архангельской ссылки посылал свои стихи, зная, что они очень легко могут попасть в печать. <…> Совсем недавно я получил еще несколько стихотворений от одной своей студентки, которая общалась с очень близкими друзьями Бродского (в том числе сыном известного, ныне покойного советского литературоведа (речь идет о К. М. Азадовском. – Г. М.)). Они все ждут выхода стихов Бродского заграницей. Я не знаю, каких друзей Б<родского> имеет в виду Чалзма: очень много зависит от этого[433].

В написанном на следующий день письме Б. А. Филиппову, продолжая тему анонимных «друзей Бродского», выступающих против публикации, Струве предположил: «И какие друзья? М<ожет> б<ыть,> очень осторожная Ахматова? (студент Иваска с ней виделся)»[434].

В самом деле, как мы видим, реальная ситуация в близком Бродскому кругу была далека от той однозначности, которая следует из письма Чалсмы. Лишь (названная по имени в его письме) Ахматова могла, как нам кажется, быть той авторитетной инстанцией, к мнению которой с готовностью прислушался Бродский – и чьи жизненные установки, связанные и с сознанием миссии Поэта как высшей, не принадлежащей ни одному из сиюминутных политических контекстов, и с контролем над своей авторской биографией, он к 1965 году хорошо усвоил и разделял.

Во всяком случае, при встрече с Чалсмой, говоря о предполагаемом зарубежном издании стихов Бродского, Ахматова заочно сформулировала свое – и Бродского – негативное мнение по поводу этого предприятия как общее[435]. Об этом свидетельствует письмо Чалсмы Г. П. Струве, существенно уточняющее известную нам по его письму Гринбергу от 5 февраля картину общения с Ахматовой:

В одном из моих разговоров с Ахматовой об акмеизме я упомянул о возможности появления стихов Б<родско>го в «Возд. путях». Она была явно расстроена и сказала: «Он никогда бы не сделал этого». Т. е. Б<родск>ий никогда бы не послал своих стихов заграницу для публикации[436].

9 февраля отправленное Чалсмой из Хельсинки письмо Бродского было получено Гринбергом в Нью-Йорке. Дальнейшие события продемонстрировали ссыльному поэту всю ограниченность его возможностей – не только в советской, но и в противостоящей ей западной социополитической реальности.

9

Получив (по-видимому, 4 февраля 1965 года) от вернувшегося в Ленинград Мейлаха письмо Бродского Гринбергу с запрещением публикации в «Воздушных путях», Чалсма одновременно узнал от него, что стихи Бродского собирается издавать в США и Глеб Струве. Эта, взволновавшая их обоих, по словам Чалсмы, новость была привезена Мейлахом из Москвы, куда он на пару дней заехал из Архангельска. Мейлах сообщил Чалсме, что сам Бродский в момент их недавней встречи в Норинской о готовящемся Струве издании своих стихов ничего не знал. Позднее в письме Струве Чалсма предположил, что если бы Бродский был в курсе, то «он написал бы и Вам в таком случае»[437].

В разговоре с нами М. Б. Мейлах затруднился вспомнить обстоятельства получения им информации о готовящемся издании под редакцией Струве, но предположил, что она могла быть сообщена ему в Москве А. И. Гинзбургом. Напомним, что именно от Гинзбурга Пол Секлоча получил первые стихотворения Бродского и «Справку» по его делу, которые в апреле 1964 года переслал из СССР Струве.

Намерение издать стихотворения Бродского отдельной книгой оформилось у Струве и его соратника по издательской деятельности Б. А. Филиппова летом 1964 года. В конце июля Струве

приехал в Хельсинки, где, как можно судить по письмам к Филиппову, стал обладателем машинописи сборника [стихов Бродского], составленного [в Ленинграде в 1962 году Григорием] Ковалевым и [Константином] Кузьминским и отпечатанного [в домашнем издательстве «БеТа» Борисом] Тайгиным[438].

Известно, что эта машинопись была передана ими Гинзбургу и хранилась у него до весны 1964 года. (В середине мая, во время проведенного у Гинзбурга обыска, стихи Бродского, как отмечают И. Н. Толстой и А. Б. Устинов, обнаружены не были[439].) Окончательный состав книги (после включения в нее нескольких дополнительно полученных Струве текстов Бродского) сложился у Струве – а «роли Струве и Филиппова <…> были четко разделены: готовил и выстраивал книгу Бродского Струве, а Филиппов нес ответственность за производственную часть»[440] – в январе 1965 года. В конце месяца «Стихотворения и поэмы» Иосифа Бродского были сверстаны, набраны и переданы нью-йоркскому типографу И. Г. Раузену.

9 февраля, как мы уже упоминали, до Гринберга дошло письмо Бродского с запрещением публикации его стихов в «Воздушных путях». Запрет опоздал – уже в момент написания Бродским в Норинской письма Гринбергу четвертый выпуск редактируемого им альманаха с подборкой из десяти стихотворений Бродского (и с первой русской публикацией сделанной Вигдоровой записи суда над ним) был отпечатан. Тираж «Воздушных путей» появился в последних числах января. На следующий день после получения письма Гринберг, информированный о планах Струве по изданию книги Бродского, сообщает ему новость – скрывая при этом суть сказанного Бродским и ограничиваясь глухим намеком:

Вчера, неожиданно, получил письмо от И. Бродского. О содержании не стану говорить, но скажу, что пишет он из одной деревни Архангельской [губернии] области, как я и предполагал в своем «предуведомлении»[441]. Письмо это тоже документ, хотя и не предназначенный (полагаю, временно) для печати. В СССР надеются на пересмотр его дела. Может, тем временем я и Вы, мы ему вредим. Теперь об этом поздно думать[442].

Причины, по которым Гринберг решил не рассказывать Струве о фактически наложенном Бродским запрете на западные публикации, сам адресат объяснял позднее «обычным секретничаньем» Гринберга[443]. Свою роль сыграли прямо высказанное в письме нежелание Бродского предавать его просьбу гласности[444] и, вполне вероятно, нежелание Гринберга, знавшего, что книга под редакцией Струве вот-вот выйдет, оказаться – в случае отказа Струве от издания – единственным нарушителем авторского запрета.

О содержании письма Бродского и Струве, и Филиппов узнали в середине февраля от научного руководителя Чалсмы Ю. П. Иваска. Затем, 19 февраля, о нежелании Бродского видеть свои стихи опубликованными на Западе Струве прочитал в адресованном уже ему лично письме Чалсмы.

И. Н. Толстой и А. Б. Устинов в детальной работе, посвященной истории выхода первой книги Бродского, сообщают:

В тот же день книга была запущена в печать, а в издательство начали поступать заказы вослед разосланному в начале февраля на кафедры славистики и в университетские библиотеки объявлению о выходе издания[445].

В отличие от Гринберга, уже выпустившего к моменту получения письма Бродского свой альманах, Струве и Филиппов теоретически могли остановить выход «Стихотворений и поэм». Однако игнорирование ими воли автора было заранее предопределено сложившимися к 1965 году условиями существования русского зарубежного книгоиздания.

10

«Стихотворения и поэмы» Иосифа Бродского были изданы в рамках обширной программы издания книг на русском языке, в различных институциональных формах реализовывавшейся в США с конца 1940-х годов. С начала 1950-х в ней участвовали и Б. А. Филиппов, и Г. П. Струве; осенью 1952-го по инициативе Филиппова они «соединили усилия»[446].

В письме Струве от 24 августа 1962 года Филиппов обрисовывает стоящие на тот момент перед ним как издателем и редактором задачи и касается темы финансирования будущих изданий:

Все это время работал над огромным докладом о проникновении здешних серьезных изданий в СССР, докладом, документированным выписками из советских источников и некоторых эмигрантских газет и писем. Мне удалось добиться некоторых результатов, пока не решающих, но уже в достаточной степени существенных: мне заказан этот доклад теми людьми, которые субсидируют «Мосты» и некоторые другие издания. Мне удалось лично поговорить с ними, чего добиться было не легко, и в результате я должен был засесть за доклад о 1) проникновении зарубежных изданий в СССР; 2) о том, какие именно авторы особенно интересуют советского интеллигентного читателя; 3) о том, каков культурный уровень этого читателя; 4) о том, через какие каналы книги, изданные в русском зарубежьи, попадают в СССР; 5) о том, что издания советских опальных поэтов и прозаиков должны быть по возможности «академическими» – с серьезными вступительными статьями, комментариями, сводом вариантов и разночтений; 6) о том, как увеличить сеть книжных распространителей – и какие «распространительные пункты» уже существуют; 7) о том, какие лица в Америке могут вести редакционную работу; 8) о том, что целый ряд лиц из политической эмиграции все время подвергается нападкам в советской прессе и в советских книгах, и, следовательно, эмиграцию нельзя сбрасывать со счета в деле ведения психологической войны, и т. д. <…> В разговоре очень заинтересовал заказчиков, у которых имеются средства для издательской работы, собраниями сочинений Мандельштама, Ахматовой, М. Волошина, Гумилева, Клюева, Заболоцкого, Цветаевой, Пильняка и некоторыми антологиями. Все это Вам пишу, конечно, по секрету: все эти фондораспределители и потенциальные деньгодатели отнюдь не хотят никакой гласности. Деньги у них есть: нужно только пробить брешь, раскачать, убедить. Но времени и сил это требует больших[447].

Ключевой для понимания стоявшей за процитированным нами письмом реальности является фраза Филиппова (подчеркнутая им в оригинале): «мне заказан этот доклад теми людьми, которые субсидируют „Мосты“ и некоторые другие издания».

«Мосты» – «Литературно-художественный и общественно-политический альманах» – издавались с 1958 года в Мюнхене под маркой Центрального объединения политических эмигрантов из СССР (ЦОПЭ) – созданной в 1952 году организации эмигрантов второй волны, то есть людей, оказавшихся в период Второй мировой войны на оккупированных территориях, сотрудничавших с немцами и/или ушедших на Запад вместе с отступающей германской армией и сумевших после войны избежать насильственной репатриации в СССР (одним из таких людей был Б. А. Филиппов[448]). Рассекреченные в 2007 году документы Центрального разведывательного управления США показывают, что на момент написания Филипповым письма Струве «Мосты» (как и другие периодические издания ЦОПЭ – русскоязычный ежемесячник «Свобода» и немецкоязычный двухмесячник Freiheit) финансировались ЦРУ в рамках специальной программы AEVIRGIL (1953–1963), «включавшей издание и доставку изданной на Западе литературы непосредственно в СССР с помощью туристов»[449].

AEVIRGIL – одна из многочисленных тайных программ, которые реализовывались ЦРУ с конца 1940-х через различные институции, создававшиеся специально для этого (включая издательства), и являлись частью разработанного после начала холодной войны (Филиппов в письме Струве называет ее «психологической») стратегического плана по борьбе с коммунистической идеологией как в СССР и в Восточной Европе, так и на Западе[450].

В 1964 году при поддержке создателя ЦОПЭ и куратора этой организации в ЦРУ, бывшего сотрудника американской военной контрразведки (Counter Intelligence Corps) А. М. Мильруда[451] в Вашингтоне в рамках программы QKACTIVE начинает свою деятельность издательство Inter-Language Literary Associates («Международное литературное содружество»). С 1965 года президентом и вице-президентом Inter-Language Literary Associates значатся соответственно американский бизнесмен Эдвард Клайн и Б. А. Филиппов[452], осуществлявший вместе с Г. П. Струве «редакционное руководство» издательством[453]. В документах ЦРУ проект получил кодовое имя Iden A[454]. Под этой маркой и опубликованы «Стихотворения и поэмы» Бродского[455].

Уже из письма Филиппова Струве понятно, что главной целью «русской» книжной программы ЦРУ в начале 1960-х годов была засылка запрещенной в СССР литературы на территорию Советского Союза и ее нелегальное там распространение[456]. Все остальные части редакционно-издательского процесса были подчинены этой доминанте.

В ситуации железного занавеса, когда практика любых неподконтрольных цензуре публикаций на Западе была в СССР криминализована, эмигрантские издательские предприятия, имея в виду издание, по выражению Филиппова, «советских опальных поэтов и прозаиков» (в том числе живущих на территории СССР) ни на каком этапе этой работы не предполагали следовать «обычной» логике издательского процесса. Никакой коммуникации с советскими (по крайней мере, географически) авторами – ни по вопросу извещения их о намерении издать ту или иную книгу, ни в связи с редактурой, ни касательно авторского вознаграждения – не предусматривалось[457]. (Отметим, что позиция «Издательства имени Чехова» фактически совпадала с официальной позицией властей СССР, отказывавшихся до 1972 года от подписания международных конвенций по защите авторских прав и от выплаты гонораров западным авторам, издаваемым в СССР[458].)

«Модельной» в этом отношении является история выхода в нью-йоркском «Издательстве имени Чехова» книг «Избранных стихотворений» Ахматовой и сборника повестей и рассказов Зощенко в 1952 году.

11

«Издательство имени Чехова» было создано как проект фонда «Свободная Россия» (с октября 1951 года Восточно-европейский фонд), основанного в марте 1951 года по инициативе американцев – архитектора «доктрины сдерживания» СССР Джорджа Ф. Кеннана (George Frost Kennan) и контрразведчика, сотрудника Гарвардского проекта интервьюирования советских беженцев Джорджа Фишера (George Fischer)[459]. Восточно-европейский фонд являлся, в свою очередь, структурой, аффилированной с Фондом Форда, бывшим, по определению Ф. С. Сондерс, одним из «оптимальных и наиболее приемлемых инструментов финансового прикрытия» для ЦРУ[460]. «Новым русским издательством при Фордовском Фонде» называет информированный Струве «Издательство имени Чехова» в письме С. К. Маковскому от 26 октября 1951 года[461].

Логика политического противостояния и реагирования диктовала приоритеты книгоиздания: произведения объектов недавней (1946) уничтожающей государственной критики в СССР – Ахматовой и Зощенко – «Издательство имени Чехова» решило выпустить в первой же партии подготовленных им книг. В декабре сборник «Избранных стихотворений» Ахматовой (с одобренным тиражом 3500 экземпляров) отправился в производство и был официально – вместе со сборником прозы Зощенко – объявлен в каталоге издательства. Как полагает П. А. Трибунский, публичное объявление о выходе книг Ахматовой и Зощенко «поставил[о] вопрос об ответственности при издании книг советских авторов».

На заседании сотрудников 18 января 1952 г. обсуждению подверглась моральная ответственность издательства при публикации А. А. Ахматовой либо любого другого советского автора, чьи работы внесены в «черный список». Собравшиеся решили, что они имеют право публиковать таких авторов, но при этом проявлять большую осторожность, дабы во введении к таким произведениям не содержалось ничего, что могло бы быть инкриминировано автору советскими властями. Однозначно высказавшись за издание трудов советских писателей, руководство издательства вместе с тем пожелало еще раз обсудить этот вопрос с Консультативным советом издательства. Собравшийся 25 января совет также высказался за то, что издательство не несет моральной ответственности, публикуя советских авторов[462].

Вскоре сведения об издании книг Ахматовой и Зощенко достигли Исайи Берлина, не только лично знакомого с Ахматовой и не понаслышке знавшего внутреннее положение в СССР, но и имевшего обширные контакты в кругу лиц, причастных к деятельности связанных с ЦРУ американских благотворительных фондов.

Реакция Берлина была мгновенной: он написал [одному из попечителей Восточно-европейского фонда Р. Гордону] Уоссону письмо (текст и дата неизвестны, доступен лишь пересказ), в котором поднял вопрос о публикации произведений советских авторов, которые все еще живут в СССР. По мнению Берлина, напечатав книги Ахматовой и Зощенко, издательство поставило бы жизнь авторов под угрозу. Осознав серьезность ситуации, Уоссон обратился к президенту фонда Ф. Э. Мозли, и последний через секретаря фонда Э. Мередит потребовал от заместителя директора издательства Л. Д. Планте остановить печатание книги Зощенко и прекратить любые рассылки уже выпущенного сборника Ахматовой[463].

Это решение вызвало внутрииздательский скандал: в отставку подал директор издательства Н. Р. Вреден. Поиски компромисса между ним и Мозли привели к тому, что в преддверии заседания попечительского совета издательства (с предполагавшимся на нем обсуждением письма Берлина)

главный редактор издательства В. А. Александрова была отправлена в Нью-Йоркскую публичную библиотеку с целью подготовить перечень изданий Ахматовой и Зощенко, вышедших вне СССР.

Составленная Александровой библиография «сборников и отдельных произведений указанных авторов, опубликованных за пределами Советского Союза на русском, английском и итальянском языках в 1920–1940-х гг.», была предъявлена членам попечительского совета. Президент фонда Мозли

сообщил присутствующим попечителям, что и Ахматова, и Зощенко не раз публиковались за рубежом и, таким образом, их сочинения ныне являются общественным достоянием. В случае если бы издательство отказалось печатать указанных авторов, то это было бы сродни добровольному наложению на себя цензуры, подобной советской цензуре[464].

На совете при полной поддержке деятельности директора издательства было принято решение отложить вопрос о выпуске книг Ахматовой и Зощенко до полного выяснения его с Берлином. Объясниться с ним вызвался сам Кеннан.

К сожалению, нам неизвестны подробности по всей видимости личных (или телефонных) переговоров Кеннана и Берлина, но 28 февраля 1952 года основной тираж книги Ахматовой вышел из типографии. В установленный издательством срок – 1 июля 1952 года – вышли и «Повести и рассказы» Зощенко.

Как видим, обстоятельства идеологической борьбы двух систем целиком определяли политику издательства[465]. Не приходится сомневаться, что и Н. Р. Вреден, и В. А. Александрова прекрасно понимали разницу между зарубежными переводами и даже русскоязычными публикациями текстов Ахматовой и Зощенко, вышедшими до постановления оргбюро ЦК ВКП(б) 14 августа 1946 года, поставившего их вне советской литературы и превратившего в объекты смертельно опасной травли, и публикацией их книг в обстановке 1952 года эмигрантским издательством с заявленной антисоветской позицией. Тем не менее самый смысл существования подобных издательских начинаний – несмотря на декларируемую «осторожность» в сопроводительных текстах – заключался в тиражировании и распространении прежде всего тех авторов, которые преследовались советским режимом. Как объяснял позднее Струве Филиппов, лица и институции, финансирующие русское книгоиздание в США, «заинтересован[ы] в изданиях русских несоветских книг, а особенно книг, в СССР запрещенных или полуопальных»[466]. Включение в издательский каталог и Ахматовой, и Зощенко было в первую очередь продиктовано фактом постановления оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», в ситуации холодной войны сделавшего их обоих – независимо от их желания – политическими фигурами, инструментами пропаганды.

Заметим, что ровно в той же логике именно вызвавшее всемирный резонанс судебное преследование послужило для Струве и Филиппова стимулом к изданию стихотворений Иосифа Бродского, не привлекавших до того зарубежных издателей[467].

В этом контексте прямое волеизъявление автора из СССР не только нарушало сложившиеся в эмиграции нормы печатной жизни, но и – в американской политической ситуации середины 1960-х годов – грозило сломать налаженный с начала 1950-х механизм финансирования зарубежного русского издательского дела.

При прекращении финансирования «Мостов», нацеленных как проект именно на советского читателя, главной претензией американских кураторов, по словам Г. А. Хомякова, стала сугубо эмигрантская тематика издания, малоинтересная, по убеждению американцев, целевой (советской) аудитории.

<…> нынешняя администрация не желает иметь дела с эмиграцией: «Мосты», говорят, журнал чисто эмигрантский, и продолжения его терпеть не хотят, —

писал Хомяков В. С. Варшавскому 8 января 1964 года[468]. Задуманная Филипповым после закрытия «Мостов» Inter-Language Literary Associates изначально создавалась (и презентовалась финансирующим американским инстанциям) с учетом печального опыта «Мостов» и поставленных ЦРУ политических задач:

Вон в Вашингтоне Филиппов и его вышестоящие выдумали «Межязычную литературную ассоциацию» (дословный перевод с английского) – хорошо, конечно, что Филиппов хоть по<д> этой маркой может издавать, но все же эмиграцией при таком названии и не пахнет. Нас же признавать никак не хотят – и не будут при сосуществовательском курсе, —

писал Хомяков, имея в виду внешнеполитический курс на «мирное сосуществование», взятый в этот период США и СССР[469].

Неслучайно свою издательскую программу под маркой Inter-Language Literary Associates Филиппов начал публикацией текстов советских, а не эмигрантских авторов – Синявского и Даниэля (еще не раскрытых КГБ)[470]. Выход полученной из СССР рукописи Бродского, продолжающей этот ряд, имел для проекта принципиальное значение.

И Струве, и Филиппов могли сколько угодно рассуждать в письмах о том, осложнит или, наоборот, облегчит положение ссыльного Бродского публикация книги на Западе, но очевидно, что единственным реальным фактором, определявшим их действия в сложившейся ситуации, была мысль о сохранении Inter-Language Literary Associates и необходимости получить, по выражению Струве, «согласие деньгодавцев»[471] на остановку выпуска книги. Сообщение об авторском запрете на издание и вопрос об отказе от публикации на финальной стадии подготовки могли (как мы видели по истории с книгами Ахматовой и Зощенко) спровоцировать серьезный скандал и поставить под вопрос не только всю дальнейшую издательскую деятельность Струве и Филиппова, но и – в случае последнего – его персональную материальную обеспеченность[472]. Свою роль играла и их глубокая личная убежденность в исторической правоте своего дела, позволяющей в условиях эмиграции и холодной войны пренебрегать условностями традиционного литературного этикета и в целом игнорировать вопрос авторских прав. Как откровенно написал Иваску (касаясь истории с Гринбергом) Струве:

За напечатание стихов Бродского я его ничуть не осуждаю – я бы на его месте поступил так же, и даже после получения письма Б<родско>го[473].

Литературоцентричное сознание и унаследованная Бродским от Ахматовой идея «надполитической» субъектности Поэта («выше политики и всего») – при всем многократно продекларированном им презрении к советской власти и (также зафиксированной многочисленными мемуаристами) симпатии к внешнеполитическому курсу США (и в 1960-е годы, и позднее) – сущностно противостоят подобному «инструментальному» отношению к автору и к его творчеству. Литературная легитимация с помощью внеположных литературе обстоятельств – а именно к этому приему предсказуемо прибег Струве, назвав предисловие к сборнику «Поэт–„тунеядец“ – Иосиф Бродский»[474] – была для него абсолютно неприемлема (это же определило его негативное отношение к мировому успеху записи Вигдоровой). Но помимо социополитического контекста был еще и эстетический. Он был не менее удручающ.

12

В феврале 1963 года Струве писал из США своему московскому корреспонденту Ю. Г. Оксману:

У нас здесь последняя литературная сенсация – раскрытие имени В. Я. Тарсиса как автора очень интересного «Сказания о синей мухе», напечатанного сначала в переводе в Англии, под псевдонимом «Иван Валерий», а потом анонимно в «Гранях». По-английски вышла также другая его повесть, «Красное и черное» <…>. По-русски эта вещь и еще три должны выйти вскоре. Раскрытие имени последовало в связи с известием о том, что в августе прошлого года ВЯТ был увезен с квартиры и помещен в психиатрическую лечебницу. Наум Соломонович проявляет новаторство[475].

В письме Оксману Струве откликается на публикации западной прессы, последовавшие 17 февраля 1963 года за пресс-конференцией представителей журнала «Грани» в Лондоне. 19 февраля они были пересказаны на первой полосе нью-йоркской газеты «Новое русское слово»:

В двух главных воскресных газетах «Обсервер» и «Сондэй Телеграф» напечатано сенсационное сообщение о советском писателе Валерии Тарсисе.

Писатель, проживающий в Москве, помещен властями в психиатрическую лечебницу. В полученных в Лондоне письмах от друзей В. Тарсиса сообщается, что ему разрешено «отказаться от лечения»; к «больному» допущены жена и дочь.

Тарсис – автор двух произведений «Синяя бутылка» (имеется в виду «Сказание о синей мухе». – Г. М.) и «Красное и Черное», напечатанных в Лондоне несколько месяцев назад под псевдонимом «Иван Валерий».

Эдвард Крэнкшоу утверждает, что Тарсис собирался после опубликования этих вещей обратиться к Хрущеву с ходатайством позволить напечатать те же вещи в Советском Союзе или дать ему возможность покинуть страну вместе с женой и дочерью. В дом для умалишенных Тарсис был отправлен за несколько месяцев до появления его вещей в Великобритании.

В повести «Синяя бутылка» Тарсис подверг резкой критике условия жизни в Советском Союзе. Герой повести не согласен с советскими порядками и ему поэтому грозит больница для умалишенных.

Тарсис, подчеркивает «Сондэй Телеграф», уже третий по счету советский писатель, объявленный «ненормальным» за отказ подчиниться властям. До него той же каре были подвергнуты ленинградский писатель и скульптор Михаил Нарица-Нарымов и сын покойного Сергея Есенина – Александр Есенин-Вольпин, стихи которого были изданы в прошлом году в Соединенных Штатах[476].

Опубликованная в «Новом русском слове» заметка in medias res помещает нас в принципиально новую ситуацию, сложившуюся в русском зарубежном книгоиздании к началу 1963 года, и требует комментария.

Начало новой эпохи в истории (под)советской русской литературы можно датировать 26 мая 1956 года – в этот день в Переделкине Борис Пастернак передал рукопись своего романа «Доктор Живаго» итальянскому журналисту Серджо Д'Анджело, сотрудничавшему с издателем Джанджакомо Фельтринелли. Жест Пастернака означал, что впервые с 1929 года, когда после инициированного властями преследования Евгения Замятина и Бориса Пильняка[477] публикация на Западе стала рассматриваться как антигосударственное преступление, советский писатель открыто принял решение издать свой не прошедший цензуру текст за границей[478].

Всемирный успех романа и присуждение Пастернаку осенью 1958 года Нобелевской премии, несмотря на последовавшие за этим травлю, исключение из СП и вынужденный отказ от премии, сформировали в глазах многих советских литераторов – и печатных и непечатных – восприятие этого жеста как триумфального и изменили многие персональные литературно-биографические траектории[479].

К последним относятся, прежде всего, упомянутые в «Новом русском слове» случаи Александра Есенина-Вольпина, Валерия Тарсиса и Михаила Нарицы.

Александр Сергеевич Есенин-Вольпин (1924–2016) в 1959 году, по-видимому, во время Американской национальной выставки в Москве (25 июля – 4 сентября) передал на Запад «Свободный философский трактат» и книгу стихов «Весенний лист» (опубл.: Нью-Йорк: Издательство Фредерик А. Прегер, 1961). 12 сентября 1959 года арестован, с февраля 1960-го по март 1963 года (с перерывами) – в спецпсихбольницах Москвы и Ленинграда (см.: Есенин-Вольпин А. С. Философия. Логика. Поэзия. Защита прав человека: Избранное / Под общей ред. А. Ю. Даниэля, В. К. Финна. М., 1999. С. 10, 450). Валерий Яковлевич Тарсис (1906–1983) в апреле 1960 года передал в издательство Фельтринелли рукопись отвергнутого «Советским писателем» романа «Флорентийская лилия», в сентябре 1960 того же года информировал об этом партком Московского отделения СП РСФСР с просьбой предоставить возможность выезда из СССР в Италию «для дополнительной работы над произведением и сбора материалов», после обсуждения на партийном бюро секции переводчиков МО СП РСФСР исключен из партии (решение не утверждено); в 1961 году передал рукописи пяти текстов в Англию; в августе 1962 года, за три месяца до выхода в лондонском издательстве Collins & Harvill Press английских переводов повестей «Сказание о синей мухе» и «Красное и черное» (под выбранным издательством псевдонимом: Ivan Valeriy. The Bluebottle. Red and Black / Tr. by Thomas Jones and David Alger. London, 1962), был помещен в Клиническую психиатрическую больницу им. П. П. Кащенко и исключен из партии; освобожден в марте 1963 года (после объявления 17 февраля подлинного имени автора вышедших в Лондоне текстов); продолжил печататься на Западе – в том числе по-русски – уже под своим именем; в 1964 году исключен из СП; выпущен из СССР в Англию в феврале 1966 года, будучи заграницей, лишен гражданства, то есть возможности возвращения в СССР (см.: «Палата № 7» / Вступ. заметка Л. Лазарева; публ. Т. Домрачевой, Л. Чарской // Вопросы литературы. 1996. № 2. C. 290–311; Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950-е – 60-е годы. М., 1999. С. 255–256; см. также публикации, указанные в примеч. 2 на с. 169). Михаил Александрович Нарица (1909–1993) летом 1960 года через иностранных туристов передал на Запад несколько экземпляров рукописи повести «Неспетая песня», в сентябре того же года послал копию «Неспетой песни» вместе с письмом Н. С. Хрущеву с просьбой о выезде из СССР или публикации повести, просьбу о выезде повторил в письме в Президиум Верховного Совета СССР в мае 1961 года; в феврале 1961 года повесть получена в редакции «Граней», опубликована в июле под данным редакцией псевдонимом «М. Нарымов» (№ 48); 13 октября 1961 года арестован, в декабре признан невменяемым и 1 марта 1962 года освобожден Ленгорсудом от уголовной ответственности с отправкой на принудительное лечение; 15 марта в Париже «Грани» объявляют подлинное имя автора «Неспетой песни»; в сентябре 1964 года освобожден «под надзор родственников» (Электронный архив Фонда Иофе).

Как видим, все трое – при разных обстоятельствах – не скрывая от властей, переправляют на Запад свои не опубликованные в СССР произведения. (Одновременно – начиная с конца 1956 года – свои тексты тайно, не указывая авторство, передают за границу А. Д. Синявский, Ю. М. Даниэль и А. А. Ремезов[480]; в 1962 году – М. Я. Гробман[481].)

Реакция режима во всех трех случаях демонстративного нарушения советских социополитических конвенций оказывается идентичной – и Есенин-Вольпин, и Нарица, и Тарсис лишаются свободы и принудительно помещаются в специальные психиатрические больницы. Репрессии против них служат для русской политической эмиграции в лице Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС) эффектным новостным поводом с шумным мировым медийным резонансом – так, лондонской пресс-конференции с сообщением о преследовании Тарсиса предшествовала пресс-конференция тех же «Граней» в Париже 15 марта 1962 года с преданием гласности сведений о судьбе Нарицы[482].

Столь заметное участие выпускаемого издательством НТС «Посев» журнала «Грани» в судьбе преследуемых в СССР авторов неслучайно – с конца 1950-х годов издания НТС начинают активный процесс формирования «тамиздата». В соответствии с установками американских кураторов они делают акцент не на публикации литераторов из числа эмигрантов первой и второй волн (как в 1940–1950-х годах), а на авторах из СССР с целью последующей нелегальной переправки и распространения их текстов в Советском Союзе. Начиная с № 31 (1956) и – в дополненном виде – с № 48 (1960) в каждом выпуске «Грани» публикуют специальное обращение издательства «Посев» к советским «писателям, поэтам, литературным критикам и деятелям искусства и науки, к литературной молодежи и студенчеству» с призывом любыми способами присылать свои рукописи, которые невозможно опубликовать в СССР.

«Грани» сделали и делают главный упор на публикацию опальных и запретных в Советском Союзе произведений. «Грани» несколько ранее других периодических изданий за рубежом почувствовали, что советская литературная оттепель может смениться заморозками и даже крещенскими морозами.

<…> «Грани» перешли на опубликование «самиздатовских» произведений. Благодаря «Граням» тайное стало явным: самиздатовское стало тамиздатовским. Те произведения, которые по политическим мотивам из-за притеснения цензурой не могли увидеть свет в Советском Союзе, были впервые опубликованы в «Гранях», —

описывал в статье к 25-летию журнала его стратегию с начала 1960-х годов поэт Вячеслав Завалишин[483].

Полученным из СССР произведениям – как, например, «Неспетой песне» Нарицы или «Веселенькой песне» Тарсиса, открывающим соответственно 48-й (1960) и 54-й (1963) номера «Граней», – отводится в журнале почетное место. В сопровождающих литературно-критических и политических комментариях случаи передачи текстов на Запад подверстываются к «делу Пастернака»: характерны в этом смысле заголовок обзорного материала о «деле Нарицы» – «Второй случай Пастернака»[484] – или патетическое заявление редакции «Граней» при публикации (еще анонимной) полученного из Москвы «Сказания о синей мухе» Тарсиса:

Пастернак, Вольпин-Есенин, Нарица… в этот ряд стал еще один человек. Его имя, рано или поздно, станет известно и придаст народу новые силы в борьбе за свободу, в борьбе, которая требует героев[485].

Очевидно, что формирование подобного «ряда героев» было возможно исключительно в политической логике, где в восприятии того или иного литературного произведения факт переправки и получения бесцензурного текста из СССР безусловно превалировал над его эстетической оценкой.

Такая политическая логика применительно к литературе порождала, однако, обстоятельства, о которых, ища им оправдания и не называя имен, говорит Завалишин в очерке истории «Граней»:

<…> в третьем периоде [в 1960-е годы] далеко не все в творческой деятельности журнала было одинаково качественно равноценным: наряду с высокохудожественными произведениями, в «Гранях» публиковались произведения эстетически неполноценные. На это нельзя закрывать глаза. <…> Пора признать, что среди произведений, опубликованных в поздних номерах «Граней», есть и такие, художественные достоинства которых не высоки. Но в то же время припомним, что говорил Александр Блок о собрании произведений Аполлона Григорьева. А Блок говорил, что когда путешествуешь по России, то нередко видишь покосившийся забор, жалкие избенки, низкорослых лошадок – все это кажется жалким, нищенским, горестным. И в то же время все это величаво и торжественно до слез, потому что это – родное, близкое нам, то, без чего Россия не может быть Россией, воспроизведенной объективно и честно. И вот, когда бросаешь ретроспективный взгляд на третий период творческой деятельности «Граней», то нельзя не отметить, что даже посредственные или просто слабые в художественном отношении стихи, рассказы, статьи поэтов, прозаиков и литературоведов последних лет дают нам объективное представление о современной России: Россию надо принимать такой, какой она есть – застигнутой врасплох, без апологетики, но и без огульного очернения. И вот бесспорным достоинством третьего периода творческой деятельности «Граней» мне и представляется то, что в этом журнале мы находим беспристрастное воспроизведение Советского Союза, застигнутого врасплох[486].

Об этом же применительно к творчеству Нарицы – и эти слова кажется возможным mutatis mutandis распространить и на произведения Есенина-Вольпина и Тарсиса – пишет Вольфганг Казак:

Значение творчества Н. <…> заключается не в художественности отображения личной судьбы писателя. Проза Н. дает непритязательное, сконцентрированное на фактическом материале свидетельство трагической судьбы затравленного человека[487].

При попадании на Запад стихи Бродского также ожидаемо помещаются в соответствующий контекст – Струве выносит данное советским судом определение «тунеядец» в заглавие статьи, предваряющей собрание его стихотворений, редакционное предисловие «Граней» делает акцент на «драматизме жизненного пути поэта на родине»[488].

Пополнив собрание «тамиздата», сборник избранных стихов и поэм Бродского, вышедший вслед за книгами Синявского и Даниэля в ориентированной на запрещенные тексты из СССР линейке Inter-Language Literary Association без формального обозначения непричастности автора к изданию[489], неминуемо становился частью политической работы по взлому железного занавеса, десятилетиями отделявшего неподцензурную русскую литературу от читателя. И сколько бы Струве в переписке с главным редактором «Граней» Н. Б. Тарасовой ни пытался (безуспешно) предотвратить публикацию Бродского в еженедельнике НТС «Посев» (с присущей этому медиа идеологией подпольной борьбы против большевизма), чтобы отделить находящегося в СССР автора от совсем уж радикального политического контекста, по сути, его представления о характере собственной издательской деятельности мало чем отличались от представлений Тарасовой[490].

При подобной, определяемой сугубо внелитературной логикой, подаче материалов принципиальные для Бродского вопросы литературной иерархии[491], художественного уровня текста, текстологии[492], не говоря о вопросе авторских прав, неизбежно отходили на второй план[493].

Таким образом, весной 1965 года «Стихотворения и поэмы» Иосифа Бродского – первая бесцензурная книга значительного поэта из СССР, увидевшая свет за границей с начала 1920-х годов, – оказывались в неорганичном для автора крайне политизированном и эстетически ему чуждом контексте или, по слову редакции «Граней», ряду. К концу года (после разоблачения и ареста в сентябре Синявского и Даниэля) выпущенный Inter-Language Literary Associates сборник – вкупе с получившей всемирную известность записью суда Вигдоровой – прочно закрепили имя Бродского в растиражированном мировыми медиа списке «протестующих писателей России»: «Синявский, Даниэль, Тарсис, Бродский»[494].

Сопротивление этой, складывающейся в СССР и на Западе помимо воли самого Бродского, политико-эстетической репутации будет определять его литературную позицию в течение последующих нескольких лет.

Глава VI. Без утопий

1

4 сентября 1965 года протест первого заместителя генерального прокурора СССР М. П. Малярова по делу Бродского, внесенный в судебную коллегию по уголовным делам Верховного суда РСФСР 15 февраля 1965 года, был удовлетворен. Определением коллегии срок высылки Бродскому был сокращен с пяти лет до одного года и пяти месяцев – то есть до фактически отбытого им срока. Первоначально, при внесении Маляровым протеста в феврале предполагалось, что срок высылки Бродского будет сокращен до проведенного им к тому времени в ссылке одного года[495]. Пять месяцев, прибавившиеся в итоге, занял бюрократический процесс прохождения дела в Верховном суде РСФСР.

Дело задвигалось 31 августа: из генеральной прокуратуры от Малярова позвонили в прокуратуру Коношскую и затребовали характеристику на Бродского. В тот же день она была выслана в Москву[496].

ХАРАКТЕРИСТИКА

На рабочего совхоза «Даниловский» Архангельского треста «Скотооткорм» Бродского Иосифа Александровича с 1940 года рождения <sic!>, работающего в совхозе «Даниловский» в отделении № 3 в деревне Норенская с 10.IV.1964 года на разных работах в полеводстве.

В 1964–65 году к работе относился посредственно, имеет место прогулов <sic!> без уважительных причин, так например с марта по май месяц 1965 года имеет 32 прогула. Общественной работы не выполняет. Нарушений общественного порядка за весь период работы не наблюдалось.

Директор совхоза – Русаков[497].

О решении Верховного суда, принятом 4 сентября, Бродский узнал в Ленинграде неделю спустя[498] – как раз в эти дни ему предоставили очередной отпуск для поездки домой. Ненадолго вернувшись в Норинскую, 23 сентября Бродский получил документы об освобождении[499] и вылетел из Архангельска в Москву.

Воспоминания Людмилы Сергеевой ярко характеризуют новое положение Бродского в литературном мире после ссылки:

В конце сентября 1965 года Иосиф Бродский, минуя Ленинград, прямо из ссылки прилетел в Москву, к нам. Об этом мы заранее условились. Иосиф должен был встретиться в Москве с Мариной Басмановой и привезти ее к нам. Им обоим, по-моему, хотелось и родной город, и все, что было в нем тяжелого и нерешенного, оставить позади и побыть вдвоем в новом дружественном месте. Но с этой встречей не все вышло гладко. <…> Марина удивилась, что Иосиф ее не встретил, и поехала по нашему адресу самостоятельно. Узнав, что Иосифа у нас нет, Марина порывалась уйти. Но мы ее не пустили, разговорили, поужинали вместе. Ближе к ночи примчался на такси Иосиф, весьма пьяненький. Оказывается, он встретил на улице Васю Аксенова, который потащил Иосифа к Евтушенко, где они и запировали. А поскольку Иосиф только что из ссылки прилетел усталый, голодный, он быстро захмелел и потерял счет времени[500].

К 1965 году Василий Аксенов и Евгений Евтушенко – лидеры молодой советской литературы, всесоюзные знаменитости, широко публикующиеся и обсуждаемые критикой литераторы, преуспевающие – в том числе в материальном плане – члены СП СССР. С официальной точки зрения их литературный и социальный статусы (и до ссылки Бродского, и после нее) несравнимы со статусом их нового приятеля – осужденного по указу от 4 мая 1961 года тунеядца (литератора, не признанного государством в этом качестве), поэта, опубликовавшего к осени 1965 года два стихотворения в коношской районной газете[501], на момент освобождения – безработного без постоянного источника заработка.

Однако в реальности официальной советской табели о рангах противостоит другая.

Если прибегать к метафоре, связанной с (символическим) капиталом, то речь здесь идет о двух его типах: внутреннем, «рублевом» капитале, не имеющем конвертации вне пределов СССР, и об интернациональном «валютном» капитале. И для Евтушенко, и для Аксенова, бывавших за границей и хорошо ориентировавшихся в международном культурном контексте, твердая, «конвертируемая» валюта международной известности, как видим, была гораздо более ценной.

11 сентября 1965 года, в тот самый день, когда Бродский в Ленинграде узнал о своем освобождении, в журнале The New Yorker – одном из ведущих западных интеллектуальных медиа – вышел очерк Ральфа Блюма о советской литературной жизни «Freeze and Thaw: The Artist in Soviet Russia», ставший центральным материалом номера. Ровно половина (традиционно для «Нью-Йоркера» объемного) текста Блюма была посвящена подробному изложению дела Бродского и воспоминаниям автора о его общении с поэтом в Ленинграде в 1961–1963 годах, цитированию суждений Бродского об американской и советской литературе (в частности, о Евтушенко), описанию чтения Бродским «Холмов» в «Кафе поэтов» на Полтавской улице и т. д. Понятно, что в этой (по мере возможности отслеживаемой Евтушенко и Аксеновым) медиареальности Бродский – уже не безвестный (в масштабах СССР, не говоря о загранице) и неимущий литератор-любитель, а всемирно знаменитая жертва неправедного суда, автор вышедшей в Америке книги (публикующийся также и в переводах), представляющий для зарубежной критики и медиа молодую литературу СССР наряду с теми же Евтушенко, Аксеновым и еще несколькими знаковыми фигурами оттепели – Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадулиной, Робертом Рождественским (большинство из них упоминались в той же статье «Нью-Йоркера»). Фактическое уравнивание их (официально несопоставимых) статусов происходит не только в бытовом пространстве совместного дружеского времяпрепровождения[502], но и в публичном советском литературном поле – например, на сцене Коммунистической аудитории МГУ в июне 1966 года на вечере памяти поэтов, погибших на фронтах Великой Отечественной войны, где Бродский читает вместе с Юрием Левитанским, Беллой Ахмадулиной, Булатом Окуджавой и Евгением Евтушенко[503].

Контраст между известностью Бродского в интеллигентских кругах и отсутствием у него какого-либо официального статуса и, соответственно, кредита доверия у руководителей советских (научных и творческих) институций, где ему случалось выступать, зафиксирован мемуаристом; речь идет о выступлении Бродского весной 1966 года в Фундаментальной библиотеке общественных наук (ФБОН) в Москве:

Особенно запомнился вечер Иосифа Бродского, приехавшего в Москву после архангельской ссылки. В Белом зале собралось «пол-Москвы». На подобного рода мероприятиях библиотечное начальство всегда присутствовало, занимая первый ряд. И вот когда Бродский, в свойственной ему манере чтения, возопил: «Мимо ристалищ и кладбищ…», руководство наше встревожилось, стало нервно переглядываться и перешептываться: «Кто такой? Кто его пригласил?» Тревогу вызывало еще и то, что Белый зал, все проходы и подступы к нему были забиты до отказа, причем в значительной степени людьми, не имеющими к библиотеке никакого отношения. Но потом тревога улеглась, и все обошлось[504].

Создаваемое радикальным несовпадением статусов Бродского неминуемое напряжение между этими социокультурными пространствами – приватным/кружковым (где рейтинг Бродского необычайно высок) и более широким публичным/официальным (где он – в отсутствие публикаций на родине – стремится к нулю) – становится основой для специфической литературно-биографической коллизии, которой предстоит сыграть в жизни Бродского в СССР не последнюю роль. Для самого поэта она восходит к периоду до суда и ссылки, когда с подачи Ахматовой берет начало упоминавшаяся нами ранее тема его «соперничества» с молодыми звездами советской поэзии – прежде всего, с Евтушенко и Вознесенским. И если до 1965 года, когда полное несовпадение жизненных траекторий и общественного положения «московских знаменитостей»[505] и Бродского исключало их равноправное взаимодействие в литературном (и не только) быту, это соперничество носило скорее декларативный (со стороны Ахматовой) и умозрительный (для Бродского) характер, то после суда, обретения Бродским всемирной известности и первых западных публикаций оно стало все больше приобретать характер реального литературно-эстетического (а в советских условиях неизбежно и политического) противостояния[506].

Первоначальной биографической задачей, вставшей после ссылки перед Бродским, была легитимация советской литературной системой его фактического (то есть признаваемого на кружковом и личностном уровне) равенства с лидерами молодой советской поэзии через формальное литературное признание – иначе говоря, социализацию в качества писателя. Необходимым и решающим шагом на этом пути был выпуск Бродским книги стихотворений в СССР.

2

Затянувшийся по сугубо бюрократическим причинам процесс освобождения создал у Бродского ложное впечатление безнадежности перспектив пересмотра его приговора – за три месяца до решения Верховного суда РСФСР он рассчитывает в лучшем случае на выход «по половинке» (по истечению половины срока) – через полтора года[507]. Тем острее – после неожиданного обретения свободы – требовали решения вставшие перед поэтом вопросы будущего жизнеустройства.

Андрей Сергеев вспоминает о совместной прогулке с Бродским по Москве вскоре после возвращения того из ссылки:

На обратном пути из Донского [монастыря] долго шли пешком, в приподнятом настроении, рассуждали, строили планы – насчет нас самих, насчет того, что будет. Как удастся прожить, просуществовать в условиях максимальной социальной и материальной несвободы, что удастся написать, перевести, сделать – без утопий[508].

Начало этому «реалистическому» подходу к собственной литературной биографии, имеющему в виду не утопические, а реальные возможности социализации, предлагаемые системой, было положено еще в Норинской – об этом свидетельствуют и письмо в «Известия» о языке, и прямо заявленное нежелание печататься на Западе, и инициатива с публикацией стихов в коношской районной газете «Призыв», и – last but not least – автоцензурная редактура собственных текстов[509], которые отныне начинают рассматриваться с точки зрения их возможной официальной публикации в СССР и/или безопасности автора.

Поэтической манифестацией этой идеологии стало написанное Бродским в последние дни ссылки программное стихотворение «Одной поэтессе» («Я заражен нормальным классицизмом…»). «Нормальный классицизм» имплицирует здесь оппозицию «романтическому» бунту против мироустройства. Для истинного поэта Бродский прокламирует некий «третий путь», противопоставленный как скрытой оппозиционности, так и восторженному сервилизму:

Один певец подготовляет рапорт,

другой рождает приглушенный ропот,

а третий знает, что он сам – лишь рупор,

и он срывает все цветы родства.

Образ «цветов родства» в этом тексте прямо связан с недавней принципиальной декларацией Бродского: «…мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!» («Народ», 1964). По мысли Бродского, лишь будучи «рупором» языка (= «народа»)[510], поэт, как выразился в известном письме Пушкину Чаадаев, «угадывает свое призвание», становясь «национальным»[511] – то есть обретая подлинные масштаб и славу («все цветы»)[512]. В целом, начиная со стихотворения «Народ», представление о «национальном поэте» как о персонифицирующем всю мощь родного языка («великой речи»), служит определяющим для самоидентификации Бродского. В русской культурной традиции это представление задано знаменитой статьей Гоголя «Несколько слов о Пушкине» (1834)[513] и органично вписывается в усвоенные Бродским со времени ссылки пушкинские автопроекции. Немаловажно при этом, что, будучи «наднациональной» («универсалистской»), пушкинская модель «национального поэта» противостоит «романтической концепции национального поэта как политической фигуры»[514], связанной с духом революционности и бунтарства.

При этом в реализации своей литературной стратегии Бродский, разумеется, не готов и не собирается послушно следовать предписаниям властей: речь идет о создании им – с учетом советских реалий – органичных (для него) новых условий для осуществления в качестве литератора, об имеющем в виду биографическую агентность Поэта социальном творчестве, об идее которого мы говорили ранее. Воспринимая свои отношения с советской системой как (в его позднейшем определении) «поединок»[515], Бродский считает возможным и даже необходимым прибегать к различным тактикам.

Еще в сентябре 1964 года в письме Вигдоровой он формулирует:

Вы пишете, что меня «должны освободить». Нет, Фрида Абрамовна, не должны. И не только – в силу политической ситуации, а потому, что у этой страны нет долга передо мной: я чувствую очень сильно, насколько эта земля не связана с человеком. Поэтому я все буду сам. Нужно ее пересилить, вспахать, что ли, перехитрить[516].

Попыткам «пересилить», а затем «перехитрить» советское мироустройство будет посвящено биографическое творчество Бродского с осени 1965-го до весны 1972 года.

3

Немедленно после приезда из Москвы в Ленинград 2 октября 1965 года[517] Бродский вступает на тот путь профессиональной социализации, от которого до ссылки отказывался – 7 октября члены секции художественного перевода Ленинградского отделения СП РСФСР единогласно рекомендуют Бродского в члены групкома писателей[518]. 9 октября Бродский при поддержке члена бюро секции художественного перевода Б. Б. Вахтина подает заявление с просьбой о принятии в групком:

В течение трех лет, начиная с 1962 года, я работаю в качестве поэта-переводчика. За это время был опубликован ряд моих работ (прилагаю список). Прошу принять меня в члены групкома писателей при местном комитете ЛО ССП РСФСР[519].

26 октября Бродского приняли в групком – это исключало угрозу повторного преследования за тунеядство; «по-видимому он теперь для милиции недоступен», – заключала Л. К. Чуковская[520]. 29 октября Бродский получил «профсоюзный билет» – удостоверение члена групкома, в графе «профессия» значилось: «литератор»[521].

По сообщению Я. А. Гордина, подпись под заявлением Бродского о приеме в группком была поставлена Б. Б. Вахтиным, который «не добился должной реакции от Иосифа»[522]. Сколько можно судить (в частности, по отмеченной Гординым непоследовательности), усилия по устройству в групком были плодом сознательного и вместе с тем болезненного для Бродского компромисса по принятию советских «правил игры» – еще несколько месяцев назад, работая фотокорреспондентом коношского Комбината бытового обслуживания, он категорически отверг предложение стать членом профсоюза: «Я свободный человек. Не хочу никуда вступать»[523]. 16 октября, встретившись в Комарове с Чуковской, Бродский соглашается с ней в том, что для необходимого заработка переводческой работы недостаточно и «стало быть, надо хоть на первое время идти куда-то на службу»[524] – однако никогда так и не реализует этого намерения, принципиально настаивая на своем социальном амплуа поэта.

Среди сверстников – коллег и друзей Бродского – эта позиция воспринималась как уникальная: «Между тем в нашем нешироком кругу лишь Жозеф с самого начала достиг этой цели: он был свободным поэтом»[525], – отмечал Дмитрий Бобышев, противопоставляя Бродского поэтам недавнего круга Ахматовой – себе самому, Найману и Рейну, – которые зарабатывали деньги параллельными писанию стихов занятиями (работа инженером[526], сценаристом, «профессиональным» переводчиком).

Как мы уже отмечали, эта коллизия была инвариантной для советской литературы и в виде поставленного Эйхенбаумом в 1927 году вопроса «как быть писателем» так или иначе коснулась всякого советского литератора, но особенно тех, чьи отношения с советской властью были проблемными, и кто, несомненно, воспринимался и самим Бродским и его читательским окружением в качестве поэтов-предшественников – Ахматовой и Мандельштама[527].

Немаловажным обстоятельством является здесь то, что – несмотря на различную политическую позицию, занятую ими в послереволюционной реальности[528] – и Ахматова, и Мандельштам принципиально сохраняют социальную идентичность в качестве литераторов, хотя периодически (в случае Ахматовой – с 1924 до 1939 года) и не имеют возможности обеспечить свое материальное существование с помощью писательского труда из-за внелитературных (политических) обстоятельств. Для Бродского статус Поэта (безусловной персонификацией которого были для него Ахматова и Мандельштам) также не предполагал возможности посторонней литературе профессионализации: «Литературный труд является единственным источником моего существования и основным содержанием жизни», – подчеркивал он в июле 1968 года в программном Заявлении в Секретариат Ленинградского отделения СП РСФСР[529]. Крайней мерой компромисса в области «частной экономики» (также «санкционированного», в том числе, именами Ахматовой и Мандельштама) были для него переводы и/или (эпизодическая) сценарная работа. Именно с оглядкой на поведение Мандельштама воспринималась эта позиция Бродского его старшими современниками:

Бродский талантлив, умен, на границе гениальности, но всегда будет нищ и мало любим и неудачлив – как О. Э. [Мандельштам], потому что он <…> не идет ни на какую другую работу, кроме поэзии, переводы – способ зарабатывать – делает неохотно. Он совсем не литератор и очень мало человек – он только поэт, и это не сулит благополучия, —

записывала 1 января 1969 года Л. К. Чуковская[530].

В рамках советского литературного этикета высшим маркером «нормальности» положения того или иного писателя служило издание отдельной книги. Оно обозначало два взаимосвязанных обстоятельства: лояльность автора по отношению к режиму и лояльность режима по отношению к нему. Так, первейшим следствием и сигналом изменения – по инициативе властей – положения Ахматовой в советской литературе в 1939 году явился оперативный выпуск сборника ее стихотворений[531]. Исключительно с публикацией новой книги стихов связывает в 1937–1938 годах свои надежды на политическую реабилитацию Мандельштам[532]. Выход книги, с одной стороны, был основанием для членства в СП и, с другой, сопровождался серьезным денежным вознаграждением, позволявшим и в дальнейшем (в идеале – до новой книги) заниматься только литературным трудом[533].

О значении выхода книги для литературной судьбы советского автора выразительно свидетельствует, например, письмо Евгения Рейна – поэта, биографически близкого Бродскому и находившегося в конце 1960-х – начале 1970-х годов с точки зрения литературной карьеры в СССР примерно в той же, что и Бродский, ситуации, – Давиду Самойлову, автору со вполне благополучной публикационной историей:

Для меня судьба этой книги <…> равна моей собственной судьбе. Двадцать лет я пишу стихи, из них пятнадцать нахожусь возле публикации. И вот все еще ничего, кроме нескольких третьесортных (по моему мнению) стишков, мне напечатать не удалось. Начинать сейчас мне, немолодому уже человеку, журнальные баталии – не под силу и поздно, да и на успех мало шансов. Остается одна надежда – книга[534].

В силу гипертрофированной идеологичности коммунистический режим придавал особое значение и литературе как области трансляции идей и инструменту пропаганды, и книге как главной форме «материализации» литературного творчества. В системе литературы, в свою очередь, усиленному идеологическому контролю подлежала прежде всего область оригинального творчества, и только затем – переводы и разного рода метатексты (литературная критика и/или научные работы). Писатели, лояльность которых советскому режиму ставилась властью под сомнение, в рамках внедренной Сталиным и Горьким на рубеже 1930-х годов идеологии «литературного мастерства» допускались к печати в роли «специалистов», «мастеров», способных повысить культурный уровень новой советской литературы, однако не имели доступа к печатному станку в качестве авторов оригинальных произведений.

Применительно к упомянутым нами (и модельным для Бродского) литературным биографиям Ахматовой и Мандельштама это означало разрешение на публикацию переводов, историко-литературных и/или литературно-критических работ, но полный запрет на выступления в печати в качестве поэтов. В случае Ахматовой, на протяжении второй половины 1920-х и в 1930-е годы державшейся подчеркнуто дистанцированно от советского литературного мира, но не допускавшей никаких публичных проявлений нелояльности[535], этот запрет был снят Сталиным в 1939 году. На аналогичную меру по отношению к себе и своему творчеству мог – в гораздо более мягких в смысле политического климата обстоятельствах – надеяться после освобождения из ссылки и Бродский[536].

4

Неверно было бы думать, что Бродский изначально игнорировал потенциальные возможности публикации своих текстов. Летом 1960 года он обратился с письмом к И. Г. Эренбургу:

Уважаемый Илья Григорьевич,

здесь девять стихотворений. Два или три из них Вам, вероятно, показывал Борис Абрамович. Прошу Вас, если это не слишком трудно, сообщить мне, в какой мере возможно сделать с ними что-либо положительное.

Иосиф Бродский. Ленинград. 7.VI.60[537]

Упоминаемый в письме Борис Абрамович – это Слуцкий, первый из известных советских поэтов, с которым Бродский познакомился лично (в Москве, в апреле 1960 года[538]). В литературной судьбе молодого Слуцкого, испытывавшего в начале писательской биографии трудности с публикациями, Эренбург сыграл стандартную для советской литературной системы роль «патрона». Симпатизируя Слуцкому с начала 1940-х годов[539], 28 июля 1956 года Эренбург опубликовал в «Литературной газете» статью «О стихах Бориса Слуцкого»[540], открывшую дорогу к выходу первой книги его стихов («Память», 1957) и к принятию Слуцкого в январе 1957 года в члены СП.

Аналогичную схему вхождения в официальный литературный мир – выше мы описывали ее на примере «союза» дебютанта Виктора Сосноры с ветераном советской поэзии Николаем Асеевым – отчасти пробовал, судя по письму к Эренбургу, реализовать и Бродский. Номенклатурный вес Слуцкого был в 1960 году очевидно недостаточен для выполнения роли проводника в печать, и поэтому Бродский – по-видимому, при содействии самого Слуцкого – пытался воспользоваться для этой цели авторитетом и возможностями Эренбурга[541].

Подобная схема предполагала, однако, изначальную готовность к компромиссам. Бродский же, судя по свидетельствам близких ему на рубеже 1960-х годов людей, возможность редакторского вмешательства в свои стихи отвергал. О. И. Бродович вспоминает эпизод 1959–1960 годов:

Каждый, кто писал, мечтал опубликоваться. Хоть маленькую книжечку для начала. И вот Осе кто-то нашел человека, готового обсудить вопрос с публикацией. Пока я сидела на занятиях, он сходил к этому человеку. Встретились потом, как всегда, под часами. Я спрашиваю: «Ну как?» Он говорит: «Представляешь, они предложили мне переделать стихи. Не все, конечно. Кое-что. Нет, ты понимаешь? Мои стихи переделывать, как кто-то предлагает. Стихи-то мои». Я: «Ну и?» Он: «Что ну и? Публикации не будет»[542].

Состоявшееся через год (летом 1961) знакомство с Ахматовой, отношения с которой быстро – и по инициативе самой Ахматовой – приобрели характер поэтического «преемничества», окончательно закрыло для Бродского тему стандартной для тогдашней литературной молодежи социализации через советскую писательскую номенклатуру[543]. Требовавшей неизбежных компромиссов установке на печатанье Бродский предпочел принадлежность к воплощаемой Ахматовой линии независимой («несоветской») русской литературы. При фактическом статусе «живого классика» реальное положение Ахматовой в советском обществе, определенное ее принципиальным дистанцированием от установившегося в 1917 году режима, исключало какое-либо содействие с ее стороны по части официальной карьеры. Следствием этого выбора стало для Бродского и публичное обозначение ориентиров: напомним, что уже в сентябре 1962 года сексот КГБ в окружении поэта фиксирует его слова: «…Мне не нужно признание партийных ослов, у меня есть 50–60 друзей, которым нужны мои стихи». Словами (симпатизировавшего Бродскому) советского литератора его тогдашняя позиция описывалась как «неприспособленность к отлившимся формам общественного существования и предназначенность к страданию»[544].

Идея новой жизни «без утопий» требовала пересмотра этой позиции – уже в ноябре 1965 года Бродский в Ленинграде с успехом выступает в СП на «семинаре молодых»[545] и в декабре–январе передает в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» рукопись книги стихов «Зимняя почта».

5

И вот «нарушитель спокойствия», высокий худощавый юноша чинно сидит [перед моим столом] в кресле напротив меня и, слегка волнуясь, рассказывает о сборнике, [который предлагает нашему издательству] о том, какой видится ему его будущая книга.

– Я не включил в [книжку] сборник ничего из того, что было напечатано в книжке, недавно изданной в Штатах. Хочу, чтобы первая моя книжка, выходящая в родном городе, была [совершенно] оригинальной и самобы<тной>. Мне кажется, что выстроена она достаточно [разумно] стройно и представляет собой не просто сборник разных стихов, а нечто целое, дающее определенное представление об авторе и его стиле. А в общем, судите сами.

– Ну, что ж, давайте сюда [вашу] рукопись. Постараюсь, чтобы ее побыстрее [у нас] прочитали и отрецензировали. Будем надеяться, что [все] ваши передряги наконец-то завершатся благополучным изданием книжки, – сказал я, [прощаясь с Бродским][546], —

писал в набросках воспоминаний главный редактор Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» в 1964–1968 годах М. М. Смирнов. Выпускник литературного отделения Государственного института истории искусств – последнего оплота формальной школы в советском литературоведении, разгромленного в 1931 году, – Смирнов с начала 1930-х был на редакторских должностях в ленинградских издательствах. В 1946 году в «Лениздате» Смирнов, несмотря на постановление Оргбюро ЦК ВКП(б), поставившее Ахматову и Зощенко вне советской литературы, довел до печати готовившийся сборник рассказов Зощенко, за что получил партийный выговор[547]. Судя по воспоминаниям, к Бродскому Смирнов, «добросовестный и образованный человек»[548], относился без предубеждения и, при условии соблюдения редакционной процедуры, был настроен на «конструктивную работу» с автором.

Планы будущей книги, сохранившиеся в ленинградском архиве Бродского, демонстрируют, что и он, готовивший в октябре–ноябре 1965 года сборник в сотрудничестве с опытным в редакционных делах поэтом и переводчиком А. И. Гитовичем[549], старался учесть возможные пожелания издательства. Приведенное в воспоминаниях М. М. Смирнова заявление Бродского о том, что предлагаемая им книга по составу ни в чем не совпадает с изданными в США «Стихотворениями и поэмами», фактически неверно – очевидно, в таком виде в памяти мемуариста отложились слова Бродского, в которых тот счел нужным при сдаче рукописи в «Советский писатель» дистанцироваться от неавторизованного американского издания. Состав и композиция книги, первоначально состоявшей из пятидесяти шести стихотворений, менялись – Бродский сократил рукопись; представленный в издательство вариант открывался стихотворением «Народ»[550].

Протокол первого редакционного совещания по поводу рукописи Бродского, состоявшегося 26 июля 1966 года, демонстрирует, что все его участники отлично понимали особый статус Бродского в литературном мире и особое – не только литературное, но прежде всего общественно-политическое – значение, которое будет иметь выход книги его стихотворений. С тем большей настойчивостью редакторы «Советского писателя» (при общей благожелательности по отношению к книге) стремились представить ситуацию как рядовой эпизод рабочего процесса, проявляя осторожность и подчеркивая, что «мы не должны ставить Бродского в исключительное положение. Прохождение сборника должно быть обычным»[551]. Целесообразность выпуска книги никем из участников обсуждения под сомнение не ставилась. Скрупулезное же следование стандартной редакционной процедуре для сотрудников издательства служило охранной грамотой в случае политических осложнений в связи с проблемным в прошлом (и потенциально – в будущем) автором.

В соответствии с принятыми правилами рукопись была отправлена на внутреннее рецензирование авторитетным ленинградским литераторам и критикам. В истории советской литературы хорошо известны случаи, когда отрицательные внутренние рецензии блокировали путь к печатному станку для книг авторов, находившихся в том же, что и Бродский, положении ожидающих «литературной» реабилитации. Хрестоматийны здесь примеры со сборниками Мандельштама (отзыв П. А. Павленко) и Цветаевой (рецензия К. Л. Зелинского)[552]. Случай Бродского оказался совершенно иным.

К началу ноября 1966 года у книги было два требуемых внутренних отзыва. Издательство попросило оценить рукопись известного советского поэта Всеволода Рождественского (начинавшего среди учеников Гумилева) и молодого филолога и критика, преподавателя ленинградского Педагогического института имени Герцена Владимира Альфонсова, только что выпустившего свою первую книгу[553]. И рецензия имевшего в либеральных писательских кругах репутацию «догматика» (по тогдашней терминологии) Рождественского[554], и отзыв «прогрессиста» Альфонсова сходились в одном – книгу Бродского, пусть и в сокращенном виде, необходимо издавать. Осторожный Рождественский счел нужным подкрепить свою рецензию частным письмом от 10 октября 1966 года к главному редактору издательства Смирнову, где дополнительно мотивировал свою оценку солидарностью их взглядов на Бродского:

человеку следует помочь выйти на здоровый литературный путь. Это важно для него и в общеморальном смысле. Судя по нашему с Вами разговору на эту тему, Вы в основном стоите на этой же точке зрения[555].

12 ноября 1966 года состоялась встреча Смирнова с Бродским, во время которой, судя по письму Смирнова Бродскому от 12 декабря, тот – в соответствии с мнением рецензентов – предложил поэту сократить рукопись «за счет поэмы „Исаак и Авраам“ и таких стихотворений, как „Садовник в ватнике…“, „Одна ворона…“, „Деревья в моем окне“, „Холмы“», и «дополнить сборник стихотворениями, в которых гражданские мотивы были бы так же отчетливо выражены, как в стихотворении „Народ“, открывающем сборник»[556].

Следующий разговор Бродского со Смирновым произошел, судя по дневнику Смирнова, 8 февраля 1967 года:

Заходил Бродский. Принес рукопись и две книжки стихов, изданных за рубежом[557]. Наш прошлый разговор не пошел ему впрок. Рукопись осталась почти в том же виде, что и в первый раз. Странный он человек – пишет, будто живет вне времени и пространства. Лучше бы занимался переводами. Разговаривали с ним на разных языках. Но ведет себя прилично[558].

Как видим, требования издательства, стремившегося к унификации книги Бродского до стандартного уровня среднесоветской поэзии, начинали очевидным образом превышать ту меру компромисса, на которую поэт был готов пойти ради выхода своей книги[559]. Пусть и небесконфликтный, рабочий процесс, однако, не нарушал корректной тональности общения Бродского с главным редактором издательства – и работа над сборником продолжалась.

По мере того, как обозначались границы уступчивости автора, в издательстве становилось ясно, что выпуск книги Бродского (пусть даже в компромиссном для автора варианте) представляет известный риск для руководителей ленинградского отделения «Советского писателя». В этой ситуации Смирнов стремился заручиться бо́льшим, нежели это предполагалось стандартной процедурой, количеством экспертных мнений о книге. Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что в июне – июле 1967 года рукопись Бродского проходит второй круг рецензирования – на этот раз как минимум у трех авторитетных с точки зрения советской писательской иерархии авторов старших поколений: прозаика Веры Пановой и поэтов Вадима Шефнера и Семена Ботвинника[560].

Результаты повторного рецензирования рукописи Бродского оказались благоприятны для автора. Как и первые рецензенты, Панова, Шефнер и Ботвинник приходили в своих отзывах к выводу, что при определенной редактуре книга Бродского может и должна быть издана. Еще один, недатированный, но, судя по тексту, следующий за летними рецензиями, отзыв принадлежит драматургу и прозаику Леониду Рахманову, члену правления ЛО СП РСФСР, долгие годы возглавлявшему ЛИТО при Ленинградском отделении издательства «Советский писатель». Он, подводя своего рода итог длительному обсуждению, содержит уже конкретные предложения по окончательному составу сборника:

Основываясь на обсуждении рукописи в редакции, на мнении рецензировавших книгу В. Пановой, В. Шефнера, Вс. Рождественского, С. Ботвинника, С. Владимирова[561], В. Альфонсова, книгу стихов И. Бродского можно определить в следующем составе:

«Народ», «Воспоминания», «Воротишься на родину…», «Письмо к А. Д.», «Рождественский романс», «В тот вечер возле нашего костра», «Другу-стихотворцу», «Ты поскачешь во мраке…», «Садовник в ватнике, как дрозд», «Большая элегия Джону Донну», «Я обнял эти плечи…», «В твоих часах не только ход, то тишь…» (правильно «но тишь». – Г. М.), «Надпись на книге стихов „Песни счастливой зимы“», «Все чуждо в доме новому жильцу», «Обоз», «Топилась печь. Огонь дрожал во тьме…», «Ты выпорхнешь, малиновка, из трех…», «Деревья в моем окне…», «Одна ворона (их была гурьба)…», «В северном краю», «Тебе, когда мой голос отзвучал…», «В распутицу», «Памяти Т. С. Элиота», «Дни бегут надо мной», «Северная почта», «Одной поэтессе», «В деревне бог живет не по углам…», «В коляску, если только тень…», «Волхвы забудут адрес твой», «Новые стансы к Августе», «Сумев отгородиться от людей», «Пророчество», «Вечером», «Заспорят ночью мать с отцом», «Замерзший повод жжет ладонь», «Постскриптум», «Послание к стихам» («До свидания, стихи. В час добрый…»), «Остановка в пустыне»[562].

Заметим, что за время прохождения книги в издательстве некоторые из заявленных в ее состав стихотворений уже появились в советской печати – в ноябре 1966 года был сдан в набор сборник «Молодой Ленинград» со стихами Бродского «Я обнял эти плечи и взглянул…» и «Обоз» («Скрип телег тем сильней…»)[563], в июле 1967-го – ленинградский «День поэзии 1967» с «Памяти Т. С. Элиота» и «В деревне бог живет не по углам…»[564]. Эти сборники в качестве составителей и редакторов готовили, в частности, Вера Кетлинская[565], Татьяна Зубкова, Семен Ботвинник – все они на разных этапах участвовали в обсуждении рукописи Бродского в «Советском писателе» и давали ей положительные оценки[566]. Публикации в «Молодом Ленинграде» и «Дне поэзии» – причем в нестандартном для рядового участника объеме из двух и более текстов – были необходимыми в установившейся к середине 1960-х годов схеме «апробации» «молодого» автора шагами на пути к собственной книге. Бродский, как видим, благополучно прошел эту стадию – предполагалось, что следующей станет публикация отдельного сборника[567]. В апреле 1967 года поэт, по свидетельству Стэнли Кьюница, был настроен оптимистично: говоря о публикации в «Молодом Ленинграде», он заявил, что это «хороший признак»[568]. «Бродский уверен, что скоро настанет день, когда будет выпущен и сборник его собственных стихов»[569].

К предложенной Рахмановым композиции книги Бродского относится, по-видимому, заключение редакционного совещания издательства от 26 декабря 1967 года: «По рукописи Бродского „Зимняя почта“ постановили в последнем составе прочитать по кругу»[570].

Результат этого кругового чтения был – после двух– или даже трехэтапного положительного рецензирования – очевидным образом предсказуем. В январе 1968 года Смирнов и директор издательства Г. Ф. Кондрашов[571] на очередной встрече с Бродским сообщили ему, что готовы наконец заключить договор на издание «Зимней почты».

6

Наиболее достоверным источником сведений о дальнейших событиях вокруг рукописи «Зимней почты» служат на сегодняшний день документы, принадлежащие перу самого Бродского. Мы имеем в виду его письмо Д. А. Гранину от 19 февраля 1968 года и Заявление в Секретариат Ленинградского отделения СП РСФСР от 11 июля того же года.

Обращение Бродского к Гранину было вызвано нестандартным развитием ситуации вокруг предназначенной для «Советского писателя» книги стихотворений.

19. II.68 Ленинград

Уважаемый Даниил Александрович,

обращаюсь к Вам не столько как к Первому Секретарю нашего ЛОСП РСФСР, сколько как к члену редсовета издательства Советский Писатель, который одновременно является Первым Секретарем нашего ЛОСП РСФСР.

Дело в том, что книга моих стихов, находящаяся вот уже около трех лет в издательстве, насколько я теперь понимаю, издаваться не будет. Книга получила около восьми рецензий, все – положительные. В январе с. г. директор Ленинградского отделения Сов. Писателя уведомил меня, что в середине февраля издательство намерено со мной заключить издательский договор. Я приехал в Ленинград[572] и провел окончательные переговоры с главным редактором издательства М. М. Смирновым о составе будущей книги. Окончательные не только с моей точки зрения, но и по словам М. М. Смирнова. И вот неделю назад мне было заявлено – в весьма определенной форме, – что издательство в настоящее время заключать со мной договор не собирается. При этом главный редактор – в числе прочих туманных обстоятельств – ссылался на отрицательные мнения членов редсовета.

Если последнее соответствует истине, то мне весьма бы хотелось иметь официальное заключение членов редсовета по данному поводу. Я не собираюсь устраивать ночь длинных ножей да и вообще поднимать гвалт вокруг этого дела. До сих пор я – так или иначе – но вполне обходился без изобретения Гутенберга. Амбиций не имею никаких. Но мне просто любопытно знать причины столь резкой перемены отношения к книге.

С искренним уважением

Ваш И. Бродский[573]

Как видим, повод к отправке письма Гранину небанален. Им стало отсутствие внятного объяснения причин – неожиданного – отказа от издания книги со стороны главного редактора издательства М. М. Смирнова. Судя по письму Бродского, его последняя встреча со Смирновым, во время которой ему было заявлено, что издательство отказывается от дальнейшей работы над рукописью, датируется 12 февраля 1966 года. Внезапная перемена отношения к сборнику была тем более удивительна для Бродского, что рукопись, пусть и с задержками, но успешно прошла несколько стадий рецензионного утверждения (Бродский называет точное количество полученных издательством положительных отзывов) и месяцем ранее директор и главный редактор издательства анонсировали скорое заключение договора с автором. В этой связи названная Смирновым причина не выглядела для Бродского убедительной – и целью его обращения к Гранину было выяснение того, соответствуют ли истине слова Смирнова о негативном отношении членов редакционного совета «Советского писателя» к рукописи «Зимней почты».

В письме Бродского адресат – не только писатель, но и советский бюрократ с опытом (с 1965 года Гранин был на руководящих должностях в Ленинградском отделении СП РСФСР) – безошибочно выделил двойным подчеркиванием на полях место, в котором Бродский апеллировал к объективной (то есть процедурной) стороне дела – к факту наличия восьми положительных рецензий на рукопись книги. С бюрократической точки зрения этот факт, действительно, ставил под сомнение решение руководства издательства отказаться от дальнейшей работы над книгой. В свете стандартного прохождения рукописи по издательской лестнице, не осложняемого отрицательными рецензиями, такой отказ, очевидно, выглядел в глазах Гранина по меньшей мере немотивированным, что позволяло ему и другим членам редакционного совета вмешаться в ситуацию.

Более детально (но с некоторым нарушением хронологии[574]) события, происходившие до и после отправки письма Гранину (в феврале–мае 1968 года), получили отражение в Заявлении Бродского от 11 июля:

11 июля 1968 года

г. Ленинград

В Секретариат Ленинградского отделения Союза Советских писателей от Бродского И. А., члена групкома литераторов при ЛО ССП

ЗАЯВЛЕНИЕ

Как уже, должно быть, известно Секретариату ЛО ССП, около трех лет назад мною в издательство Советский Писатель была сдана книга стихов. Книга получила более чем достаточное количество положительных рецензий и в январе этого года директором издательства Кондрашовым и его – издательства – главным редактором Смирновым мне было сообщено, что издательство намерено заключить со мной договор.

Спустя месяц я был вызван в издательство для окончательного утверждения состава книги. Главным редактором Смирновым и предполагаемым редактором книги Кузьмичевым мне было предложено снять некоторое количество стихотворений. В двух случаях я на это согласился, но предложил замену; в трех отказался и настаивал на купюрах. В конечном счете условия мои были приняты; во всяком случае главный редактор обещал поставить меня в известность о дате заключения договора.

Не получая до конца марта никаких известий, я решил сам справиться об этом. Главный редактор объяснил мне, что «пока» издательство заключать со мной договор не намерено, и сказал, что я могу предложить свою книгу другому издательству. Тогда я забрал книгу.

Поелику прежде я не имел опыта сотрудничества с издательством Советский Писатель, я полагал, что с моей стороны могли быть допущены какие-либо ошибки, связанные со специфическими проблемами, стоящими перед оным издательством. Поэтому я обратился с личным письмом к Д. А. Гранину, являющемуся членом Редакционного совета издательства Советский Писатель, с просьбой разобраться в моем деле.

29 апреля с. г. я узнал, что три члена Секретариата ЛО ССП – Д. Гранин, О. Шестинский, В. Орлов – ознакомились с моей книгой и рекомендовали Директору издательства Кондрашову ее к напечатанию. Узнав об этом, я направился к Кондрашову, дабы узнать, намерено ли издательство печатать мою книгу. Кондрашов ответил, что нет, не намерено.

О причинах отказа я не осведомлялся, но главный редактор по своей инициативе объяснил мне, что в настоящее время сильно обострилась идеологическая борьба, из какового сообщения я, по-видимому, должен был сделать вывод, что моя книга несвоевременна.

В связи со всем вышеизложенным (изложенным, притом, весьма кратко), я считаю необходимым заявить следующее:

Волею судеб, я – русский поэт. И, как таковой, я имею право требовать в издательских делах – соблюдения литературных норм, а к себе лично – уважения. Литературный труд является единственным источником моего существования и основным содержанием жизни. Занимаясь им на протяжении 10 лет, я, полагаю, имею основания достаточно трезво судить о качестве своей работы. Я убежден, что все, что я делал и делаю, служит и послужит к пользе и славе русской культуры. Не думай я так, я бы не брался за перо вовсе. Поэтому я не желаю ставить судьбу своих произведений в зависимость от чьих бы то ни было амбиций и настаиваю на установлении между мной и публикой отношений, лишенных какого-либо посредничества, а именно: отношений между автором и его читателями.

Я хочу напомнить, что своей репутацией человека подозрительного образа мыслей я обязан людям и обстоятельствам, к литературе отношения не имеющим. И продолжающееся положение, при котором мои произведения, не будучи опубликованными, подвергаются заглазному охаиванию, а сам я – публичным поношениям, считаю и вредным, и оскорбительным. Мои книги выходят во многих странах мира, а в отечестве разнообразные лица и инстанции, преследуя неведомые мне цели, превращают меня в литературное пугало. Появление своих произведений за рубежом поэтому считать идеологической диверсией врагов моей родины я отказываюсь. Гораздо более вредным и нетерпимым является искусственное замалчивание чьего-либо творчества, ибо это создает удушливую обстановку подпольщины и скандала. Чем дольше существует такое положение, тем труднее от него избавиться не только его жертвам, но и его создателям.

Я не знаю и не желаю знать, какие именно эмоции вызывает мое имя у руководства Лен. отд. издательства Советский Писатель – мистический или просто шкурный страх; но во имя здравого смысла, во имя той пользы, которую, я уверен, принесут читателю поэзии мои произведения, во имя, наконец, добрых нравов литературы, я настаиваю на том, чтобы с существующим положением было покончено. Ответственность, лежащая на издателях, совершенно ничтожна по сравнению с той, которую берет на себя автор; ибо ему приходится отчитываться не перед Горлитом, а перед народом и перед настоящим и будущим временем.

Я не знаю, перед кем именно я на свете грешен, но перед русской культурой и перед своим народом я чист. Я пишу по-русски и, надеюсь, пишу неплохо. Я не особенно беспокоюсь, в конечном счете, о судьбе своих произведений: стихи – вещь живучая, почти огнеупорная. Пройдет время, и народ скажет о них свое слово. Но мне хотелось бы, чтобы эта возможность была предоставлена ему сегодня, ибо тем самым мне будет предоставлена возможность его услышать.

Я обращаюсь с этим заявлением – написанным в единственном экземпляре – в Секретариат ЛО ССП и прошу быстрого и внятного ответа по его содержанию.

И. Бродский[575]

Этот текст, имеющий самое принципиальное значение и для понимания причин отказа «Советского писателя» от издания книги «Зимняя почта», и для реконструкции общественной позиции Бродского в период нахождения его в СССР, требует подробного комментария.

7

Судя по тексту Заявления, до получения окончательного отказа у Бродского состоялись две встречи в издательстве – одна, датируемая (приблизительно) 12 февраля 1968 года и упомянутая ранее в письме Гранину, и другая – состоявшаяся, по логике изложения дела, перед ней – видимо, на рубеже января-февраля[576]. На ней Бродский вместе со Смирновым и предполагавшимся редактором книги И. С. Кузьмичевым обсудили состав сборника и, по словам Бродского, согласовали сокращения и замены в нем.

Две встречи описаны и в набросках писавшихся много лет спустя воспоминаний М. М. Смирнова:

Разговор действительно предстоял трудный. Нужно было убедить автора не просто заменить несколько стихотворений, поправить какие-то <нрзб.>, а по существу пересоставить сборник так, чтобы он получил несколько иное звучание, чтобы в нем не [было] чувствовалось подчеркнутого безразличия к тому, что [окружает автора] <нрзб.> происходит в нашей жизни [к тому, что происходит в нашей стране].

– Вы заявляете, что любите свой родной город, улицу, на которой живете, вам дорога русская лит<ература>, – говорил я ему, – вот и дайте это почувствовать в вашей книжке, и тогда все встанет на [свое] место… <…>

Бродский с подчеркн<утым> вниманием слушал меня, не перебивал. Когда я кончил:

– Ну что же. Хорошо понимаю вас, вашу позицию <нрзб.>. Но ведь у меня своя позиция, свой взгляд на то, что требует от поэта время, что [он] поэт сам считает нужным сказать об этом. Тем не менее я подумаю над тем, что вы сказали. Пусть рукопись останется пока у вас, у меня есть второй экземпляр.

Через неделю Бродский позвонил и сказал, что зайдет за рукописью. Встреча была очень короткой.

– Сожалею, – сказал Бродский, – но замечания ваши принять не могу. Хочу видеть сборник таким, каким он сложился. Попробую предложить другому издательству. – Но попытка автора не увенч<алась> успехом. [Но с другим издательством у Брод] В Сов<етском> Союзе сборник так и не [увидел свет] вышел. А вскоре поэт и [уехал] вовсе покинул родину[577].

Как видим, если в изложении «конструктивного» (в целом) характера первой встречи Смирнов совпадает со свидетельством из Заявления Бродского, то в том, что касается передачи сути произошедшего на второй встрече, мемуарист с Бродским решительно расходится: содержащаяся и в Заявлении Бродского и в набросках Смирнова фраза о намерении «предложить [рукопись] другому издательству», в изложении Бродского произнесенная Смирновым, – в воспоминаниях Смирнова оказывается приписанной Бродскому. Мотив этой ретроспективной подмены ясен: целью Смирнова является сделать поэта инициатором прекращения работы над рукописью и избежать, таким образом, необходимости сформулировать внятную причину отказа в издании книги.

Представляется, что у М. М. Смирнова были причины до конца жизни настаивать на своей – входящей в очевидное противоречие с документами – версии событий. Они, как нам кажется, связаны с подлинными инициаторами запрета книги Бродского.

8

В череде нестандартных событий, сопровождавших рассмотрение рукописи «Зимней почты» в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в начале 1968 года, стоит отметить и появление еще одного – восьмого, если не считать отзывов Гранина, Шестинского и Орлова – рецензента. Им стал ленинградский поэт Илья Авраменко.

Среди имен известных ленинградских литераторов, привлеченных издательством к рецензированию книги Бродского, имя Ильи Авраменко стоит особняком. Вершинные точки его литературной карьеры связаны, скорее, не с собственно литературными достижениями [сборники «Родине присягаю» (1941), «Дорога гвардии» (1944), «Синичьи заморозки» (1964) и др.], а с административными должностями, которые ему довелось занимать. Так, в 1958–1961 годах Авраменко, член партии с 1940 года, служил главным редактором рассматривавшего рукопись Бродского Ленинградского отделения издательства «Советский писатель».

Авраменко уже приходилось обращаться к творчеству Бродского: 20 марта 1964 года на заседании секретариата Ленинградского отделения СП РСФСР он советовал обратить особое внимание на переводы поэта:

Из всех выступлений по крохам собрано политическое кредо [Бродского]. А не думали товарищи свидетели, защищавшие его [на суде], что <…> эти переводы – может быть, это шпионские шифры? Не думали ли вы об этом, товарищи? Иногда прибегают к шифровке в переводах![578]

Столь специфический ракурс восприятия действительности был характерен и для поэзии Авраменко:

А сами, равнодушия чужды,

сопротивляясь нашему порядку,

приветствовали втайне лихорадку,

трепавшую партийные ряды.

Они бы смяли нас,

когда б могли,

их ненависть была необорима.

И, в сущности,

диверсию незримо

от сессии до сессии вели[579], —

писал он в автобиографическом романе в стихах «Дом на Мойке» (1957), говоря о «старой» университетской профессуре эпохи борьбы с внутрипартийной оппозицией второй половины 1920-х годов. Свое объяснение эта сфокусированность на теме диверсионной, агентурной и/или идейной борьбы с советской властью получает в свете репутации Авраменко в писательских кругах Ленинграда. Как о человеке, «состоящем в тесных сношениях с НКВД», упоминает о нем в дневнике Л. В. Шапорина[580].

Написанная Авраменко рецензия (ее текст не датирован) была однозначно отрицательной. Из всех рецензентов «Зимней почты» он единственный категорически отказывал книге в праве быть опубликованной:

Представим на миг рукопись изданной: на книге нет даты, и мы растеряемся – когда и где написана эта книга, какой заряд волнений и страстей нес в своем сердце поэт, и к какому народу принадлежал он сам? Слабые намеки приводили бы к догадкам. Работать в поэзии таким образом нельзя[581].

В рецензии Авраменко упоминает, что знакомится с рукописью Бродского вторично – первый раз («несколько месяцев тому назад») он высказал свое отрицательное мнение о «Зимней почте» сотрудникам издательства устно. Напрашивается предположение, что, обращаясь к Авраменко на этот раз за письменным отзывом, издательство сознательно искало отрицательной оценки книги, чтобы иметь хотя бы один формальный повод прекратить работу над ней. Учитывая, что ранее издательство, предоставляя Авраменко возможность ознакомиться с рукописью, не нуждалось в его письменной оценке, а ждало ее от совсем других литераторов и вело себя соответственно характеру полученных от них рецензий (готовилось заключить договор с автором), нетрудно также предположить, что выбор Авраменко (как автора заведомо отрицательного отзыва) был навязан издательству третьей стороной, официально в процессе подготовки рукописи не участвовавшей.

Этой третьей стороной был Комитет государственной безопасности СССР.

На наш взгляд, функция поэта Авраменко в деле о неиздании «Зимней почты» идентична роли дружинника Лернера в деле о тунеядстве Бродского. И в том и в другом случае КГБ с помощью давно завербованного негласного агента решал задачи работы с объектом дела оперативного наблюдения. Как организованная Лернером по заданию КГБ кампания «общественного возмущения» мнимым тунеядством Бродского стала прелюдией к судебному процессу, призванному выселить его из Ленинграда, так Авраменко своим отзывом дал издательству формальный повод отказаться от книги Бродского, выход которой КГБ (а не издательство и СП) считал нецелесообразным. В обоих случаях «режиссерское» участие КГБ (и его цели) являлись – в соответствии с инструкциями о контрразведывательной работе – частью государственной тайны. И если в деле 1964 года это привело к неубедительной для общественности (и, в итоге, для проверяющих госбезопасность инстанций) публичной фиксации на «тунеядстве» Бродского, служившем лишь ширмой для преследования Бродского за «покушение на преступление» («измена Родине»), то в истории с запретом «Зимней почты» – к затруднительности для руководства издательства внятно и открыто сформулировать причины (навязанного ему КГБ) отказа от успешно прошедшей редакционную процедуру книги. (Именно поэтому М. М. Смирнов предпочитает представлять инициатором прекращения работы над книгой самого Бродского.)

Напомним, что по делу 1964 года Бродский реабилитирован не был. Неудачная (с точки зрения КГБ) операция по удалению его на пять лет из Ленинграда лишь усилила внимание к нему со стороны органов. Досрочное освобождение Бродского из ссылки никак не отменяло для КГБ оснований, по которым на него в 1962 году было, очевидно, заведено дело оперативного наблюдения («окраска „измена Родине“ (в форме бегства за границу)»). Теперь к давним прегрешениям прибавились статус жертвы политического преследования, мировая известность, публикации за рубежом и желание «объекта» выстроить литературную карьеру в СССР на своих условиях.

Последнее было категорически неприемлемо для не выпускавших Бродского из пристального внимания чекистов. Тем более что в этом своем желании Бродский был не уникален.

9

Из текста обращения Бродского в секретариат правления ЛО СП РСФСР следует также, что после 29 апреля 1968 года у него была еще одна (третья) встреча с руководством издательства. Именно тогда – при окончательном отказе от рукописи – со стороны главного редактора ему было сказано, «что в настоящее время сильно обострилась идеологическая борьба». По словам Бродского, заявление это было сделано М. М. Смирновым по собственному почину – выразительная деталь, позволяющая реконструировать неловкую ситуацию, в которую было поставлено руководство «Советского писателя», когда – после очередного одобрения рукописи, на этот раз со стороны членов редакционного совета издательства Д. А. Гранина, О. Н. Шестинского и В. Н. Орлова – не имея возможности прямо назвать истинную причину отказа от книги (запрет КГБ), оно вынуждено было прятаться за самые общие формулировки. В данном случае Смирнов прямо цитировал постановление очередного пленума ЦК КПСС, состоявшегося 9–10 апреля 1968 года[582]. Решения этого партийного собрания имели прямое отношение к ситуации, сложившейся в советской литературе весной 1968 года.

26 июня, незадолго до написания Бродским Заявления и, возможно, его последней встречи с руководством Ленинградского отделения «Советского писателя» (очевидно, что она произошла между 29 апреля и 11 июля 1968 года) в «Литературной газете» была опубликована обширная редакционная статья «Идейная борьба. Ответственность писателя», подводившая итог продолжавшейся более года непубличной (то есть не получавшей до этого момента отражения в советских медиа) дискуссии о взаимоотношениях литературы и государства с участием СП, партийных и государственных органов СССР. Центром этой дискуссии было так называемое (по слову А. Т. Твардовского) «дело Солженицына»[583] – «как уже само собой обознача[лось] для краткости содержание длинного ряда узких, расширенных и широких заседаний в Секретариате»[584] СП с начала лета 1967-го до начала 1968 года.

Представляется, что запрет в Ленинграде книги Бродского прямо связан с ответом на поставленные «делом Солженицына» вопросы, данным государством через статью в «Литературной газете».

Статья «Идейная борьба. Ответственность писателя» с формальной точки зрения являлась редакционным комментарием «Литературной газеты» к адресованному газете письму А. И. Солженицына от 21 апреля 1968 года с протестом против готовящихся без согласия автора зарубежных изданий неопубликованного в СССР романа «Раковый корпус» – по-русски и в переводах. По сути же, редакционный комментарий «Литературной газеты», во много раз превышая по объему письмо Солженицына (последний текст, опубликованный им в советской печати до высылки), резюмировал обсуждение вопросов, поднятых ранее открытым письмом Солженицына IV съезду СП СССР.

В письме съезду, разосланном в мае 1967 года десяткам писателей и получившем беспрецедентную для столь критического по отношению к СП документа поддержку его членов[585], Солженицын ставил, прежде всего, вопрос о «том нетерпимом дальше угнетении, которому наша художественная литература <…> подвергается со стороны цензуры и с которым Союз Писателей не может мириться впредь»[586]. В письме Солженицын указывал, в частности, на цензурные препятствия на пути к изданию законченных им произведений – романа «В круге первом», повести (в авторском определении) «Раковый корпус», сборника уже изданных в «Новом мире» рассказов и др.

Широчайший резонанс солженицынского письма – и внутри СССР, и особенно за рубежом – заставил власти инициировать в июне 1967 года процесс рассмотрения поднятых Солженицыным вопросов в Секретариате СП СССР – с июня по декабрь в СП прошли несколько встреч с Солженицыным, на которых руководство СП, с одной стороны, и Солженицын, с другой, пытались прийти к взаимоприемлемому выходу из сложившейся ситуации.

Противоречия обозначились сразу: если для Солженицына принципиальными были публичное опровержение клеветы, допускаемой партийными пропагандистами в отношении его биографии, и публикация «Новым миром» «Ракового корпуса» (что предотвращало его неконтролируемое издание за границей), то для руководства СП, действовавшего в этой ситуации в тесной связи с партийным руководством страны и органами госбезопасности, первично было осуждение Солженицыным зарубежных изданий не опубликованных в СССР вещей и использования его текстов и имени в западной антисоветской пропаганде. Как откровенно сформулировал первый секретарь СП СССР К. А. Федин на заседании Секретариата СП 22 сентября:

Не нужно искать искусственного повода для выступления. Какие-то слухи [о Солженицыне] – недостаточный повод. Другое дело, если Солженицын сам найдёт повод развязать возникшую ситуацию. Тут должно быть публичное выступление самого Солженицына. Но вы подумайте, Александр Исаевич, в интересах чего мы станем печатать ваши протесты? Вы должны прежде всего протестовать против грязного использования вашего имени нашими врагами на Западе. При этом, конечно, вы сумеете найти возможность высказать вслух и какую-то часть ваших сегодняшних жалоб, сказанных здесь. Если это будет удачный и тактичный документ – вот мы его и напечатаем, поможем вам. Именно с этого должно начаться ваше оправдание, а не с ваших произведений, не с этой торговли – сколько месяцев мы имеем право рассматривать вашу рукопись – три месяца? четыре? Разве это страшно? Вот страшное событие: ваше имя фигурирует и используется там, на Западе, в самых грязных целях[587].

В системе ценностей мира советской литературы персональная присяга режиму и его идеологии с середины 1920-х годов априори ставилась выше литературных достоинств тех или иных художественных текстов. Для советской власти, рупором требований которой выступал (как руководитель СП СССР) Федин, приоритетна была публичная демонстрация Солженицыным – и любым другим «проблемным» автором – абсолютной лояльности советской власти и государству. Только после этого – и с позиции безусловного доминирования государственных интересов и требований – могли обсуждаться частные уступки и компромиссы, касающиеся текстов, не укладывавшихся в прокрустово ложе советской цензуры.

Несмотря на принципиальный характер противоречий между требованиями СП и Солженицына, руководство СП какое-то время надеялось выработать компромисс, ожидая от Солженицына (согласившегося на некоторые редакторские сокращения в «Раковом корпусе») дальнейших уступок. 12 декабря 1967 года секретари правления СП СССР К. В. Воронков и С. В. Сартаков, подчеркивая, что «эта проблема имеет ряд очень сложных аспектов и является не внутрилитературной, а общеполитической, государственной, [и] мы крайне нуждаемся в советах о характере и тактике ее решения», информировали ЦК КПСС:

Дело в том, что уже после обсуждения <…> в Секретариате, редакция «Нового мира» заключила с А. Солженицыным договор и считает повесть «Раковый корпус» подготовленной к печати. Тем самым снимается ряд наших серьезных аргументов об установлении взаимоотношений А. Солженицына с органами печати на определенной основе. Существенно меняется позиция редакции «Нового мира», солидаризировавшейся отныне с позицией автора романа.

В то же время есть основания предполагать, что сейчас А. Солженицын склонен пересмотреть некоторые свои позиции. В частности, очередное его письмо в Секретариат <…> спокойнее по тону, чем предыдущие, и локальнее по содержанию, хотя значительная часть приведенных в нем утверждений также не соответствует действительности.

Учитывая вышесказанное, быть может, следует еще раз попытаться добиться от А. Солженицына печатного осуждения фактов использования его имени зарубежной печатью в антисоветских целях. Быть может, следует еще раз пригласить его для беседы и сделать соответствующие рекомендации, разъяснив, что только такой путь даст ему право рассчитывать на встречные шаги со стороны писательской организации[588].

Планы СП в отношении Солженицына корректировались, однако, позицией КГБ СССР[589]. Дело в том, что в сентябре 1965 года органы госбезопасности изъяли при обыске у московского знакомого Солженицына В. Л. Теуша его тайный архив, содержавший написанные в лагере радикально антисоветские тексты (в частности, пьесу «Пир победителей»). 5 октября КГБ направляет в ЦК КПСС отчет о конфискованных рукописях и специальный «Меморандум по оперативным материалам о настроениях писателя А. Солженицына»[590] – стенограмму частных разговоров Солженицына, полученную с помощью так называемого слухового контроля, а проще говоря – подслушивающих устройств, установленных КГБ в квартире Теуша. Из данных прослушки становятся ясны бескомпромиссно антисоветские взгляды Солженицына и его планы по написанию «Архипелага ГУЛаг». С этого момента вопрос о Солженицыне существует для в КГБ не в литературной, а исключительно в политической плоскости. Органы госбезопасности и с их подачи государственные структуры с конца 1965 года придерживаются в отношении Солженицына позиции, сформулированной позднее Ю. В. Андроповым на заседании Секретариата ЦК КПСС 10 марта 1967 года (за два с небольшим месяца до назначения его председателем КГБ СССР):

Вопрос о Солженицыне не укладывается в рамки работы с писателями. Он написал конкретные вещи, такие, как «Пир победителей», «Раковый корпус», но эти произведения имеют антисоветскую направленность. Надо решительно воздействовать на Солженицына, который ведет антисоветскую работу[591].

Для госбезопасности результатом этого воздействия должно было стать безусловное публичное отречение Солженицына от своей антисоветской позиции – наиболее органичными, с точки зрения властей, способом и формой такого отречения стали бы заявление писателя с осуждением появившихся на Западе его текстов, не опубликованных в СССР, и его протест против использования его имени в западной пропаганде, направленной против Советского Союза.

Такого рода «заявления-отречения» являлись одним из ритуализованных к концу 1960-х годов элементов советской общественно-политической жизни. Только пройдя через ритуал идеологического «самоочищения» (сколь бы формальным он внутренне ни был для того или иного автора), «провинившийся» перед режимом писатель мог рассчитывать на продолжение существования в системе советской литературы. Е. Г. Эткинд так описывал этот феномен советской культурной жизни:

Сошлюсь (отдавая себе отчет во всех различиях между авторами) на трагическое заявление Б. Л. Пастернака с отказом от Нобелевской премии и с отказом уехать заграницу; на письма Б. Окуджавы, В. Шаламова, братьев Стругацких, А. Твардовского… Они обычно порождены необходимостью сохранить право на активность внутри своей страны. Это горько – плюнуть в лицо самому себе, но каждый из названных мною шел на это последнее унижение, надеясь писать и публиковать дома, надеясь не потерять своего читателя, свой язык, свою культуру. <…> Покаянные заявления, о которых я веду речь – слабые попытки писателей оградить себя от всемогущего государства-монополиста, использовать ненадежные, постоянно нарушаемые правила игры, чтобы отстоять свои и своих читателей интересы[592].

Механизм обязательного «покаяния» был запущен властью уже в момент возникновения «дела Пильняка и Замятина» в 1929 году и запрета бесцензурных зарубежных публикаций живущих в СССР авторов, – причем поведение двух писателей в сложившейся вокруг них ситуации сразу обозначило своего рода развилку, перед которой оказывался впоследствии всякий из советских авторов, чьи не опубликованные в СССР вещи печатались за рубежом.

Как точно отмечал А. Ю. Галушкин,

в ходе «дела» [Пильняка и Замятина] была оформлена и предложена советскому писателю особая модель поведения и взаимоотношения с властью. <…> В ходе «дела» была апробирована такая структура управления литературной жизнью, которая предполагала безукоснительное подчинение по горизонтальной (центр/провинция) и вертикальной (руководство организации / ее члены) линиям. Эта структура, аналогичная партийной модели управления, позднее и легла в основу деятельности Союза советских писателей[593].

И Пильняк и Замятин написали «объяснительные» письма в «Литературную газету». Письмо Пильняка, выражавшего несогласие с предъявленными ему обвинениями и с их тоном («чувствую себя в атмосфере травли»), содержало, однако, ритуальную формулу присяги советской литературе («будучи одним из зачинателей советской литературы, издав первую в РСФСР книгу рассказов о советской революции, – я хочу и буду работать только для советской литературы, ибо это есть долг каждого честного писателя и человека»[594]). Замятин же, полемизируя с предъявленными идеологическими обвинениями, избежал выражений политической лояльности и, более того, позволил себе публичный протест – заявил о выходе из писательской организации:

…состоять в литературной организации, которая хотя бы косвенно принимает участие в травле своего сочлена, – я не могу, и этим письмом заявляю о выходе своем из Всероссийского союза писателей[595].

И если Пильняк смог продолжить писательскую деятельность в СССР, то Замятин оказался полностью отрезанным от литературной жизни и возможности оплачиваемого литературного труда:

<…> сделано было все, чтобы закрыть для меня всякую возможность дальнейшей работы. Меня стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги запрещены были к выдаче из библиотек. Моя пьеса («Блоха»), с неизменным успехом шедшая во МХАТе 2-м четыре сезона, была снята с репертуара. Печатание собрания моих сочинений в издательстве «Федерация» было приостановлено. Всякое издательство, пытавшееся печатать мои работы, подвергалось за это немедленному обстрелу, что испытали на себе и «Федерация», и «Земля и фабрика», и особенно – «Изд[ательст]во писателей в Ленинграде», —

писал Замятин Сталину в июне 1931 года[596].

Любопытно, что именно К. А. Федин, в 1929 году входивший в руководство Ленинградским отделением Всероссийского союза писателей и воплощавший для антибольшевистски настроенных современников «совесть наших дней»[597], тогда же в дневнике исчерпывающе сформулировал смысл проявившейся в «деле» Пильняка и Замятина государственной политики в отношении писателей и их объединений:

Три дня назад – общее собрание Союза писателей, перед тем – заседание Правления с москвичами <…> Все было сделано, как надлежало: Правление спорило, выходило из терпения – но не вышло, – общее собрание ничего не поняло <…> Правление высекло себя, дало себя высечь. Поступить как-нибудь иначе, т. е. сохранить свое достоинство, было невозможно. Все считают, что в утрате достоинства состоит «стиль ЭПОХИ», что «надо слушаться», надо понять бесплодность попыток вести какую-то особую линию, линию писательской добропорядочности. Смысл кампании против Союза – в подчинении его директивам руководителей пролетарских писателей <…>; в лишении его иллюзии внутрисоюзной демократии; в лишении его «права молчания». <…> Писательство <…> должно будет выдавать чужие слова за свои. Мы должны окончательно перестать думать. За нас подумают[598].

Предполагавший «сохранение достоинства» компромиссный вариант в «деле Солженицына» – с выходом набранных в декабрьском номере «Нового мира» за 1967 год первых восьми глав «Ракового корпуса» и не упреждающей, а одновременной публикацией в журнале письма Солженицына, возражающего против неавторизованного издания романа на Западе[599], – органы госбезопасности не устраивал. Через своего агента Виктора Луи[600] в начале 1968 года КГБ передает на Запад текст романа, что, в свою очередь, заставляет редакцию эмигрантского журнала «Грани» объявить о начале публикации «Ракового корпуса», окончательно блокируя таким образом выход его в «Новом мире»[601].

Написанное в этой обстановке 21 апреля 1968 года Солженицыным письмо протеста против западных публикаций «Ракового корпуса», в котором писатель – несмотря на нажим Твардовского[602] – демонстративно избегает советских пропагандистских штампов, обозначающих политическое размежевание с Западом, и сосредоточивается на проблемах аутентичности публикуемого без ведома автора текста, не соответствовало советскому стандарту «покаяния». Убедившись, что заставить Солженицына «отмежеваться» от Запада не удастся и дальнейшие переговоры с ним бессмысленны, руководство СП – в лице того же Федина[603] – 10 июня 1968 года посылает на согласование в ЦК КПСС текст редакционной статьи «Идейная борьба. Ответственность писателя».

Провозгласивший (на фоне событий «Пражской весны» и общественных выступлений против политики ресталинизации в самом СССР) тезис об «обострении идеологической борьбы» апрельский пленум ЦК КПСС окончательно взял внутриполитический курс на противостояние «попыткам подорвать социалистическое общество изнутри». В борьбе с «вражеской идеологией» особое место традиционно отводилось литературе:

<…> непримиримая борьба с вражеской идеологией, решительное разоблачение происков империализма, коммунистическое воспитание членов КПСС и всех трудящихся, усиление всей идеологической деятельности партии приобретают особое значение, являются одной из главнейших обязанностей всех партийных организаций. Их долг состоит в том, чтобы вести наступательную борьбу против буржуазной идеологии, активно выступать против попыток протаскивания в отдельных произведениях литературы, искусства и других произведениях взглядов, чуждых социалистической идеологии советского общества[604].

В полном согласии с этими тезисами статья в «ЛГ» демонстрировала – на примере Солженицына – неприемлемость для советского государства сколь-нибудь независимого от партийных установок писательского существования, ставя точку в начатом было обсуждении поднятых Солженицыным в письме съезду писателей вопросов всевластия цензуры и абсолютной подчиненности СП государству.

Мы полагаем, что статья, которая помогла бы читателям составить верное представление о ведущихся из-за рубежа идеологических атаках на литературном фронте, о подлинной роли советских писателей в этой борьбе, о позитивной работе Союза писателей СССР, на фоне которой недостойные поступки отдельных литераторов выглядели бы как нечто совершенно чуждое общей атмосфере нашей творческой и политической жизни – такая статья была бы весьма своевременной, —

писал, посылая текст статьи в ЦК, Федин[605].

Объявляя Солженицына «совершенно чуждым» советской жизни, статья «ЛГ» закрывала вопрос о его возможных публикациях в СССР и фактически предваряла решение (уже с лета 1967 года лоббируемое «сталинистской» фракцией в СП[606]) об исключении его из СП.

10

Столь подробный экскурс в историю развития и разрешения «дела Солженицына» не покажется странным, если учесть, что с точки зрения КГБ СССР и «дело Солженицына», и «дело Бродского» – при всей несопоставимости их тогдашнего общественного веса и литературного статуса – имели явные черты типологической общности.

И в том и в другом случае для КГБ речь шла прежде всего о гражданах СССР, на которых в результате оперативных мероприятий были получены данные, свидетельствующие об их антисоветских настроениях. В случае Бродского это были показания Шахматова и самого Бродского относительно планов угона самолета (покушение на «измену Родине») в 1961 году, изъятый в результате обыска у Бродского 29 января 1962 года дневник с антисоветскими записями, а также материалы оперативного наблюдения за ним, подтверждавшие его нелояльность существующему режиму. В случае Солженицына – материалы изъятого осенью 1965 года при обыске у В. Л. Теуша тайного архива и результаты прослушки квартиры Теуша, где Солженицын вел антисоветские разговоры. Претензии лишившихся доверия органов госбезопасности граждан, какими в результате полученных данных оказались для КГБ и Солженицын, и Бродский, на участие в официальной литературной жизни СССР – при том, что произведения и того и другого публиковались с середины 1960-х годов (пусть и без их ведома) в русских эмигрантских изданиях, – могли быть удовлетворены только при условии их полного «разоружения перед партией», то есть публичного отказа от своих антисоветских убеждений. Принципиальное для властей значение имели формы и выражения, в которых этот отказ формулировался, – усиливая унижение кающегося, он должен был безусловно включать в себя маркеры советского идеологического «новояза».

С конца 1920-х годов никакие компромиссы в крайне идеологизированной в СССР области официальной художественной (в том числе литературной) жизни были невозможны. Если в годы сталинского террора любая нелояльность грозила уголовным преследованием с последующим физическим уничтожением или долгим лишением свободы, то хрущевская оттепель вернулась к «вегетарианским» стандартам 1920-х годов, когда публичное покаяние – как это (отчасти) было в «деле Пильняка и Замятина» – позволяло художнику остаться на свободе и продолжить работу. Вновь опробованные в «деле Пастернака» 1958 года[607], эти требования неукоснительно выполнялись все следующее десятилетие.

Бескомпромиссность советского государства в вопросе обязательности писательского (само)осуждения в тексте «Литературной газеты» была напрямую увязана с краеугольным для коммунистического режима вопросом его «всенародной» поддержки, исключающей любые формы оппозиционости:

Писатели, дорожащие своим добрым именем и честью Родины, писатели, глубоко убежденные в том, что их творческая деятельность не может быть отделена от интересов народа, партии, идей социалистического общества, эти писатели, когда становятся невольными объектами враждебной пропаганды, дают достойный отпор своим непрошенным зарубежным радетелям. <…>

За последнее время участились случаи, когда отдельные высказывания советских писателей грубо фальсифицируются. Участились и такие случаи, когда рукописи советских писателей, еще не готовые к печати, жульническими путями добываются и публикуются ради все той же цели: выставить авторов в роли политических оппозиционеров. Естественно, что все это вызывает со стороны советских писателей решительный протест[608].

Политическая логика неуклонного преследования нарушителей запрета на несанкционированные публикации на Западе ранее – уже через месяц после обнаружения и конфискации госбезопасностью архива Солженицына – была эксплицирована в направленной в ЦК КПСС записке председателя КГБ В. Е. Семичастного и генерального прокурора СССР Р. А. Руденко:

<…> как свидетельствуют имеющиеся материалы, за последние годы во многих капиталистических странах получили широкое распространение произведения советских авторов, передавших их для публикации по нелегальным каналам. Как правило, это различного рода политически вредные литературные «труды» с закамуфлированной или же прямо выраженной антисоветской тематикой. <…>

Книги этих авторов, изданные массовыми тиражами, активно используются пропагандистскими центрами противника в антисоветской обработке общественного мнения стран Запада, в распространении так называемой «правды об СССР», а также засылаются в Советский Союз с враждебным умыслом. Подобного рода литература весьма ценится нашим идеологическим противником, что видно на примере неослабевающего стремления искать все новых авторов среди политически сомнительных советских граждан.

Эти устремления заслуживают внимания, т. к. среди подобной категории лиц противник пытается устанавливать личные, вплоть до агентурных, контакты <…>, а авторы, занимающиеся изготовлением и распространением политически вредных произведений, как показывает практика, не преминут случаем напечатать их за рубежом и получить от этого моральное, а нередко и материальное, удовлетворение <…>. К тому же некоторые известные писатели не дают отпора и не протестуют против публикаций своих произведений в откровенно антисоветских изданиях и использования их (этих публикаций) в антисоветском плане. <…>

Вызывает также известные опасения наличие у некоторых писателей весьма серьезных антисоветских произведений, публикация которых, по нашему мнению, в СССР невозможна, а проникновение к ним зарубежных издателей может принести заметный ущерб политическому престижу страны. <…>

Подавляющим большинством писателей подобные действия некоторой части литераторов или близких к этому кругу лиц не одобряются. Однако, с тем чтобы еще раз привлечь внимание писательской общественности к такого рода политически нездоровым проявлениям в творческой среде и добиться более острого реагирования на факты, порочащие звание советского писателя, представляется необходимым провести среди творческой интеллигенции, наряду с принятием некоторых административных мер, достаточно широкую разъяснительную и профилактическую работу[609].

В «юбилейном» (50 лет Октябрьской революции) 1967 году усилия, направленные на то, чтобы «добиться более острого реагирования» на западные публикации, резко интенсифицировались. В качестве «образцового» статья в «Литературной газете» приводила поведение советских писателей Анатолия Кузнецова, Владимира Тендрякова, Галины Серебряковой и Валентина Катаева, печатно протестовавших против использования на Западе их произведений или высказываний – причем трое последних сделали это в конце 1967 – начале 1968 года[610].

11

В перечень «Литературной газеты» не попал, однако, еще один – конфликтный, в отличие от перечисленных выше, – сюжет, связанный с использованием западными медиа текста советского писателя и демонстрирующий модельное для советских властей разрешение коллизии, в которую оказались вовлечены СП СССР с одной стороны, и один из его членов – с другой.

Речь идет о разворачивавшемся одновременно с нарастающим давлением на Солженицына летом–осенью 1967 года скандале вокруг письма Андрея Вознесенского в газету «Правда».

16 июня 1967 года руководство СП (по указанию ЦК КПСС) отменило запланированную на конец месяца поездку Вознесенского на Летний фестиваль искусств в Линкольн-Центре в Нью-Йорке. Официальная версия связывала эту отмену с обострением советско-американских отношений, вызванных Шестидневной войной Израиля и арабских государств (5–10 июня)[611], американская печать – с независимым поведением Вознесенского во время его предыдущей поездки по США в апреле–мае 1967 года, когда поэт «открыто отказывался служить инструментом советской пропаганды»[612]. Причиной отмены – без согласования с Вознесенским – была объявлена неожиданная «болезнь» поэта. Эта ситуация вызвала протест Вознесенского, пославшего 22 июня (на следующий день после несостоявшегося в Нью-Йорке чтения) письмо главному редактору «Правды» М. В. Зимянину (с копией в отдел культуры ЦК КПСС).

Почему за все это время никто из руководства Союза не пригласил меня, не объяснил, в чем дело, или хотя бы какова официальная версия моего невыезда. <…>

Дело не во мне, дело в судьбах советской литературы, в ее чести, в ее мировом престиже. До каких пор мы сами себя будем обливать помоями? До каких пор подобные методы будут продолжаться в Союзе писателей?

Видно, руководство Союза писателей не считает писателей за людей. Подобная практика лжи, уверток, сталкивания лбами – обычна. Так обращаются со многими моими товарищами. <…>

Мне стыдно, что я состою в одном Союзе с такими людьми, —

писал Вознесенский Зимянину[613]. 2 июля на 200-м представлении спектакля «Антимиры», поставленного по его стихам в Театре на Таганке, Вознесенский выступил с речью и прочитал развивающие мотив стыда из его письма Зимянину новые стихи («Нам, как аппендицит, / поудалили стыд. // Бесстыдство – наш удел» и т. д.)[614]. Тогда же текст письма Вознесенского в «Правду» оказался в распоряжении западных журналистов, начал транслироваться вещающими на Советский союз радиостанциями[615], а также был издан отдельно – в виде листовок, распространяемых среди советских граждан издательством НТС «Посев». В конце года он был опубликован в журнале «Грани».

5 июля 1967 года – немедленно после появления в западных медиа – письмо Вознесенского Зимянину стало предметом разбирательства на заседании Секретариата СП СССР; объявлено было о «резком порицании поведения А. Вознесенского»[616]. 6 сентября 1967 года в «Литературной газете» появился анонимный материал, озаглавленный «Письмо А. Вознесенскому». Он представлял собой перевод обращенного к советскому поэту стихотворения из органа американских коммунистов-ортодоксов – еженедельника коммунистической партии США The Worker, главный редактор которого Джеймс Джексон ранее жаловался в Москву на поведение Вознесенского в США[617]. Редакционное вступление сообщало:

Поэт Андрей Вознесенский направил в две московские организации письмо. <…>

Но вот что странно: письмо Андрея Вознесенского, допустившего грубую бестактность по отношению к своим товарищам-литераторам и Союзу писателей в целом, непонятным образом оказалось в редакциях ряда западных газет и радиостанций. Они тут же использовали его для очередных антисоветских клеветнических вылазок[618].

Подписанное криптонимом «С. А.» («S. A.») стихотворение «американского поэта» откликалось и на публикацию письма в «Правду» и на чтение стихов «о стыде» в Театре на Таганке:

Вы писали в газету «Правда»,

но, по сути дела, ваше послание предназначалось

для Соединенных Штатов…

Вы декламировали ваши стихи на Востоке,

но ваш микрофон – пылавший от стыда, <…>

был обращен на Запад.

Текст заканчивался строками:

Оставайтесь дома, мой неустойчивый друг,

Не вам тягаться с Мэдисон-авеню;

Америка сильна в подкупах,

коррупции и совращении невинных младенцев.

Как ни грустно мне расставаться с вами таким образом,

но, дорогой поэт Вознесенский,

я должен сказать, что, когда я читал ваши стихи,

на меня пахнуло душком Светланы[619].

Последняя строка имела в виду недавнюю сенсацию «тамиздата» – только что вышедшие на Западе мемуары дочери Сталина Светланы Аллилуевой, в марте 1967 года попросившей политического убежища в США.

5 октября, выступая в Ленинграде, главный редактор «Правды» Зимянин коснулся положения дел в советской литературе в связи с тем, что «в западной печати усиленно муссируются имена некоторых наших литераторов, выступления которых льют воду на мельницу наших врагов»[620]. Зимянин говорил, по преимуществу, о Солженицыне («мы не можем его печатать»), но упомянул и случай с письмом Вознесенского:

Проходит день, другой [после получения письма]. Вознесенского все нет. Вдруг узнаю, что Бибиси передавало письмо Вознесенского в «Правду». Через неделю только он объявился. Оказывается, отсиживался на даче под Москвой. Пригласили его к себе. Отрицает, что передал письмо западным корреспондентам.

Я сказал ему, что на первый раз, может быть, пожурят его и тем ограничатся. Но если еще случится подобное, то его в порошок сотрут. Я сам позабочусь, чтобы от него мокрого места не осталось.

Некоторые считают, что надо было бы опубликовать его письмо и дать ему ответ. Но к чему всю эту грязь выносить на всеобщее обсуждение?[621]

Однако согласно стандартному сценарию ЦК КПСС – КГБ от Вознесенского, помимо оправданий на частном уровне, ожидалось публичное осуждение «выпадов буржуазной пропаганды», использовавшей его письмо Зимянину. Об этом недвусмысленно напоминала публикация «Литературной газеты» от 6 сентября: «А. Вознесенский имел полную возможность ответить на выпады буржуазной пропаганды. Он этого не сделал»[622].

Развитие ситуации внушило оптимизм обозревателю «Нового русского слова» М. М. Корякову:

<…> письмо нью-йоркской шавки перепечатала «Литературная газета» в Москве. Поразительно то, что они забывают, на кого кидаются. Андрей Вознесенский – человек не тридцатых, а шестидесятых годов. Поэт, как и миллионы его читателей-сверстников, это – люди, детство которых было освещено заревом великой войны. У них другой душевный и духовный опыт, они по-другому видят мир, им иначе представляется будущее России, у них нет психологических навыков и привычек, сложившихся за десятилетия сталинщины. Это – новые люди. Их травят, их пытаются повернуть на старые дороги. Но вряд ли московским псам и нью-йоркским шавкам удастся это[623].

Надо, однако, отметить, что к осени 1967 года Вознесенский хорошо усвоил советские конвенции. 17 января 1967 года в «Известиях» было опубликовано его стихотворение «Монолог с примечаниями», в котором поэт по требованию отдела культуры ЦК КПСС оскорбительно отозвался об английском издателе его стихов Алеке Флегоне (О. В. Флегонте), выпустившем в 1966 году на русском языке (без ведома автора) сборник Вознесенского под названием «Мой любовный дневник» (London, 1966)[624].

Через двадцать дней после выступления Зимянина в Ленинграде «Литературная газета» опубликовала фрагменты новой поэмы Вознесенского «Зарев», где, по словам редакционной подводки, «лирические строки о любви, о неразделенности с судьбой Родины перемежаются со строками ненависти к ее врагам». Одна из частей поэмы носила заглавие «Зарев раздраженный». В ней поэт писал:

Я вчера увидал брошюрку

с НТСовским бланком-клеймом,

с комментированным письмом.

Не пытайтесь меня прощупывать,

провокаторы из НТС,

занимающиеся алхимией,

ни судьбу мою, ни стихи мои

в ваши святцы вам не занесть!

«Мол, Вознесенский – начеку,

он – преемник Колчаку,

вождь стиляг, скопивший желчь,

он Россию хочет сжечь,

служит джазу и царю

и, конечно, ЦРУ…»

Облегчите ваши души,

куда следует изливши.

К комментариям из лужи

комментарии излишни.

Недостатки по-маяковски

я лупил и буду лупить.

И не вам учить маньяковски,

как мою Россию любить!

Я – советский поэт от века,

а не ваша марионетка.

Цель моя —

оттереть, свести

тень, пусть пятнышко волосиное,

с ветрового стекла России,

чтобы было светло в пути[625].

При этом ни в «ответе» «Литературной газеты» Вознесенскому, ни в его опубликованных газетой стихах ни слова не было сказано о содержании его письма Зимянину и о сути его конфликта с СП[626].

На фоне разворачивающегося «дела Солженицына» попытка «бунта» и последующее покаяние Вознесенского были восприняты как еще одна демонстрация госбезопасностью модели «правильного» писательского поведения. На следующий день после публикации стихов Вознесенского А. Т. Твардовский записал в дневнике:

Вчера в городе – поганец Возн<есенский> со своим «Заревом» в «ЛГ» <…> Лирическое притворство вокруг пойманного вдруг словечка, не говоря уже об «ответе» ЦРУ в форме саморекламы, который вполне устраивает «человеков-невидимок» <…>, руководящих литературой, и которое как бы подсказка Солженицыну – что ему делать. Но тот знает, что ему делать[627].

Дальнейшее развитие «дела Солженицына» продемонстрировало обоснованность этого противопоставления (Вознесенский vs. Солженицын) – летом 1968 года действие годами налаженного механизма писательских покаяний было впервые публично сломано отказом Солженицына соответствовать советскому поведенческому канону.

Есть, однако, все основания предполагать, что такой же – оставшийся непубличным – слом синхронно произошел и в деле с запрещением книги Бродского.

12

Текст Заявления Бродского в Секретариат Ленинградского отделения СП РСФСР недвусмысленно свидетельствует о том, что требования, аналогичные адресованным Солженицыну, были предъявлены и Бродскому – очевидно, по требованию КГБ издание книги стихотворений было в итоге поставлено в зависимость от его публичного протеста против западных публикаций[628]. Именно этим объясняется немотивированное, на первый взгляд, упоминание Бродским об отказе «считать идеологической диверсией» свои зарубежные публикации:

Я хочу напомнить, что своей репутацией человека подозрительного образа мыслей я обязан людям и обстоятельствам, к литературе отношения не имеющим. И продолжающееся положение, при котором мои произведения, не будучи опубликованными, подвергаются заглазному охаиванию, а сам я – публичным поношениям, считаю и вредным, и оскорбительным. Мои книги выходят во многих странах мира, а в отечестве разнообразные лица и инстанции, преследуя неведомые мне цели, превращают меня в литературное пугало. Появление своих произведений за рубежом поэтому считать идеологической диверсией врагов моей родины я отказываюсь.

Как видим, Бродский, как и Солженицын, протестует против вмешательства «не имеющих отношения к литературе» лиц и инстанций – то есть прежде всего КГБ – в его литературную судьбу. Как и Солженицын, закончивший письмо съезду писателей утверждением:

Я спокоен, конечно, что свою писательскую задачу я выполню при всех обстоятельствах, а из могилы – ещё успешнее и неоспоримее, чем живой. Никому не перегородить путей правды, и за движение её я готов принять и смерть. Но может быть многие уроки научат нас, наконец, не останавливать пера писателя при жизни?

Это ещё ни разу не украсило нашей истории[629], —

Бродский также настаивает на независимости своей творческой судьбы от внешних обстоятельств (отметим попутно идею о «подсудности» Поэта исключительно «народу», восходящую к одноименному стихотворению):

Я не особенно беспокоюсь, в конечном счете, о судьбе своих произведений: стихи – вещь живучая, почти огнеупорная. Пройдет время, и народ скажет о них свое слово. Но мне хотелось бы, чтобы эта возможность была предоставлена ему сегодня, ибо тем самым мне будет предоставлена возможность его услышать.

Бродский, несомненно, был знаком с текстом письма Солженицына съезду писателей, разошедшимся в самиздате и быстро ушедшим в тамиздат. При совпадении принципиальных позиций писателей в отстаивании своей независимости и в отказе от выполнения унизительных ультиматумов со стороны государства – именно подчеркнутым дистанцированием от позиции Солженицына, намеренно способствовавшего широкому распространению своего письма, объясняется сделанная Бродским оговорка: «Я обращаюсь с этим заявлением – написанным в единственном экземпляре – в Секретариат ЛО ССП».

Письмо Солженицына съезду писателей и вызванные им в 1967 году многочисленные (открытые или ставшие таковыми) письма[630], а также непосредственно предшествовавшая Заявлению Бродского «эпистолярная» кампания в защиту фигурантов «Процесса четырех»[631] в январе–феврале 1968 года[632] создавали определенный социополитический контекст, попадания в который Бродский хотел избежать. Тиражируя свое обращение, делая его факто(ро)м общественной жизни, адресант неизбежно (а в случае Солженицына сознательно) становился политическим актором. Для Бродского – с его идеей «надполитической» субъектности и автономности Поэта – это было неприемлемо.

«Я поэт, а не мятежник. Политических стихов я не пишу»[633], – подчеркнул он в разговоре со Стэнли Кьюницем в апреле 1967 года. Упоминание в Заявлении в ЛО СП РСФСР «удушливой обстановки подпольщины и скандала» – сделанное после недавнего «процесса четырех» и продолжавшейся всю весну 1968 года истерической кампании в советской прессе[634] против авторов (и самой практики) писем в защиту осужденных – также призвано было сигнализировать о неприятии Бродским не только репрессивного давления государства, но и складывающихся в СССР форм политического/общественного сопротивления этому давлению.

При заметной общности поэтики писем Солженицына и Бродского их прагматика остается различной – свою коммуникацию с властью Бродский, сознательно избегая любой – советской или антисоветской – «коллективности» или «партийности», изначально выстраивает как персональную, отражающую его частную позицию (что получит потом подтверждение в двух его письмах – неотправленном [1970] и отправленном [1972] – Л. И. Брежневу). На фоне многочисленных общественных протестов (основным инструментом которых были открытые письма) против ширящихся в СССР репрессий инакомыслящих (в числе которых были знакомые Бродскому люди[635]) принципиальным для него остается нежелание пополнять ряд героев этих политических кампаний; в этом контексте следует понимать сказанное им Сергееву:

Андрей Яковлевич, запомните, если меня снова посадят, прошу, чтобы за меня никто не хлопотал. Так всем и говорите, такова моя воля, это мое персональное дело[636].

Именно здесь истоки данной в Нобелевской лекции 1987 года автохарактеристики Бродского, как «человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего»[637].

В соответствии с этими предпочтениями Заявление Бродского в Ленинградское отделение СП РСФСР, будучи выразительным свидетельством общественной жизни СССР второй половины 1960-х и принципиальным документом эволюции литературной позиции самого Бродского, осталось неизвестным даже близкому кругу его друзей и впервые публикуется на этих страницах.

13

Из истории прохождения в издательстве рукописи «Зимней почты» понятно, что с начала 1968 года позиция Ленинградского отделения СП РСФСР и позиция Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» относительно книги стихотворений Бродского расходятся. Судя по привлечению издательством к рецензированию рукописи связанного с органами госбезопасности поэта Авраменко, в деле запрета «Зимней почты» КГБ работал с «Советским писателем» напрямую, минуя руководство ЛО СП.

Именно неинформированностью о позиции КГБ руководства ЛО СП – в лице первого секретаря Д. А. Гранина и его заместителя О. Н. Шестинского – объясняется, на наш взгляд, факт положительной оценки ими рукописи Бродского – после получения Граниным личного письма Бродского от 19 февраля 1968 года с информацией об отказе издательства от дальнейшей работы над книгой. О поддержке книги Бродского членами ЛО СП РСФСР после его обращения к Гранину свидетельствуют и данные, приведенные А. Успенской:

<…> на заседании правления ЛО Союза писателей А. В. Македонов говорил, что его творчество – «явление, получившее большой и даже международный резонанс, об этом нельзя молчать»; на редсовете 6 марта 1968 года Л. Н. Рахманов поднял вопрос, почему книга выпала из плана выпуска 1969 года[638].

В январско-февральском выпуске польского эмигрантского журнала Kultura за 1968 год появилось хроникальное сообщение, датированное 10 декабря 1967 года: «Знаменитый молодой русский поэт Иосиф Бродский снова арестован в Ленинграде»[639]. Переводчик Бродского Джордж Клайн вспоминает, что на самом деле речь шла не об аресте, а о «допросе» Бродского в КГБ[640]. Если считать заметку в польском издании не вовсе безосновательной, то, на наш взгляд, речь идет не о допросе, а о так называемом приглашении в органы КГБ[641] для беседы, во время которой перед Бродским и мог быть поставлен вопрос о необходимости публичного осуждения зарубежных публикаций.

По воспоминаниям А. Я. Сергеева, весной 1968 года – синхронно с подготовкой Заявления в ЛО СП РСФСР – Бродский посещает в Москве отдел культуры ЦК КПСС, встречается с помощником секретаря ЦК П. Н. Демичева[642], ранее уже участвовавшего в его судьбе[643], и договаривается о приеме у него, однако в последний момент, несмотря на то что «был предельно нацелен на визит»[644], от встречи с Демичевым отказывается (по словам Сергеева – под его нажимом). В тогдашних условиях – когда аудиенции у Демичева искали многие деятели советской культуры[645] – подобное действие неизбежно должно было ощущаться как демарш.

Попытка Бродского отклониться от модельной к концу 1960-х годов советской практики и отстоять некоторую автономию писателя от государства воспринималась охранительными инстанциями режима – даже при условии отсутствия у автора чуждых системе в политическом смысле высказываний – как враждебная. Отказ Бродского от ритуального осуждения собственных зарубежных публикаций, уклонение его от роли просителя на (несостоявшемся по его вине) приеме у секретаря ЦК, постоянные контакты с иностранцами[646] – сумма этих факторов сигнализировала для КГБ о потенциальной опасности предоставления Бродскому возможностей «официального» советского писателя, открываемых отдельным изданием его стихотворений. В идеологической атмосфере 1968 года Заявление Бродского в ЛО СП РСФСР окончательно сделало появление его книги невозможным.

В условиях брежневского консервативного поворота, официально обозначенного на апрельском пленуме ЦК КПСС 1968 года, готовящегося разгрома «Пражской весны» и оккупации Чехословакии обсуждавшаяся Бродским и Андреем Сергеевым три года назад – в иной общественно-политической ситуации – жизнь «без утопий» требовала компромиссов, которые, по словам Солженицына (уместным здесь не в последнюю очередь потому, что, при всей эстетической далекости друг от друга[647], и его и Бродского уже в этот период объединяет ощущение избранничества и в высшей степени осознанное отношение к своему жизненному тексту), «порочили <…> биографию»[648] автора.

Бродский нуждался в новой – и в историко-культурной ретроспективе как раз утопической – модели литературного существования.

Глава VII. «Остановка в пустыне»

1

Точка в истории с неизданием «Зимней почты» была поставлена 1 октября 1968 года, когда в ответ на запрос из правления Ленинградского отделения СП РСФСР, где в июле было зарегистрировано и, согласно правилам бюрократии, ждало ответа заявление Бродского, директор и главный редактор Ленинградского отделения «Советского писателя» сообщили, что рукопись возвращена автору. Ответственность при этом (в полном противоречии со смыслом Заявления Бродского) была возложена на поэта, якобы «демонстративно потребовавшего возвращения его рукописи»[649]. Это противоречие, однако, уже никого не волновало – к концу сентября истинные причины и инициаторы запрещения сборника Бродского были, очевидно, руководству Ленинградского отделения СП РСФСР ясны, и его переписка с издательством по этому поводу носила сугубо формальный характер.

В том же 1968 году завершаются отношения Бродского с советской литературной периодикой.

Известно, что после ссылки Бродский пробовал опубликоваться по крайней мере в трех толстых журналах – «Звезде», «Юности» и «Новом мире».

О посещении Бродским редакции «Звезды» и о его встрече там с поэтом Н. Л. Брауном вспоминает ее свидетель – московский поэт Петр Вегин:

В одном из зимних номеров ленинградского журнала «Звезда» <…> были напечатаны несколько моих стихотворений. <…> И Павел Григорьевич Антокольский <…> дал мне рекомендательное письмо к Николаю Константиновичу [правильно – Леопольдовичу] Брауну, который в журнале «Звезда» был заведующим отделом поэзии. <…>

И вот я сижу в длинной, тесноватой комнатке отдела поэзии <…> Николай Константинович что-то говорит мне красивое, но звонит телефон, и он, как истый интеллигент, извиняясь, берет трубку. Я вижу, что лицо его становится пунцовым, потом немедленно бледнеет, испарина покрывает лоб, и, положив трубку, он почти шепотом говорит мне:

– Это Бродский… Он внизу и сейчас будет здесь… Что делать?

– Николай Константинович, успокойтесь…

– Да, но он принесет стихи… он только что вернулся из заключения…

Через несколько коротких минут в дверь постучали, Браун дрожащим голосом произнес «да, пожалуйста», и в комнату вошел рыжеватый, улыбающийся и очень симпатичный парнишка. Браун старался не смотреть на него <…> он передал Брауну пачку стихов и спросил, когда он может знать ответ. Браун ответил – через две недели[650].

Стихи Вегина были напечатаны в «Звезде» единожды – в февральском номере за 1966 год; следовательно, посещение Бродским редакции журнала можно датировать весной 1966 года. К этому моменту Бродский уже сдал рукопись сборника в «Советский писатель» и стихи для готовящегося альманаха «Молодой Ленинград». С точки зрения осторожного Брауна (помнящего Бродского, помимо всего, по скандальному чтению поэмы «Зофья» в СП 10 мая 1962 года), появление Бродского в редакции явно преждевременно – по условиям советской литературной жизни сначала он должен пройти «апробацию» на страницах «молодежного» альманаха и в издательстве, а затем, в случае успеха, уже может претендовать на право публикации в толстом журнале. Выразительно описанное Вегиным поведение Брауна недвусмысленно свидетельствует о том, что он на тот момент и не предполагал всерьез рассматривать вопрос о печатании стихов Бродского.

Московские журналы обладали большей самостоятельностью (и смелостью) в формировании редакционной политики.

В начале того же 1966 года по протекции Евтушенко и Аксенова стихи Бродского (а по воспоминаниям А. Я. Сергеева и он сам[651]) оказались в редакции журнала «Юность». Рассказ об этом самого Бродского и различных мемуаристов разнится в деталях, но совпадает в главном – Бродский не согласился с редакторской правкой, на которой настаивал, судя по всему, главный редактор «Юности» Борис Полевой, и уже принятая к печати подборка была снята из номера[652].

Визит Бродского в «Новый мир» 19 января 1966 года описан в дневниках Л. К. Чуковской:

Он был накануне в «Новом Мире», у Твардовского со своими стихами. Разумеется, отказ был предрешен – стихи не той системы.

– В ваших стихах не отразилось то, что вы пережили, – сказал ему Твардовский.

Странный упрек. А если б отразилось – он бы напечатал?

И далее:

– Сейчас мне некогда, но если хотите, я выберу время и потолкую с вами о ваших стихах.

– Не стоит, – ответил Иосиф[653].

В свете неудачи 1966 года и понимания Бродским несовпадения его эстетики со вкусами Твардовского (очевидного, как мы видим по реакции Чуковской, и для окружающих[654]) особое значение приобретает повторная попытка Бродского опубликоваться в «Новом мире» – синхронная осознанию им обреченности борьбы за выход книги в «Советском писателе». Летом 1968 года[655] он предлагает «Новому миру» два новых программных текста – «Остановка в пустыне» (1966) и «Прощайте, мадмуазель Вероника» (1967). Резолюция Твардовского на возвращенной автору рукописи гласила: «Для „Н<ового> М<ира>“ решительно не подходит. А. Т.»[656].

К 1968 году за «Новым миром» прочно закрепляется репутация главного (если не единственного в СССР) «оппозиционного» издания. Испытываемые журналом цензурные трудности – постоянная тема дневников Твардовского. Однако отказ публиковать Бродского Твардовский мотивирует не сложностью или даже невозможностью прохождения текстов Бродского через цензуру, а эстетическим несовпадением с позицией руководимого им журнала – формула «для „Нового мира“» подразумевает, что, возможно, для какого-то иного издания стихотворения Бродского окажутся приемлемыми.

Весной 1967 года, беседуя со Стенли Кьюницем, Бродский предпочитал объяснять свои трудности с публикациями не политической, но эстетической цензурой: «Проблема с моим печатаньем здесь не в политике, а в консерватизме. Издатели слишком консервативны, чтобы рисковать»[657]. В реальности конца 1960-х именно «Новый мир», флагман советского либерализма, выглядел единственным изданием, редакция которого (теоретически) готова была бы взять на себя смелость и ответственность публиковать Бродского. Предваряющий, однако, даже обсуждение возможных политических рисков (которые, несмотря на стремление Бродского демонстративно преуменьшать их значение применительно к своей литературной судьбе, сыграли, как мы видели, определяющую роль в запрете «Зимней почты») принципиальный «вкусовой» отказ Твардовского означал для Бродского окончательную бесперспективность дальнейших попыток встроиться своими главными и лучшими (по мнению самого автора[658]) вещами в чуждую ему консервативную – во всех смыслах этого слова: и политически, и эстетически – систему печатной литературы в СССР.

В этих условиях в июне 1968 года – за две недели до написания им Заявления в ЛО СП РСФСР и задолго до формального завершения истории с «Зимней почтой» – Бродский принимает решение, кардинально меняющее его литературную стратегию.

2

В двадцатых числах июня 1968 года в Ленинград приехал профессор философии колледжа Брин Мор в Пенсильвании и переводчик Бродского Джордж Клайн (George L. Kline). Это была не первая его поездка в СССР – находясь в Ленинграде годом ранее, в августе 1967-го, он почтой послал Бродскому свой перевод «Большой элегии Джону Донну»[659] и получил от поэта приглашение в гости.

Из воспоминаний Клайна следует, что во время первых встреч с Бродским в августе–сентябре 1967 года обсуждалась работа по дальнейшему переводу его текстов и их публикации в США. Разговор касался отбора стихотворений для будущих переводов (Клайн упоминает о «подборке, которую я предложил составить»[660]) и в связи с этим – неизбежно – книги «Стихотворения и поэмы», выпущенной Струве и Филипповым в 1965 году. Бродский отозвался о ней с раздражением и передал Клайну список из двадцати шести текстов, которые не должны были входить в число опубликованных и намеченных к переводу. «Двадцать два из этих двадцати шести стихов уже попали в книгу 1965 года»[661] (в том числе уже переведенный и опубликованный Клайном «Памятник Пушкину»[662]). Составленный Бродским список и тексты двадцати четырех его новых стихотворений Клайн увез в США.

В ноябре 1967 года в Вашингтоне Клайн встретился с Б. А. Филипповым[663]. Судя по их переписке, Филиппов рассказал Клайну об уже существовавших у его издательства Inter-Language Literary Associates планах переиздания «Стихотворений и поэм»[664] (тираж которых был распродан к этому времени[665]), а Клайн сообщил ему о недовольстве Бродского составом сборника 1965 года, передал список «запрещенных» автором к публикации стихов, а также привезенные из Ленинграда новые тексты[666]. В письме от 4–7 декабря 1967 года Клайн пишет Филиппову:

Буду ждать оглавления и, со временем, корректур нового издания стихов Бродского. Мне кажется, Вы правы, планируя убрать предисловие во втором издании. Стихи могут говорить сами за себя[667].

Таким образом, с конца 1967 года речь шла о «расширенном и пересмотренном»[668] переиздании «Стихотворений и поэм» Бродского – причем второе издание должно было выйти без очевидно утратившего актуальность предисловия Струве (делавшего акцент на судебном процессе над Бродским и в целом создававшего «политическую» рамку для стихов) и включать новые вещи поэта (их отбор Клайн, очевидно, предоставил Филиппову и ждал возможности ознакомиться с результатом)[669]. Последующие события заставили отложить реализацию этого проекта.

Первым из обстоятельств, повлиявших на судьбу переиздания, стало изменение внутриполитической ситуации в Советском Союзе. В письме от 18 декабря 1967 года Филиппов сообщал Клайну:

Хочу посоветоваться с Вами: сейчас начались сильные гонения на советских писателей, отправляющих свои произведения за рубежи СССР. Что с изданием Бродского нужно подождать три-четыре месяца, это для меня ясно: сейчас как раз идет в СССР кампания против «несозвучной» интеллигенции. По опыту знаю, что такая кампания продолжается обычно не дольше трех-четырех месяцев, а затем острота ее пропадает. Не думаете ли Вы, что в случае Бродского это может быть более длительным и серьезным? Не повредим ли мы ему? Конечно, никаких вступительных статей не будет. Но наличие в книге не только старых, но и новых вещей может в СССР рассматриваться как нарушение Бродским новых положений о недопустимости своевольных зарубежных публикаций[670].

В этом письме Филиппов откликается не только на активизировавшуюся со второй половины 1967 года борьбу с несанкционированными зарубежными публикациями советских авторов, выразившуюся в серии их публичных отречений и покаяний, но и на преследования участников зарождавшегося в СССР правозащитного движения (впоследствии получивших именование диссидентов). Так, например, газета «Новое русское слово» – основной источник сведений Филиппова о ситуации в СССР – в непосредственно предшествующих его письму Клайну материалах прямо связывала готовившийся в Москве судебный процесс над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским и В. Лашковой с недавним делом Синявского и Даниэля, неподцензурной литературой и передачей рукописей на Запад[671].

В редакционном материале от 16 декабря газета писала:

<…> если последние полвека русской истории можно назвать временем неисполнившихся желаний и несбывшихся надежд, то к последним относится и надежда на смягчение цензурного гнета. И не случайно, что накануне полувековой годовщины [Октябрьской революции 1917 года] советская печать усиленно предостерегала писателей от того, чтобы они публиковали свои произведения за пределами СССР[672].

Вторым фактором, сказавшимся уже непосредственно на судьбе Inter-Language Literary Associates, стала публикация 20 мая 1967 года статьи Томаса Брейдена, одного из руководителей американского Конгресса за свободу культуры, разоблачившего финансовые связи ЦРУ и многочисленных культурных институций в США и Западной Европе[673]. Последовавший затем международный скандал привел к ликвидации существовавшей системы поддержки ЦРУ различных гуманитарных проектов, в том числе русского зарубежного книгоиздания. В конце декабря 1967 года издательство Inter-Language Literary Associates прекратило работу, лишившись финансирования и будучи формально переоформлено его президентом Эдвардом Клайном в фирму Inter-Language Publishing Corporation[674].

На какое-то время идея с переизданием книги Бродского повисла в воздухе. Проблема отсутствия средств усугублялась опасениями за последствия для автора выхода на Западе нового издания сборника его стихотворений. Под впечатлением от дошедшей до США публикации двух текстов Бродского в «Дне поэзии 1967» Филиппов писал Джорджу Клайну 18 мая 1968 года:

Дорогой Георгий Львович!

Думаю, что Вы уже видели в московском, нет, ошибся, в ленинградском «Дне поэзии» 1967 года два стихотворения Иосифа Бродского.

И вот теперь возникает вопрос: как и когда издать его книгу стихов и поэм? Не повредит ли это ему, раз его как-то стали печатать там? Без Вашего совета не хочу даже поднимать вопроса о том, чтобы выпустить новое, расширенное и пересмотренное собрание его стихов[675].

В ответном письме от 9 июня Клайн сообщал Филиппову, что как раз отправляется в трехнедельную поездку по СССР, намеревается увидеться там с Бродским – если тот не сочтет небезопасной (hazardous) встречу с иностранцем, – и «хочет поговорить с ним самим о желательности нового издания его стихов в свете общей репрессивной атмосферы в Москве и Ленинграде сегодня»[676]. Далее в письме Клайн упоминал о том, что его однофамилец – Эдвард – в курсе его предстоящей поездки в СССР и даже «возможно уже сказал об этом» Филиппову.

Нью-йоркский бизнесмен, совладелец сети универмагов Kline Brothers в 1957–1985 годах, Эдвард Клайн (Edward Kline) сотрудничал с Филипповым с 1965 года, будучи президентом Inter-Language Literary Associates. О характере этого сотрудничества можно судить по упоминанию Клайна в письме Филиппова главному редактору «Нового журнала» Р. Б. Гулю от 11 октября 1966 года. Откликаясь на предложение Гуля выпустить опубликованную в «Новом журнале» (под названием «Опустелый дом») повесть Л. К. Чуковской «Софья Петровна», Филиппов сообщает, что, как только получит весь текст, то «передаст ее – повесть – вместе с моим (конечно, весьма положительным) заключением-письмом консультанту моего основного деньгодателя – м-ра Э. Клайна»[677].

Как уже отмечалось, Inter-Language Literary Associates была одним из издательских проектов, финансировавшихся ЦРУ США в рамках программы QKACTIVE. Роль Эдварда Клайна, получившего степень бакалавра математики в Йельском университете в 1952 году и десятилетие спустя самостоятельно занявшегося изучением русского языка[678], в существовавших в те годы схемах поддержки русского зарубежного книгоиздания и – впоследствии – диссидентского движения в СССР еще предстоит выяснить[679]. Известно, что в 1967 году Филиппов познакомил Джорджа и Эдварда Клайнов и они «скоро подружились»[680].

После прекращения финансирования Inter-Language Literary Associates Эдвард Клайн занялся поиском финансовых источников для своего нового книжного предприятия – Inter-Language Publishing Corporation, причем переиздание сборника Бродского оставалось для него приоритетным проектом. Из статьи Стэнли Кьюница в The New York Times Magazine Клайн узнал о недовольстве Бродского изданием Струве – Филиппова 1965 года[681] и рассчитывал на получение неизвестных текстов поэта от встречавшегося с Бродским в Москве Кьюница «или из других источников с целью улучшить новое издание»[682]. В конце 1967 года Клайн даже рассматривал Кьюница как одного из возможных авторов призванного заменить предисловие Струве «аполитичного введения» к переизданию книги Бродского, наряду с американскими поэтами «с репутацией Роберта Лоуэлла или Питера Вирека»[683].

Несмотря на то что с декабря 1967 года Филиппов формально не работал у Клайна, он некоторое время оставался одним из его советников в вопросах редакционной политики[684]. Несомненно, именно Эдвард Клайн был тем человеком, перед кем Филиппов планировал «поднимать вопрос» об уместности переиздания книги стихотворений Бродского в новых условиях.

Однако в сложившейся к лету 1968 года ситуации, когда, с одной стороны, ужесточились политические условия культурной жизни в СССР, а с другой – Джордж Клайн наладил с автором «живой» контакт, решающим в вопросе переиздания – для обоих Клайнов и для Филиппова – становилось мнение самого Бродского.

3

Во время пребывания в Ленинграде 20–27 июня 1968 года Джордж Клайн несколько раз встретился с Бродским. Несмотря на существовавшие у Клайна сомнения, поэт сразу и безоговорочно высказался за издание своих стихов на Западе. Причем речь шла уже не о переиздании (пусть и в ином составе) «Стихотворений и поэм», а о выпуске новых книг – составленного и подготовленного самим автором сборника стихотворений на русском языке и отдельного издания выполненных Клайном переводов Бродского на английский[685].

Отдельные издания переводов Бродского на другие языки стали появляться с 1966 года[686]. Из письма подруги Бродского Вероники Шильц автору предисловия к французскому сборнику Бродского «Collines et autres poèmes» поэту и журналисту Пьеру Эмманюэлю следует, что Джордж Клайн и Пьер Эмманюэль встречались во второй половине 1967 года (после знакомства Клайна с Бродским в Ленинграде в августе) – эта встреча явно была следствием интереса Бродского к людям, причастным к выходу его переводов во Франции (книга была выпущена без ведома автора)[687]. Письмо Шильц Эмманюэлю, написанное ею по просьбе Бродского, подтверждает и детализирует этот интерес.

Вероника Шильц писала Пьеру Эмманюэлю 9 декабря 1967 года:

Насколько я знаю, вы недавно встречались с господином Клайном, американским профессором и переводчиком Бродского. Наверняка он сообщил вам о радости поэта быть переведенным – и хорошо переведенным – на французский. В то же время Бродский сожалеет, что французскому читателю известен исключительно по своим юношеским стихотворениям, к которым он теперь относится прохладно, если не сурово.

Кроме того, хотя это не вопрос первой необходимости, Бродский интересовался, сможет ли публикация «Холмов» принести ему какие-либо материальные выгоды, например, есть ли возможность открыть для него «счет», для передачи ему – когда такая оказия представится – каких-нибудь вещей (в основном, его интересуют книги).

Разумеется, все эти дела требуют предельной осторожности. Человек, который возьмется что-то передавать, может навсегда лишиться своей визы [в СССР], а получатель… Недавние примеры показали, что советский писатель, публикующийся за границей, становится преступником, если помимо «предательства» может быть уличен еще и в финансовых связях с Западом[688]. Но я все же передаю этот вопрос от имени Бродского[689].

Помимо переданного через Шильц экземпляра выпущенного издательством Seuil сборника (очевидно, с авторскими исправлениями и комментариями[690]), Бродский адресует Эмманюэлю ряд вопросов, демонстрирующих его стремление поставить начавшийся «стихийный» процесс переводов и публикации его текстов на Западе под авторский контроль[691] и придать ему максимально возможный (в условиях не защищенных никакими соглашениями авторских прав и репрессивной политики советского режима против несанкционированных им изданий на Западе) «традиционный» характер – когда автор, определяя отбор текстов для перевода, становится бенефициаром публикации в плане приобретения не только символического, но и, по возможности, рыночного капитала.

Принятое через полгода после письма Вероники Шильц Пьеру Эмманюэлю решение Бродского о публикации на Западе нового сборника стихотворений на русском языке с точки зрения нарушения насаждаемых властью социокультурных конвенций было, разумеется, радикальным шагом вперед по сравнению с заботой об изданиях своих переводов. Для Бродского оно означало отказ от принятой им за основу после возвращения из ссылки модели литературного поведения, подразумевающего инкорпорацию в систему советской литературы, – требуемая для этого мера политического и эстетического компромисса оказалась для поэта неприемлемой.

Выход на Западе авторизованного сборника стихотворений на русском языке полностью закрывал возможности официальной литературной социализации в СССР. Для Бродского это, однако, как мы увидим, не означало открытого политического противостояния системе и/или установки на абсолютную десоциализацию – в виде стремления к эмиграции из Советского Союза или к андеграундному существованию в нем. Решение о выпуске «Остановки в пустыне» – такое наименование получила новая книга – явилось действительно лишь точкой («остановкой»), знаменующей конец одного и начало следующего периода социального творчества, вехой в процессе поисков поэтом оптимальной социокультурной ниши в «пустыне», как метафорировал Бродский окружавшую его реальность конца 1960-х.

4

«Остановка в пустыне» —

первая книга, при подготовке которой Бродский обладал властью редактора и составителя <…> он отобрал стихи и продумал их последовательность, а также дал названия шести пронумерованным разделам («Холмы», «Anno Domini», «Фонтан», «Остановка в пустыне»[692], «Горбунов и Горчаков», «Переводы»)[693].

Титулом книги стало название одного из программных текстов Бродского – написанного в первой половине 1966 года стихотворения «Остановка в пустыне».

30 января 1968 года Бродский прочитал его в Белом (Большом) зале ленинградского Дома писателей на «Вечере творческой молодежи». Выбор текста и вся композиция вечера отражали новый статус Бродского на ленинградской (по меньшей мере) литературной сцене.

В чтении, вызвавшем небывалое внимание публики (зал, по свидетельствам очевидцев, был переполнен[694]) и организованном «Экспериментальным литературным объединением», созданным Б. Б. Вахтиным при Секции прозы ЛО СП РСФСР, принимали участие (в порядке выступления) Владимир Марамзин, Александр Городницкий, Валерий Попов, Татьяна Галушко, Елена Кумпан, Сергей Довлатов, Владимир Уфлянд[695], Иосиф Бродский[696]. Бродский, особое место которого среди выступавших было подчеркнуто тем, что его чтение явно было запрограммировано организаторами как композиционная точка или своего рода апофеоз вечера, выступил с откровенно «идеологическим» текстом, охарактеризованным позднее Львом Лосевым как «медитация об исторической судьбе России, находящейся на распутье между эллинизмом и „азиатчиной“»[697].

Бродский выразительно ограничил свое чтение «Остановкой в пустыне»[698]. Это, наряду с финальным местом в ряду выступавших и сравнительно редким жанром (не говоря о тематике) медитативного «длинного стихотворения» (по авторскому определению) должно было отделить – и эффектно отделило – Бродского от остальной поэзии и поэтов, представленных на вечере[699]. Один из близких друзей Бродского, Рамунас Катилюс вспоминал:

В позднее данном подробном описании вечера Яша Гордин, в частности, писал: «Это было небывалое событие, и так оно и воспринималось слушателями»[700]. Так оно было воспринято и мною. Очень хорошо помню двух солидных мужчин среднего возраста, в добротных костюмах на площадке внутренней лестницы великолепного Шереметевского дворца, делящихся между собой впечатлениями от поэтической части вечера. Один из мужчин весьма серьезным тоном говорил другому: «Да, Бродский, несомненно, проявляет признаки гениальности»[701].

Произведенный эффект был очевиден не только присутствовавшим, но и самому Бродскому. Как вспоминает тот же Катилюс,

догнав после вечера меня на [улице] Чайковского, Иосиф спросил: «Ну и как тебе нравится это дидактическое искусство?» Думаю, он как бы извинялся за прямую гражданственность прочитанного им стихотворения[702].

Свойство, определенное Бродским (с долей автоиронии) как «дидактичность», было, однако, одной из концептуальных характеристик тогдашней самопрезентации поэта. Как замечает близкий, но в то же время без симпатии относившийся к новой поэтике и (поведенческой) политике Бродского наблюдатель,

после <…> смерти [Ахматовой], даже на фоне мощной подпитки славой, слетевшей на него вслед за судом и ссылкой, передававшейся из уст в уста и по радио, необходим был новый стиль поведения на людях[703].

«Остановка в пустыне» была одним из маркеров/манифестов этого «нового стиля» Бродского[704], ставшего одной из конститутивных составляющих окончательно воспринятой им после 1966 года «пушкинской» модели «национального поэта», непременно включавшей в себя релевантность «общественной» акустики – как для литературного, так и для поведенческого текста. Этот нетривиальный и социально амбициозный биографический выбор, выламывавшийся из как бы априори предлагаемой эпохой политической дихотомии (советское/антисоветское; официальное/неофициальное), вызвал неоднозначную реакцию современников поэта, противопоставив его в СССР не только официозу, но и нарождавшемуся андеграунду. Последнее хорошо заметно по динамике отношений Бродского с такими полностью «непечатными» поэтами, как, к примеру, Леонид Аронзон и Ян Сатуновский.

5 мая 1968 года жена Аронзона Рита Пуришинская упомянула в дневнике о случайной встрече Бродского и Аронзона, близко знакомых с конца 1950-х годов, но отдалившихся друг от друга в середине 1960-х: «Недавно он <Аронзон> гулял по городу с Бродским. <…> Про Леню [Бродский] сказал, что он поэт до– или послевоенного времени»[705]. По справедливому замечанию опубликовавшего эту запись П. А. Казарновского, Аронзон, в отличие от Бродского, – поэт, для которого «важно определить свою творческую позицию вне мира общих ценностей, среди которых успех/неуспех, удача/неудача – не имеют отношения к поэзии»[706]. Комментируя «отчуждающее» определение, данное Бродским «асоциальному» Аронзону, Казарновский, как кажется, обоснованно предполагает, что

Бродский применил такую аналогию, согласно которой сам он, вероятно, поэт военного времени, т. е. все время в борьбе – в напряженном сопротивлении, тогда как Аронзон находится в ситуации то ли надежды, что войны «еще» не будет, то ли радости, что она «уже» кончилась[707].

Для Яна Сатуновского, одного из лидеров подпольной «лианозовской школы» в русском искусстве, ссыльный Бродский в качестве жертвы советской власти обретал едва ли не сакральный статус:

Архангелы – евреи, говорит Сапгир.

Архангел Гавриил.

Архангел Даниил.

Топор за поясом и крылья на весу.

С архангельской лошадью

в архангельском лесу

архангел Иосиф Бродский[708].

Поэты были лично знакомы: в ленинградской библиотеке Бродского сохранилась первая из книг стихов для детей, опубликованных Сатуновским в СССР («Раз-два-три», М., 1967), подаренная автором Бродскому с дружеской надписью в 1967 году[709]. Однако по мере успешного развития поэтической карьеры Бродского – а с точки зрения Сатуновского любая социальность, не говоря о сопутствующем ей успехе, противопоставлена подлинному искусству, существующему в СССР лишь вне сферы публичности, – его имя оказывается для Сатуновского принадлежащим к ряду второразрядной – советской и дореволюционной – поэзии и фактически дискредитирующим звание поэта, а драматические жизненные коллизии предстают клишированными «театральными» жестами:

Как странно, что все они поэты —

и Злотников, и Передреев, и Горбовский,

и Туманский, и Подолинский, и куда,

куда вы удалились, этот, как его, Иосиф

Бродский, —

напишет Сатуновский 11 сентября 1972 года, через три месяца после выезда Бродского из СССР[710].

Как мы увидим далее, художническая амбициозность Бродского далеко не всегда встречала понимание и в эмигрантских кругах, ставших первыми читателями его книги «Остановка в пустыне».

5

Выбор стихотворения «Остановка в пустыне» в качестве титульного для первой собранной самим поэтом книги представляется знаковым.

Если название не вышедшего в «Советском писателе» сборника, данное по обращенному к подруге поэта («М. Б.») стихотворению «Зимняя почта» – образцу традиционной любовной лирики – имплицировало ассоциации, ограниченные кругом (интимного) чувствования и миром частного человека, то название новой книги – «Остановка в пустыне» – вслед за одноименным текстом выдвигало на первый план социальную и даже историософскую проблематику. Новый «дидактизм» Бродского был прямо связан с шокировавшей первых слушателей и читателей этого текста[711] (и отчетливо противостоящей лирической речи от первого лица[712]) авторской самоидентификацией с выраженным местоимением «мы» множеством:

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. <…>

Сегодня ночью я смотрю в окно

и думаю о том, куда зашли мы?

И от чего мы больше далеки:

от православья или эллинизма?

К чему близки мы? Что там впереди?

Не ждет ли нас теперь другая эра?

И, если так, то в чем наш общий долг?

И что должны мы принести ей в жертву?

Говоря об этом демонстративном «мы», Лосев отмечает:

«Остановка в пустыне» содержит <…> важный мотив личной идентификации с родной страной и ее судьбой – здесь большую роль играет выбор «мы» для обозначения лирической персоны, начиная с парадоксального «мы сломали Греческую церковь»[713].

Как ранее в стихотворении «Народ», Бродский апеллирует к некоей исторической общности, не отделяя себя от ее драматической судьбы и присваивая функцию ее (как сказано в другом программном стихотворении – «Одной поэтессе») «рупора», по умолчанию предполагающую у говорящего «пушкинский» статус «национального поэта». А. Г. Найман – один из тех, кто с неприятием отнесся к новой манере (и ипостаси) Бродского, – описывая прагматику этого текста, отмечал «трибунный голос, которым поэт обращался к предположительно внимающим массам»[714]. В рамках его (и некоторых других друзей поэта) системы ценностей открытая идеологичность и пафосность («прямая гражданственность», говоря словами Катилюса) сообщали этому тексту Бродского черты насквозь идеологизированной советской эстетики[715].

Для Бродского тем не менее приоритетной оказывалась принадлежность к идущей от «Клеветникам России» до «Северных элегий» традиции «большого» поэтического высказывания об истории и современности. Как бы предвосхищая упреки в «советскости», он рефлексирует в тексте действительные тематические совпадения с официальным литературно-публицистическим дискурсом – например, в обсуждении темы будущего, «жизни следующих поколений». В официальном изводе она сводилась к рисованию радужных перспектив будущих строителей коммунизма – Бродский же меняет оценки на прямо противоположные, одновременно иронически остраняя советские идеологемы:

Когда-нибудь, когда не станет нас,

точнее – после нас, на нашем месте

возникнет тоже что-нибудь такое,

чему любой, кто знал нас, ужаснется.

Но знавших нас не будет слишком много.

Вот так, по старой памяти, собаки

на прежнем месте задирают лапу.

Ограда снесена давным-давно,

но им, должно быть, грезится ограда.

Их грезы перечеркивают явь.

А может быть, земля хранит тот запах:

асфальту не осилить запах псины.

И что им этот безобразный дом!

Для них тут садик, говорят вам – садик.

А то, что очевидно для людей,

собакам совершенно безразлично.

Вот это и зовут: «собачья верность».

И если довелось мне говорить

всерьез об эстафете поколений,

то верю только в эту эстафету.

Вернее, в тех, кто ощущает запах.

К 1966 году «эстафета поколений» – советский газетно-журнальный штамп, использующийся по преимуществу для констатации общности идейных ценностей у делавших Октябрьскую революцию 1917 года «отцов»-коммунистов и их «детей»-комсомольцев. Частота его употребления резко возросла с начала 1960-х годов, когда поколение участников революции и Гражданской войны в СССР стало уходить с исторической сцены.

Тридцать девять лет существует Советская власть. Огромный путь прошли наш народ, наша страна. Стремясь вперед, только вперед, нельзя забывать и о минувшем. Надо учиться у тех, кто завоевывал Советскую власть <…> – учиться у них умению преодолевать неслыханно трудное, умению всегда добиваться поставленной цели. Много сделано старшими, но как много еще впереди! Делать его [так! – Г. М.] вам, молодым, которым предстоит принять от старших эстафету поколений, эстафету на прекрасном пути строительства коммунистического общества[716], —

писал, например, в комсомольском медиа Всеволод Кочетов – в названной советским клише передовой журнальной статье к очередной годовщине Октябрьской революции.

Эффект, производимый на слушателей конца 1960-х предпринятым в стихах Бродского «травестированием» подобного официоза, трудно преуменьшить. Гордин свидетельствует:

Можно с уверенностью сказать, что Белый зал [ленинградского Дома писателей] никогда не видел в своих стенах ничего подобного. Это был другой мир. Люди чувствовали, что в пределах этого помещения они могут плюнуть на власть[717].

Градус «оппозиционности» прочитанных на вечере 30 января произведений – в том числе «Остановки в пустыне» – находился, однако, в пределах формально дозволенного. «Вечер не включал в себя демонстрации верноподданничества, но и не поднимал сжатые кулаки», – свидетельствовал Б. И. Иванов[718]. Существенно, что при явном дистанцировании от «советского», Бродский при составлении книги – и, соответственно, при принятии решения о ее издании на Западе – воздерживается от включения в нее столь же принципиальных, как и «Остановка в пустыне», масштабных поэтических высказываний о современности – «Речь о пролитом молоке» (1967) и «Письмо генералу Z» (1968), отмеченных уже не иносказательностью, а прямым радикализмом в отношении к текущей действительности. (Не появляясь в Самиздате, эти тексты не проникают и в западную печать[719].)

После Н. Я. Мандельштам и В. Т. Шаламова, отославших в 1965–1966 годах на Запад тексты своих произведений, Бродский был первым живущим в СССР автором, передавшим рукопись для публикации за границей, и единственным принимавшим в 1968–1969 годах участие в редакционной подготовке выхода своей книги на Западе. Вместе с тем решительность жеста с отправкой неподцензурной рукописи за границу, имевшего подлинно рубежный, новаторский характер, сочеталась у Бродского с сознательным стремлением в публичном авторском поведении не выходить за рамки Уголовного кодекса – то есть не давать властям повода для преследования за «антисоветскую агитацию», чем была чревата любая открытая критика существующего порядка (в том числе и в стихах). Характерно в этом смысле решение А. Г. Наймана, давшего (по предложению Бродского) свой текст «Заметки для памяти» в качестве предисловия к «Остановке в пустыне», подписать его криптонимом «N. N.», скрыв таким образом свое авторство[720]. Несмотря на то что в предисловии Наймана нет открытых политических высказываний, публикация публицистического – в широком смысле этого слова и жанра – текста на Западе имела в то время иное значение на шкале рисков по сравнению с лирической поэзией[721].

Джордж Клайн вспоминает, как 27 июня 1968 года в Ленинграде

Толя [Найман] неистово колотил по клавишам пишущей машинки Иосифа – она была старая, с кириллическим шрифтом, – а внизу меня уже дожидалось такси, чтобы отвезти в аэропорт: в шесть часов вечера я вылетал в Киев[722].

30 июня Клайн вылетел из Москвы в США. С собой он вез рукописи стихов Бродского, авторский план будущей книги и предисловие к ней Наймана.

6

Если при обсуждении в Ленинграде с Джорджем Клайном кандидатуры автора предисловия к книге английских переводов Бродского проблемы не возникло – Бродский сходу заявил Клайну, что видит таковым У. Х. Одена[723] – то в случае с русской книгой положение было затруднительным.

Находившийся в ранге «живого классика» Оден идеально подходил для рекомендации Бродского англоязычной аудитории. На русской же литературной сцене – и в СССР и в эмиграции – после смерти Ахматовой авторов, которые, с точки зрения Бродского, были бы (статусно) сопоставимы с Оденом и могли бы представить его первую книгу читателю, не было. Специфичность (и деликатность) ситуации, в которой оказывался автор предисловия, заключалась в том, что первая книга поэта вводила в литературу не дебютанта, но автора, претендующего на высшую ступень в поэтической табели о рангах. Как мы помним, точка зрения на Бродского как на «первого поэта» России прокламировалась именно Ахматовой, и выбор Анатолия Наймана – не только одного из ближайших с конца 1950-х годов к Ахматовой людей, входившего к тому же в поэтическую группу «ахматовских сирот»[724] (пусть формально и распавшуюся к 1968 году), но и чрезвычайно высоко ценимого Ахматовой интерпретатора ее стихов, которого она, в свою очередь рассматривала как автора предисловия к «юбилейному изданию» «Поэмы без героя»[725], – в качестве автора предваряющего русскую книгу текста был, таким образом, для Бродского глубоко органичен. В данном случае важно было не столько имя автора предисловия (малоизвестное к моменту выхода книги[726]), сколько репрезентируемая им авторитетная внутренняя (по сути – кружковая) точка зрения на поэзию Бродского, совпадающая с авторским восприятием себя самого.

Как мы уже отмечали, напряжение между высшим признанием в дружеском кругу и, во-первых, полемическим неприятием этого признания даже в «интеллигентском» литературном мире[727], а во-вторых, полной анонимностью Бродского для «широкого читателя» – было тем драматическим фоном, на котором развивалась его поэтическая карьера, начиная с 1962–1963 годов.

По свидетельству А. Я. Сергеева, относящемуся к московским литературным кругам 1965–1966 годов, «[о]бщество бывало разное. Когда про Иосифа говорилось „великий“, кого-то это скандализировало»[728]. «Хотя имя Бродского широко известно западному миру, советская публика его почти не знает», – констатировал Стэнли Кьюниц, встретившийся с Бродским весной 1967 года[729].

Однако для Бродского качество западного знания о нем, сводившегося, по сути, не к сумме «говорящих за себя» (по слову Джорджа Клайна[730]) стихотворных текстов, а к инвариантному – в широком смысле – биографическому сюжету «поэт vs. государство», было неудовлетворительным. Полученная им благодаря всемирной популярности записи Вигдоровой номинация «талантливого молодого поэта, столь жестоко и несправедливо заклейменного кличкой тунеядца»[731], нуждалась в замене на другую – «великого русского поэта». Эту операцию и призван был обеспечить выход запланированных Бродским вместе с Джорджем Клайном и первых составленных им самим книг – на русском и в переводах на английский. По инициативе Бродского[732] обе были снабжены предисловиями.

Англоязычный сборник Бродского в переводах Клайна с предисловием Одена вышел летом 1973 года, уже после выезда Бродского из СССР. Однако книга готовилась параллельно с «Остановкой в пустыне» (предисловие Одена было закончено 23 апреля 1970 года[733], незадолго до выхода в июне русской книги). Два предваряющих сборник Selected Poems текста – Одена и Клайна – характерным образом сфокусированы на «уточнении места» Бродского в русской поэтической иерархии.

Текст Одена заканчивается общей констатацией:

После чтения переводов профессора Клайна я без колебаний заявляю, что в оригинале Иосиф Бродский наверняка поэт первого ряда, человек, которым его стране следует гордиться[734].

Джордж Клайн более конкретен в описании значения сделанного Бродским. Свое предисловие он начинает с утверждения:

Иосифу Бродскому тридцать два, он пишет стихи всего четырнадцать лет. Его поэтические достижения за десятилетие с 1962 года выдерживают сравнение – по моему мнению – с достижениями тридцатидвухлетней Анны Ахматовой (1921 год), тридцатидвухлетнего Бориса Пастернака (1922 год) и тридцатидвухлетних Марины Цветаевой и Осипа Мандельштама (1924 год). Встанет ли когда-нибудь Бродский рядом с этими четырьмя гигантами русской поэзии двадцатого века, возможно, еще слишком рано говорить. Сам я уверен, что он это сделает[735].

Русский литературный контекст (и традиция), в которых существовали автор и издатели «Остановки в пустыне», предполагал иную стилистику. Но несмотря на то, что и (анонимное) издательское предуведомление, и текст Наймана избегали свойственной аппарату Selected Poems прямолинейности оценок, в целом презентация Бродского русскоязычному читателю рубежа 1970-х годов, заявленная «Остановкой в пустыне», радикально расходилась с читательскими и критическими ожиданиями по обе стороны границы.

7

Из двух текстов, составивших аппарат «Остановки в пустыне», откровенно «рекламную» функцию выполняет неподписанное издательское предуведомление. Данные поэзии Бродского оценки подкреплены здесь отсылкой к авторитету Ахматовой:

Писать стихи Бродский начал в 1958 году. Очень скоро он получил признание Анны Ахматовой как талантливейший лирик своего поколения. В декабре 1963 года, когда Бродский находился в тюрьме, ожидая суда, Ахматова адресовала ему такое посвящение на одном из своих поэтических сборников: «Иосифу Бродскому, чьи стихи кажутся мне волшебными»[736].

Подписанный криптонимом «Н. Н.»[737] двухчастный текст «Заметок для памяти» датирован соответственно 1964 и 1968 годами[738] – по воспоминаниям Клайна, Найман непосредственно перед его отъездом из Ленинграда дополнил уже существовавшие у него наброски о поэтике Бродского.

Автор «Заметок» не только не маскирует своей близости к Бродскому, но настаивает на ней, ссылаясь на частные обстоятельства его биографии («сначала у себя на Пестеля, а затем в комнатушке на Воинова он читал Библию») и на его «частные письма», эксплицируя, таким образом, в своем тексте некую «групповую» литературно-эстетическую позицию, изнутри которой и описывается/оценивается поэтика Бродского. Неслучайно некоторые принципиальные элементы этой позиции находят подтверждение в суждениях лидеров подразумеваемой «группы» – Ахматовой и самого Бродского.

Так, основной тезис первой части «Заметок»:

Бродский возводит современную русскую поэзию в сан мировой поэзии. Не завоевывает ей место среди других поэзий (хотя делает и это тоже), но сообщает ей качества, необходимые для достижения уровня мировой[739], —

должен быть соотнесен с мыслью Ахматовой, зафиксированной в ее цитировавшейся нами последней дневниковой записи о Бродском, сделанной в декабре 1965 – январе 1966 года:

Вот в чем сила Иосифа: он несет то, чего никто не знал: Т. Элиота, Джон<а> Донна, Пёрселла – этих мощных великолепных англичан![740]

Во второй части «Заметок» речь идет уже по преимуществу о поэтической биографии Бродского – о его десятилетнем пути в литературе (1958–1968) и о его отношении к российскому пониманию социальной функции поэта.

Сложившееся в итоге почти двухсотлетнего (начиная с Державина, взятого Найманом за точку отсчета) бытования поэзии в России представление о поэте как о непременно гонимом «публикой, чернью, властью», названо «противоестественным». Либеральная (сомкнувшаяся с советской) традиция описания пушкинской биографии как «образцовой биографии преследуемого» подвергнута ревизии («только нигилизм последующих поколений превратил твердость его убеждений в вызов обществу, а трагедию его судьбы в акт уничтожения поэта властью»). Редукция авторской биографии к преходящим политическим обстоятельствам, к противостоянию власти, к образу изгоя («жертвы») – в полном соответствии с идеями, высказанными ранее Ахматовой применительно к биографии Пушкина («Вообще мой лозунг: „Побольше стихов – поменьше III Отделения“»[741]) – трактуется как унижающая Поэзию и Поэта; «аполитическая» позиция Бродского в рамках этой концепции «возвращает поэзии ее принадлежность литературе как таковой, ее цеховое достоинство, ее привилегированное гражданство» (и апелляция к словарю акмеизма с его практикой «Цеха поэтов» не выглядит здесь случайной).

Катастрофические судьбы и «протестные» стихи Мандельштама и Ахматовой объяснены абстрактными (не называемыми конкретно) историческими обстоятельствами:

В обстановке, когда сама возможность жизни поэта и его близких не то, чтобы была под угрозой уничтожения, но прямо уничтожалась, нельзя было писать стихи, делая вид, что это в порядке вещей.

Бродский, по Найману, противостоит сложившейся порочной традиции —

Представление, по которому поэт – существо не от мира сего и возводящее очи горе, так же чуждо ему, как и представление, по которому поэт занят исключительно тем, чтобы наносить удары по действительности[742].

Предшественником Бродского в понимании функции поэзии как «положительной» (сродни государственной) деятельности, не имеющей ничего общего с «ниспровержением основ» и обеспечивающей Поэту ту самую «привилегированность», назван тот же Державин.

Это генеалогия находит прямые соответствия в суждениях уже самого Бродского, высказанных одновременно с текстом Наймана. В неопубликованном эссе конца 1960-х[743] именно Державин именуется им «образцовым поэтом во многих отношениях» – причем эта оценка дана в контексте рассуждений не о поэтике Державина, а о «классицизме», выступающем у Бродского (со стихов «Одной поэтессе») не как историческая категория стиля, а как своего рода социальный маркер, позволяющий «до известной степени ассоциировать здоровье поэтическое со здоровьем общественным». «Классицизм» предполагает относительно «гармоничное» сосуществование Поэта и власти и является «противником беспричинной экзальтации» в поэзии – будь то ее сервилистские или, напротив, «бунтарские» проявления. В «классицистской» картине мира, по Бродскому, «поэзия не является государственным зеркалом. Но и государство не является поэтическим пугалом» – и «несомненно правомерна попытка Державина наставлять Фелицу [Екатерину Великую]». Державин, увиденный Бродским в духе (безусловно ему известного) предисловия к «Стихотворениям» в Большой серии «Библиотеки поэта», где особо отмечалось его умение «на равных правах сочетать в рамках одного произведения и утверждающее и критическое начала»[744], выступает у Бродского «наивысшим достижением» эпохи классицизма и непосредственным предшественником служащей для Бродского образцом модели «национального поэта» в пушкинском «государственническом» понимании, противостоящем «романтической» оппозиционности.

Продолжающий ту же линию рассуждений тезис Наймана из предисловия к «Остановке в пустыне»:

<…> ходячая истина, в мягкой форме выраженная словами «поэт пребывает не в ладах с действительностью», стала нормой общественного мнения. Те, кто пишет стихи, находясь в плену у этого мнения и потакая ему, при всяком удобном случае выдают свое неблагополучие за непоправимую беду, беду – за трагедию личной жизни, а трагедию – за ужас существования вообще[745], —

корреспондирует с точкой зрения Бродского, возлагающего в том же неопубликованном эссеистическом тексте ответственность за мизерабельное общественное положение поэтов на самих поэтов:

<…> в человеческой истории насчитывается мало случаев, когда государство и общество внимали голосу поэта иначе, как со снисходительной улыбкой. В этом – вина самих поэтов. У всякого поэта – в силу индивидуального характера его деятельности – возникает почти неизбежное стремление поставить себя в середину мира и описывать действительность применительно к собственному ее пониманию и своей в ней роли.

Можно, таким образом, предположить, что поднятые в «Заметках для памяти» темы обсуждались автором в разговорах с Ахматовой и с Бродским[746] и изложение их в тексте, ставшем предисловием к книге Бродского, является продолжением и развитием этих разговоров, отражая согласованное внутри группы литературных единомышленников представление о месте и значении Бродского в русской культурной традиции. В соответствии с этими представлениями, избегая прямой оценочности, текст Наймана позиционировал Бродского как уникального новатора русского поэтического языка и выстраивал для него небанальную социокультурную генеалогию, решительно исключавшую Бродского из политического контекста «жертв советского режима», ставшего к концу 1960-х годов шаблонным применительно к разговору о нем (характерно, что архангельская ссылка Бродского именуется в этом неподцензурном тексте «периодом жизни, далеким от литературы»).

Скрытый полемический потенциал этих построений был эксплицирован реакцией на них со стороны русской эмигрантской критики.

8

Выход «Остановки в пустыне» в Нью-Йорке в июне 1970 года вызвал продолжительный и громкий скандал в русской зарубежной печати. Квалификация «скандал» применительно к развернувшейся вокруг книги дискуссии была использована одним из участников – публицистом Геннадием Андреевым (Г. А. Хомяковым) – в самом ее разгаре[747]: полемика вокруг книги Бродского продолжалась (по преимуществу на страницах «Нового русского слова») с конца июня до середины декабря 1970 года.

Причины столь острой реакции на выход «Остановки в пустыне» объяснялись двумя факторами.

Первым стала издательская марка, под которой была выпущена книга. Сборник Бродского открывал издательскую программу возрожденного «Издательства имени Чехова» – памятной русской эмиграции масштабной культурной институции, существовавшей в Нью-Йорке в 1951–1956 годах, чьей истории мы касались при разговоре о послевоенном русском зарубежном книгоиздании и особенностях его финансирования и чья вынужденная ликвидация вызвала болезненную реакцию русской диаспоры[748]. Реинкарнация издательства в начале лета 1970 года явилась для нее полным сюрпризом.

Возрождение марки «Издательства имени Чехова» стало результатом усилий по сохранению издательских функций Inter-Language Literary Associates / Inter-Language Publishing Corporation, которые с конца 1967 года предпринимал Эдвард Клайн. Его первоначальный план заключался в попытке передачи существовавшей у Филиппова – Струве книжной программы, включая план переиздания (затем сменившийся планом выпуска новой книги) Бродского, издательству Принстонского университета. В феврале 1968 года переговоры об этом, которые Клайн проводил при поддержке Джорджа Кеннана и американского слависта, специалиста по Мандельштаму Кларенса Брауна, окончились неудачей. На рубеже 1969 года Клайн получает поддержку своих издательских планов со стороны Айзека Пэтча (Isaac Patch), бывшего сотрудника госдепартамента США, руководителя отдела специальных проектов Радио Свобода, возглавлявшего также в 1956–1971 годах «советскую» часть финансировавшейся ЦРУ масштабной книжной программы, рассчитанной на Восточную Европу и СССР[749]. В письме от 14 февраля 1969 года Клайн информирует Пэтча о том, что поддерживающие его издательский проект видные американские ученые, связанные со славистикой (в частности, Ричард Пайпс и Виктор Эрлих), считают, что использование марки «Издательства имени Чехова» («как наиболее серьезного проекта по развитию русскоязычного книгоиздания на Западе») может благотворно сказаться на репутации нового начинания («The revival of the Chekhov name can contribute to the acceptance of this new effort»)[750]. При этом, судя по документам, официальное изменение имени Inter-Language Publishing Corporation на Chekhov Publishing Corporation было зарегистрировано еще 27 января 1969 года; это не встретило возражений со стороны Фонда Форда, которому принадлежали права на название[751].

В обсуждениях с Пэтчем – а судя по переписке, их личное сближение (от «Dear Mr. Patch» до «Dear Ike») динамично развивается от февраля к марту 1969 года – Клайн рассматривает (отбрасывая «возможный и даже временами необходимый камуфляж») деятельность «neo-Chekhov» как часть «идеологической войны» Запада против СССР и говорит о необходимости государственной поддержки «русскоязычной программы» как служащей «национальным интересам Соединенных Штатов»[752]. Прямому государственному финансированию он, однако, предпочитает поддержанное и стимулированное государством финансирование частное. Несмотря на первоначальные неудачи с получением такового (так, Фонд Форда в 1969 году отказал Клайну в гранте), он в любом случае считает себя обязанным выпустить книгу Бродского – пускай и на свои собственные средства[753]. К июлю 1969 года необходимое финансирование (его конкретные детали остаются неизвестными) было все же получено[754].

Вся (впервые и поневоле пунктирно) описанная выше деятельность Эдварда Клайна по возобновлению программы русскоязычного книгоиздания под маркой «Издательства имени Чехова» была непубличной, и когда в июне 1970 года на книжных прилавках появился (из той же самой нью-йоркской типографии И. Г. Раузена, в которой печатались «Стихотворения и поэмы») тираж «Остановки в пустыне»[755], для русского культурного сообщества за рубежом факт выхода в свет новой книги знаменитого по судебному процессу 1964 года поэта из СССР был едва ли не заслонен фактом неожиданного «воскрешения» хорошо известного по 1950-м годам издательского бренда. В обстановке дефицита культурных институций и, что немаловажно, денежных средств для их функционирования – никак не анонсированное появление очевидно обеспеченного необходимыми фондами издательского начинания не могло не вызвать среди эмигрантского сообщества нервной реакции.

Характерно, что первый печатный отклик на «Остановку в пустыне», вышедший 25 июня 1970 года в постоянной авторской рубрике обозревателя «Нового русского слова» Михаила Корякова «Листки из блокнота», в качестве тематического подзаголовка имел не название книги Бродского, как можно было бы ожидать, а название выпустившего ее издательства – «Издательство имени Чехова».

Коряков писал:

По совершенной случайности <…> попалась мне в руки <…> книга Иосифа Бродского, только что вышедшая в Издательстве имени Чехова в Нью-Йорке. «В Издательстве имени Чехова? – может быть, спросит читатель, – Ведь оно давно закрылось!» Не знаю почему, но о возобновлении работы Издательства имени Чехова не сообщалось в зарубежной русской печати. Казалось бы, такое важное дело должно стоять в центре внимания русского зарубежья. Ведь книги, на которых значится высокая марка «Издательства имени Чехова» – имени Чехова! – пойдут, по-видимому, в университетские библиотеки разных стран мира, будут, по-видимому, проникать и в Россию. Если есть еще русская эмиграция, она несет, не может не нести моральную ответственность за работу такого издательства, как Издательство имени Чехова. Между тем, неизвестно, ни кто его возглавляет, ни какие его планы и возможности[756].

Об опасности подобной реакции на возвращение на русскую культурную карту «Издательства имени Чехова» Айзека Пэтча, между прочим, предупреждал Сирил Блэк, подготовивший для него справку об истории издательства и подчеркивавший в ней, что это

не просто доступное имя, но институция с живой и потенциально шумной аудиторией (авторы, изначально с ней сотрудничавшие, и, в целом, русское эмигрантское сообщество в Нью-Йорке)[757].

В сложившейся ситуации Эдварду Клайну пришлось организовывать медийную поддержку своему начинанию. Это было сделано с помощью другого постоянного сотрудника «Нового русского слова» – фельетониста Аргуса (М. К. Айзенштадта), судя по переписке Клайна, с 1968 года лично привлеченного им к делам по подготовке «перезапуска» «Издательства имени Чехова»[758]. Текст Аргуса (в его авторской рубрике «Слухи и факты») выдавал его близкое знакомство с деталями функционирования нового предприятия:

Новая книга Бродского выпущена издательством Чехова. Это – событие в нашей эмигрантской русской литературной жизни. Издательство имени Чехова, существовавшее на средства Фордовского Фонда, было ликвидировано несколько лет назад. Теперь, благодаря усилиям Эдуарда Клайна и Макса Хэйворда, оно возобновилось с помощью бывшей директрисы чеховского издательства – миссис Лиллиан Плэнт. Первый сборник Бродского был выпущен издательством с неуклюжим именем «Интер Лэнгведж Литерери Асосиэйтс». Оно (sic! имеется в виду «Издательство имени Чехова». – Г. М.) собирается выпустить еще несколько сборников стихов и прозы выдающихся русских подсоветских писателей и поэтов.

Можно позавидовать энергии гг. Клайна и Хэйворда и пожелать им всяческого успеха. Макс Хэйворд превосходно проредактировал второй сборник [Бродского][759].

Упоминание Аргусом Лиллиан Плэнт (Lillian D. Plante), бывшего заместителя директора «старого» издательства Н. Р. Вредена (скончавшегося в 1955 году), а на описываемый момент – сотрудницы Фонда Форда, которая, по словам из цитировавшегося нами письма Сирила Блэка Айзеку Пэтчу, «сохраняет тесные связи с русской эмиграцией в Нью-Йорке и по-прежнему принимает близко к сердцу закрытие издательства и перспективы его возрождения (о которых она узнала <…> в Фонде [Форда])»[760], было призвано продемонстрировать важную для эмиграции преемственность между старым и новым издательскими предприятиями. Замечание о «неуклюжем имени» Inter-Language Literary Associates явно было шпилькой в адрес Филиппова, фактически отстраненного Клайном с 1968 года от дел и занимавшего, по-видимому, пассивно-враждебную позицию по отношению к новому издательству[761].

Выступление Аргуса было, очевидно, сочтено новыми учредителями издательства недостаточным, и за ним последовали печатные разъяснения самого Клайна. Они были оформлены как письмо в редакцию «Нового русского слова» и впервые раскрывали для эмиграции организационную структуру проекта (при том, что на книге Бродского было указано только имя главного редактора издательства – Макса Хейворда):

Г-н Коряков интересуется организацией, возможностями и планами вновь созданного Издательства имени Чехова. Макс Хейворд является главным редактором и ответственен за основное направление редакторской работы. Я являюсь председателем и несу ответственность за административную и деловую работу издательства. Полученные на настоящий момент пожертвования позволят нам опубликовать три или четыре книги в течение ближайшего года. Дальнейшая деятельность будет зависеть от продажи книг и от отклика жертвователей. Издательство имени Чехова не имеет платных сотрудников. Мы будем приветствовать всякое сотрудничество, редакторскую и финансовую помощь со стороны всех: эмигрантов, западных ученых и студентов, которых беспокоит судьба русской литературы. Мы зависим от них[762].

Несмотря на усилия Аргуса и доброжелательный по отношению к эмиграции тон, взятый Клайном, эти объяснения не встретили понимания у их оппонентов. Уже через три дня после публикации письма Клайна в «Новом русском слове» вышла статья Германа Андреева (Г. А. Хомякова) с упоминавшимся нами определением «скандал» в отношении сюжета с публикацией книги Бродского и с отказом признавать работу нового издательства вкладом в эмигрантскую культуру:

Мистер Клайн – богатый американский торговец, владелец ряда универсальных магазинов, миллионер. Макс Хэйворд известный английский профессор, – каким же образом их деятельность можно причислить к эмигрантской, считать ее «событием в нашей эмигрантской литературной жизни»? Тем более, что весьма возможно, они и сами не хотели бы, чтобы их считали как-то причастными к нам, против их воли вмешивали бы в нашу жизнь, со всеми вытекающими отсюда последствиями[763].

Болезненность затронутой темы определялась для Г. А. Хомякова и личными обстоятельствами – как мы уже упоминали, в 1964 году редактируемый им альманах «Мосты» лишился финансирования ЦРУ, и последующие шесть лет Хомяков провел в поисках денег для своего издания, выпуская его отчасти за свой счет. 1970 год стал последним в истории «Мостов». Этим контекстом, несомненно, объясняется звучащая в финале его статьи личная нота:

Положение русской эмиграции, остатков ее, очень тяжелое, мы все хорошо это знаем. Не считая журналов, выходящих в крайне трудных условиях, и газет, вынужденных пробавляться большей частью посредственным материалом, издательской деятельности у нас почти нет, хотя издавать несколько книг в год (не частным порядком, в «издании автора») мы все же могли бы. Этой возможности мы, однако, лишены, ее никто нам не дает. Но почему она появляется у посторонних эмиграции лиц?[764]

Дополнительным «раздражителем» в тексте Аргуса, на который формально откликался Хомяков, служил, по-видимому, содержавшийся в нем выпад в адрес издательства Филиппова Inter-Language Literary Associates. В кругах эмиграции, близких «старому» «Издательству имени Чехова», предприятие Филиппова – Струве воспринималось как органически продолжавшее его традиции – так сказать, и на персональном, и на эстетическом уровнях. Для этой референтной группы образ Бродского, который репрезентировал подготовленный Струве и Филипповым сборник 1965 года, – образ начинающего талантливого поэта, ставшего жертвой советского режима, – был понятен и привычен. С комплиментов статье Струве о «поэте-тунеядце» начинался текст Корякова, опубликованный «Новым русским словом» 25 июня. И здесь на первый план выходил еще один раздражавший эмигрантское литературное сообщество фактор – написанное Анатолием Найманом предисловие к «Остановке в пустыне».

9

27 сентября 1970 года Г. П. Струве писал Ю. П. Иваску в ответ на присланную ему рукопись статьи последнего об «Остановке в пустыне», предназначавшейся для «Нового журнала»:

<…> ведь этот сборник [Бродского] должны были издать мы с ним [с Б. А. Филипповым] и только по отсутствию теперь у нас денег передали его (как и «Воспоминания» Н. Я. Мандельштам) Максу Хэйворду для нового Чеховского издательства, которое почему-то даже не нашло нужным упомянуть о нашем издании первого сборника Бродского, что я считаю сознательно некрасивым поступком <…>. Филиппов считает, что где-то произошла подмена текста Неймана (sic! Речь идет о «Заметках для памяти». – Г. М.) – в целях компрометации всего издания. В это мне <…> трудно поверить. Но, если к этому прибавить очень чувствующуюся в предисловии Н. Н. анти-эмигрантскую направленность (которой Вы, впрочем, не отметили), сугубый интерес, проявленный к предисловию Коряковым, Хомяковым и Завалишиным становится понятным[765].

Письмо Струве подтверждает обозначенную нами выше в сюжете с возобновлением «Издательства имени Чехова» (и явно руководившую упоминаемыми Струве печатными выступлениями) своего рода ревность эмигрантских деятелей культуры к преуспевшим по части получения финансирования коллегам, не принадлежащим к русской диаспоре[766]. Однако здесь к этой мотивировке раздражения книгой Бродского прибавляется еще одна, более существенная: текст предисловия Наймана, утверждающий выдающееся, ни с кем не сопоставимое место Бродского на карте русской поэзии, интерпретируется как антиэмигрантский.

Предисловие Наймана никак не касается русской литературной (или политической) эмиграции, и понять логику этих претензий можно, если исходить не из (данных или не данных имяреком) частных оценок, а из некоей априорной коллективной установки, заявленной, например, в статье о Бродском поэта и переводчика из «второй», послевоенной эмиграции Вячеслава Завалишина:

Бродский и такие как он – жертвы той духовной и творческой изоляции от культуры некоммунистического мира, в которой вынуждены жить и работать советские писатели и художники.

Меня потому и возмутило порочное предисловие к «Остановке в пустыне», что автор его горделиво объявляет такую изоляцию несуществующей, а Бродского производит в сверхменторы, который даже с Пушкиным может обращаться как равный с равным <…>[767].

Если учесть, что текст Наймана на самом деле ни с какой стороны не затрагивает тему культурной изоляции СССР и, как мы помним, вообще демонстративно избегает (принципиальной для эмиграции) темы политических преследований Бродского, то логика претензий автора может быть реконструирована следующим образом: в советских условиях по определению не может появиться великий поэт, сравнимый с авторами свободного мира и/или русскими дореволюционными писателями («автор предисловия заставляет Бродского запросто беседовать с Державиным, с Некрасовым, с Блоком»). Утверждая уникальный статус Бродского в русской поэзии, «возвод[ящий] современную русскую поэзию в сан мировой поэзии», Найман, по мысли Завалишина, отказывается признать ущербность (под)советской литературной реальности и тем самым унижает русскую литературную эмиграцию – как свободную от советских цензурных ограничений и как раз потенциально способную (в отличие от метрополии) выдвинуть из своих рядов великого писателя.

Сам Бродский в этом критическом ракурсе описывается как молодой талантливый автор, чья независимость от окружающих советских реалий свидетельствует скорее о его социальном инфантилизме и чья эволюция, предъявленная во втором сборнике, не оправдывает высоких ожиданий, основания которым были даны «Стихотворениями и поэмами» (на симпатии к которым сходились все пишущие об «Остановке в пустыне» эмигранты), и уж тем более никак не соответствует гиперболическим оценкам предисловия[768].

Характерно, что в разных текстах, принадлежащих авторам-эмигрантам и вызванных появлением книги Бродского, применительно к предисловию трижды повторяется формула «медвежья услуга»[769] – подразумевающая в авторе не сознательного и ответственного за все детали архитектора своей книги (каковым был полностью контролировавший процесс выбора предисловия и составления сборника Бродский), но как безвольную жертву корыстных манипуляций неумеренно комплиментарного критика[770].

Симптоматично в этом контексте указание Струве в письме Иваску на то, что тот, в отличие от самого Струве, «не отметил» «антиэмигрантской» направленности предисловия. Рецензия Иваска[771] сознательно дистанцирована от эмигрантских оценок «Остановки в пустыне». Как бы резюмируя качество рецепции Бродского русской зарубежной критикой, Иваск пишет:

Большинство эмигрантских читателей и критиков приняли Бродского холодно. У нас охотнее читают Евтушенко, Вознесенского, [Новеллу] Матвееву, [Евгения] Винокурова – более понятных поэтов. Между тем, Бродский столь же «малопонятен», как, напр<имер>, ранний Пастернак, как Кузмин 20-х гг. или Мандельштам 30-х гг.[772]

Нетрудно заметить, что, помимо упрека эмигрантской критике (и публике) в излишней «демократичности» вкуса (или, другими словами, в недостаточной культурности), процитированный пассаж содержит легитимацию «сложности» Бродского через его уподобление «классическим» (или приближающимся к таковым – укажем нетривиальное для рубежа 1970-х упоминание еще не канонизированного Кузмина) именам из недавнего прошлого русской поэзии. Прямую (хотя и замаскированную отсутствием отсылок к конкретным откликам на «Остановку в пустыне») полемичность этого утверждения трудно переоценить – именно этот прием помещения Бродского, говоря словами самого поэта, «к великим в ряд» и вызывал особое раздражение у оппонентов «Остановки в пустыне».

Говоря о генезисе этих сравнений у Иваска, необходимо отметить, что его рецензия свидетельствует о знакомстве с материалами готовившегося Джорджем Клайном (параллельно «Остановке в пустыне») сборника избранных переводов Бродского на английский. Так, логика процитированного пассажа Иваска совпадает с логикой приведенного нами выше сравнения тридцатидвухлетнего Бродского с молодыми Пастернаком, Мандельштамом, Ахматовой и Цветаевой из предисловия Джорджа Клайна к Selected Poems. Помимо возможного знакомства с текстом (и/или устными соображениями) Клайна о Бродском, Иваску, как прямо следует из его рецензии, было известно предисловие Одена к Selected Poems – и в своем восприятии и оценке книги Бродского он, лишенный, как отметил Струве, «эмигрантской» чувствительности, явным образом солидаризируется с англоязычной экспертизой Одена и Джорджа Клайна[773], указывая – в противоположность критикам-соотечественникам – что в «Остановке в пустыне» «мы слышим уже не лепет подающего надежды талантливого отрока-поэта, а речь умудренного мужа, спокойного и власть имущего поэта-мастера»[774].

Реакция на «Остановку в пустыне» в американской (в основном, славистической) печати разительно контрастировала с эмигрантской – академический мир с готовностью разделил авторскую установку (эксплицированную предисловием) на восприятие своего творчества по формуле, в свое время использованной в названии статьи С. Я. Парнок «Б. Пастернак и другие» (1924), где «союз „и“ в названии статьи имеет скорее всего разделительную семантику, что графически может быть выражено таким образом: „Б. Пастернак – и другие“»[775], акцентируя разницу между значением творчества имярека – и прочей современной ему поэзией.

Констатируя, что Бродский – «самый талантливый, оригинальный и независимый молодой <…> поэт, работающий сейчас в Советском Союзе»[776], рецензенты также отмечали:

В поэзии, созданной в России после смерти Сталина, двумя полюсами являются, с одной стороны, прозрачная простота Винокурова и, с другой, магические заклинания Вознесенского. Когда поэзия Винокурова теряет глубину, становясь плоской, она выглядит неубедительно, Вознесенский же слишком часто пускает фейерверки, ослепляющие, но не оставляющие глубокого впечатления. Только Иосиф Бродский, как кажется, способен успешно охватить в своей работе оба эти полюса сразу <…>[777].

Предисловие к сборнику не вызвало у американской аудитории никакой идиосинкразии[778], а самый авторитетный из писавших о книге Бродского авторов, профессор Принстонского университета Кларенс Браун, останавливался на нем отдельно, отмечая:

Все причастные [к изданию «Остановки в пустыне»] заслуживают поздравлений. Я намеренно включаю в этот список и подвергшегося жесткой критике в эмигрантской прессе анонима «Н. Н.», автора нестандартного [eccentric] предисловия, который если и является энтузиастом, то, по крайней мере, энтузиастом поэзии, а не холодной войны[779].

Последнее утверждение, с одной стороны, содержало – и небезосновательно – прямой упрек эмигрантским критикам в политической ангажированности их оценок, а с другой – сигнализировало о наличии среди западной общественности надежд, связанных с установлением связей с Советским Союзом поверх идеологических разногласий; в политических терминах эпохи это обозначалось как разрядка напряженности (detente) между странами, противостоящая холодной войне.

Рецепция «Остановки в пустыне» в США недвусмысленно продемонстрировала, что потенциально лояльной аудиторией Бродского является на Западе не эмиграция, парадоксальным образом смыкавшаяся в своем эстетическом консерватизме с советским литературным официозом[780] – для обоих поэзия Бродского, говоря словами Твардовского, «решительно не подходила», – но именно прогрессивные круги сторонников культурного диалога с СССР.

Неудивительно, что как раз представителям этой группы американских интеллектуалов предстояло сыграть значительную, если не решающую, роль на заключительном этапе построения Бродским своей литературной биографии в СССР.

Глава VIII. «Ностальгии не будет!»

1

Публикация «Остановки в пустыне» имела неожиданные последствия на родине поэта. Свидетельства друзей Бродского и несколько его собственных мемуарных реплик в интервью разных лет позволяют, как кажется, в предварительном порядке восстановить последовательность и логику событий.

После выхода «Остановки в пустыне»[781] Бродскому в Ленинграде поступило предложение вернуться к нереализованному проекту публикации поэтического сборника в издательстве «Советский писатель». Авторов этой исходившей от властей инициативы мы не знаем. Однако известно, что Бродский был приглашен в Смольный (Ленинградский обком КПСС) и был на приеме у заведующего отделом культуры Г. П. Александрова[782]. В этот период он также общается с заместителем первого секретаря Ленинградского отделения СП РСФСР (а с февраля 1971 года – первым секретарем) О. Н. Шестинским. Бродский подготавливает для издательства новую рукопись сборника стихотворений и предлагает поэту Глебу Семенову «взять на себя редактуру – и неофициальную, и официальную»[783]. Семенов соглашается и получает рукопись от автора[784]. Во время одного из посещений Бродским Шестинского в ленинградском Доме писателя в кабинете его «заместителя по хозяйственным делам»[785] происходит длительная[786] встреча Бродского с сотрудниками Комитета государственной безопасности, в ходе беседы ставящими вопрос об издании книги в зависимость от его готовности к сотрудничеству с органами. После разговора в Доме писателя сотрудник КГБ посещает Бродского у него дома[787].

Такова внешняя канва случившегося. Его содержательная интерпретация представляется следующей.

13 июля 1970 года секретарь Ленинградского обкома партии по вопросам идеологии (куда входила сфера культуры) З. М. Круглова (в ее подчинении находился Г. П. Александров) опубликовала в «Правде» «отчетную» статью о взаимодействии ленинградских партийных органов с местными деятелями литературы и искусства. Основной пафос текста, лишенного свойственной партийным идеологическим материалам агрессивности, сводился к утверждению о том, что «работа партийных организаций с творческой интеллигенцией тоже должна быть, если так можно выразиться, интеллигентной и творческой»[788] и что проходить она должна в рамках поиска «новых путей» взаимодействия с художниками. Нельзя исключить, что общение в Смольном с Бродским проходило в контексте апробации форм такого взаимодействия – подчеркнуто «аполитический» характер его вышедшей на Западе книги, предисловия к ней, а также холодный прием ее эмиграцией могли породить в контролирующих советскую литературу органах иллюзию возможности решения резонансной «проблемы Бродского» в выгодном для власти ключе.

Немаловажно, что все это происходило на фоне подготовки отставки первого секретаря Ленинградского обкома партии В. С. Толстикова (16 сентября 1970 года он был назначен послом СССР в Китае[789]). Скандальное «дело Бродского» было в 1964–1965 годах одной из точек расхождения ленинградских властей (и лично Толстикова), настаивавших на обоснованности осуждения поэта, с московскими инстанциями, добивавшимися изменения приговора. После возвращения Бродского из ссылки его «вопрос» также нельзя было считать решенным – в силу продолжающейся на фоне растущей международной известности поэта неопределенности, с точки зрения властей, его положения в советской литературе. Как вспоминал О. Н. Шестинский, несомненно, транслируя тогдашний (рубежа 1970-х) взгляд ленинградских партийных функционеров на фигуру Бродского: «Бродского почти никто не читал, не знал его поэзии, а разговоров по городу ходило много»[790]. В логике ленинградской бюрократии смена партийного начальства в городе давала – в рамках «интеллигентного» подхода к творческим работникам, декларированного Кругловой в «Правде», и ликвидации ассоциирующихся с наследием Толстикова «проблем» – шанс на «нормализацию» ситуации с Бродским.

В свою очередь, с точки зрения КГБ СССР, несомненно контролировавшего процесс взаимодействия Бродского с советскими партийными и литературными инстанциями, в новой ситуации применительно к поэту появилась, говоря профессиональным языком советской контрразведки, «основа вербовки» – то есть «объективные предпосылки, побуждающие вербуемого пойти на секретное сотрудничество с органами контрразведки»[791]. Из трех видов «основ вербовки» («идейно-политической; материальной или иной личной заинтересованности; зависимости вербуемого от контрразведки или разведки (компрометирующие материалы)»[792]) в случае Бродского предполагалось использовать второй – «личную заинтересованность».

Поэта привлекли новым предложением об издании книги в «Советском писателе», был дан старт формальному процессу подготовки рукописи к печати, переговоры о будущей книге велись на уровне заместителя первого секретаря (а затем первого секретаря) ЛО СП РСФСР Шестинского.

Во время одного из посещений Бродским Шестинского в Доме писателя с ним была осуществлена попытка так называемой «вербовочной операции» – процедуры, преследующей цель «установить агентурные отношения с определенным лицом из лагеря противника»[793]. Из нескольких «объединенных одной целью этапов» «вербовочной операции» применительно к Бродскому был реализован первый – «изучение подобранного кандидата на вербовку для определения его пригодности к сотрудничеству»[794].

Целью предполагавшегося КГБ сотрудничества с Бродским было получение от него информации о посещавших его иностранных гражданах.

Авторы недавнего исследования об истории иностранного (въездного) туризма в СССР справедливо говорят об «оголтелой шпионофобии»[795], свойственной советским государственным органам – и в первую очередь, органам госбезопасности – с раннебольшевистских лет. Любой посещавший СССР иностранец воспринимался ими как потенциальный шпион и/или диверсант. Попытку ленинградского КГБ представить американских писателей Ральфа Блюма и Питера Вирека, общавшихся с Бродским в 1962–1963 годах, как агентов ЦРУ, мы описывали выше. К концу 1960-х годов иностранцы составляли значительную часть круга общения Бродского.

Вот что я точно помню, так это то, что с того момента (когда Бродский вернулся из ссылки. – Г. М.) в нашей квартире стали появляться иностранцы. В Ленинграде они были диковинкой, а мы к ним совершенно привыкли. Сколько раз было – открываешь дверь, а там стоит такой растерянный субъект, по-русски ни полслова: «Джозеф Бродски», – спрашивает. «Проходите, – говорю, – вон ваш Джозеф, в комнате сидит», —

рассказывал сосед Бродского по коммунальной квартире[796].

В 1969 году жертвой советской шпиономании стал приятель Бродского Ефим Славинский – материалы КГБ свидетельствуют о том, что Славинский (и другой близкий знакомый Бродского – К. М. Азадовский) с 1967 года были объектами ДГОР (Дела групповой оперативной разработки) «Переправа» в связи с их «контактами с иностранцами, подозреваемыми в принадлежности к спецслужбам противника»[797]. О деле Славинского Бродский, судя по его разговору с Волковым, вспоминал во время беседы с представителями КГБ в Доме писателя:

Поскольку разговор идет на светском уровне, никто кандалами в кармане не звякает. И в общем-то в тот момент у меня даже против Комитета госбезопасности ничего особенного и не было, поскольку они меня довольно давно не тормошили. Но тут я вдруг вспомнил своего приятеля Ефима Славинского, который в ту пору сидел. И думаю: «Еб твою мать, Славинский сидит, а я тут с этими разговариваю. А может быть, один из них его сажал»[798].

Решительный отказ Бродского от сотрудничества навсегда закрыл тему с изданием книги в СССР и – несмотря на демонстративное уклонение поэта от участия в политической активности – окончательно оставил его в глазах КГБ в списках потенциально опасных элементов, лишенных кредита доверия.

Судя по воспоминаниям Шестинского, он (по-видимому, уже после назначения в феврале 1971 года первым секретарем ЛО СП РСФСР) попытался решить вопрос о судьбе книги Бродского в Смольном – непосредственно у Кругловой. В 2009 году, незадолго до смерти, Шестинский вспоминал:

А ведь когда я был секретарем, то пытался издать его стихи. <…> я <…> договорился с издательством, тогда главным редактором был Чепуров[799], издать его книгу. Но так как это дело было непростое, даже чрезвычайное, то я поехал его утверждать в обком партии к секретарю по идеологии Зинаиде Михайловне Кругловой – очень хорошей женщине. Я стал ее убеждать, что книгу нужно обязательно издать, чтобы люди увидели, что это такое. Пусть сами читатели скажут, нравится им такая поэзия или нет. Но Зинаида Михайловна мне ответила – ни в коем случае! Там слишком много библейских мотивов. Тогда я ответил – хорошо, библейские мотивы можно редакторски притушить, убрать, но саму книгу необходимо издать. Нет, произведения таких людей мы издавать не будем, – категорически ответила Круглова[800].

По воспоминаниям несостоявшегося редактора неизданной «Зимней почты» И. С. Кузьмичева летом 1967 года директор издательства «аппаратчик»[801] Г. Ф. Кондрашов выяснял у помощников секретаря Ленинградского горкома КПСС Кругловой позицию Смольного в отношении книги Бродского и возражений в вопросе ее издания не встретил[802]. Однако в 1970/1971 году позиция Кругловой – ставшей в 1968 году секретарем обкома по идеологическим вопросам – характерным образом изменилась.

Как следует из рассказа Шестинского, Круглову мало волновало содержание книги Бродского. После неудачной попытки формально мотивировать запрет «текстуальной» претензией – обилием «библейских мотивов», она прибегает к решающему аргументу ad hominem – заявляет, что «произведения таких людей мы издавать не будем». Этот подход полностью соответствовал позиции КГБ (и – после отказа Бродского от сотрудничества с органами – был фактически сформирован ею): и для партийных органов, и для органов госбезопасности, как мы уже отмечали, неприемлемым являлось не содержание поэзии Бродского, а его – с точки зрения власти – неконвенциональное поведение.

Решающая роль КГБ в запрете издания Бродского косвенно подтверждается позднейшим воспоминанием Е. А. Евтушенко, также связанным с именем Шестинского. Пересказывая в апреле 1972 года свой разговор с Бродским Ф. Д. Бобкову (с мая 1967 года – заместителю начальника, а с мая 1969 года начальнику 5-го управления КГБ СССР, созданного для борьбы с «идеологическими диверсиями»), Евтушенко ссылался на слова Шестинского:

«<…> Бродский мне сказал, со слов секретаря ленинградского Союза писателей Олега Шестинского, что ему запрещает печататься КГБ. Но если человека выпустили [из ссылки], то логично все-таки напечатать его стихи потом». И тут Бобков матом просто разразился, не выдержал: «Этот Шестинский – трус, ничтожество! Мы что, справки должны ему, что ли, писать?! Потом Бродский какой-нибудь самолет решит угонять, а нам отвечать? Ну не можем мы давать инструкции, чтобы его напечатали!»[803]

Бобков, курировавший со стороны КГБ дело Бродского по крайней мере с середины 1960-х годов[804], а вполне вероятно (судя по его информированности о замысле угона самолета) – и ранее, не отрицает роль органов госбезопасности в запрете книги Бродского. Раздражение Бобкова вызывает лишь желание Шестинского понять причины, по которым КГБ занимает столь жесткую позицию в отношении Бродского, – желание, подразумевающее неприемлемую для чекиста необходимость отчитываться (пусть даже непублично) в своих действиях перед общественностью («справки писать»). Основной мотивировкой непримиримой по отношению к Бродскому позиции по-прежнему выступает для КГБ эпизод 1961 года – как видим, и спустя десять лет после несостоявшегося угона самолета Бобков, характеризуя Бродского, первым делом апеллирует к нему, а не к поэтической работе Бродского. Независимое поведение Бродского лишь усугубляло существовавшее с 1962 года недоверие к нему со стороны КГБ. Таково было реальное содержание повторенной Кругловой в разговоре с Шестинским формулы КГБ «произведения таких людей мы издавать не будем», поставившей крест на планах издания сборника стихотворений Бродского в СССР.

Этот эпизод еще раз демонстрирует, что социальные контуры литературной биографии Бродского в СССР целиком определялись именно Комитетом государственной безопасности, которому – и в 1966–1968-м, и в 1970–1971 годах – принадлежало последнее слово в «издательских» сюжетах Бродского в Советском Союзе. Независимость и бескомпромиссность (не в последнюю очередь выражавшиеся во «всегдашнем брезгливом отношении к [С]оюзу писателей»[805]), которые отстаивал Бродский все эти годы, имели в свою очередь следствием неизменность принципиальной позиции государства по отношению к нему. «Государственная» точка зрения, выраженная еще в 1964 году в вопросе судьи Савельевой «Кто причислил вас к поэтам?», летом 1969-го была подтверждена официальным ответом властей на приглашение Бродского на Лондонский международный поэтический фестиваль – «такого поэта в России нет»[806].

Демонстрация Бродским летом 1970 года полного отсутствия предполагавшихся у него КГБ «основ вербовки» означала – очевидную и для самого Бродского – невозможность пересмотра государством этой позиции в будущем.

2

Ригоризм властей порождал ответную реакцию: к рубежу 1970-х Бродский пришел со сложившимся комплексом идей, заключавшихся в необходимости максимального отстранения от государства, как в смысле pro, так и в смысле contra – в неучастии в официальной литературной жизни и в игнорировании любой коллективной (не персональной) протестной активности. В поэтической форме эта позиция впервые была изложена в пародийной пасторали «Лесная идиллия» (1969–1970?)[807], герои которой принимают решение удалиться от современной жизни в «глушь лесную»:

Она: До свиданья, девки-козы,

ворочайтеся в колхозы.

Он: До свидания, буренки,

дайте мне побыть в сторонке.

Вместе: Хорошо принять лекарства

от судьбы и государства!

<…>

Она: Мы уходим в глушь лесную.

Брошу книжку записную.

Он: Удаляемся от света.

Не увижу сельсовета.

Вместе: Что мы скажем честным людям?

Что мы с ними жить не будем.

Внешне юмористическое изложение отражает, однако, вполне принципиальную программу:

С государством щей не сваришь.

Если сваришь – отберет.

Но чем дальше в лес, товарищ,

тем, товарищ, больше в рот.

Ни иконы, ни Бердяев,

ни журнал «За рубежом»

не спасут от негодяев,

пьющих нехотя Боржом.

<…>

Власти нету в чистом виде.

Фараону без раба

и тем паче – пирамиде

неизбежная труба.

<…>

В чем спасенье для России?

Повернуть к начальству «жэ».

Волки, мишки и косые

это сделали уже.

<…>

Бросим должность, бросим званья,

лицемерить и дрожать.

Не пора ль венцу созданья

лапы теплые пожать?[808]

Отказ быть, в позднейшей формулировке Бродского, как «рабом», так и «врагом» государства[809] лишает, по мысли поэта, государственную «пирамиду» («фараона») власти над индивидом, делая того свободным даже в условиях тирании («империи»)[810]. Наиболее полным выражением этой позиции – органически следующей из программы отказа как от сервилизма, так и от бунта против государства, заявленной ранее в стихотворении «Одной поэтессе», – явилось стихотворение «Письма римскому другу (Из Марциала)» (март 1972).

Сложившаяся исследовательская традиция ошибочно приписывает этому тексту «овидианскую» тему «изгнания» – в то время как речь в нем идет не о ссылке, а о добровольном удалении от столичной жизни в провинцию («Если выпало в империи родиться, / Лучше жить в глухой провинции у моря»). Упоминание римского поэта Марка Валерия Марциала (Бродский колебался относительно сохранения подзаголовка[811]) в смысле установления конкретного интертекста носит дезориентирующий характер, скорее имея функцию «историко-стилистического» маркера. Если уж использовать номинативные отсылки периода античности, то речь здесь можно вести о том, что Мандельштам называл «цинцинатством», а именно о сознательном социальном эскапизме, своего рода «внутренней эмиграции». 3 января 1936 года, отвечая на предложение жены «покориться неизбежности… И жить вместе в Крыму, никуда не ездить, ничего не просить, ничего не делать», Мандельштам писал:

<…> Еще о Старом Крыме: чтоб не было уходом, бегством, «цинцинатством». Я не Плиний Младший и не Волошин. Объясни это кому нужно[812].

Символами «бегства» от «настоящего» выступают у Мандельштама удалившийся из Рима от дел в провинцию военачальник VI–V веков до нашей эры Луций Квинкций Цинциннат, римский писатель и адвокат I–II веков Плиний Младший, автор знаменитых писем с описаниями прелестей уединения на виллах в Лаврентиуме и Тускулуме, и Максимилиан Волошин, обитатель приморского Коктебеля, в условиях Гражданской войны в России декларировавший свою политическую нейтральность.

В отличие от Мандельштама, связывавшего в 1936–1938 годах все надежды на возвращение к литературной жизни с реинтеграцией в советское общество (и, в первую очередь, с установлением отношений с СП)[813], Бродский настаивает на противоположной позиции. Только самоизоляция от инфицированных разного рода пороками государственных структур/институций позволяет избежать связанных с полноценным участием в (советской) социальной жизни унижений («И от Цезаря далёко, и от вьюги. / Лебезить не нужно, трусить, торопиться»).

Написанные весной 1972 года «Письма римскому другу» в какой-то степени отражали реальный биографический опыт Бродского – к этому времени его поездки на берег Черного моря, в Ялту, Гурзуф и Коктебель, стали регулярными. С 1969 года он ежегодно гостит в ялтинском Доме творчества писателей имени А. П. Чехова – пансионате Литфонда СССР при СП. Поездки совершаются осенью или зимой:

Приехать к морю в несезон,

помимо матерьяльных выгод,

имеет тот еще резон,

что это – временный, но выход

за скобки года, из ворот

тюрьмы. Посмеиваясь криво,

пусть Время взяток не берёт —

Пространство, друг, сребролюбиво!

(С видом на море, 1969)

Как члену Литфонда, но не члену СП, Бродскому достаются не дефицитные летние путевки в Крым, а пользующиеся меньшим спросом «несезонные». Болезненная тема преференций членов СП проникает в его дружеские стихотворные послания:

Старик, как жаль, что ты не смог

сюда сорваться: тут шикарно.

Старик, ты поступил бездарно;

ты, грубо говоря, сапог.

Я, старый графоман, и то

сумел. А ты ведь член Союза;

Представь себе январь без груза

треуха, пиджака, пальто, —

писал Бродский 16 января 1971 года из Ялты В. П. Голышеву[814].

С недостаточной статусностью связаны и некоторые особенности его устройства в ялтинском Доме творчества:

У меня комната без view, темная – что и приятно и неприятно: потому что могла бы быть с view, будь я member of union. Конечно, идут какие-то интриги насчет view и, конечно, я молчу и улыбаюсь и меня третируют и уважают: и то и то за non-member'ство, —

писал Бродский Катилюсам тогда же, когда и Голышеву[815]. Его позиция «аутсайдерства», как видим, публично воспринимается как принципиальная – это вызывает сочувственно-понимающую реакцию у части писательского сообщества.

Идиосинкразия Бродского к любым формам «коллективности» приводила подчас к курьезным ситуациям, как, например, в Коктебеле в 1969 году:

Если не лютует северо-восточный ветер, то даже в конце октября можно посидеть на пляже. В один из таких дней мы грелись на песке перед домом Волошина. Пришел Иосиф и, постояв минуту около нас, вдруг быстро разделся и побежал к воде. Сначала мы не поняли, почему вдруг он ринулся в море – ведь вода в тот день была +13, но потом увидели спускающуюся на пляж Марию Степановну Волошину.

Насколько я помню, в Доме творчества существовал некий ритуал посещения Марии Степановны. Для Иосифа участие в ритуале было против его натуры. <…> Иосиф весьма тактично разыграл ситуацию, поймав недалеко от берега бревно и поплавав на нем минут тридцать.

Поняв, что Иосиф не собирается выходить из воды, а может быть, что он ее не видит, Мария Степановна ушла. Еще через пять минут Иосиф вернулся на берег, —

вспоминает Р. С. Чистова[816].

Номенклатурную привилегию получения путевок (субсидировавшихся государством[817]) в Дома творчества писателей – в Ялте, Коктебеле, Комарове (под Ленинградом) – Бродский имел, будучи членом переводческой профгруппы при СП РСФСР. Как мы уже отмечали, литературный перевод как способ заработка (при невозможности для переводчика социальной реализации в качестве автора оригинальных произведений) был к 1970-м годам освящен именами крупнейших русских поэтов XX века. Осенью 1968 года эта форма вынужденной профессионализации получила в кругах оппозиционно настроенной интеллигенции дополнительную легитимацию после скандала вокруг вышедшего в Большой серии «Библиотеки поэта» двухтомника «Мастера русского стихотворного перевода», точнее – из-за вступительной статьи Е. Г. Эткинда (подготовившего издание) «Стихотворный перевод в истории русской литературы».

Говоря о расцвете поэтического перевода в советские годы, Эткинд писал:

Общественные причины этого процесса понятны. В известный период, в особенности между XVII [1934] и XX [1956] съездами [коммунистической партии], русские поэты, лишенные возможности выразить себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гете, Орбелиани, Шекспира и Гюго[818].

Эта фраза из статьи Эткинда была сочтена «идеологической диверсией» и вызвала грандиозный скандал – 25-тысячный тираж издания был уничтожен (книгу выпустили в переработанном виде), ведущие сотрудники Ленинградского отделения издательства «Советский писатель» уволены (в частности, потерял работу общавшийся с Бродским в связи с «Зимней почтой» главный редактор М. М. Смирнов), разгромлена была и редакция «Библиотеки поэта»[819].

Одной из причин болезненной реакции цензурных инстанций было, несомненно, и то, что описанная Эткиндом ситуация не могла быть полностью отнесена к истории советской литературы, но фактически – в том числе благодаря переводческой деятельности Бродского – являлась и ее настоящим. К началу 1970-х в глазах современников – квалифицированных читателей и исследователей русского литературного перевода – имя Бродского дополняло ряд имен поэтов, зачастую «вытесненных» в область перевода внешними обстоятельствами. 28 декабря 1970 года, даря Бродскому свою статью «Четыре мастера (Ахматова, Цветаева, Самойлов, Мартынов)»[820] из сборника «Мастерство перевода», Эткинд написал: «Пятому мастеру, Иосифу Бродскому, от автора статьи о четырех»[821].

3

За десятилетие литературной работы в Советском Союзе (1962–1972) переводы Бродского публиковались в периодике и различных сборниках шестнадцать раз (и трижды – в связи с выездом поэта из СССР в 1972 году – выходили под именами его знакомых)[822]. Для сравнения – оригинальные «взрослые» стихи Бродского печатались в СССР пять раз[823], детские – десять[824].

В качестве переводчика Бродский сотрудничал с крупнейшими советскими издательствами – «Художественная литература», «Прогресс», «Искусство», «Наука». Деловые бумаги, отложившиеся в ленинградском архиве Бродского, свидетельствуют о том, что к весне 1972 года ему удалось на основании гонорарных выплат за переводческую работу создать сравнительно прочную экономическую основу своего существования в СССР.

Центральным переводческим проектом, в котором – по инициативе члена-корреспондента АН СССР Д. С. Лихачева и академика В. М. Жирмунского – был занят Бродский, являлась подготовка в серии «Литературные памятники» издательства «Наука» книги «Поэзия английского барокко» в переводе Бродского и со статьей и комментариями Жирмунского. Редколлегия «Литературных памятников» приняла решение включить книгу в проект перспективного плана серии 26 ноября 1966 года[825]. 19 февраля 1968 года председатель редколлегии «Литературных памятников» академик Н. И. Конрад и секретарь редакции Д. В. Ознобишин просят директора издательства «Наука» А. М. Самсонова заключить с Бродским договор и выдать ему аванс. 17 июня того же года договор на 4000 строк из расчета 90 копеек за строку был заключен. Предполагалось, что работа должна быть закончена к августу 1970 года. После смерти Жирмунского (31 января 1971 года) договорные отношения с Бродским были продлены[826].

Помимо «Поэзии английского барокко» предполагалось участие Бродского в подготовке русского издания Петрарки. 8 марта 1972 года редколлегия «Литературных памятников» просит директора издательства «Наука» Г. Д. Комкова заключить с Бродским договор на издание тома Петрарки «Канцоньеры. Триумфы. Послания» под редакцией Д. С. Лихачева в объеме 671 поэтическая строка из расчета 70 копеек за перевод латинского текста и 90 копеек – итальянского. 27 апреля 1972 года договор на данный объем текста был заключен (при установлении гонорарной ставки 1 рубль за строку и ноября 1973 года в качестве срока выполнения работы)[827].

В ленинградском архиве Бродского сохранились также его договоры с издательством «Художественная литература» (1965–1970) на сумму около 2500 рублей, издательством «Прогресс» (1965–1967) на сумму свыше 500 рублей и выданные этими издательствами (а также издательством «Искусство») справки в Литературный фонд, подтверждающие получение Бродским в 1970–1971 годах гонорарных поступлений на сумму 1660 рублей 48 копеек[828]. Также в архиве имеются аналогичные справки от киностудии «Ленфильм», журнала «Аврора» и газеты «Ленинские искры» за 1971 год на сумму 235 рублей.

Таким образом, общий литературный заработок Бродского к началу 1970-х соответствовал показателю среднемесячной заработной платы рабочих и служащих в СССР (в 1970 году он был равен 122 рублям[829]) – если временами не превышал его[830].

Разумеется, этот заработок носил нерегулярный характер, что заставляло поэта временами менять политику пренебрежения так называемой «литературной халтурой», которую он мог себе позволить в моменты относительного финансового благополучия. Так, по-видимому, в 1970/1971 году он обращается к референту ЛО СП РСФСР по работе с молодыми авторами В. С. Бахтину с письмом:

Уважаемый Владимир Соломонович,

если мне не изменяет память, Вы предлагали что-то вроде рецензий в качестве куска хлеба. Так вот, если этот кусок хлеба можно быстро заполучить и съесть, я, прежде такой гордый, теперь согласен. Позвоню Вам завтра в течение дня; но так как Вас трудно застать, на всякий случай оставляю свой номер 784737, лучше рано утром.

Ваш Иосиф[831].

Деловые бумаги Бродского 1970–1972 годов подтверждают слова, адресованные им Томасу Венцлове в мае 1972 года, уже после получения предложения о выезде из СССР: «А в общем, зачем мне отъезд? У меня была работа, появились деньги <…>»[832]

По понятным причинам у нас нет финансовых документов, касающихся публикации «Остановки в пустыне» – издание осуществлялось фактически на основании устной договоренности между автором в СССР и переводчиком в США (Джорджем Клайном), служившим одновременно связным с американским же издателем (Эдвардом Клайном). Известно, что в июне 1968 года Бродский получил от Джорджа Клайна 250 рублей (в них в результате операции обмена во Внешторгбанке СССР по тогдашнему официальному курсу превратились переданные Эдвардом Клайном 278 долларов США) в качестве роялти за выпущенные Филипповым и Струве в 1965 году «Стихотворения и поэмы». В то же время из письма Эдварда Клайна неустановленному лицу от 3 августа 1968 года известно, что за «Остановку в пустыне» он – видимо, откликаясь на переданную Джорджем Клайном информацию о материальном положении Бродского – предполагал увеличить размер гонорара до 1000–1200 долларов[833]. Нам неизвестно, в какой форме было реализовано это намерение.

С 1969 года наличная валюта на руках у советских граждан «подлежала сдаче в Госбанк СССР. Она могла быть обменена на рубли по официальному курсу, на нее можно было приобрести сертификаты „Внешпосылторга“ или можно было открыть инвалютный счет во Внешторгбанке»[834]. Все это, как и получение валюты путем перевода, было, однако, связано с большим количеством бюрократических процедур, контролирующих инстанций и уплатой огромных пошлин. Судя по воспоминаниям друзей и знакомых Бродского, вместо денег иностранцы предпочитали привозить ему труднодоступные в СССР бытовые товары или одежду. Это могло быть сделано как в счет гонораров за публикации за рубежом, так и в качестве подарка (как, например, джинсы, присланные Бродскому в октябре 1969 года от имени и по просьбе В. В. Набокова[835]).

В. Р. Марамзин вспоминал:

Помню, как мы однажды пришли с ним [Бродским] в Дом писателей за какой-то административной надобностью. На Иосифе была длинная тонкая телячья дубленка глубокого коричневого цвета с зеленоватым оттенком, присланная из Франции, однотонный с пестринкой кашемировый свитер, светлые джинсы и замшевые туфли. Он бы, возможно, оделся и проще, особенно для похода в администрацию [Союза писателей], да ничего другого у него просто не было[836].

С точки зрения семиотики советской повседневности, сформированной тотальным дефицитом потребительских товаров (не говоря об упомянутых Марамзиным дорогих и остромодных вещах, входивших в набор престижного потребления), дресс-код Бродского прочитывался как вызывающе «инаковый»:

мы входим в комнатку Бродского, хозяин ее похож на американского выпускника. На нем голубая рубашка и вельветовые брюки. Очень западного вида брюки – прямо вызов режиму[837].

В сложившейся со времен Петра Великого российской системе ценностей «иностранность» внешнего облика выступала знаком «модности» и, следовательно, статусности. Труднодоступность импортных вещей в СССР (прибавившаяся после революции к их дороговизне) усиливала эти признаки. Для стороннего наблюдателя внешний вид Бродского недвусмысленно свидетельствовал о его социальном благополучии:

Я встретил его на Тверском бульваре около редакции журнала «Знамя». Он сказал, что ведет переговоры по поводу переводов, по-моему. <…> Он был хорошо одет, в дубленке, такой уверенный… И я подумал, что у него все в порядке, —

вспоминал зиму 1972 года Давид Шраер-Петров[838].

В советских условиях собственно «вызывающим» было небанальное сочетание внешнего благополучия Бродского и его громкой «оппозиционной» репутации. Современниками, причастными искусству, оно прочитывалось как свидетельство неожиданно успешной персональной авторской стратегии в эпоху резкого ухудшения социокультурного климата – окончательного перехода от хрущевской оттепели к брежневскому застою. Выразительной иллюстрацией спровоцированного внешним эффектом принципиального конфликта, имевшего в основе не личные, но мировоззренческие и эстетические причины, является описание встречи в Ленинграде зимой 1971/1972 годов Бродского и Геннадия Шпаликова.

Вспоминает кинорежиссер Леонид Менакер:

Вечером сидели у полыхавшего сухими рейками камина. Шпаликов быстро хмелел, начинал говорить торопливо, пришептывая. Читал свои стихи:

…Городок провинциальный, летняя жара,

На площадке танцевальной – музыка с утра.

«Рио-Рита, Рио-Рита», – вертится фокстрот,

На площадке танцевальной – сорок первый год…

Я любил его стихи. Горькие, вроде простые слова, похожие на песни вагонных певцов:

Ах, утону я в Западной Двине

Или погибну как-нибудь иначе

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут…

Бродский слушал, молчал. Никаких оценок. Слушал, смотрел на огонь.

Шпаликов наливал рюмку за рюмкой, требовал, чтобы Иосиф опрокидывал наравне… Бродский пил мало, кажется, предпочитал вино.

Гена, (в отличие от меня) сразу перейдя с Бродским на застольное «ты», потребовал:

– Читай свое!

Иосиф далеко не всегда поддавался на просьбы и уговоры прочесть свои стихи. И сейчас молча шевелил кочергой огонь, не отвечая ни отказом, ни согласием…

Неожиданно произнес слова стихов, будто просто тихо заговорил…

Шпаликов, сцепив руки, сгорбившись, слушал. Время от времени опрокидывал рюмку, тер ладонями лицо.

Иосиф, глядя в огонь, читал. Громче, увлеченнее, отчетливей…

Я, как всегда, слушал, завороженный магией слов и голоса…

Вдруг Шпаликов схватил Иосифа за руку, на которой были электронные (тогда – редкость!), довольно простенькие часы. Бродский ими по-детски гордился, он любил всякие заграничные фирменные штучки.

– Покажи! – потребовал Шпаликов.

Иосиф снял часы. Гена, презрительно выпятив губу, разглядывал заморскую игрушку.

– Водонепроницаемые?

Иосиф подтвердил.

– Проверим! – зло хохотнул Шпаликов, бросив часы в кувшин с водой.

У Иосифа дернулась скула, но он спокойно вынул часы, обтер салфеткой, надел.

Трещал в камине огонь, но стало неуютно, холодно.

Шпаликов хрипло, с одышкой, бессвязно кричал, что мог бы писать, как Бродский… Но он, Шпаликов, гибнет на литературных баррикадах (помню точно эти слова), а такие, как Иосиф, позволяют себе высокомерно витать в небесах! Наконец, обозвал его (и это точно помню) «духовным эмигрантом».

Я пытался разрядить обстановку, говорил Гене: «Зачем яришься? Ты – талантливый поэт, а он – Бродский! И будь счастлив, что он есть! Ты же понимаешь, кто он?! <…>»

Но Шпаликова было уже не остановить. Боль, обида за несовершенное, горечь обманутых надежд прорывались в отрывистых словах, смахивая уже на оскорбления… Иосиф, побледнев, встал:

– Пойдем вниз, под арку…

Таким я Бродского не видел. Выставил Шпаликова – нахлобучил лисью шапку, куртку и посоветовал проветриться.

Потрескивая, догорал камин. Было зябко и стыдно. Я извинился перед Иосифом за происшедшее.

– Не он виноват, – сказал, прощаясь, Иосиф[839].

Сверстник Бродского (1937 года рождения), Шпаликов – один из знаковых советских авторов 1960-х годов, сценарист знаменитых фильмов-манифестов периода оттепели («Я шагаю по Москве», 1964; «Мне двадцать лет» [«Застава Ильича»], 1965) – переживал к концу 1960-х острый личностный и творческий кризис, не в последнюю очередь связанный с усилившимся сопротивлением внешней среды, препятствовавшим его рано и в условиях хрущевской либерализации чрезвычайно успешно начавшейся художнической карьере (в 1974 году Шпаликов покончит с собой). Поэтику Бродского, избегающего свойственных шестидесятникам прямого высказывания и гражданского темперамента, Шпаликов трактует как свидетельство ухода от общественных проблем, «духовную эмиграцию» – в конечном счете как конформизм. Катализатор шпаликовского раздражения – импортные электронные часы Бродского – как знак бытового благополучия выглядят в этой логике дивидендом этой поэтики (и позиции).

Однако при всей идейной и эстетической чуждости Шпаликову «антидемократической» поэтики Бродского, слушая поэта, он не может не ощущать масштаб его дарования – своего рода доказательство убедительности альтернативного пути художественного развития. Персонифицируемая Бродским «эскапистская» модель художнического поведения самой выразительностью порождаемого ею «продукта» как бы обесценивает в глазах Шпаликова его усилия по отстаиванию на «литературных баррикадах» «оттепельного» уровня свободы самовыражения в советском искусстве, в жертву которым он принес свою творческую реализацию («мог бы писать, как Бродский»).

В отличие от ситуации Шпаликова, внешняя реализация самого Бродского (в качестве поэта) после 1968 года никак не определялась обстоятельствами и условиями литературной жизни в СССР.

4

1 февраля 1969 года началась пятимесячная стажировка в Московском государственном университете в рамках американо-советского соглашения о научном обмене преподавателя (assistant professor) отделения славянских языков и литератур Университета Индианы Карла Проффера. Его официальной научной темой для поездки в СССР была «Теория и практика перевода в Советском Союзе»[840]. В СССР Проффер приехал с женой Эллендеей, также слависткой.

По рекомендации Кларенса Брауна из Принстона в марте Профферы встретились в Москве с Н. Я. Мандельштам и подружились с нею. Когда через месяц Профферы уезжали на несколько дней в Ленинград, Н. Я. Мандельштам настоятельно советовала им познакомиться там с Бродским и снабдила запиской для него.

22 апреля 1969 года Профферы пришли к Бродскому в квартиру на улице Пестеля. Состоялась встреча, которая, по справедливому замечанию самого Проффера, «изменил[а] как наши судьбы, так и судьбу самого Иосифа»[841].

31-летний Карл и 25-летняя Эллендея принадлежали к тому кругу западных славистов, для которых – в отличие от русских эмигрантов первой и второй волн – поэтика Бродского не представляла собой эстетически чуж(д)ого и труднодоступного явления, а сам он воплощал культурно и поведенчески близкий поколенческий тип («Мы быстро поняли, что он „свой“ – один из нас»[842]). Интерес к стихам и сразу возникшая взаимная симпатия послужили основой для долголетней дружбы. Однако помимо личной приязни эти отношения очень скоро приобрели и деловую основу.

Профессионально занимаясь русской культурой, Профферы придерживались идеи «просвещения» – основанного на лучшем знании друг о друге культурного сближения между США и СССР, которое в итоге способствовало бы сближению политическому – тому, что на языке тогдашней политической аналитики именовалось «доктриной наведения мостов» или «разрядкой международной напряженности». Американцы, по мнению Профферов, имели искаженное идеологическими предубеждениями и пропагандой представление о культурной жизни в СССР – свою задачу Карл и Эллендея видели в том, чтобы предоставить западному читателю более адекватную картину «богатства и разнообразия литературы, которая создается в советской России»[843]. Лучшим инструментом для этого Проффер считал литературный журнал, планировать который начал в 1968 году[844]. Поездка в СССР укрепила его в этой мысли – вернувшись из Москвы, осенью 1969 года Проффер принимает решение начать выпуск

журнала, посвященного писателям Серебряного века, часто игнорируемого нашими [американскими] исследователями, и новым [советским] писателям, заслуживающим перевода[845].

Референтная группа московских и ленинградских интеллектуалов, на мнение которой ориентировались Профферы во время пребывания в СССР, демонстрировала полное единодушие относительно Бродского – они «гордятся им чрезвычайно и говорят <…> что перед нами самый большой русский поэт», – отмечала Эллендея[846]. В первом же номере нового журнала Проффера, названного Russian Literature Triquarterly и вышедшего осенью 1971 года, Бродский был заявлен как центральный современный советский автор – публикацией одиннадцати текстов в переводах на английский[847], первой публикацией только что написанного «Пенья без музыки» (1970; на русском), «Библиографией опубликованных работ Иосифа Александровича Бродского»[848], тремя большими фотопортретами 1963, 1965 и 1971 годов и статьей Карла Проффера о поэме «Горбунов и Горчаков»[849]. (Второй советский поэт, опубликованный в номере – Белла Ахмадулина – был представлен одним переводом, библиографией, портретом и статьей о ее творчестве.) К успешно стартовавшему журналу[850] прибавилось и издательство, названное по топониму из набоковской «Ады» – Ardis. Издательской маркой «Ардиса» стал гравированный Владимиром Фаворским дилижанс – отсылка к пушкинскому определению переводчиков как «почтовых лошадей просвещения»[851].

Пушкина издатели цитировали в предуведомлении к первому номеру:

Этот журнал для нас – «почтовая лошадь просвещения». Будет ли она чистокровным скакуном или клячей, покажет время. Мы не намерены публиковать статей о литературной политике или схожей критики в духе холодной войны – американского ли, советского ли толка. Наш журнал – литературный, а не политический. Это единственное в данной области частное издание без какой-либо институциональной поддержки или аффилиации. Его содержание определяется вкусами редакции, потребностями англоязычных читателей и случаем[852].

Подчеркнутое дистанцирование от установок «холодной войны» (памятное нам и по рецензии Кларенса Брауна – ставшего одним из авторов RLT – на «Остановку в пустыне») усилено многозначительным уточнением, касающимся отсутствия внешней поддержки издания. Осведомленный читатель начала 1970-х годов понимал, что речь здесь идет об отсутствии какой-либо связи нового издательского начинания с государственными институтами США – и в первую очередь с ЦРУ[853]. Профферы, политическая ориентация которых могла быть определена как «левая», находились в оппозиции к официальному Вашингтону – расходясь в этом со своими друзьями в СССР.

Мы устали от ожесточения «холодной войны», мы хотели увидеть Советский Союз и сделать собственные выводы. Мы не могли гордиться своей страной, где шла такая тяжелая борьба за гражданские права афроамериканцев и считалось возможным бомбить мирных жителей Камбоджи и Вьетнама. Это заставляло усомниться в наших позициях в «холодной войне»[854].

И Карл, и Эллендея скрупулезно фиксировали точки своих идеологических расхождений с московскими и ленинградскими собеседниками; благодаря этому воспоминания Профферов о Бродском являются единственным – в ситуации недоступности материалов дела оперативной разработки Бродского, которое вели сотрудники ленинградского УКГБ[855] – объемным документальным свидетельством для реконструкции политических взглядов поэта к началу 1970-х годов.

5

Весна и лето 1969 года – время знакомства и начального общения Профферов с Бродским – были отмечены увеличением потерь США в длившейся много лет войне между Северным и Южным Вьетнамом, где США выступали на стороне Юга – некоммунистической Республики Вьетнам, а СССР поддерживал Север – Демократическую республику Вьетнам. С 1969 года администрация пришедшего к власти президента Ричарда Никсона взяла курс на постепенное свертывание американского присутствия во Вьетнаме. Против участия США в войне выступала значительная часть американского общества, особенно молодежь. Антивоенных взглядов придерживались и Профферы.

И Бродский, и его друзья занимали противоположную позицию, воспринимая межвьетнамский конфликт как опосредованную войну между западными демократиями и коммунизмом («он [Бродский] видел в этом конфликте прямое столкновение между силами добра (США) и зла (коммунизм в Китае и на юге)»)[856].

Для понимания генезиса провоенной позиции Бродского (и его окружения) следует учитывать его (упоминавшиеся нами выше) – во-первых, «американофилию», свойственную ему с юности[857], и во-вторых, принадлежность к «поколению 1956 года», сформированному, с одной стороны, вдохновляющим опытом венгерского восстания против коммунистического правительства и с другой – травмой его подавления советской армией.

Я – обманутый в светлой надежде,

Я – лишенный Судьбы и души, —

Только раз я восстал в Будапеште

Против наглости, гнета и лжи.

Только раз я простое значенье

Громких фраз ощутил наяву.

Но потом потерпел пораженье

И померк. И с тех пор – не живу[858], —

писал в 1956 году Наум Коржавин.

Вооруженный характер противостояния 1956 года сразу придал идеологической оппозиционности советской власти силовое измерение.

Один из ярких представителей этого поколения, диссидент и писатель Андрей Амальрик вспоминал:

«Поколение 56 года» сформировалось под влиянием десталинизации, волнений в Польше, но главным образом – под влиянием венгерского восстания в октябре 1956 года. Я помню, с каким страстным нетерпением ждал я сообщений из Венгрии и как был несогласен, когда, сидя у нас, приятель отца говорил, что «как-то надо помочь венгерским коммунистам»: в советских газетах как прелюдия к вторжению появились фотографии повешенных за ноги сотрудников венгерской госбезопасности. Если бы в то время была какая-то организация, которая предложила бы мне с оружием в руках бороться с режимом – я бы не раздумывая согласился. Но думаю, что такой организации не было[859].

Эти же радикальные настроения отразились в такой программной (но до 1977 года не публиковавшейся автором) вещи Бродского, как «Речь о пролитом молоке» (1967):

Пусть закроется – где стамеска! —

яснополянская хлеборезка!

Непротивленье, панове, мерзко.

Это мне – как серпом по яйцам!

<…>

Я люблю родные поля, лощины,

реки, озера, холмов морщины.

Все хорошо. Но дерьмо мужчины:

в теле, а духом слабы.

Это я верный закон накнокал.

Все утирается ясный сокол.

Господа, разбейте хоть пару стекол!

Как только терпят бабы?

Война с коммунистическим правительством Вьетнама воспринималась людьми «поколения 1956 года» как возможность реванша – и за поражение венгерской революции, и за подавление Пражской весны 1968 года, и за десятилетия сталинского террора, и за усиление репрессий внутри СССР с конца 1960-х. Радикализм Бродского в вопросе вьетнамской войны был отражением его – и его ближайших друзей – бескомпромиссно враждебного отношения к советской власти[860].

Так, упоминая о позиции Андрея Сергеева, Карл Проффер пишет:

<…> он утверждал, что очень глупо с нашей [американской] стороны не уничтожать коммунизм везде, где только можно. <…> Иосиф склонялся скорее на его сторону <…>. Так что худшим, что мы тогда от него услышали, было следующее: мне жаль это говорить, я люблю людей, но вы должны отправиться туда и сбросить на них водородную бомбу. «Это очень печально, но они же не люди», – добавил он. Андрей согласился <…>[861]

Если прибегать к литературным аналогиям, то позиция Бродского в «эмоциональном» пределе соответствует позиции Спиридона – «народного» героя романа Солженицына «В круге первом» (1955–1958; 1968) – выраженной в знаменитом монологе из главы «Критерий Спиридона»:

Волкодав прав, а людоед – нет. <…> Если бы мне <…> сказали сейчас: вот летит такой самолёт, на ём бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и ещё мильон людей, но с вами – Отца Усатого и всё заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерях, по колхозах, по лесхозах? – Спиридон напрягся, подпирая крутыми плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю Москву. – Я, <…> поверишь? нет больше терпежу! терпежу – не осталось! я бы сказал, – он вывернул голову к самолёту: – А ну! ну! кидай! рушь!![862]

Характеризуя политические симпатии и антипатии Бродского, Профферы неслучайно делают акцент на сильной эмоциональной компоненте его политических воззрений. Представляется, что корректнее говорить здесь не о рациональной системе политических взглядов, а о политических пристрастиях, отраженных в импульсивных реакциях на внешние раздражители.

«Иосиф бывал крайне категоричен и, когда дело касалось советской власти, к терпимости относился нетерпимо»[863]; «К членам партии он не питал практически никакого сочувствия»[864], – эти (и приведенные выше) свидетельства органично соотносятся со свойственным в целом «поколению 1956 года» крайним антисоветизмом: ср., например, свидетельство И. М. Губермана об одном из наиболее ярких его представителей, поэте Юрии Галанскове (в 1972 году погибшем в лагере): «<…> о советской власти он говорил так, как все остальные о фашизме, утверждал, что наши функционеры не люди…»[865]

Записная книжка Бродского 1970 года свидетельствует о сходном морально-этическом ракурсе в восприятии им политического противостояния в XX веке, где все вариации тоталитаризма расположены на полюсе Зла (характерно, что в формулировке вызывающе звучащего для рубежа 1970-х годов вывода поэт переходит на английский язык):

Вторая мировая война – последний великий миф. Как Гильгамеш или Илиада. Но миф уже модернистский. Содержание предыдущих мифов – борьба Добра со Злом. Зло априорно. Тот, кто борется с носителем Зла, автоматически становится носителем Добра.

But second World War was a fight of two Demons[866].

Именно «этизация» политики лежала в основе неприятия Бродским любой партийности – как советской, так и антисоветской (диссидентство). «Политическую» позицию определяет нравственный выбор в пользу «лжи» (трусости) или «честности» (справедливости): «Когда речь идет о справедливости, сказал Иосиф, ты должен быть за или против, а не воздерживаться»[867]. Этот выбор, по Бродскому, является не коллективным, но сугубо индивидуальным, персональным (если угодно «частным») – «всякое политическое движение есть форма уклонения от личной ответственности за происходящее»[868] (ср. написанное им в «единственном экземпляре» на фоне массовой «подписной» кампании 1968 года Заявление в Секретариат ЛО СП РСФСР).

Говоря о позиции Бродского, Проффер позднее замечал, что она перекликалась с «моралистическим» манифестом Солженицына «Жить не по лжи» (1973) – а на деле предвосхищала его. В написанном на рубеже 1970-х годов эссеистическом отрывке «Мир, в котором мы обитаем…» Бродский призывал «не терять времени на ложь» в общественном поведении и «не усугублять своего рабства добровольным отказом от мыслей о свободе». Касаясь вопроса об опасности такой позиции для индивида, Бродский пишет:

Опасность в самом деле существует. В Т<оталитарном> Г<осударстве> она выражается пропорцией количества индивидуумов к патриотической массе, а также – к технической оснащенности ТГ. Теперь мы чаще жертвы технического прогресса, чем индивидуального злонравия. Итак, опасность существует. Но вот вопрос: должны ли мы исходить в нашей жизни, в словах, в поступках, в мыслях из соображений опасности? Или следует исходить из более высоких побуждений?

Вам приходит в голову мысль. Вы хотите ее облечь в слова. Вы понимаете, что это опасно. Что вы делаете тогда? Вы либо предпочитаете смолчать, либо высказываете ее в другой форме. Можно поручиться, что на то и на другое у вас уйдет больше времени, чем на прямое высказывание. Итак, вы смолчали или заговорили обиняками. В обоих случаях страх начинает диктовать вашему мозгу. Время, потраченное на обиняки, есть время, потраченное впустую, принесенное в жертву страху. Больше у вас этого времени уже не будет. Возможно, вы могли бы развить свою мысль, возможно, она породила бы следующую. Вместо этого вы останавливаетесь, воздерживаетесь от движения вперед. Страх есть барьер психической деятельности. Тюрьма для вас реальней ваших мыслей. Верно, в тюрьме вы будете мыслить меньше. Но вы отказываетесь мыслить уже сейчас. А ваши мысли есть вы. Вы таким образом уходите не от опасности, вы уходите от себя. Короче говоря, страх развращает сознание. Ложь во спасение развращает его еще больше. У мысли есть две способности: к прогрессу и к регрессу. Осторожность работает на регресс, и наши добрые советчики оборачиваются врагами. Они уже достаточно развращены страхом, чтобы развращать других[869].

Оформление этого «максималистского» текста – где «опасный» политологический термин «тоталитарное государство» оказывается зашифрован буквенным сокращением, и его судьба в наследии поэта – в отличие от солженицынского манифеста он остался неопубликованным (до сих пор) наброском эссе – отражает определенную двойственность позиции Бродского, при всем заявленном радикализме учитывавшего, как видим, внешние риски. С другой стороны, в своем персональном поведении в критические моменты он, безусловно, следует декларируемым им принципам.

В декабре 1970 года стремление исходить не «из соображений опасности», но «из более высоких побуждений» создает самую потенциально опасную для Бродского ситуацию в отношениях с властями со времени кризиса 1963–1964 годов, связанную с написанием им письма Л. И. Брежневу.

6

Утром 15 июня 1970 года при посадке на самолет Ан–2, выполнявший рейс Ленинград – Приозерск – Сортавала в ленинградском аэропорту для местных воздушных линий «Смольное» пограничники и специальная группа сотрудников КГБ задержали двенадцать человек. Ночью, за несколько часов до этого, четыре человека были захвачены КГБ в лесу под Приозерском. Арестованным были предъявлены обвинения в измене Родине – попытке угона пассажирского самолета за границу. В Ленинграде было начато расследование уголовного дела, получившего название «самолетного» и сыгравшего значительную роль в истории еврейской эмиграции из СССР.

«Ленинградское самолетное дело» стало кульминацией борьбы советских евреев за право на выезд на историческую родину – в Государство Израиль. Крайне малочисленная – около четырех с половиной тысяч человек – с 1945 по 1965 год, эмиграция евреев из Советского Союза была полностью остановлена летом 1967 года, после начала Шестидневной войны и разрыва дипломатических отношений между СССР и Израилем. Год спустя, в июне 1968 года, выезд евреев был возобновлен по инициативе руководителей КГБ и МИД СССР Ю. В. Андропова и А. А. Громыко, полагавших таким образом «локализовать клеветнические утверждения западной пропаганды о дискриминации евреев в Советском Союзе»[870]. Первоначально речь шла об установленной ранее, в 1965 году, квоте в 1500 человек в год, предпочтительно преклонного возраста, не имеющих высшего и специального образования. В феврале 1967 года эта квота была увеличена до 5000, «однако в связи с агрессией Израиля против арабских стран это решение реализовано не было»[871], успели выехать 1406 человек, причем рост количества желающих эмигрировать заставил разработать процедуру лишения их советского гражданства – 17 февраля, одновременно с увеличением квоты, был принят указ Президиума Верховного Совета СССР «О выходе из гражданства СССР лиц еврейской национальности, переселяющихся из СССР в Израиль»[872]. В 1970 году квота была увеличена до 3000 человек в год. Одновременно с увеличением квоты были приняты меры к серьезному затруднению выезда:

запрещалось выдавать разрешения на выезд мужчинам и женщинам, которые по закону Израиля признавались военнообязанными, а также введен порядок предварительного обсуждения характеристик на ходатайствующих [о выезде] на общих собраниях коллективов трудящихся по месту работы выезжающих[873].

Неудивительно, что в 1970 году произошло резкое падение темпов эмиграции – из СССР смогли выехать лишь 872 человека[874]. Чиновники из МВД объясняли это членам ЦК КПСС тем, что

к этому времени почти изжил себя принцип воссоединения разрозненных семей, который являлся основным при удовлетворении ходатайств о выезде. Кроме того, были введены более строгие ограничения на выезд для лиц с высшим образованием и состоящих на воинском учете[875].

Все это происходило на фоне стимулированного победой Израиля в Шестидневной войне подъема еврейского национального самосознания в СССР, выражавшегося в появлении неофициальных (фактически подпольных) кружков по изучению иврита и еврейской культуры[876]. Глазами советского еврея, желавшего выехать в Израиль, ситуация выглядела следующим образом:

<…> для того, чтобы уехать в Израиль, мало было национального самосознания, мало было желания. Нужен был еще и элементарный билет, хотя бы до Вены. И здесь мы, несмотря на все наши старания, топтались на месте.

Писались открытые письма, публиковались в заграничной печати. Ноль внимания. Отсылались в Президиум Верховного Совета паспорта с заявлением об отказе от советского гражданства. Милиция штрафовала за проживание без документов и возвращала паспорта. Подавали официальные документы в ОВИР, пройдя через строй шпицрутенов при получении характеристики, в которой должно было указываться, что она представляется именно для выезда в Израиль, чтобы хитрые евреи не избежали гнева «общественности» по месту работы. И через полгода получали по телефону ответ из двух слов: «Вам отказано». И трубка замолкала.

<…> Израиль находился на другой планете. Получить билет до Вены и до Венеры было одинаково легко. Медведь плевал на всех и спокойно сосал лапу. Как заставить медведя отрыгнуть евреев из своего чрева? Какой должна быть десятая казнь для фараона, который уже выдержал девять и не собирался капитулировать? Как расшевелить наших братьев по ту сторону занавеса, считающих нас «молчащими евреями», хотя мы и вопим во все горло? Как докричаться до общественности Запада, у которой уже возникло привыкание к положению евреев в СССР, как к чему-то само собою разумеющемуся? Как поразить западного обывателя, хладнокровно переворачивающего газетные страницы с сообщениями о голодовках и даже самосожжениях в знак протеста?[877]

Осенью 1969 года в среде ленинградских евреев – членов кружка по изучению иврита возник план захвата пассажирского самолета для побега из СССР. После приземления на Западе предполагалось провести пресс-конференцию с объяснением мотивов угона и обращением к мировой общественности с целью привлечения внимания к нарушению в СССР права на эмиграцию, закрепленного во Всеобщей декларации прав человека. После рассмотрения различных вариантов был выбран приграничный с Финляндией авиамаршрут в Ленинградской области. Предполагалось запугать пилотов 12-местного самолета муляжом боевого оружия (стартовым пистолетом), высадить их в городке Приозерске и улететь оттуда в шведский город Боден. О готовящейся операции заблаговременно стало известно КГБ; шансов на успех у угонщиков не было[878].

С 15 по 24 декабря 1970 года в здании Ленинградского городского суда на Фонтанке проходил открытый судебный процесс над одиннадцатью обвиняемыми (остальные были освобождены от уголовного преследования). По его итогам двое подсудимых были приговорены к смертной казни, остальные – к длительным срокам заключения. Само дело и, в особенности, смертный приговор получили мировой резонанс – после объявления решения суда на специальной сессии кнессета Израиля с заявлением, требующим не допустить расстрела осужденных, выступила премьер-министр Голда Меир[879]. Информацию о суде передавало зарубежное русскоязычное радио[880].

К предпраздничным дням 1970 года, между 24 и 31 декабря, относятся два мемуарных свидетельства о Бродском. Одно из них принадлежит его старому другу геофизику и вулканологу Г. С. Штейнбергу:

Я прилетел в Ленинград, и когда мы встретились, сначала были стихи, общие разговоры, а потом я спросил его: «Что ты сейчас делаешь?» Он сказал: «Вот письмо пишу». – «Что-то личное?» – «Да не совсем. А впрочем, вот посмотри». Письмо адресовано было Л. И. Брежневу по поводу приговора с высшей мерой наказания по ленинградскому «самолетному делу». Я прочитал письмо и, естественно, как реалист, спросил: «Зачем тебе это? Ведь ничего не изменится: приговор из-за твоего письма не отменят, а ты и так на контроле, под колпаком: лишнее лыко в строку». Он: «Тут же смертный приговор… Я должен написать». Меня это тогда немного удивило[881].

Другое – Карлу Профферу, находившемуся в эти дни вместе с женой в Ленинграде:

В один из дней перед праздником мы беседовали с Иосифом в его комнате, и в это время к нему пришел его хороший друг Ромас [Катилюс], физик из одной союзной республики, которому мы весьма симпатизировали. От нечего делать он принялся листать книги и открывать ящики и в какой-то момент выдвинул верхний ящик стола с инкрустациями из слоновой кости, изображающими антилоп и других животных. Он увидел маленькую рукопись и вынул ее. Прочел с ошарашенным видом и передал Эллендее, которая явно пришла в ужас, и наконец прочел я. Ромас забрал бумагу, сделал в ней какую-то поправку, и Иосиф резко сказал ему: «Не ты написал, а я. Я знаю эти дела», – сказал он и добавил, что это сырой черновик и он провозится с ним еще два дня.

Письмо было адресовано Брежневу. Речь шла о вынесенном после суда над участниками «самолетного дела» смертном приговоре Эдуарду Кузнецову и его сообщнику [Марку] Дымшицу[882].

К сожалению, на сегодняшний день местонахождение письма неизвестно и нам доступно лишь его опубликованное в 2008 году начало:

Уважаемый Леонид Ильич!

Я хорошо представляю, что письмо это вызовет раздражение, если не гнев, и уже поэтому сознаю опасность, которой себя подвергаю. Тем не менее я решаюсь его написать, ибо существуют обстоятельства более сильные, чем инстинкт самосохранения[883].

Проффер по памяти воспроизводил в своих заметках его дальнейшее содержание:

Письмо начиналось примерно так: «Как гражданин, как писатель и просто как человек…» Это было ходатайство об отмене смертного приговора. «Кровь – плохой строительный материал», – писал Иосиф. Он сравнивал нынешнюю советскую власть с другими режимами, в том числе с нацистским и царским. Он проводил параллель между немцами и Советами в их антисемитской направленности. Он рассматривал это как государственную политику и сравнивал с царским режимом, установившим черту оседлости. Он писал, что народ достаточно натерпелся и незачем добавлять еще смертную казнь[884].

Воспоминания Проффера о последовавшем вслед за обнаружением черновика письма споре между Бродским и Катилюсом также позволяют реконструировать содержание его обращения к Брежневу:

Ромас заспорил с Иосифом о чисто юридической стороне вопроса. Он сказал, что Иосиф ошибается, полагая, будто в Уголовном кодексе нет ничего о смертной казни только лишь за намерение совершить преступление, и зря пишет, что ни в одной стране намерение не приравнено к совершению преступления. Иосиф возражал и достал книжку Уголовного кодекса. Ромас несколько минут ее листал и наконец нашел раздел, доказывавший, что намерение приравнивается к деянию. Иосиф сдался. Ромас сказал, что так обстоит дело во всех странах, унаследовавших кодекс Наполеона (с любыми вариациями). Иосиф ответил, что обычно не читает Уголовный кодекс (тем более что в глазах власти это пустая формальность), но специально его достал, чтобы проверить. Это было характерно для него – отыскать неправильный вывод в требуемом источнике: настолько тверды его мнения относительно того, как должно все обстоять[885].

Суммируя эти свидетельства, можно сделать следующие выводы: Бродский, к удивлению ближайших друзей, чрезвычайно личностно воспринял процесс «самолетчиков» и, несмотря на осознаваемую им опасность, решил вмешаться в ход дела, настаивая на отмене смертного приговора. Ключевым его тезисом, судя по рассказу Проффера, был тезис о том, что намерение не может быть приравнено к преступлению и, следовательно, не может караться как осуществленное преступление. Этот тезис из письма Бродского – ключ к восприятию им всей ситуации с «самолетным делом».

Нам неизвестно, сколь подробно Бродский из сообщений средств массовой информации знал об особенностях подготовки «Операции „Свадьба“», как именовали план угона самолета из СССР сами его разработчики. Однако именно фактор «нереализованности» намерений был ключевым в ходе следствия по аналогичному эпизоду с планом угона самолета в биографии самого Бродского. Сказанная им Катилюсу фраза «Я знаю эти дела» свидетельствует о том, что он воспринимал ситуацию как типологически близкую к собственной истории 1961 года, связанной с разработанным им совместно с Олегом Шахматовым планом полета из Самарканда в Иран. Спасительным для Бродского и Шахматова обстоятельством было только то, что – в отличие от дела 1970 года – их подготовка к осуществлению своего намерения (разговоры, осмотр местности, наличие оружия у Шахматова) осталась незамеченной органами госбезопасности. Неясно, насколько Бродский, черпая информацию о судебном процессе, по-видимому, из западных радиопередач, это отличие осознавал: создается впечатление, что счастливый исход его и Шахматова дела заставил его – вопреки тексту Уголовного кодекса – поверить в возможность аналогичного выхода для участников «операции „Свадьба“».

Помимо «сюжетного» сходства – потенциальные угонщики не приступили к осуществлению своего намерения – ряд особенностей «операции „Свадьба“», действительно, напоминал историю Бродского и Шахматова. Несмотря на многочисленность участников «операции», реальным ее мотором были два мечтавших покинуть СССР человека (они и были приговорены к расстрелу) – бывший (как и Шахматов) военный летчик (Марк Дымшиц) и выходец из литературных кругов, уже отсидевший срок за антисоветскую агитацию (Эдуард Кузнецов). Кузнецов мог быть известен Бродскому с начала 1960-х – как один из редакторов самиздатского литературного альманаха «Феникс» (1961), составленного Юрием Галансковым, и активист поэтических собраний на площади Маяковского[886].

Возможно, на восприятие Бродского повлиял и характер освещения процесса в западных медиа. Характерно, что именно на вопросе, ставшем предметом спора между Бродским и Катилюсом, специально заострялось внимание в «контрпропагандистской» статье «Известий» с объявлением о приговоре:

Статья 15 УК РСФСР гласит, что наказание за приготовление к преступлению и за покушение на преступление может быть назначено в тех же пределах, которые предусматривают наказание за то деяние, которое приготовлялось. Скажем, приготовление к убийству или покушение на убийство наказывается, как само убийство.

Такая юридическая норма – неотъемлемая часть любого уголовного законодательства. И если сегодня кое-кто на Западе пытается поднять шум по поводу «суровости» приговора, то с явной целью выдать белое за черное. <…>

«Западные адвокаты» осужденных преступников делают вид, будто не понимают состава преступлений, более того, делают вид, будто и самого преступления не было. Но им не дано никого ввести в заблуждение! Правосудие оперирует фактами. А факты утверждают: <…> лишь своевременные действия по обезвреживанию бандитов спасли жизнь людей. Если бы не было этого своевременного вмешательства <…>, то экипаж Ан–2 могла бы ожидать судьба бортпроводницы Надежды Курченко, погибшей от рук пиратов[887].

Упоминавшаяся «Известиями» бортпроводница Курченко погибла 15 октября 1970 года – ровно через четыре месяца после ареста участников «операции „Свадьба“» – при сопровождавшемся стрельбой захвате и угоне в Турцию пассажирского самолета Ан–24, следовавшего внутренним рейсом Батуми – Сухуми – Краснодар. Угонщиками были два литовских националиста, отец и сын, не видевшие другой возможности покинуть СССР. Помимо погибшей стюардессы, огнестрельные ранения получили члены экипажа и пассажир[888]. А. Д. Сахаров вспоминал:

эти трагические события создали психологический фон, крайне неблагоприятный для «ленинградских самолетчиков», лишь немногие понимали, что их дело все же иное[889].

Можно предположить, что Бродский был среди этих немногих. Высшая мера наказания по отношению к участникам «операции „Свадьба“», не только не реализовавшим своего намерения, но и – как следовало из их показаний на суде – принципиально не допускавшим применения физического насилия к пилотам, выглядела для него проявлением несправедливости и жестокости государства. Следуя сложившейся у него к концу 1960-х системе ценностей, Бродский ощущает обязанность отреагировать – совершить то, что он именует в письме тому же Штейнбергу (февраль 1968 года) «поступком, пропорциональным ситуациям»[890]. Таким жестом, как и в случае с Заявлением в Секретариат ЛО СП РСФСР в июле 1968 года, становится его персональное обращение к власти, которое он не намерен предавать гласности и о котором лишь случайно узнают его друзья. В свою очередь, демонстрируемое ими удивление реакцией поэта говорит о недооценке даже в ближнем круге Бродского серьезности самаркандского эпизода 1961 года в его биографии – и, следовательно, степени реальной опасности, которой Бродский, проходящий в картотеках КГБ как покушавшийся на измену Родине, подвергал себя, заступаясь (в наэлектризованной продолжающимися угонами самолетов атмосфере[891]) за лиц, обвиненных в преступлении, в котором подозревался сам.

Декабрьское письмо Брежневу 1970 года было первой для Бродского прямой адресацией к верховной власти. Это был не только «единичный честный выплеск абсолютного добра»[892] в рамках политики «личного мужества»[893]. Такое обращение не могло быть реализовано вне контекста социокультурного самоопределения поэта (и прежде всего его поисков своего места в пушкинской традиции апелляции к власти в призыве «милости к падшим») и, шире, прямой коммуникации с «Левиафаном» на равных.

Исходя из своего амплуа «первого поэта» (сформированного, если не брать ближайший к Бродскому дружеский и/или литературный круг, лишь его глубокой внутренней художнической уверенностью), Бродский считает возможным и даже необходимым установить прямой диалог с верховной властью «о жизни и смерти» – как это сформулировал Пастернак в телефонном разговоре 1934 года со Сталиным по поводу ареста Мандельштама[894]. Упоминание об этом разговоре тем более уместно, что есть все основания думать, что Бродский сознательно ориентировался не только на освященную пушкинским именем традицию, но и на гораздо более актуальную – связанную с советской реальностью и именем Мандельштама.

Нет сомнений, что к концу 1970 года Бродский знал – из вышедших осенью в том же «Издательстве имени Чехова», что и его «Остановка в пустыне», «Воспоминаний» Н. Я. Мандельштам (до того известных Бродскому в рукописи) не только о разговоре Сталина с Пастернаком, но и о связанной с Мандельштамом истории 1928 года. Тогда Мандельштам заступился за членов правления двух московских кредитных обществ, осужденных к расстрелу «за экономическую контрреволюцию»:

О. М. случайно узнал на улице про предполагаемый расстрел пяти стариков и в дикой ярости метался по Москве, требуя отмены приговора. Все только пожимали плечами, и он со всей силой обрушился на Бухарина, единственного человека, который поддавался доводам и не спрашивал: «А вам-то что?» Как последний довод против казни О. М. прислал Бухарину свою только что вышедшую книгу «Стихотворения» с надписью: в этой книге каждая строчка говорит против того, что вы собираетесь сделать… Я не ставлю эту фразу в кавычки, потому что запомнила ее не текстуально, а только смысл. Приговор отменили, и Николай Иванович сообщил об этом телеграммой в Ялту, куда О. М., исчерпав все свои доводы, приехал ко мне[895].

30 декабря Верховный суд РСФСР в кассационном заседании смягчил приговоры осужденным по «самолетному делу». 31 декабря Дымшицу и Кузнецову было объявлено о замене расстрела пятнадцатью годами заключения[896]. 1 января 1971 года об отмене смертных приговоров написали советские газеты[897]. Письмо Бродского осталось неотосланным.

Андрей Сергеев вспоминал, что «единственную острую реакцию» Бродского на политические новости запомнил на «встрече Нового 1971 [года], когда объявили, что Кузнецова и самолетчиков помиловали» – это была «активная радость»[898].

7

Вспоминая декабрьский эпизод с неотправленным письмом Бродского Брежневу, Эллендея Проффер, сохраняя, несмотря на восхищение личностью и поэзией Бродского, объективирующий взгляд постороннего наблюдателя (присущий ей и в описываемый момент 1970 года), отмечала:

У Иосифа [было] искаженное представление о том, сколько значат для людей на самом верху поэты, не опубликованные в Советском Союзе – он ведь не Солженицын[899].

Точное – применительно к синхронному историко-литературному срезу – замечание Проффер вводит существенную для нас тему особенностей литературного статуса Бродского на рубеже 1970-х годов.

Возникновение здесь имени Солженицына неслучайно – за два с небольшим месяца до начала процесса над «самолетчиками», 8 октября, было объявлено о присуждении ему Нобелевской премии по литературе 1970 года. Премия Солженицыну была присуждена с формулировкой: «за этическую силу, с которой он продолжил непреходящие традиции русской литературы» («för den etiska kraft, varmed han fullföljt den ryska litteraturens omistliga traditioner»). В 1968–1969 годах по-русски и в переводах на Западе были опубликованы романы Солженицына «В круге первом» (1955–1958, 1968) и «Раковый корпус» (1963–1966), которые писатель не смог напечатать в СССР. Их появление было воспринято как воскрешение традиции большого русского «идейного» романа, связанной прежде всего с именами Достоевского и Толстого, с методом «критического реализма» (вытесненного в СССР искусственно созданным «социалистическим реализмом») и с бескомпромиссным морально-этическим подходом к социальным проблемам – именно этот набор свойств имела в виду формулировка Шведской академии[900]. Такая позиция подразумевала полную эмансипацию писателя от государства; в советских условиях это неминуемо влекло за собой острый конфликт автора и власти.

Беспрецедентность ситуации заключалась в том, что Солженицын был первым после захвата власти большевиками и Гражданской войны 1917–1922 годов русским писателем, вступившим в открытое противостояние с советским государством. Начиная с письма съезду писателей весной 1967 года, он прямо ставил под сомнение основы, на которых строилась советская литературная политика, – подчиненность культуры коммунистической идеологии, всевластие цензуры и беспомощность СП перед органами госбезопасности (осуществлявшими вплоть до смерти Сталина террор против его членов). В ноябре 1969 года Солженицын был исключен из СП, но – опять же впервые в советской истории – откликнулся на свое исключение не признанием ошибок, а встречной атакой – открытым письмом в Секретариат СП РСФСР, в котором оспаривались принципы «классовой борьбы» и цензурные запреты. Решившись противостоять власти, Солженицын неизбежно выходил в плоскость политики. «Мне пришлось, когда я свои романы пускал в жизнь, принять функции общественного борца»[901], – вспоминал он.

В этом качестве на рубеже 1970-х годов Солженицын становится консенсусной для всех – независимо от идеологии – групп оппозиционной интеллигенции фигурой, олицетворяющей не только неподцензурную литературу, но фактически нарождающееся в СССР гражданское общество.

Так все истосковались ударить государственную власть в морду, что за меня было сплошь всё неказённое, хотя б и чужое, – и несколько лет я шёл по гребню этой волны, преследуемый одним КГБ, но зато поддержанный слитно всем обществом[902], —

писал Солженицын позднее об этом периоде (1967–1974).

Статус широко известного (успевшего получить официальное признание в СССР до запрета) общественного деятеля и писателя позволял и даже предполагал прямую – и в случае Солженицына публичную – адресацию к власти. Как мы уже отмечали, содержательная коммуникация властей с писателем после захвата КГБ его тайного архива осенью 1965 года была невозможна – но ее заменяло пристальное внимание к Солженицыну в высших эшелонах советской власти: связанные с ним вопросы регулярно (с 1967 года) обсуждаются на уровне Секретариата и Политбюро ЦК КПСС.

Случай Бродского был кардинально иным.

«После окончания ссылки <…> Иосиф уже попал в ряд знаменитостей», – свидетельствовал М. Р. Хейфец[903]. Однако в отличие от Запада, где широчайшее распространение (в том числе мейнстримными медиа) получила запись суда, сделанная Вигдоровой, применительно к СССР это утверждение справедливо лишь по отношению к литературным кругам, где имели резонанс процесс над Бродским и его так называемая «стенограмма». В подцензурном советском искусстве персона и тексты Бродского с момента ссылки поэта выступают в функции своего рода тайного «кода» для посвященных.

Так, на основе дела Бродского и текста Вигдоровой построена одна из сюжетных линий романа Георгия Березко «Необыкновенные москвичи», опубликованного в журнале «Москва» в 1967 году (№ 6–7) – героя, девятнадцатилетнего поэта Глеба Голованова, судят товарищеским судом за тунеядство (и оправдывают)[904]. Без указания имени автора отрывки из «Стихов об испанце – Мигуэле Сервете, еретике, сожженном кальвинистами» (1959) входят в книгу Игоря Губермана «Третий триумвират» (М., 1965), а катрен из часто исполнявшейся Бродским в дружеских компаниях песни «Лили Марлен» (его вольного перевода стихотворения Ганса Лайпа, ок. 1966) – цитируется в коллективном романе-пародии Гривадия Горпожакса «Джин Грин – неприкасаемый» (М., 1972)[905]. Бюст поэта, в 1969 году изваянный скульптором Ильей Слонимом, выставляется под названием «Мужской портрет». В 1970 году кинорежиссер Михаил Богин намеревается снимать интерьер комнаты Бродского в коммунальной квартире на улице Пестеля в качестве квартиры героини в своем фильме «О любви» и, не получив разрешения Киностудии имени М. Горького, выстраивает в вышедшей в 1971 году кинокартине копирующую «полторы комнаты» декорацию[906].

Сколь-нибудь широкому читателю поэзии в СССР – не говоря о далекой от литературы публике, к которой относилось и советское руководство, включая Брежнева, – имя Бродского в эти годы ничего не говорило. КГБ продолжал – во многом инерционно – держать Бродского в поле зрения: так, в отношении поэта была, по всей видимости, реализована та же специальная оперативно-техническая акция, что и описанная ранее (1946) чекистами в секретном отчете о слежке за Ахматовой: «Поведение Ахматовой берем под контроль путем установления у нее на квартире мероприятия „Н“»[907]. Однако КГБ делал это не в связи с литературными занятиями Бродского, а из-за самаркандской истории с самолетом 1961 года и, прежде всего, его интенсивных контактов с иностранцами[908].

Персональная поведенческая стратегия Бродского также в корне отличается от солженицынской. Это проявляется не только в сознательном предпочтении им личного (частного) характера коммуникации с властью в критические моменты – общественному (публичному), практикуемому Солженицыным[909]. И Бродский, и Солженицын стали фактически первыми советскими авторами, устанавливающими в 1971 году открытый, прямой и постоянный контакт с издателем на Западе. Однако если для Солженицына таким доверенным западным издателем естественным образом становится близкий к первой эмиграции руководитель парижского русского издательства YMCA-Press и представитель одиозной для советской пропаганды семьи – Никита Струве[910], то Бродский столь же органично предпочитает иметь дело с американским славистом Карлом Проффером, чей издательский проект никак не связан ни с эмиграцией, ни с политическими институтами «холодной войны» (ЦРУ), а его создатель имеет возможность, получая визу, ежегодно (с 1969 года) беспрепятственно посещать СССР.

Бродский становится постоянным автором журнала Проффера Russian Literature Triquarterly – более того, единственным современным советским писателем, новые тексты которого журнал публикует на языке оригинала, а не только в переводах на английский. Бродский дает журналу свои центральные новые вещи, «большие стихотворения» в авторском определении. После публикации в первом выпуске «Пенья без музыки» во втором по-русски впервые выходят «Разговор с небожителем» (март–апрель 1970) и «Post aetatem nostram» (октябрь 1970)[911].

Появление Проффера решает для Бродского существовавшую с момента отказа «Нового мира» в 1968 году и потери им интереса к публикациям в СССР проблему отсутствия «своей» (эстетически близкой) издательской платформы – RLT создает одновременно политически комфортный (безопасный) и художественно убедительный контекст, определенный тщательно выверенным уровнем печатаемой (в переводах на английский) русской литературы – от классиков пушкинского времени до Серебряного века и модернизма 1920–1930-х годов. В этих обстоятельствах Бродский окончательно считает нецелесообразным прибегать к усилиям, нацеленным на заведомо компромиссный процесс печатанья в СССР – даже если инициатива исходит не от него.

В ленинградском архиве Бродского сохранились письма из редакций альманаха «День поэзии 1970» и журнала «Юность» (1970) с оставшимися втуне предложениями прислать стихи для публикации[912].

В марте 1971 года стихи Бродского были приняты к публикации в ленинградском журнале «Аврора».

«Аврора» была создана постановлением Секретариата ЦК КПСС от 31 января 1969 года как «молодежный» литературно-публицистический журнал (помимо СП РСФСР журнал был органом ЦК комсомола). Его главным редактором была назначена Н. С. Косарева, ранее (1958–1960) руководившая ленинградским детским журналом «Костер», а с 1966 года работавшая секретарем правления ЛО СП РСФСР. «Молодежность» издания подразумевала в советских условиях известный либерализм редакционной политики, заключавшийся в привлечении новых, молодых авторов, в том числе не состоящих в СП. К созданию журнала, первый номер которого вышел в июле 1969 года и редакция которого первоначально располагалась в помещении регулярно посещаемой Бродским редакции «Костра», оказались причастны многие знакомые поэта – ставшие как сотрудниками «Авроры» (ответственный секретарь Александр Шарымов, редактор отдела прозы Елена Клепикова, художественный редактор Георгий Ковенчук), так и авторами[913]. Благодаря этим дружеским связям Бродский сразу получил возможность подрабатывать в «Авроре» внутренними рецензиями[914].

По воспоминаниям Л. А. Регини (заведующей отделом публицистики «Авроры»), инициатива публикации Бродского исходила от Шарымова:

По приглашению Саши он появился однажды в наших стенах. Шарымов уговорил Нину Сергеевну Косареву заключить с опальным поэтом договор <…>[915].

С этим согласуются и воспоминания Н. С. Косаревой:

<…> мы его позвали к нам. Чтобы что-то опубликовать из его произведений. <…> Он нам приносил свои публикации… свои рукописи, но мы читали буквально всей редакцией. И отобрали очень небольшое количество его стихов, очень небольшое. Ну, можно нас судить, как угодно, поняли мы, не поняли, но тем не менее было коллективное мнение всей редакции, что мы можем взять небольшое количество его стихов[916].

Согласно протоколу заседания редколлегии журнала «Аврора» от 24 марта 1971 года:

Повестка дня исчерпана, но КОСАРЕВА Н. С. просит членов редколлегии задержаться еще на несколько минут, чтобы [обсудить – зачеркнуто] решить вопрос о подборке стихов Бродского и рукописи Семина. После небольшой дискуссии решают напечатать Бродского 70 строк с учетом замечаний редколлегии. Повесть Семина «Горбатый стакан» печатать в двух номерах с комментариями врача[917].

Однако в отличие от автобиографической повести Леонида Семина о вреде алкоголизма, опубликованной с комментариями его лечащего врача Геннадия Шичко в 7 и 8 номерах «Авроры» за 1971 год, стихи Бродского в журнале не появились.

Судя по комментариям к машинописному Собранию сочинений Бродского, составленному В. Р. Марамзиным, речь шла о цикле «С февраля по апрель»:

Эти пять стихотворений написаны в разное время – по словам автора, в 1969–1970 гг. Объединены им в цикл для журнала «Аврора», который <…> собирался напечатать его подборку[918].

В цикле больше 120 строк – возможно, предполагалась его частичная публикация (например, без опубликованных без ведома автора в нью-йоркском «Новом журнале» «Стихов в апреле»[919] и без заключительного стихотворения цикла «Фонтан памяти героев обороны полуострова Ханко», сомнительного с точки зрения цензуры). Е. К. Клепикова упоминает в воспоминаниях замену Бродским стихотворений в цикле – в рамках переговоров с редакцией, контролируемых, в свою очередь, обкомом партии. Судя по протоколу заседания редколлегии, в результате подборку Бродского приняли к печати. «И одобренная свыше (обкомом КПСС. – Г. М.) подборка была <…> поставлена в номер»[920], – вспоминает Клепикова. В памяти Косаревой подборка Бродского сохранилась как опубликованная[921].

Версия Клепиковой о том, что в результате стихи Бродского были «заветированы» ленинградскими писателями старшего поколения – членами редколлегии журнала, опровергается протоколом совещания от 24 марта. Более правдоподобным выглядит предположение о том, что публикация (готовившаяся, по-видимому, на излете усилий О. Н. Шестинского по «пробиванию» в печать книги Бродского) была запрещена цензурой по указанию КГБ, который после отказа Бродского от сотрудничества блокировал любые появления его произведений (подробнее об этом ниже), либо отозвана самим Бродским, не согласившимся на (новые) редакционные замечания.

В любом случае существенно, что, по свидетельству Косаревой, к идее печатанья и к судьбе своей подборки в «Авроре» Бродский относился с нетипичной для авторов журнала индифферентностью:

<…> то есть мы готовы были его публиковать, но с его стороны вот такого желания сотрудничать с редакцией, как мы испытывали от других авторов, которые приходили к нам, просили, предлагали, настаивали на чем-то, такого со стороны Бродского не было. Вот мы пригласили его один раз, он пришел, принес нам эти рукописи и больше к нам не появлялся, не приходил и печататься желания не изъявлял[922].

Последний текст Бродского, опубликованный в СССР (не считая стихов для детей), – стихотворение «Подсвечник» (1968) – появился в декабре 1969 года на «русской странице» эстонской газеты Тартуского государственного университета Tartu Riiklik Ülikool без ведома автора[923].

8

13 июля 1970 года, принимая у себя дома на Пестеля очередную иностранную гостью – это была аспирантка американского колледжа Mount Holyoke Линетт Лабинджер – Бродский заявил ей, что дома, в России, он – «persona non grata»[924].

Лето 1970 года, когда было сделано это заявление, отмечено, как мы помним, встречей Бродского с представителями ленинградского УКГБ в Доме писателя и неудачной попыткой его вербовки в качестве информатора о посещающих его иностранцах в обмен на издание в СССР книги стихотворений. Отказ Бродского и от предложения КГБ, и от необходимости держать в тайне факт встречи с сотрудниками госбезопасности (Бродский демонстративно широко рассказывает о состоявшемся разговоре[925]) уже бесповоротно закрывал для него возможности публичной реализации в СССР в качестве поэта, которых он был лишен в 1968 году – после (зафиксированного в Заявлении в Секретариат правления ЛО СП РСФСР) отказа выступить с осуждением своих зарубежных издателей.

В марте 70-го в Клубе кинолюбителей в [ленинградском] кинотеатре «Молодежный» [на Садовой улице, 12] выступал Бродский, – вспоминает М. В. Бокариус. – Было разрешено читать только переводы, но потом он читал стихи[926].

Дифференцированный подход к различным видам художественного творчества был отличительной особенностью советской цензурной политики с начала 1930-х годов. Допустимость идеологически нелояльного автора в качестве медиума, транслирующего советскому читателю недоступную ему без такого рода посредничества информацию (это мог быть художественный перевод с иностранных языков и/или рецензирование), являлась на рубеже 1970-х годов рудиментом уже упоминавшейся нами выше так называемой идеологии литературного «мастерства», насаждавшейся Горьким и Сталиным с 1929 года и кульминировавшей в период подготовки и проведения первого съезда советских писателей (1934). (Другим остаточным явлением горьковско-сталинской культурной политики начала 1930-х были ЛИТО.)

Ключевым моментом этой построенной на идее изоморфизма промышленных и художественных процессов техницистской идеологии было представление о таланте как о сумме профессиональных навыков, «„секретов“ мастерства»[927]. Как молодое поколение советских работников производства должно перенимать опыт у старшего поколения специалистов («инженеров»), так молодое поколение советских писателей – «инженеров человеческих душ»[928] – должно учиться этим навыкам у «мастеров культуры»[929], писателей с дореволюционным стажем, чья идейная чуждость рабочему классу искупалась их высокой квалифицированностью. В состав таких признаваемых полезными для молодежи уроков у «мастеров» входило, в частности, знакомство – с помощью перевода – с лучшими образцами зарубежной литературы.

При этом выступление признанного политически чуждым автора в печати с оригинальными произведениями (пусть даже приемлемыми идеологически) расценивалось как лишенное признаваемой властью легитимной прикладной («экспертной») функции посредника и считалось недопустимым. Такая публикация являлась бы уже попыткой проникновения враждебного элемента в идеологически маркированную творческую сферу. «Когда наше государство печатает книжку – это политический документ», – говорил начальник Главлита Б. М. Волин[930]. В условиях «диктатуры пролетариата» сфера политики была сферой единомыслия и подлежала сверхконтролю.

В соответствии с этим подходом ссыльный Мандельштам, характеризуемый советской литературной номенклатурой как «большой мастер» и «культурная сила»[931], имеет возможность публиковаться в Воронеже как рецензент и выступать на радио о Гёте, но не может печататься как поэт[932]. «Запрещение относилось только к стихам»[933], – отмечала Ахматова, чья статья «Последняя сказка Пушкина» (1933) и перевод писем Рубенса (1934) были опубликованы в годы ее полного отлучения от печати в качестве поэта.

К началу 1970-х годов идея «литературной учебы» у «мастеров» давно потеряла ту значимость, какая придавалась ей на рубеже 1930-х. Однако сфера перевода (как и сфера детской литературы) сохранила свою функцию «художественного гетто», в котором допускалось существование лишенных необходимого для получения полного допуска в печать кредита доверия авторов. «Припиской» к этому гетто (членство в профгруппе переводчиков при СП РСФСР) определялся в СССР официальный литературный статус Бродского. После 1968 года любые формы его творческой деятельности, помимо переводов и детских стихов, блокируются – идет ли речь о публикации стихотворений (как, например, в «Авроре»), или о стихах, написанных по заказу режиссера Виктора Кирнарского для его документального фильма «Рембрандт. Офорты» (1971)[934], или о появлении самого Бродского, исполняющего эпизодическую роль, в кинофильме режиссера Вадима Лысенко по сценарию Григория Поженяна «Поезд в далекий август» (1972)[935].

При этом не имеет значения, что ни в принятых «Авророй» стихах, ни в стихах к фильму о Рембрандте, ни в сценарии Поженяна, озвученном Бродским в фильме Лысенко, нет ничего, что было бы неприемлемо с цензурной точки зрения, – тотальное отторжение, по справедливому замечанию Бродского, вызывает у советской системы вся личность («persona») художника[936].

Получаемые Бродским знаки внимания и поощрения со стороны Запада – выход переводов, съемка (1967) для фотопроекта Инге Морат и Артура Миллера «In Russia»[937], первое киноинтервью (1967) – по приглашению Генриха Бёлля в снимаемом по его сценарию документальном фильме о Достоевском[938], наконец прием в Баварскую академию изящных искусств (1971)[939] – контрастно подсвечивают его безвестность на родине, встречая здесь унижающую поэта обструкцию (Бродскому, например, отказываются передавать получаемую через Союз писателей на его имя иностранную корреспонденцию – в частности, уведомление о приеме в Баварскую академию[940]).

Фрустрацию Бродского выдают реакции, сохраненные памятью его собеседников. В конце апреля 1972 года Бродский был в Ереване (поездка была оплачена журналом «Костер» как «творческая командировка») и посетил дом директора Ереванского физического института академика АН Армянской ССР А. И. Алиханяна. Знакомый Бродского С. И. Мартиросов рисует красноречивый эпизод:

За день до его отъезда мы были приглашены на обед к Алиханянам. Иосиф был поражен и коттеджем, и садом, и вообще условиями жизни, в которых жил элитарный советский ученый. <…> На следующий день у Алиханянов в саду был собран огромный букет сирени, и когда внизу прогудела машина и мы спустились, Иосифа ждал этот букет. Уже в машине он прослезился и сказал:

– Меня впервые принимали как поэта, – и тут же добавил вызывающе: – Серж, передай этому своему академику, что и я академик. Меня недавно вместе с Шостаковичем избрали в Баварскую Академию Искусств[941].

Этой же природы (не столько эстетической, сколько социальной) – раздражение Бродского в адрес знаменитых в СССР коллег-шестидесятников, отмечаемое мемуаристами[942] и проникающее в стихи[943].

При этом в плане «литературного быта» жизнь Бродского оказывается тесно связана с советскими писательскими институциями – помимо домов творчества писателей в Крыму и под Ленинградом, он часто бывает в редакции журнала «Костер», в ресторане Дома писателя имени В. В. Маяковского. К началу 1970-х все это создает едва ли не физическое ощущение биографического тупика.

Я. А. Гордин вспоминает:

Незадолго до его отъезда мы сидели в кафе Дома писателей втроем – Иосиф, наш общий друг физик Михаил Петров и я. Иосиф развивал увлекательный план, приблизительно такого содержания – если бы достать «шмайсер» (имелся в виду не именно немецкий автомат времен войны, а любой), то надо бы захватить в заложники первого секретаря ленинградского обкома, увезти его куда-нибудь на Карельский перешеек – на дачу и потребовать от властей перемены политической системы. Весь этот треп велся в полный голос и с серьезнейшим выражением. <…> Вдруг Иосиф замолчал, и я увидел, что он смотрит куда-то в угол залы. В углу, за столиком одиноко сидел над недоеденным салатом – или чем-то вроде – грузный неопрятный старый еврей с седыми лохмами вокруг лысины. Он не ел, но просто уныло смотрел в тарелку. Меня поразило отчаянное лицо Иосифа. «Ты что?» – спросил я его. – «Увидел свою старость», – сказал он[944].

9

«Цинцинатство» Бродского – эскапистская позиция, заявленная в «Письмах римскому другу», – сочеталось со своего рода социальным прагматизмом, подразумевавшим известную долю компромисса в реализации своей литературной стратегии. Из художников, существовавших «параллельно» советской литературной реальности, такой учет внешних обстоятельств был характерен не только для Бродского: так, тот же Солженицын воздерживается от публикации законченного в 1968 году «Архипелага ГУЛаг» (до конца 1973 года) или от включения в переданный им в 1971 году Н. А. Струве текст романа «Август Четырнадцатого» глав, посвященных Ленину. Бродский, сотрудничая с политически нейтральным американским издателем (Проффером), не публикует, как мы уже отмечали, стихотворения, содержащие высказывания, которые могут быть сочтены «политическими», и никак не участвует в формирующемся в СССР правозащитном движении. В сочетании с налаженной «переводческой» базой, дающей стабильный литературный заработок, эта, как мы увидим далее, вполне осознанная «прагматичность» давала ощущение возможности некоторой автономии от «империи» – советского государства и его жестких ограничений. «Экспансионистская» натура Бродского неизменно стремилась к расширению пределов этой автономии. К концу 1960-х – после обустройства описанного выше достаточно эффективного варианта независимой культурной ниши в советском социуме – таким критическим пределом, порождавшим давящее чувство несвободы, было не идеологическое давление, но то, что Я. А. Гордин назвал «деспотизмом ограниченного пространства»[945] – закрытость границ СССР. Паллиативным решением здесь являлись частые поездки на запад или на юг Советского Союза (в Литву или в Крым), создававшие ощущение иной реальности, о чем Бродский говорил Е. А. Кумпан в 1969 году:

Понимаешь, Софья Власьевна (иносказание, обозначающее советскую власть. – Г. М.) рассчитана на зиму, а там, в Ялте, – зимы нет. Не чувствуется. И ты как будто всех обманул. Обвел. Вынырнул из этой передряги. И так хорошо![946]

Частица «как будто» подчеркивает, однако, осознаваемую поэтом иллюзорность этого состояния. («Собираюсь в Армению. <…> это даст некую иллюзию новизны», – говорит Бродский М. И. Мильчику 14 февраля 1972 года[947].) Ощущение экзистенциального и исторического тупика, мертвящей неподвижности окружающего пространства и невозможности вырваться из него формирует стихи и самоощущение Бродского конца 1960-х – начала 1970-х годов.

То ли карту Европы украли агенты властей,

то ль пятерка шестых остающихся в мире частей

чересчур далека. То ли некая добрая фея

надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.

Сам себе наливаю кагор – не кричать же слугу —

да чешу котофея…

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,

то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.

Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,

паровоз с кораблем – все равно не сгоришь от стыда:

как и челн на воде, не оставит на рельсах следа

колесо паровоза.

(Конец прекрасной эпохи, 1969)

Тогдашние собеседники Бродского вспоминают его «отчаянное желание уехать»[948], не говоря о всегдашней – начиная с истории с самолетом в Самарканде в 1961 году – завороженности темой пересечения границы[949], проникающей на рубеже 1970-х в стихи («Post aetatem nostram», 1970).

Питер Вирек вспоминал:

Я написал стихотворение о дереве, «А Tree Speaks». Там, от имени дерева, говорилось: «Вы все неподвижны. Лишь я в движении. А в конце все, кроме меня, посажены». Тогда Иосиф ответил мне, написав то ли на книге, то ли на фотографии: «Вы все живете. Я один неподвижен», имея в виду свою [вынужденную] привязанность к месту[950].

Насильственность невольной «статики»[951] подчеркивалась тем, что государство неизменно отказывалось выпускать Бродского за границу по получаемым им приглашениям от коллег не только из капиталистических стран (Великобритании, 1969; Италии, 1969), но и из стран «социалистического лагеря» – Польши (1967, 1971), Югославии (1971) и Чехословакии (1971, 1972).

Ситуация становится для Бродского одним из поводов актуализации «пушкинского» кодирования свой биографии – в стихотворении «Перед памятником А. С. Пушкину в Одессе» (1971), построенном на пушкинских (авто)проекциях (как известно, Пушкину, несмотря на выраженное им желание, никогда не было позволено выехать за границу):

Из чугуна

он был изваян, точно пахана

движений голос произнес: «Хана

перемещеньям!» – и с того конца

земли поддакнули звон бубенца

с куском свинца.

Податливая внешне даль,

творя пред ним свою горизонталь,

во мгле синела, обнажая сталь.

И ощутил я, как сапог – дресва,

как марширующий раз-два,

тоску родства.

Поди, и он

здесь подставлял скулу под аквилон,

прикидывая, как убраться вон,

в такую же – кто знает – рань,

и тоже чувствовал, что дело дрянь,

куда ни глянь.

И он, видать,

здесь ждал того, чего нельзя не ждать

от жизни: воли. Эту благодать,

волнам доступную, бог русских нив

сокрыл от нас, всем прочим осенив,

зане – ревнив.

Захваченность Бродского пушкинской биографической темой отражает и написанная весной 1971 года «Заметка о Соловьеве» – комментарий к статье Вл. С. Соловьева «Судьба Пушкина» (1899) – где он, в русле ахматовского акцентирования противостояния Пушкина и окружавшего его общества («Слово о Пушкине», 1961), с явным прицелом на собственное положение констатирует:

Коротко говоря, человек, создавший мир в себе и носящий его, рано или поздно становится инородным телом в той среде, где он обитает. И на него начинают действовать все физические законы: сжатия, вытеснения, уничтожения[952].

В декларативных «альбомных» посланиях друзьям действие этих ощущаемых Пушкиным (=Поэтом в интерпретации Бродского) «физических законов» «вытеснения» из враждебного социума описано уже применительно к себе самому:

Добро и Зло суть два кремня,

и я себя подвергну риску,

но я скажу: союз их искру

рождает на предмет огня.

Огонь же – рвется от земли,

от Зла, Добра и прочей швали,

почти всегда по вертикали,

как это мы узнать могли.

Я не скажу, что это – цель.

Еще сравнят с воздушным шаром.

Но нынче я охвачен жаром!

Мне сильно хочется отсель![953]

Эмоциональная увлеченность идеей выезда (сам поэт позднее охарактеризует ее как «idée fixe»[954]), необходимость «что-то предпринять, вырваться из бессмысленности»[955] – базируется у Бродского на той же, что и в описывающем несостоявшийся опыт 1961 года с угоном самолета стихотворении «Ночной полет», мотивировке «побега от [заранее определенной] судьбы». «Стоит уехать хотя бы по одной причине: если он останется, вся его жизнь до конца будет предсказуема», – говорит Бродский Профферу[956].

В рассматриваемых сценариях выезда Бродский также стремился избежать предсказуемых вариантов.

10

К началу 1970-х годов для гражданина СССР существовало несколько способов выехать из страны. Помимо (искусственно ограничиваемой) эмиграции в рамках «воссоединения семей» (для евреев и немцев[957]), в рамках сложившейся к этому времени «системы выезда» существовало – по классификации генерал-лейтенанта КГБ СССР В. И. Алидина – шесть категорий выезжающих за рубеж советских граждан: а) «по линии научно-технического обмена»; б) «по линии торгово-экономических связей Советского Союза с другими государствами»; в) «по линии культурного обмена»; г) «по линии международного транспорта и гражданской авиации»; д) «по линии международного туризма»; е) «по линии частных выездов»[958].

Теоретически Бродский мог рассчитывать на попадание в следующие из перечисленных категорий выезжающих: культурный обмен, международный туризм и частные выезды.

В реальности поездкам в рамках культурного обмена между СССР и другими странами в случае Бродского препятствовало то, что государство отказывалось видеть в нем актора культурной сцены: не будучи членом СП, Бродский не мог претендовать на роль представителя советской литературы за рубежом (этим формально мотивированы отказы ему в выезде по приглашениям поэтических фестивалей в Лондоне и Сполето в 1969 году; это же обстоятельство, очевидно, служило триггером в отношениях Бродского с симпатизирующими ему «выездными» советскими писателями – в частности, Евтушенко и Аксеновым). «Не членство» («non-member'ство») Бродского в СП было прямо связано с его независимой позицией, что, в свою очередь, делало маловероятным – даже в случае одобрения его участия в каком-либо культурном мероприятии за рубежом – прохождение им процедуры политического контроля, которой подлежали все выезжающие за рубеж.

<…> все лица, командируемые в капиталистические и развивающиеся страны по линии союзных министерств и ведомств (в случае выезда по линии культурного обмена командировка оформлялась Министерством культуры СССР. – Г. М.), оформляются указанными министерствами и ведомствами и проверяются 10-м отделом КГБ[959].

То же касалось и выезда по линии международного туризма, даже в социалистические страны (куда Бродского тоже приглашали знакомые):

При организации контрразведывательного обеспечения советских граждан, выезжающих в социалистические страны, повышенное внимание приходится обращать на лиц, которые едут в частном порядке по приглашениям знакомых. Во многих случаях мы не знаем подлинного лица приглашающих, так как не имеем права проверять их по оперативным учетам Первого главного управления КГБ. Это создает возможность встреч советских людей с гражданами социалистических стран, на которых имеются серьезные компрометирующие материалы.

Эти особенности учитываются УКГБ при организации контрразведывательного обеспечения советских туристов, выезжающих как в капиталистические страны, так и на курорты социалистических стран[960].

Единственной потенциально реальной возможностью из трех перечисленных оставался для Бродского неуклонно расширявшийся в течение 1960-х годов[961] «канал частного выезда». Основной контингент этого канала составляли советские граждане, заключившие брак с иностранцами.

11

Линетт Лабинджер, конспектируя разговор с Бродским 13 июля 1970 года, записала:

Мы говорили о Ленинграде. Я сказала, что реки и деревья делают его мирным, хоть здешняя архитектура меня и раздражает. Бродский рассмеялся – он ненавидит Ленинград – спокойствие на поверхности, безумие внутри. Он заметил, что, вероятно, так не любит его, потому что прожил в нем всю свою жизнь и не видит возможности уехать. Позже я спросила его – хотел ли бы он покинуть страну? – Да, возможно, не навсегда, но на некоторое время. – Куда? – Не в Израиль <…>, но в Ирландию. Да, и в Венецию зимой. Не во Францию, я ненавижу Францию и французов. Единственные двое французов, которых я когда-либо уважал, Паскаль и (не помню кто), умерли. – Еще куда-нибудь? – В Италию тоже. Он не хочет покидать Россию навсегда, объяснил он, поскольку он пишет стихи в России, – он пишет для русских…[962]

Как видим, документально зафиксированное желание Бродского – подтверждаемое и мемуарными источниками – заключается в том, чтобы не уезжать из СССР, а иметь возможность выезжать из него. «Иосиф хотел не уехать, а ездить – уезжать и возвращаться», – свидетельствует Андрей Сергеев[963]. В советских условиях это означало отказ от политизации пересечения границы – так как установившаяся с раннесоветских лет применительно к политически нелояльным, с точки зрения властей, гражданам практика подразумевала лишь одностороннее движение – из СССР, без возможности возвращения[964].

Политическая эмиграция была одной из традиционных опций для людей, заявляющих себя противниками советской власти, начиная с «первой волны», спровоцированной революцией и Гражданской войной, продолжая «второй волной» после Второй мировой войны и заканчивая хронологически близкими Бродскому эпизодами с бегством на Запад писателей Юрия Кроткова (1963), Михаила Дёмина (1968), Аркадия Белинкова (1968) и Анатолия Кузнецова (1969) или выездом Валерия Тарсиса (1966). Вставать в этот ряд – неубедительный для Бродского не только идейно, но и стилистически – он не хотел. С этим же связан и отказ от выезда в Израиль – эмиграция, формально оформленная как выезд по еврейской линии, была одной из завуалированных форм политического выбора. Так она воспринималась и советским правительством – отъезд в Израиль предполагал, согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 февраля 1967 года, лишение советского гражданства, а значит, невозможность возвращения на родину.

Надеясь на реализацию возможности уезжать и возвращаться в СССР, Бродский исходил из своей принципиальной позиции «ни раба, ни врага» государства, а также из продуманной с целью «перехитрить» государство политически осторожной литературной тактики и – связанного с этим – отсутствия каких-либо формальных претензий со стороны властей. Именно в этом смысле следует понимать его реплику в разговоре с Л. К. Чуковской 31 мая 1972 года: «Я здесь ничего не сделал плохого <…> Я писал стихи»[965]. Под «плохим» в данном контексте (неслучайно прямо связанном с темой возможности посещения СССР после выезда) имелась в виду политическая деятельность, враждебная советской власти. Отсутствие таковой деятельности в глазах Бродского и давало основания рассчитывать на применение к нему установок, распространяющихся на рядовых советских граждан.

И если выезд в рамках культурного обмена и/или международного туризма был очевидной привилегией, на которую Бродский в силу своего (сознательно выбранного) независимого социального статуса не претендовал, то путешествия по «линии частного выезда» были – при соблюдении ряда условий – законным правом любого советского гражданина.

В случае Бродского таким условием был брак с иностранкой.

12

Отношение советских властей к бракам граждан СССР с иностранцами начиная с 1930-х годов было подозрительным. Стремление к тотальному контролю за жизнью людей не могло не коснуться такой существенной сферы, как семья. В 1934 году работа регистрирующих браки отделов гражданского состояния была прямо подчинена НКВД. Многочисленные случаи браков между советскими женщинами и иностранцами (особенно из стран – союзниц СССР по антигитлеровской коалиции) в ходе и в первые годы после Второй мировой войны привели к принятию 15 февраля 1947 года указа «О запрещении браков советских граждан с иностранцами». После смерти Сталина, в ноябре 1953 года, указ был отменен, но подобная практика оставалась фактически криминализированной, осуждалась «советской общественностью» и находилась в зоне подозрительности и юридической неопределенности. Однако 30 июля 1969 года в СССР был принят новый Семейный кодекс, статья 161 которого наконец официально разрешала заключение в СССР браков между советскими и иностранными гражданами «по советскому законодательству». Это была значительная юридическая новелла, позволявшая советским гражданам вступать в брак с иностранцем «без необходимости смены гражданства и на общих основаниях»[966].

Генерал-лейтенант КГБ Алидин констатировал в 1977 году:

Неуклонно возрастает количество бракосочетаний советских граждан с иностранцами из капиталистических и развивающихся государств. Если в первые годы после принятия Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1953 года, разрешившего браки с иностранцами, эта цифра исчислялась несколькими десятками человек, то за период с 1970 по 1975 год в брак с иностранцами вступило 1968 жителей Москвы и Московской области, то есть в среднем ежегодно заключалось свыше 300 браков[967].

В кругу советской «творческой интеллигенции», близком к Бродскому или известном ему, «международные» браки практиковались с начала 1960-х годов – по крайней мере шесть человек из этого круга получили возможность выезда из СССР с сохранением советского паспорта, вступив в брак с гражданином другой страны: художник Кирилл Соколов в 1963 году женился на британской славистке Аврил Пайман; дочь Маргариты Алигер и Александра Фадеева Мария в 1967 году вышла замуж за западногерманского поэта Ханса Магнуса Энценсбергера; художник Олег Прокофьев в 1969 году женился на британском историке искусства Камилле Грей; переводчик и филолог Симон Маркиш в 1970 году женился на венгерском физике Юлии Нири; актер и поэт Владимир Высоцкий в 1970 году женился на французской актрисе Марине Влади; филолог Григорий Фрейдин в 1971 году женился на американской славистке Виктории Боннэл.

Ближайшим к Бродскому был, однако, случай его подруги Дианы Абаевой, сотрудницы ленинградского Института востоковедения, с которой он познакомился осенью 1966 года. В 1967 году она вышла замуж за британского слависта и переводчика Алана Майерса и переехала в Лондон, сохранив право посещать СССР[968].

В Советском Союзе право супругов-иностранцев жить по месту жительства друг друга никак не было закреплено[969]. Тем не менее статистика свидетельствовала, что

Примерно 30% москвичей, вступив в брак с иностранцами и выехав на постоянное жительство за границу, не утратили советского гражданства и периодически приезжают в Москву и Московскую область по приглашению своих родственников. <…> Около 70% советских граждан, вступивших в брак с иностранцами, по различным причинам уклоняются от выезда за границу на постоянное жительство, однако систематически выезжают за рубеж по временным визовым документам[970].

Мы имеем дело с тем редким случаем, когда Бродский, очевидно, хотел принадлежать к этому семидесятипроцентному большинству (внутри меньшинства).

13

8 октября 1967 года у Бродского и ленинградской художницы Марины Басмановой – главного адресата его любовной лирики с 1962 года – родился сын Андрей. Это событие поставило точку в их шестилетнем[971] драматическом романе.

Из воспоминаний Л. Г. Сергеевой (поддерживавшей – что было редкостью в окружении Бродского – дружескую связь и с поэтом, и с его подругой) и из писем к ней Бродского и Басмановой 1967 года[972] ясно, что ожидание (а затем появление) ребенка сопровождали острые кризисы в их отношениях. О психологическом состоянии Бродского летом 1967 года свидетельствует и письмо А. М. Пятигорского Ю. М. Лотману от 20 августа:

Дорогой мой Юрий Михайлович!

Простите, что в который раз обременяю Вас просьбами, однако, все-таки, решаюсь обременить. Вчера был у меня поэт Иосиф Александрович Бродский. Сидел, и пил чай, и ел дыню, и был смирен, и тих, и до невероятности мрачен, и недоволен, и раздражен, и несчастен.

И умолял меня – чуть не в ноги падал – чтобы я для него у Вас протекции попросил. И вот в чем дело. Он очень, очень хочет работать на острове [Пийрисаар], где был Светлан [Семененко], или в каком-нибудь еще подобном месте так, чтоб было уединение и сосредоточенность, кроме, разумеется, верного куска хлеба (говорит, что его вполне бы устроила комнатенка в лачуге и 60–70 рублей в месяц). Скоро у него родится сын и он хочет хотя бы своим в тягость не быть. Полагает еще, что попреподавав русский язык и литературу с год или около того, попытается поступить на заочный [филологический факультет Тартуского государственного университета].

Сообщите ему, прошу Вас, милый Юрий Михайлович, можно ли все это, и если да, то [он] готов ехать в Тарту тотчас же. <…>

Его очень мне жалко. Ему ведь, в отличие от Вашего покорного слуги, не 38, а 27. В такие годы я был почти что счастлив и это, по-моему, рано для несчастья, если, разумеется, человек не несчастлив по натуре. <…>[973]

План получения не имевшим законченного среднего образования Бродским работы преподавателя русского языка и литературы в эстонской школе на островке в Чудском озере, утопичность которого не нуждается в комментировании, свидетельствует не о реальных намерениях, но о желании Бродского любым, пускай самым экзотическим способом выйти из пространства «семейной» драмы, о чем поэт говорит и двумя месяцами ранее в письме Сергеевой («я вообще перестаю о чем бы то ни было заботиться, и дней через пять убираюсь из Ленинграда в одну деревню, адреса которой, следуя ее же [Басмановой] примеру, даже своим родителям не оставлю»[974]).

В сборнике «Остановка в пустыне» истории любви к М. Б. (как обозначает Бродский объект дедикации) посвящен раздел из шестнадцати стихотворений под названием «Anno Domini» – по имени стихотворения, написанного в январе 1968 года и содержащего пропущенное через античный код наиболее буквальное среди текстов раздела описание ситуации:

И я, писатель, повидавший свет,

пересекавший на осле экватор,

смотрю в окно на спящие холмы

и думаю о сходстве наших бед:

его не хочет видеть Император,

меня – мой сын и Цинтия.

Все созданные после (условно) «счастливого» периода 1962–1965 годов стихотворения раздела (начиная с «манифеста» расставания – стихотворения июня 1967 года «Отказом от скорбного перечня – жест…» – до написанного в 1968-м «итогового» «Шесть лет спустя») объединены топикой несчастной любви – мотивами измены, лжи, разлуки. В хронологически (но не композиционно) последнем тексте раздела – «Дидона и Эней» (1969) – уход (от) любимой может быть понят и как «освобождение»[975].

Психологическая подоплека окончательно разрешившейся в конце 1967 года любовной драмы Бродского, фактологическая канва которой хорошо известна, реконструируется – помимо существующей пристрастной мемуаристики участников[976] – и из «первых рук». Летом 1966 года Бродский встретился с настоятелем костела в Судерве (селе близ Вильнюса) ксендзом Адольфом Трусевичем. По позднейшим воспоминаниям Трусевича, во время разговора Бродский, посетивший костел с Катилюсами и Томасом Венцловой,

<…> знак подал, чтобы все вышли, чтобы оставили его наедине со мной. И говорит, что хотел бы со мной как со священником поговорить. Жду, о чем пойдет речь. А он вот что говорит. Представьте себе мужа, которого оставила жена. И пошла своей дорогой. А тут мужа забирают в тюрьму, и женщина тогда возвращается и передачи ему в тюрьму носит. Бродский меня и спрашивает: вот муж вышел из тюрьмы и что с такой женщиной делать?

Я отвечаю: проше пана, говорю как ксендз, если человек раскаивается в своем грехе, чистосердечно стремится исправиться и исповедуется, я не в праве отказать ему в отпущении грехов. Именем Господа Бога я должен сказать: твои грехи отпущены, Господь тебя прощает.

А Бродский говорит: ну хорошо, это Господь Бог, это ксендз. А муж с такой женой как может жить? Как жить? Я отвечаю: вы знаете, на треснувшем кувшине, склеенном, навсегда остается след. И трудно выбросить из памяти то, что было. Но надо как-то жить, ведь не всегда и этот муж в порядке.

А пока он говорил, полностью изменился в лице. В глазах прямо слезы, и весь такой взволнованный. Тут я и понял, что ты, наверно, о своей жизни говоришь[977].

Среди ленинградских бумаг Бродского список стихотворений, составивших раздел «Anno Domini», сохранился под названием «Love 1»[978]. Числительное в названии может быть истолковано как указывающее одновременно и на первостепенную значимость описываемых в стихах отношений, и на их количество (порядок).

2 июня 1972 года, за два дня до выезда из СССР, Бродский сказал Томасу Венцлове: «Донжуанский список я тоже составил: примерно восемьдесят дам»[979]. После 1967 года существенное значение в этом списке приобретают иностранки – с ними оказываются связаны наиболее значимые для биографии (и творчества) Бродского отношения.

14

Как уже отмечалось, с 1920-х годов в советской повседневности все связанное с миром по ту сторону государственной границы, а особенно по ту сторону границы «социалистического лагеря» (после Второй мировой войны) подвергалось (как привлекавшая внимание редкость) дополнительной семиотизации. Это касалось как предметов заграничного вещного мира, так и собственно представителей других государств. Причастность к миру «заграницы», будь то во внешнем облике (одежда) или в живом общении с иностранцами, была частью своеобразного комплекса инаковости, который резко отличал Бродского от «рядового» советского человека и в этом качестве им, несомненно, культивировался.

Диапазон и характер привлекаемого этим комплексом внимания мог быть достаточно широк – от дружески-иронического («столь живо общался с англичанками, что получил прозвище „Англосекс“»[980]) до демонстративно-враждебного (наружное наблюдение со стороны КГБ[981]). В любом случае функция этого сознательно конструируемого комплекса заключалась для Бродского в педалировании своей внешней и внутренней отдельности от советского социума – как необходимой составляющей стратегии получения «независимости» от советских ограничений, принятой им с самого начала литературной карьеры. Мы уже упоминали, что к концу 1960-х стало ясно: одним из решающих в достижении этой цели тактических ходов является брак с иностранкой.

«Женитьба на иностранке теперь у него частая тема», – вспоминала 1971–1972 годы Эллендея Проффер[982].

23 апреля 1967 года на дне рождения актера Льва Прыгунова в Москве Бродский познакомился с французским историком искусства Вероникой Шильц, преподававшей в МГУ[983]. Отношения Бродского и Шильц развивались весной–летом 1967 года, параллельно кризису между Бродским и Мариной Басмановой, и в январе 1968 года (примерно через два месяца после окончательного расставания с Басмановой) стали включать в себя матримониальные планы со стороны поэта[984]. Своего рода знаком этого «параллелизма» было включение Бродским в объединенный темой романа с «М. Б.» цикл «Anno Domini» (в сборнике «Остановка в пустыне») стихотворения осени 1967 года «Postscriptum» («Как жаль, что тем, чем стало для меня…»), которое он в конце ноября преподнес Шильц к будущему дню рождения (23 декабря). В нем, по словам автора, описываются попытки лирического героя соединиться с покинувшей Россию возлюбленной по телефону-автомату[985].

Весной 1968 года в Ленинград на шесть недель по исследовательскому гранту Британского совета приехала сотрудница Лондонского университета Фейт Вигзелл, занимавшаяся древнерусской литературой. Ранее, в 1963–1964 годах, она уже училась в Ленинграде и познакомилась тогда с Дианой Абаевой и ее друзьями – семейством Катилюс, Рамунасом и Элей. В 1966 году Катилюсы встретились с Бродским в Литве и продолжили часто общаться в Ленинграде, куда окончательно переехали в том же году. В их комнате в коммунальной квартире на углу улиц Чайковского и Чернышевского в марте 1968 года Бродский впервые увидел Вигзелл[986]. Отражением их отношений стали посвящение «F. W.» стихотворений Бродского 1968 года «Самолет летит на Вест…» и «Прачечный мост» («…Ему / река теперь принадлежит по праву, / как дом, в который зеркало внесли, / но жить не стали»)[987] и комплекс документов, отложившийся в ленинградской части архива Бродского. В архивной описи он именуется «документы о браке с британской подданной Фейт Христин Макли Вигзелл. На рус. и англ. яз. (1968)»[988].

В обоих случаях предложения Бродского были отклонены их адресатками, с которыми у него сохранились дружеские отношения.

В 1970–1971 годах Бродский обсуждал перспективы выезда на Запад с поэтом Давидом Шраером-Петровым, с которым был знаком с 1961 года и который, в отличие от него, хотел эмигрировать из СССР (и впоследствии много лет находился в «отказе», добиваясь от властей разрешения на выезд в Израиль). По воспоминаниям Шраера-Петрова, он специально приехал из Москвы в Ленинград, чтобы обсудить с Бродским актуальную для него тему выезда. В разговоре, о котором вспоминает Шраер-Петров, подтвердилось нежелание Бродского уезжать в Израиль и в целом его нежелание покидать СССР без возможности возвращения. В контексте этого разговора, по свидетельству Шраера-Петрова, уже фигурировала – теоретически – тема «фиктивного брака» с иностранкой[989].

Сколько можно судить, эти планы конкретизировались в конце 1971 года – настолько, что Бродский счел нужным поставить о них в известность М. П. Басманову. Она вспоминает, что «впервые о желании уехать из страны услышала от Иосифа за полгода до отъезда»[990]. Именно тогда, в декабре 1971 года, Бродский познакомился с приехавшей в Ленинград аспиранткой Принстонского университета Кэрол Аншютц (Carol Anschuetz).

15

Двадцатисемилетняя Кэрол Аншютц приехала в Ленинград осенью 1971 года. В Принстоне она училась, в частности, у Нины Берберовой, преподававшей там с 1963 года. Берберова ценила Аншютц как свою аспирантку, отмечая в итоговой дневниковой записи перед уходом на пенсию весной 1971 года, что та «открыла новые пути – темы и проблемы в поэтике»[991].

С Аншютц Берберова передала в Ленинград письмо и книги для Геннадия Шмакова, филолога, переводчика и приятеля Бродского, с которым ее заочно познакомил другой принстонский аспирант – Джон Мальмстад, стажировавшийся ранее в Ленинграде. С 1969 года Берберова и Шмаков состояли в переписке. Вскоре после встречи со Шмаковым Аншютц называла его (в письмах Берберовой из Ленинграда) «замечательным человеком и другом», лучше которого «никого нет на свете» (эти слова Аншютц Берберова пересказала в одном из ответных писем Шмакову)[992].

В декабре 1971 года Шмаков познакомил Аншютц с Бродским.

Я. А. Гордин вспоминал:

Последний Новый год в России – с 1971-го на 1972-й – Иосиф собирался встречать у Гены Шмакова. Были приглашены несколько французских аспирантов, кто-то из артистов – приятелей Гены, мы с женой, Иосиф пригласил молодую американскую славистку Кэрол Аншюц <sic!>, аристократически обаятельную девушку. Французы принесли замечательное белое вино – французское. Полночь приближалась, а Иосиф не появлялся. Кэрол мрачнела на глазах. Он так и не пришел. Не могу сказать, что это было по-джентльменски… Не знаю – как он объяснил Кэрол свое отсутствие, но через некоторое время они пришли к нам вместе[993].

Дневник Томаса Венцловы начала 1972 года также фиксирует его встречи с Бродским и Аншютц в Ленинграде: 16 марта они вместе смотрят фильм Ежи Кавалеровича «Мать Иоанна от ангелов» в Доме культуры им. Кирова, 18 марта участвуют в дружеской вечеринке по поводу только что вышедшего в Вильнюсе (на литовском языке) сборника стихов Венцловы, 29 марта втроем видятся у Бродского дома[994]. В конце апреля Бродский по командировочному удостоверению журнала «Костер» улетает в Армению. По возвращении Аншютц встречает его в аэропорту[995].

19 марта в ресторане гостиницы «Ленинград» Бродский посвящает Венцлову в секретный план, связанный с женитьбой на Аншютц:

< … > все кончилось тем, что И<осиф > поведал «top secret»: <…> [Речь шла о мысли вступить в брак с западной женщиной.] Последствия достаточно однозначны – отъезд «more or less forever». Не знаю, удастся ли это ему и захочет ли он этого в конце концов[996].

В изложении самой Аншютц события, происходившие на рубеже 1971–1972 годов, развивались следующим образом:

<…> мы влюбились, и он [Бродский] на клочке бумаги предложил жениться на мне. Я ответила: «Да»… Был консул, американский консул в Ленинграде. Первый консул со времен революции в то время (речь идет о Калвере Глейстине, генконсуле США в Ленинграде в 1970–1974 годах. – Г. М.). Я к нему зашла (в гостиницу «Астория», где до официального открытия консульства в мае 1972 года располагался консульский офис. – Г. М.) и писала опять на бумаге, что мы с Бродским намерены жениться, и что мне делать? И он сказал, что я должна обратиться к консулу в Москве. Я к нему пошла и опять на куске бумаги все изъяснила, и он сказал: «Русские очень этноцентричны, брак кончится плохо. Я вам не советую это делать». Консул в Москве не отказывался, он просто хотел предостеречь меня. И он сказал, что я должна прийти к нему накануне, непосредственно перед тем, как сесть в поезд в Ленинград. И, сойдя с поезда, я должна немедленно заехать к Бродскому, с ним отправиться во Дворец бракосочетания, потому что консул надеялся, что мы таким образом сможем получить дату на регистрацию брака до того, как власти это запретят. И так и получилось. Там была очень любезная женщина, которая нам содействовала, дала дату, и, разумеется, через несколько дней отменили эту дату, и мы не могли добиться новой даты. Однажды американский консул в Ленинграде пригласил нас на ужин в «Асторию». Это был как бы жест одобрения наших планов. Нам потом пришлось просто ждать, и мы даже не знали, чего мы ждем[997].

Ключевым моментом всей изложенной Аншютц истории являлась – в полном соответствии с профессиональным пониманием американского консула в Москве – подача Бродским и Аншютц заявления о браке в советский орган записи актов гражданского состояния (ЗАГС) и его регистрация там. С этого момента государство было обязано дать ответ на запрос о заключении брака между советским гражданином и гражданкой США. Можно с уверенностью утверждать, что именно то обстоятельство, что Бродскому и Аншютц удалось подать и зарегистрировать заявление в ленинградском ЗАГСе (видимо, в середине марта 1972 года), определило дальнейший ход событий.

Факт успешной регистрации заявления означал серьезный просчет в работе наружного наблюдения органов госбезопасности за Бродским и успех тех усилий по конспирации, которые Бродский и Аншютц, предвидя возможные сложности, предпринимали в Ленинграде, избегая говорить вслух о своих намерениях. По-видимому, КГБ СССР узнал о планах Бродского заключить брак с американкой в момент их легитимации советским государственным учреждением. Это резко сужало набор его возможных реакций.

16

Причины, по которым советское государство настороженно, если не враждебно, относилось к заключению «международных» браков и, главное, к открываемым ими для советского гражданина возможностям, изложены в изданной для нужд сотрудников госбезопасности секретной монографии генерал-лейтенанта КГБ Алидина. Говоря о гражданах СССР, заключивших брак с иностранцем и выехавших по месту жительства супруга/супруги, Алидин пишет:

Оставаясь советскими гражданами, они пользуются определенным преимуществом в получении въездных виз в СССР, а по прибытии в Советский Союз не становятся на централизованный учет в ОВИР (как это имеет место в отношении иностранцев) и беспрепятственно и бесконтрольно выезжают в любые районы страны. <…>

Находясь в капиталистическом мире, политически неустойчивая часть советских граждан этой категории подпадает под влияние буржуазной пропаганды и после возвращения в СССР распространяет среди своего окружения чуждые нам идеи, восхваляет жизнь за рубежом, создает превратное представление о капиталистической действительности[998].

В изложенной Алидиным типологии стратегий «ухода» от потери гражданства была учтена и непосредственно логика Бродского:

В практике УКГБ встречаются факты, когда лица еврейской национальности во избежание утраты советского гражданства и возможности возвратиться в СССР прибегают к оформлению выезда на постоянное жительство [по частному каналу] не в Израиль, а в другие капиталистические страны[999].

Чекистов пугала бесконтрольность получивших возможность выезжать на Запад советских граждан за границей и – при их (временном) возвращении в СССР – отсутствие специально рассчитанных на эту категорию ограничений на родине:

Не исключено, что подобные действия в дальнейшем могут перерасти в систему и откроют спецслужбам противника возможность для засылки агентов в СССР по этому каналу. Это следует учитывать в чекистской работе, —

заключал Алидин[1000].

Понятным образом, все эти опасения многократно усиливались, когда речь шла о подобных Бродскому персонажах, которых КГБ рассматривал как политически неблагонадежных. В конкретном случае Бродского – Аншютц ситуация дополнительно осложнялась рядом связанных друг с другом внешних обстоятельств.

Решающими среди них были особенности семейной ситуации потенциальной невесты Бродского.

Кэрол Аншютц – одна из четырех дочерей Норберта Ли Аншютца (Norbert Lee Anschuetz; 1915–2003)[1001]. В период ее стажировки в Ленинграде он занимал пост представителя «Ситибанка» в Нью-Йорке по международным связям. Тем не менее отнюдь не его заметное положение в интернациональном бизнес-сообществе (в дальнейшем он станет вице-президентом «Ситибанка», а с 1984 года – президентом Trans World Transactions, Inc.) явилось фактором, сыгравшим определяющую роль в истории несостоявшегося замужества дочери. Подполковник армии США, с 1946 по 1968 год Норберт Аншютц был сотрудником Госдепартамента США, сделав в этом учреждении выдающуюся карьеру. Став офицером 1-го класса в 40 лет, в возрасте 55 лет он ушел в отставку с позиции второго человека (minister-counselor) в одном из важнейших американских посольств – в Греции, где работал с 1964 года (в 1967-м он стал почетным гражданином Афин). В начале 1950-х Аншютц работал в Греции, потом был переведен в Юго-Восточную Азию (1954–1956), затем в Египет (1956–1962). Во время Карибского кризиса работал заместителем посла США в Париже (1962–1964). В обширном интервью, которое Аншютц дал в начале 1990-х в рамках проекта по устной истории американской дипломатии, он подробно рассказывает о своей службе[1002]. Для нас тут существенно одно: с конца 1940-х годов Норберт Аншютц был активно вовлечен в деятельность по противостоянию СССР и советскому влиянию. Аншютц был высокопоставленным сотрудником Государственного департамента, но дополнительное понимание специфики его службы дает такое, например, признание интервьюеру: «На протяжении всей моей карьеры я имел отличные отношения с ЦРУ и его представителями». Для того чтобы был ясен уровень коммуникаций Аншютца, приведем фрагмент, касающийся его перехода из Госдепартамента в «Ситибанк»:

<…> я встретил Джорджа Мура, главу «Ситибанка» <…> и провел с ним уикенд на яхте [президента Египта] Насера. <…> Я помню, что был в Новом Орлеане, когда моя жена позвонила и сказала: «[миллиардер Аристотель] Онассис хочет, чтобы ты ему позвонил». Я позвонил, и он сказал мне: «Свяжись с Джорджем Муром, он хочет дать тебе работу».

Вне всякого сомнения, советские спецслужбы, узнав о матримониальных планах Бродского и Кэрол Аншютц, немедленно получили самое ясное представление о том, кто может стать тестем такого проблемного для них персонажа, как Иосиф Бродский.

Вторым фактором, сужавшим для КГБ набор способов воспрепятствовать заключению брака Бродского и Аншютц, было обстоятельство времени – 22–30 мая 1972 года должен был состояться официальный визит в СССР президента США Ричарда Никсона, которому советские власти придавали большое значение[1003]. В этих условиях попытки прибегнуть к традиционным для КГБ способам обструкции по отношению к планам Бродского и Аншютц – затягиванию процесса оформления брака (пользуясь тем, что срок пребывания Аншютц в СССР ограничен), аннуляции въездной визы Аншютц, отказа в регистрации под каким-либо технически-бюрократическим предлогом – были, учитывая высокое социальное положение отца невесты, чреваты международным скандалом в самое неподходящее время.

Но и допустить получение Бродским такой уникальной привилегии, как свободный выезд с возможностью возвращения в СССР, распространяющейся в условиях тоталитаризма исключительно на граждан, в чьей лояльности власти уверены[1004], КГБ не мог.

К середине апреля 1972 года в Москве было найдено решение.

17

В ситуации недоступности архивов органов госбезопасности, вынесших вердикт о нежелательности дальнейшего пребывания Бродского в Советском Союзе, единственным косвенным документальным свидетельством, касающимся инициаторов выезда поэта из СССР, является мемуарный рассказ Евгения Евтушенко о встрече с начальником Пятого управления КГБ Ф. Д. Бобковым.

29 апреля Томас Венцлова, находясь в Москве, записал в дневник:

…Эра [Коробова] встретила Рейна. Тот вчера видел Евтушенко, только что вернувшегося из Америки (таможенники раздели его догола и шмонали, как [польского писателя Виктора] Ворошильского[1005]). Евт.<ушенко > заявил: «Дела Бродского в порядке – он сможет уехать»[1006].

Узнав о распространяемой Евгением Рейном со слов Евтушенко информации, Бродский, ожидавший вместе с Аншютц ответа из ленинградского ЗАГСа с новой датой регистрации брака, счел все это нелепыми слухами. 1 мая Венцлова позвонил Бродскому в Ленинград и пытался конспиративно изложить рассказ Рейна.

Услышав мои намеки, он расхохотался: «У меня нет никаких дел, и поэтому они не могут быть в порядке. Сижу и честно зарабатываю свою пайку, переводя рабби Тагора – дерьмо отменное». Рейн, конечно, мог и приврать. Евтушенко – тоже, —

заключает Венцлова[1007].

Однако информация, переданная Рейном, была правдива.

В начале 1972 года Евтушенко по рекомендации СП СССР, поддержанной Отделом культуры ЦК КПСС, был в длительной поездке по США. 3 февраля он был принят президентом Никсоном, готовившимся к визиту в СССР. По возвращении в Москву 15 апреля при прохождении таможенного досмотра с Евтушенко произошел описанный Венцловой инцидент: поэта подвергли длительному обыску, задержав и изъяв часть его багажа – изданные за границей книги на русском языке и фотографию с Никсоном с автографом президента. В попытке вернуть конфискованное Евтушенко обратился к давнему знакомому – генерал-лейтенанту КГБ Бобкову. Бобков работал в органах госбезопасности с 1945 года, с 1956-го был начальником отдела в Четвертом управлении КГБ, специализировавшемся на идеологической контрразведке и, в частности, с 1957-го «курировал» Евтушенко. В мае 1969-го Бобков возглавил Пятое управление КГБ, созданное в 1967 году для борьбы с «идеологическими диверсиями» и занимавшееся в том числе и членами творческих союзов, и вопросами, связанными с еврейской эмиграцией из СССР[1008]. После обращения Евтушенко был принят Бобковым. Багаж ему был возвращен.

В интервью Соломону Волкову в 2012 году Евтушенко так описал свою беседу с Бобковым:

Когда я в кабинете у Бобкова пытался вернуть свои изъятые после поездки в Америку книги – это у меня первый раз был случай, когда я о Бродском с ним заговорил. В это время Бродского уже освободили из ссылки, и я Бобкову говорю: «Вы освободили Бродского…» – «А-а, – отвечает, – это дело прошедшее. Бродский уже написал прошение о выезде». Я говорю: «А почему вы его не печатаете? Бродский мне сказал, со слов секретаря ленинградского Союза писателей Олега Шестинского, что ему запрещает печататься КГБ. Но если человека выпустили, то логично все-таки напечатать его стихи потом». И тут Бобков матом просто разразился, не выдержал: «Этот Шестинский – трус, ничтожество! Мы что, справки должны ему, что ли, писать?! Потом Бродский какой-нибудь самолет решит угонять, а нам отвечать? Ну не можем мы давать инструкции, чтобы его напечатали!» Раздраженно очень говорил: «И вообще давайте бросим на эту тему говорить, потому что он опять написал письмо в Америку и сказал, что хочет уехать, и мы приняли решение, чтоб он уехал, – уже надоел всем…» И я тогда сказал: «А вы не понимаете, что это трагедия для поэта – уезжать от своего языка?» – «Я понимаю, но он же сам хочет уехать». Я говорю: «Но вы же его в какой-то степени и довели до этого». – «Ну, Евгений Александрович, это совсем другая история, долгая. Ему дали разрешение, и все, этот вопрос закрыт». Я говорю: «Скажите, я могу ему сообщить об этом?» И вдруг Бобков мне: «Ну, смотрите, хотя я бы вам не советовал». <…> Я позвонил Жене Рейну, сказал, что был в КГБ, потому что у меня конфисковали книжки, и просил передать Иосифу, что у меня был там разговор о нем и мне сказали, что он получает разрешение на выезд. <…> Потом Бродский в Москву приехал, и был разговор. Присутствовали мой папа Александр Рудольфович, который с Иосифом хотел познакомиться, Женя Рейн и я. И я Бродскому все рассказал: как меня вызвали, почему я там оказался. И про Шестинского ему сказал. И что я сказал Бобкову фразу: «Вы можете хотя бы не мучить Бродского перед отъездом, как вы иногда оскорбляете людей, которые уезжают за границу?» – «Все зависит от того, как он будет себя вести». Я говорю: «Ну что, он будет кричать „Да здравствует советская власть!“ после такого процесса дурацкого? Этого вы не дождетесь никогда». – «Евгений Александрович, не могу же я за всех отвечать! Кто-то так ведет себя, кто-то иначе… У нас разные люди есть» – вот такой был ответ Бобкова. Он был очень раздражен, не хотел на эту тему больше говорить[1009].

Дополнением к свидетельству Евтушенко служит хронологически более ранний рассказ Бродского о его (упомянутой в приведенном интервью) встрече с Евтушенко в Москве в мае 1972 года, записанный в начале 1980-х тем же Волковым. По словам Бродского, в конце мая 1972 года, когда он по визовым делам был в Москве (29 мая ему была выдана в посольстве Нидерландов, представлявшем в СССР интересы Израиля, виза на въезд в Израиль), ему позвонил приятель (очевидно, Евгений Рейн) и сказал, что с ним хочет встретиться Евтушенко. Бродский приехал к Евтушенко домой, в высотку на Котельнической набережной, и тот изложил ему канву своего разговора в КГБ. В передаче Бродского разговор выглядел следующим образом:

– Иосиф, слушай меня внимательно. В конце апреля я вернулся из Соединенных Штатов… <…> И в аэропорту «Шереметьево» таможенники у меня арестовали багаж!

Я говорю:

– Так.

– А в Канаде в меня бросали тухлыми яйцами националисты!

(Ну все как полагается – опера!) Я говорю:

– Так.

– А в «Шереметьево» у меня арестовали багаж! Меня все это вывело из себя, и я позвонил своему другу <…> которого я знал давно, еще с Хельсинкского фестиваля молодежи.

Я про себя вычисляю, что это Андропов, естественно, но вслух этого не говорю, а спрашиваю:

– Как друга-то зовут?

– Я тебе этого сказать не могу!

– Ну ладно, продолжай.

И Евтушенко продолжает: «Я этому человеку говорю, что в Канаде меня украинские националисты сбрасывали со сцены! Я возвращаюсь домой – дома у меня арестовывают багаж! Я поэт! Существо ранимое, впечатлительное! Я могу что-нибудь такое написать – потом не оберешься хлопот! И вообще… нам надо повидаться! И этот человек мне говорит: ну приезжай! Я приезжаю к нему и говорю, что я существо ранимое и т. д. И этот человек обещает мне, что мой багаж будет освобожден. И тут, находясь у него в кабинете, я подумал, что раз уж я здесь разговариваю с ним о своих делах, то почему бы мне не поговорить о делах других людей?»

(Что, вообще-то, является абсолютной ложью! Потому что Евтушенко – это человек, который не только не говорит о чужих делах – он о них просто не думает! Но это дело десятое, и я это вранье глотаю – потому что ну чего уж!)

И Евтушенко якобы говорит этому человеку:

– И вообще, как вы обращаетесь с поэтами!

– А что? В чем дело?

– Ну вот, например, Бродский…

– А что такое?

– Меня в Штатах спрашивали, что с ним происходит…

– А чего вы волнуетесь? Бродский давным-давно подал заявление на выезд в Израиль, мы дали ему разрешение. И он сейчас либо в Израиле, либо по дороге туда. Во всяком случае, он уже вне нашей юрисдикции…

И, слыша таковые слова, Евтушенко будто бы восклицает: «Еб вашу мать!» Что является дополнительной ложью, потому что уж чего-чего, а в кабинете большого начальника он материться не стал бы. Ну, на это мне тоже плевать… Теперь слушайте, Соломон, внимательно, поскольку наступает то, что называется, мягко говоря, непоследовательностью. Евтушенко якобы говорит Андропову:

– Коли вы уж приняли такое решение, то я прошу вас, поскольку он поэт, а следовательно, существо ранимое, впечатлительное – а я знаю, как вы обращаетесь с бедными евреями…

(Что уж полное вранье! То есть этого он не мог бы сказать!)

– …я прошу вас – постарайтесь избавить Бродского от бюрократической волокиты и всяких неприятностей, сопряженных с выездом.

И будто бы этот человек ему пообещал об этом позаботиться. Что, в общем, является абсолютным, полным бредом! Потому что если Андропов сказал Евтуху, что я по дороге в Израиль или уже в Израиле и, следовательно, не в их юрисдикции, то это значит, что дело уже сделано. И для просьб время прошло. И никаких советов Андропову давать уже не надо – уже поздно, да? Тем не менее я это все выслушиваю, не моргнув глазом. И говорю:

– Ну, Женя, спасибо. <…>

И он подходит ко мне и собирается поцеловать. Тут я говорю:

– Нет, Женя. За информацию – спасибо, а вот с этим, знаешь, не надо, обойдемся без этого.

И ухожу. Но чего я понимаю? Что когда Евтушенко вернулся из поездки по Штатам, то его вызвали в КГБ в качестве референта по моему вопросу. И он изложил им свои соображения. И я от всей души надеюсь, что он действительно посоветовал им упростить процедуру. И я надеюсь, что моя высылка произошла не по его инициативе. Надеюсь, что это не ему пришло в голову. Потому что в качестве консультанта – он, конечно, там был. Но вот чего я не понимаю – то есть понимаю, но по человечески все-таки не понимаю – это почему Евтушенко мне не дал знать обо всем тотчас? Поскольку знать-то он мне мог дать обо всем уже в конце апреля. Но, видимо, его попросили мне об этом не говорить.

Хотя в Москве, когда я туда приехал за визами, это уже было более или менее известно. <…> Между прочим, эту историю с Евтушенко я вам первому рассказываю, как бы это сказать, for the record[1010].

Сопоставление двух этих нарративов с известными на сегодняшний день фактами показывает необъективность Бродского в оценке поведения Евтушенко и степени достоверности его рассказа.

Евтушенко говорил правду, упоминая об инциденте с украинскими националистами в США, – он имел место 18 февраля во время чтений в городе Сент-Пол в Миннесоте[1011]. По понятным причинам Евтушенко отказался назвать имя своего «контакта» в КГБ Бобкова – и Бродский ошибочно (из-за неадекватного представления об уровне обсуждения своего вопроса в КГБ) принял его за председателя КГБ Андропова. Бобков действительно сопровождал Евтушенко во время поездки на VIII Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Хельсинки в 1962 году[1012]; по просьбе Бобкова Евтушенко написал там стихотворение «Сопливый фашизм». Наконец, в московском аэропорту у него действительно были изъяты 124 книги, признанные таможенниками антисоветскими[1013].

Психологический рисунок диалога Евтушенко с Бобковым становится ясен, если учесть, что говорящие оперируют разным объемом и качеством касающейся Бродского информации.

Евтушенко, говоря о проблемах Бродского, учитывает вполне (с его точки зрения) конвенциональный в политическом смысле характер поведения Бродского и его текстов. Разговор не случайно начинается с упоминания им вопросов о Бродском, которые он получал, находясь в США. При обращении к теме Бродского Евтушенко, таким образом, никак не выходит из своей компетенции добровольного «конфидента» органов госбезопасности по вопросам «внешнеполитической пропаганды». Ситуация с Бродским искренне представляется ему контрпродуктивной с точки зрения государственных интересов СССР. По сложившимся у Евтушенко еще в 1965 году представлениям, «дело Бродского» есть уже исправленная государством ошибка («Вы освободили Бродского…») и его дальнейшая искусственная политизация лишь на руку противникам СССР. Так, отвечая на пресс-конференции в Риме за три с небольшим месяца до освобождения Бродского на вопрос о нем, заданный эмигрантом, Евтушенко сказал:

Знаю, что вас интересует не поэзия Бродского, а только «дело» Бродского. Многие советские писатели, поэты, художники и композиторы заступались за него. Дело теперь пересматривается, и я уверен, что все закончится благополучно. Но боюсь, что, когда он будет на воле и наши журналы будут публиковать его стихотворения, он перестанет представлять для вас интерес[1014].

В русле этих же убеждений находятся соображения Евтушенко о том, что при осторожном «поведении его [Бродского] литературная судьба могла бы стать гораздо успешней»[1015]. Обращаясь к Бобкову, Евтушенко уверенно действует в привычном ему (и легитимном для КГБ) амплуа «помощника» – не столько Бродского, сколько органов госбезопасности – и в этом смысле, действительно, «не говорит о чужих делах», а занимается своим. Как «консультант» он делится с Бобковым недавним американским опытом и, апеллируя к этому опыту, пытается донести до него мысль о том, что искусственно (с его точки зрения) созданная непоследовательностью властей («если человека выпустили, то логично все-таки напечатать его стихи потом») «проблема Бродского» является проблемой для внешнеполитического имиджа СССР. Недавняя история с неудачной попыткой издать в Ленинграде – при поддержке руководителя ЛО СП РСФСР О. Н. Шестинского – книгу стихотворений Бродского представляется Евтушенко досадным «сбоем системы», который необходимо исправить, доведя благоприятное для государства «закрытие» «проблемы Бродского» до конца и ликвидировав, таким образом, точку уязвимости СССР для западной пропаганды. Он совершенно не представляет степени остроты и актуальности этой темы для своего собеседника из КГБ.

Для Бобкова тема Бродского весьма болезненна – как раз незадолго до встречи с Евтушенко он вынужден был решать проблему с предполагаемым браком Бродского с гражданкой США, регистрацией их заявления в ленинградском ЗАГСе и начавшейся борьбой Бродского за свои законные права – не получая удовлетворительного ответа из ЗАГСа о дате регистрации, Бродский направляет письмо в Верховный совет РСФСР (или СССР) с жалобой на затягивание процедуры регистрации брака[1016]; именно это письмо, по-видимому, имеет в виду Бобков, говоря о написанном Бродским «письме» с выражением желания «уехать в Америку».

При этом, как уже говорилось, КГБ интересует не литературная, а поведенческая («Кто-то так ведет себя, кто-то иначе…») сторона дела – для Бобкова, хорошо (в отличие от Евтушенко) знакомого с секретным досье Бродского, поэт остается прежде всего потенциальным угонщиком самолета и (о чем не говорится вслух) лицом, отказавшимся от сотрудничества с органами.

Неожиданный для Бобкова поворот разговора с Евтушенко на «дело Бродского» вызывает у него взрыв эмоций и раздражение (здесь свое место находит запомнившаяся по рассказу Евтушенко Бродскому, но неверно приписанная им рассказчику брань Бобкова). Потеряв до известной степени контроль над собой, Бобков (не говоря ничего о сюжете с предполагаемым браком Бродского) и сообщает Евтушенко конфиденциальную информацию (которую не советует тому распространять) – о только что принятом КГБ (читай персонально Бобковым) решении, «чтоб он [Бродский] уехал».

Логика, которой Бобков руководствовался в 1972 году при урегулировании «вопроса Бродского», в каком-то смысле наследовала чекистской логике десятилетней давности, когда КГБ принял решение избавиться от нелояльного государству элемента (к тому же становящегося центром общественного притяжения в роли поэта) путем высылки его из Ленинграда на север, воспользовавшись в качестве механизма статьей Административного кодекса о тунеядстве. Теперь такого рода формальным элементом, позволявшим легально (в соответствии с законодательством СССР) оформить процедуру лишения гражданства и фактической высылки, но уже за пределы страны, стало наличие у Бродского вызова из Израиля[1017].

Существенно, однако, что, судя по рассказу Евтушенко, слово «Израиль» Бобковым не упоминалось. В свете дальнейших событий эта деталь также выглядит весьма правдоподобной.

18

26 апреля 1972 года семья Проффер – Карл, Эллендея и дети – приехала в Советский Союз. Вечером 9 мая Профферы прибыли в Ленинград и утром 10-го были в квартире Бродского на улице Пестеля. Они привезли для него, в частности, экземпляры только что отпечатанного второго выпуска Russian Literature Triquarterly с публикацией «Разговора с небожителем» и «Post Aetatem Nostram». Для автора были специально изготовлены отдельные оттиски (с фотопортретом Бродского работы Льва Полякова) – в ближайшие дни Бродский будет дарить эти оттиски друзьям[1018].

В присутствии Профферов в квартире Бродского раздался телефонный звонок, запустивший цепь событий, запротоколированных Бродским в специальном тексте, который он отдал перед отъездом Ромасу Катилюсу:

10 мая с. г. в 11 утра раздался телефонный звонок. Мужской голос спрашивал И. А. Бродского. «Кто говорит?» – сказал я. «Это из ОВИРа». – «Я вас слушаю». – «Ну вот, теперь вы знаете, откуда говорят. Не могли бы вы зайти к нам сегодня в удобное для вас время?» – «К кому?» – «Моя фамилия Пушкарев». – «Мог бы – часов в шесть вечера». – «Когда придете, обратитесь к референту, вас проведут ко мне». – «А где это находится?» – «Желябова, 29».

В шесть часов я был в кабинете Пушкарева. В нем находились еще двое – мужчина и женщина. «Погоди, – сказал Пушкарев мужчине. – Сейчас разберусь вот с этим. Потом поговорим». Мужчина вышел, женщина осталась.

– Садитесь.

Я сел.

– Так вы собираетесь ехать в Израиль?

– Нет. С чего вы это взяли?

– Но вы же получали вызов?

– Да. Полгода назад. Даже целых два.

– Почему вы их не реализовали?

– К тому слишком много причин.

– Какие же?

– Перечислять все будет слишком долго.

– Но например.

– Например: я – русский литератор.

– А еще?

– Слишком много.

– Может, вы сомневались, что вам разрешат выезд.

– И это тоже. Хотя это далеко не первая и далеко не последняя из причин.

– А мы вот тут получаем письма от лиц, приславших вам вызов, которые прислали вам вызов <sic!>. Они считают, что мы вам чиним препятствия, и взывают к нашей гуманности. Что мы должны им ответить?

– То, что я сказал. Или все, что хотите.

– Ну вот что, Бродский. Мы предлагаем вам немедленно подать все бумаги в трехдневный срок. Мы выделяем вам человека, который будет заниматься вашим делом. Если вы подадите бумаги к пятнице (разговор происходит в среду вечером), мы быстро дадим вам ответ. Впоследствии у нас наступит горячий период. То есть отпуска и проч.

После этих слов я не то чтобы лишился дара речи, но некоторое время молчал. Потом сказал: «Да. Согласен». – «Отлично, – сказал Пушкарев (по возрасту, повадке и качеству ткани – полковник, не ниже). – Мы выделяем вам специального человека, к<ото>рый будет заниматься вашими делами. (Жест в сторону женщины.) Сейчас она даст вам все необходимые анкеты и проч. Если у вас возникнут затруднения, дайте наш телефон».

Затруднений не возникло. С<оюз> П<исателей> в течение 15 минут выдал мне характеристику (которой я добивался раньше 6 месяцев, чтобы поехать в ЧССР и Польшу). Характеристика оказалась замечательной. С такой характеристикой надо идти в мавзолей ложиться, а не в Израиль ехать. Так же было и со всеми остальными бумагами. 12 <мая> я их сдал. 18 <–го > в два часа дня раздался звонок, дама из ОВИРа сообщила, что разрешение на мой выезд получено. На сборы давалось 14 дней. Я добился 18.

23 или 25 апреля поэт Лефтушенко рассказывал поэту Еврейну, что во время беседы с большими начальниками по своем возвращении из Америки, когда он будто бы поминал меня среди прочих поэтов, к которым плохо относятся, ему было сказано: «А с ним вопрос решен, разве вы не знаете. Он же подал ходатайство о выезде в Жидостан, и выезд ему разрешен. Так что сейчас он либо уже уехал, либо уезжает. Он уже вне нашей юрисдикции».

Вот в общих чертах вся эта история. Почти всем, кто в ней упомянут, – чиновникам, «первому поэту», большим начальникам – она выгодна. Интересно только, кто сказал «а»[1019].

Запись, переданная Катилюсу, делалась Бродским в убеждении в необходимости зафиксировать «для истории» обстоятельства и детали поворотного пункта собственной литературной биографии – и в этом качестве отражала уже отредактированную поэтом версию событий. Вводя полемически заостренную тему «первого поэта» (Евтушенко[1020]) и «цеховой» выгоды, связанной с удалением сильного соперника с литературной сцены, Бродский сознательно вписывает случившееся в (искусственно им конструируемый) литературный контекст, «выписывая» его таким образом из (не упоминаемого им) контекста реального – частно-биографического.

Вопрос о том, понимал ли поэт, что причиной последовавшего ему со стороны властей предложения выехать в Израиль была попытка заключения брака с гражданкой США, остается открытым. Фактом, однако, является то, что из текста записи исключено упоминание о предполагавшемся браке, а также то обстоятельство, что в ОВИР вечером 10 мая Бродский отправился в сопровождении Аншютц – очевидно предполагая, что полученное по телефону приглашение является неожиданной формой реагирования властей на требование о назначении даты регистрации их брака.

По воспоминаниям Аншютц,

[Новая] дата, вероятно, была 10 мая, потому что именно в тот день Бродского вызвали в ОВИР. Я с ним была, я ждала его на улице. Он вышел в слезах. Он сказал, что это КГБ.

Полученное Бродским в ОВИРе предложение, во-первых, было неожиданным для него (из чего можно заключить, что «израильская» тема никак не фигурировала в пересказе Рейном информации Евтушенко о разговоре в КГБ, как, видимо, и в самом разговоре с Бобковым), во-вторых, выглядело крайне нетипично для советских реалий. Повседневная практика ОВИРов и других советских учреждений, связанных с выездом из СССР, сводилась к затруднению процесса эмиграции. Выехавший из СССР в Израиль весной 1972 года востоковед Ю. Я. Глазов вспоминал о процессе оформления выезда:

Каких только унижений не приходилось испытывать в тот период! Каких только справок не требовалось представлять, каких только не заполнять анкет! Поистине великие умы придумали эту бесконечную волокиту. С каким удивительным знанием дела они проникали в малейшие детали всей той бесконечной процедуры, имевшей целью заставить человека отказаться от пагубной затеи. Они придумали такую удивительную канитель, такое крючкотворство и такие требования, что человек должен был дойти до крайней степени изнеможения, отбросить представления о достоинстве, бытовавшие в его кругу. Он должен был рвать со многими людьми, не принимавшими его нового статуса, отвергавшими его изменившийся стиль жизни. Кто-то невероятно умный и циничный продумал до мельчайших деталей эту бесконечную процедуру, чтобы унизить человека до крайнего предела, чтобы он долго не мог прийти в себя, даже и выехав за рубеж[1021].

Инициатива государства в вопросе выезда по израильской линии была для СССР беспрецедентным явлением, справедливо заставлявшим предполагать участие КГБ[1022]. Полученное Бродским предложение ставило его перед выбором – или продолжать бороться за регистрацию брака с Аншютц, или принять условия Пушкарева. Немаловажным обстоятельством при анализе принятого Бродским решения является то, что форма, в которой Бродскому было сделано предложение о выезде в Израиль, позволяла взять время на размышление.

Бродский принял решение не сразу.

По воспоминаниям Гордина, в первой половине дня 11 мая Бродский

пришел к нам прямо из ОВИРа, который находился <…> в нескольких минутах быстрой ходьбы от угла Мойки и Марсова поля, где мы тогда жили. Он был мрачно возбужден и растерян. Он рассказал о вчерашнем вызове и сегодняшнем согласии[1023].

Это противоречит утверждению самого Бродского: в записке, переданной Катилюсу, он пишет о своем согласии как о данном вечером 10 мая. Более правдоподобной нам представляется подкрепленная воспоминанием Гордина версия о том, что поэт вечером взял паузу, а окончательно согласился на следующий день.

Что могло послужить для Бродского решающим аргументом? Вероятнее всего, определяющим в решении Бродского стал разговор с Карлом Проффером, состоявшийся вечером 10 мая, после возвращения Бродского из ОВИРа, в комнате на улице Пестеля, а потом на крыше Петропавловской крепости, куда Бродский и Профферы отправились, чтобы поговорить, избежав прослушки.

«„Что мне теперь делать?“ – спросил он, когда мы сидели в его комнате <…>. Все просто, сказал я, будете поэтом при Мичиганском университете», – вспоминал Проффер[1024]. Это спонтанное, данное авансом обещание, благодаря энергии и усилиям Проффера оказавшееся к середине июня реальностью, на наш взгляд, послужило одним из аргументов, который заставил Бродского принять предложение властей.

Вторым немаловажным обстоятельством было отношение Бродского к запланированному им браку с Аншютц. Из его частной переписки, закрытой на сегодняшний день для цитирования, следует, что в апреле 1972 года он отдавал себе (и своему корреспонденту) отчет в том, что характер этого брака с его стороны – фиктивный (поэт использовал аналогию с браком в 1935 году гомосексуала У. Х. Одена и Эрики Манн, позволившим дочери знаменитого писателя покинуть нацистскую Германию). Я. А. Гордин свидетельствует о разговоре с Бродским уже после получения им предложения о выезде и фактического прекращения отношений с Аншютц:

Когда я спросил Иосифа, что же это происходит, он с характерной для него гримасой неловкости ответил: «Она знала, что это был бы фиктивный брак». Сомневаюсь[1025].

Чреватая проблемами разница между Бродским и Аншютц в понимании перспектив возможного брака также, видимо, заставляла поэта предпочесть предложенный вариант отъезда по израильской визе.

Из интервью, данного Кэрол Аншютц в 2015 году, следует, что их отношения с Бродским прервались (по его инициативе) в тот момент, когда он был поставлен перед необходимостью выезда. После похода в ОВИР 10 мая они встретились лишь один раз – Аншютц передала Бродскому анкету для получения американской визы. Бродский ее заполнил и отдал ей обратно для передачи консулу. Информация о нереализованном намерении заключить брак с американской студенткой-стажеркой, переданная в середине мая из американского посольства в Москве (куда в марте для консультаций приезжала Аншютц) в Вену, осложнила получение Бродским визы в США.

По воспоминаниям Проффера, из бумаг, присланных в Вену из Москвы, следовало, что «в московском посольстве не желали осуществления матримониальных планов Иосифа; так или иначе, теперь, когда он появился здесь другим путем, к нему отнеслись настороженно»[1026]. Потребовалось вмешательство массмедиа, чтобы отношение изменилось[1027]. 15 июня Бродский наконец получил разрешение на въезд в США. Проффер до конца жизни считал, что «по его делу было принято решение в Вашингтоне, причем на относительно высоком уровне»[1028].

В эмиграции Бродский, заявлявший, что «идентичность поэта должна строиться скорее на строфах, а не на катастрофах»[1029], избегал подробностей своего выезда из СССР[1030]. Те немногие факты, которые он с начала 1980-х годов излагал в разных интервью, не отличаются от свидетельства, записанного им перед отъездом и тогда же переданного Катилюсу. За исключением одной детали.

В тексте из архива Катилюса полностью отсутствует тема угроз и давления на Бродского. Центральная реплика Пушкарева, отмеченная сменой тональности и переходом к формулировке сути вызова Бродского в ОВИР, звучит в изложении поэта так:

– Ну вот что, Бродский. Мы предлагаем вам немедленно подать все бумаги в трехдневный срок. Мы выделяем вам человека, который будет заниматься вашим делом. Если вы подадите бумаги к пятнице (разговор происходит в среду вечером), мы быстро дадим вам ответ. Впоследствии у нас наступит горячий период. То есть отпуска и проч.

В разговоре с Соломоном Волковым, датируемом интервьюером 1981–1983 годами, этот пассаж из текста 1972 года приобретает следующий вид:

Я начинаю эти анкеты заполнять и в этот момент вдруг все понимаю. Понимаю, что происходит. Я смотрю некоторое время на улицу, а потом говорю:

– А если я откажусь эти анкеты заполнять?

Полковник отвечает:

– Тогда, Бродский, у вас в чрезвычайно обозримом будущем наступит весьма горячее время[1031].

В этом виде рассказ о разговоре в ОВИРе становится одной из «пластинок» (как Ахматова называла такого рода клишированные мемуары) Бродского, повторяясь вплоть до середины 1990-х много раз[1032]).

Нетрудно заметить, что Бродский, сохраняя в передаче реплики Пушкарева смену интонации, заменяет фактически одну букву в местоимении, превращая «у нас» в «у вас», что кардинально меняет весь смысл высказывания. В первоначальном тексте 1972 года «горячий период», мотивированный упоминанием «отпусков и проч.», относится к сотрудникам ОВИРа. В позднейшем же изложении Бродского, с заменой «нас» на «вас», «горячий период» / «горячие деньки» и т. п. начинают выступать метафорой прямой угрозы дальнейшему существованию поэта в СССР.

Если предположить, что истине соответствует более поздняя версия диалога, то придется утверждать, что в 1972 году Бродский по каким-то соображениям в тексте, написанном не для публикации, а в буквальном смысле «для истории», с целью зафиксировать для потомков подробности произошедшего, не только решил смягчить реплику «противной стороны», но и специально нашел ей вполне реалистическую мотивировку – начинающиеся через пару недель летние отпуска сотрудников ОВИРа. Это представляется сомнительным[1033].

Решение поэта было в известной мере добровольным. Не мнимые угрозы Пушкарева, а именно внятная перспектива возможного будущего в США, обозначенная Проффером, заставила Бродского между сценарием потенциально проблемного для него брака и вынужденным отъездом выбрать последний. Логика же биографического мифа потребовала впоследствии создания непротиворечивой картины.

В конце мая Бродский в Москве прощался с друзьями. Будучи в гостях у А. Г. Наймана и Г. М. Наринской, он в разговоре выразил сожаление о том, что вынужден уезжать:

«Вот, выпирают», – пожаловался (пробно) Иосиф. Я в ответ напомнил ему о самых экзотических планах выезда за границу, которые он вынашивал все эти годы («Стать чемпионом СССР по скоростному спуску на лыжах, выехать на соревнования за рубеж и остаться»). Бродский улыбнулся и сказал: «Все-таки жаль. Ну хотелось посидеть на двух стульях»[1034].

19

В 1985 году Л. Я. Гинзбург, вспоминая историю 1972 года, первой из современников Бродского исчерпывающе точно резюмировала ее:

И. Бродский завел в свое время роман с К. Он хотел жениться на американке с тем, чтобы ездить туда и оттуда. Ему объяснили, что это не пройдет <…>[1035].

Стилистика высказывания Гинзбург чутко передает модус отношения органов госбезопасности к попытке Бродского нащупать брешь в структуре «Т. Г.» (тоталитарного государства), «перехитрить» его, по выражению самого поэта.

Логика Бродского заключалась в том, что тактика неучастия в общественно-политической активности (которая, повторимся, не противоречила его убеждению в надполитической субъектности Поэта) позволит добиться успеха в достижении стратегической цели: обретения – без потери лица – максимально возможной в предлагаемых исторических условиях творческой и человеческой независимости. Можно констатировать, что поэт, к сожалению, недооценил степень токсичности советского государства, одним из конститутивных признаков которого была чрезвычайная подозрительность к любому проявлению инакомыслия и инакочувствования – даже если они и не сопровождались нарушением советских законов.

Ю. В. Андропов, возглавлявший КГБ СССР в момент принятия органами госбезопасности решения о нежелательности нахождения Бродского в СССР, выступая в июле 1967 года, вскоре после своего назначения на пост председателя КГБ, перед выпускниками Высшей школы КГБ с речью «Каким должен быть чекист», говорил:

<…> за последнее время противник все больше навязывает нам борьбу на фронте идеологии. А борьба здесь специфическая, особенная. Выявить врага или враждебные проявления здесь бывает намного сложнее. <…> можно сказать, что противник ставит своей целью на идеологическом фронте действовать так, чтобы по возможности не переступать статьи уголовного кодекса, не переступать наших советских законов, действовать в их рамках, и тем не менее действовать враждебно[1036].

В условиях подобной алегалистской паранойи спецслужб не только идея создания своего рода «экологической ниши» внутри «империи» («в провинции у моря»), но и идея получения свободы пересечения границ этой империи были утопией. Невзирая на всю «осмотрительность» социальной тактики Бродского, его столкновение с тоталитарной государственной системой – как настаивавшего на своей агентности творца собственной биографии – было неизбежно.

Рассчитывая на успех своих биографических проектов, поэт всегда воспринимал их как часть процесса единоборства с государством. 21 мая, за две недели до выезда, проходя мимо Большого дома – здания управления Ленинградского УКГБ на Литейном проспекте – Бродский, по свидетельству Томаса Венцловы, заявил: «Вот чем кончился мой поединок с этим домом»[1037].

Несмотря на то что Иосиф Бродский был первым после Евгения Замятина (чей выезд на Запад с советским паспортом, но без права возвращения[1038] был разрешен Сталиным в 1931 году) крупным русским писателем, легально покинувшим СССР[1039], его эмиграция оказалась полностью выключенной в СССР из политического контекста: о ней, к примеру, – в отличие от синхронно организованного КГБ по той же схеме, что и операция с Бродским, отъезда по израильской визе А. С. Есенина-Вольпина[1040] – ни слова не говорится в диссидентском информационном бюллетене «Хроника текущих событий».

Сохранявшаяся у поэта даже после лишения его советского гражданства (как выезжающего в Израиль) вера в «неполитический» характер своего «дела» служила своего рода амортизатором в восприятии им ситуации с отъездом. Прощаясь 31 мая в Переделкине с Л. К. Чуковской, Бродский (в ответ на ее реплику «Я думаю, вы вернетесь») говорит, имея в виду предоставление ему права посещать родину: «Конечно. Через год-полтора»[1041]. Помимо упомянутого выше убеждения, что решающим для отношения к нему властей аргументом является его неучастие в политической деятельности («Я писал стихи»), Бродский руководствуется сформулированным им в конце 1960-х годов (при обращении к фигуре Державина и поэтов XVIII века)[1042] представлением о «государственной» ценности Поэта, как, в свою очередь, одной из составляющих модельной для него «пушкинской» версии «национального поэта».

В 1981 году, вспоминая в интервью последние годы в СССР, Бродский оценивал эти представления как «иллюзии»:

<…> у меня долгое время сохранялась иллюзия, что, несмотря на все, я все же представляю собою некую ценность… для государства, что ли. Что им выгоднее будет меня оставить, сохранить, нежели выгнать. Глупо, конечно. Я себе дурил голову этими иллюзиями[1043].

Однако именно эти «иллюзии» служат в мае–июне 1972 года основанием для написания Бродским письма Брежневу. Написанное в двадцатых числах мая, письмо первоначально адресовалось А. Н. Косыгину, председателю Совета министров СССР[1044], но впоследствии, в соответствии с логикой исторических параллелей (прямо заявленной в письме), адресат был переменен: для Бродского было существенным, подобно Пушкину, напрямую говорить именно с верховной властью.

Уважаемый Леонид Ильич,

покидая Россию не по собственной воле, о чем Вам, может быть, известно, я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, право на которую мне дает твердое сознание того, что все, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и еще послужит только к славе русской культуры, ничему другому. Я хочу просить Вас дать возможность сохранить мое существование, мое присутствие в литературном процессе. Хотя бы в качестве переводчика – в том качестве, в котором я до сих пор и выступал.

Смею думать, что работа моя была хорошей работой, и я мог бы и дальше приносить пользу. В конце концов, сто лет назад такое практиковалось. Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны.

Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас, ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге.

Я хочу верить и в то, и в другое. Люди вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых. Единственная правота – доброта. От зла, от гнева, от ненависти – пусть именуемых праведными – никто не выигрывает. Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять. Я надеюсь, Вы поймете меня правильно, поймете, о чем я прошу.

Я прошу дать мне возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле. Я думаю, что ни в чем не виноват перед своей Родиной. Напротив, я думаю, что во многом прав. Я не знаю, каков будет Ваш ответ на мою просьбу, будет ли он иметь место вообще. Жаль, что не написал Вам раньше, а теперь уже и времени не осталось. Но скажу Вам, что в любом случае, даже если моему народу не нужно мое тело, душа моя ему еще пригодится.

С уважением

Ваш И. А. Бродский[1045]

В ряду обращенных к Брежневу позднейших писем деятелей русской культуры, связанных с тем же поводом – потерей советского гражданства[1046], письмо Бродского занимает особое место.

Прежде всего, оно не было «открытым». В соответствии с заявленными Бродским еще в 1968 году принципами, его обращение, направленное непосредственно Генеральному секретарю КПСС[1047], продолжало линию частной коммуникации Бродского с властью, начатую Заявлением в ЛО СП РСФСР и продолженную неотправленным в декабре 1970 года письмом Брежневу. Русский текст письма был впервые опубликован по одной из машинописных копий, оставленных автором у друзей в СССР, лишь в 1989 году[1048]. Эта публикация была осуществлена с разрешения автора, однако в 1972 году Бродский не планировал предавать свое письмо Брежневу гласности.

Карл Проффер, которому Бродский рассказал в Вене о существовании письма, но не показал его текст, зафиксировал в дневнике принципиальный для Бродского характер прагматики текста. Речь идет о разговорах Бродского с венским журналистом и писателем Хайнцем Маркштейном, мужем переводчицы Элизабет Маркштейн, с которой Бродский был знаком по Ленинграду и к которой обратился перед прилетом в Вену с просьбой встретить его[1049]:

С Маркштейном Иосиф обсуждал свое «прощальное» письмо Брежневу, о котором мне мало рассказывал. Сказал, что в нем содержатся те же идеи, что в неотправленном письме о смертном приговоре Кузнецову. <…> Маркштейн сказал, что он должен опубликовать письмо, но Иосиф ответил: «Нет, это касается только Брежнева и меня». Маркштейн спросил: «А если опубликуете, оно уже не Брежневу?» Иосиф сказал: да, именно так[1050].

Как и в случаях с Заявлением в ЛО СП РСФСР и неотправленным письмом в защиту «самолетчиков», для Бродского кардинально важно сохранение персонального характера своего обращения. Частный характер письма позволял избежать попадания в публичный (=политический/партийный/коллективистский) контекст, нивелирующий, по убеждению Бродского, ценность высказывания Поэта и искажающий его акустику[1051].

Уникальной особенностью, отличающей письмо Бродского от эпистолярных обращений советских деятелей культуры 1960–1970-х годов к вождям (Хрущеву и Брежневу), также сохранявших (пусть и по другим причинам) непубличный характер – в том числе писем Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского[1052], – является позиция и стилистика говорящего. В отличие от письма Бродского, который намеренно прибегает к вызывающей при обращении к советскому вождю «профетической» интонации («Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению» и т. д.), письма «официальных» поэтов были отправлены из ситуации заведомой и добровольно принимаемой их авторами подчиненности советским стилевым конвенциям, декларации полной лояльности государству и зависимости от адресата. В них не было и доли «благородства» и «независимости», отличающих, по словам Пушкина в письме А. А. Бестужеву, говорящего с «русским царем» «русского поэта»[1053] и – в реалиях второй половины XX века – де-факто поднимающих партийного вождя до интеллектуального уровня автора[1054].

Написанное из совершенно иной традиции, в которой именно независимость служит залогом равенства Поэта и властителя, письмо Бродского осталось последней в истории русской культуры попыткой воспроизведения со стороны литератора пушкинской модели взаимоотношений «Поэт ↔ Царь»[1055].

20

Утром 4 июня 1972 года Иосиф Бродский вылетел из ленинградского международного аэропорта с неофициальным названием «Шоссейная» (с 1 января 1974 года – «Пулково») рейсом «Аэрофлота» Ленинград – Будапешт. После пятичасовой пересадки в Будапеште рейсом Austrian Airlines он прибыл в Вену[1056].

Вместо паспорта у Бродского была действительная до 5 июня 1972 года советская выездная виза М № 208098 на постоянное жительство в Израиль на имя Бродского Иосифа Александровича, 1940 года рождения. Пунктом выезда значился «Ленинград А/П» – ленинградский аэропорт. Виза была выдана ему в день тридцатидвухлетия – 24 мая. Томас Венцлова зафиксировал в дневнике рассказ Бродского о ее получении в городском Отделе виз и регистраций МВД СССР (ОВИРе): «Когда мне ее выдали, я сказал: „Спасибо“. Они говорят: „Не за что“. „Действительно не за что“, – ответил я»[1057].

Начался новый, непредвиденный Бродским, период его биографии.

Необходимость строить будущую литературную биографию на совершенно иных, нежели в СССР, основаниях, занимала Бродского уже предотъездные дни. Накануне вылета он говорил Томасу Венцлове: «Там я не буду мифом. Буду просто писать стихи, и это к лучшему»[1058]. За несколько дней до этого, прощаясь с Андреем Сергеевым в Москве, Бродский рассуждает иначе, говоря о необходимости замещения одного биографического мифа – в данном случае, сложившегося у него в СССР – другим: «<…> сказал, что сделает изгнание своим персональным мифом»[1059].

В построении нового этапа литературной биографии Бродский, как известно, оказался чрезвычайно успешен. С самого начала его авторефлексия была направлена на поиск неординарной аранжировки задуманного еще в СССР «мифа изгнания». Ольга Бродович, подруга Бродского и адресат его любовной лирики рубежа 1960-х годов, вспоминает:

До отъезда [Бродского] оставалось всего несколько дней. Один из них мы провели, гуляя, взявшись за руки, по всем нашим любимым местам. <…>

Помню, спускаемся мы с Дворцового моста в сторону Биржевой площади (тогдашней площади Пушкина). Он вдруг высвобождает руку, которой держал меня, и, вбивая правый кулак в левую ладонь, говорит: «Что, начальнички? Ждете ностальгии? Ностальгии не будет!»[1060]

Литературно-биографическое творчество Бродского эмигрантского периода, увенчавшееся получением им Нобелевской премии 1987 года, было, таким образом, в некотором смысле продолжением его «поединка» с попытавшимся разрушить его планы (и навязать свои) советским государством. «Вы ведь знаете, я не люблю, когда решают за меня», – сказал Бродский перед отъездом при прощании в Москве Людмиле Сергеевой[1061]. Этап его жизни, прошедший под девизом «перехитрить» систему, вновь сменился (на сей раз надолго) этапом с задачей «пересилить». Стратегии и принципы этого – в результате выигранного поэтом противоборства – предмет отдельного исследования.

Примечания

1

Тетрадь хранится в ленинградском архиве Бродского: ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 51.

2

Популярная – выдержавшая несколько изданий – биография Бродского, опубликованная Л. В. Лосевым через десять лет после смерти поэта, в 2006 году, несмотря на содержащуюся в ней ценную информацию и ряд тонких интерпретаций текстов Бродского, написана с изначальной установкой на «агиографичность», что снижает ее научное значение.

3

Из письма Бродского В. П. Полухиной от 10 сентября 1988 года (Hoover Institution Library and Archives. Joseph Brodsky papers. Box 1. F. 7).

4

Мы имеем в виду формулу классических биографий Набокова, принадлежащих Брайану Бойду – «Vladimir Nabokov: The Russian Years» (1990) и «Vladimir Nabokov: The American Years» (1991).

5

Бродский И. Вспаханное поле // МСС. Т. 4. С. 115, 117–118.

6

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений // Понедельник. Вильнюс. 1997. 7–13 ноября. С. 11.

7

Бродович О. Ося // Звезда. 2019. № 1. С. 186. О значимости личности Уманского для Бродского свидетельствует тот факт, что в 1972 году он был, по сообщению Н. Я. Шарымовой, одним из тех (сравнительно немногих) людей, с кем Бродский специально встречался, чтобы попрощаться перед выездом из СССР.

8

О намерениях Уманского «перебраться за границу» пишет в ноябре 1962 года в изъятом КГБ дневнике М. Волнянская, одна из участниц его кружка (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 42).

9

Лосев. С. 54.

10

В Самарканд Шахматов приехал из своего родного города Красноярска, где он жил после освобождения из годового заключения по статье о злостном хулиганстве (публично оскорбил милиционера, арестован в апреле 1958 года в Колтушах под Ленинградом; см.: Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского // Звезда. 2010. № 1. С. 211).

11

2-й отдел Управления КГБ по Ленинградской области (в 1962 году преобразован в службу) занимался вопросами контрразведки – диверсиями, шпионажем и пресечением деятельности враждебных советской власти элементов на территории СССР.

12

«Установлено, <…> что у Шахматова с Бродским имел место разговор о захвате самолета и перелете через границу. Кто из них был инициатором этого разговора – не выяснено» (Лосев. С. 55).

13

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

14

Мейлах М. Поэзия и миф: Избранные статьи. М., 2018. 2-е изд. С. 822. А. М. Пекуровская вспоминает, что еще накануне поездки в Самарканд к Шахматову Бродский завуалированно говорил ей о предстоящем побеге (Пекуровская А. Когда случилось петь С. Д. и мне. СПб., 2001. С. 123). Незадолго до поездки в Самарканд в письме О. Бродович, впоследствии изъятом КГБ при обыске по делу Шахматова, Бродский писал, «что скоро будет в воздухе и что переписка с ней прервется на долгий срок» (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 31). С версией о «случайности» самаркандского эпизода полемизирует в мемуарных заметках о Бродском и Игорь П. Смирнов, вспоминая, что перед отъездом в Самарканд «Иосиф был сосредоточен и печален. Впечатление было такое, что он прощался в тот раз навсегда» (Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. СПб., 1999. С. 94).

15

НБП. Т. 1. С. 383.

16

Ср.: «Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах / или Бог пощадит»; многочисленные лексические маркеры в тексте имплицируют тему исчезновения («не найдешь меня ты / днем при свете огня») и незаконного пересечения границы: отщепенец, радары, прожектора, динамики. См. об этом стихотворении также: Карасти Р. «Ковыляя во мгле» («Ночной полет» Иосифа Бродского) // Звезда. 2021. № 8. С. 268–280.

17

Маневич Г. Три встречи с Иосифом Бродским // Арион. 1998. № 4. С. 80. О совместном обсуждении с Бродским планов «убежать за границу» за несколько месяцев до истории с самолетом, летом 1960 года вспоминает Г. И. Гинзбург-Восков (Восков Г. Путешествие с Иосифом Бродским // Звезда. 2011. № 1. С. 116).

18

Сергеев А. О Бродском // Сергеев А. Omnibus: Роман, рассказы, воспоминания. М., 1997. С. 433.

19

Чернышов М. Москва, 1961–1967. Нью-Йорк, 1989. С. 33. Там же (с. 34, 80) – конкретные примеры попыток автора и его знакомых убежать из СССР в 1960-е годы.

20

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

21

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

22

Там же.

23

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214.

24

Лосев. С. 55.

25

О покупке и возврате билетов говорит сам Бродский в письме в газету «Вечерний Ленинград», посланном после публикации фельетона «Окололитературный трутень» (см.: Гордин. С. 70).

26

В посвященном Бродскому фельетоне «Окололитературный трутень», авторы которого прямо ссылались на знакомство с протоколами допросов Шахматова в КГБ, приводится та же мотивировка отказа Шахматова и Бродского от идеи угона самолета – нехватка бензина (Ионин А., Лернер Я., Медведев М. Окололитературный трутень // Вечерний Ленинград. 1963. 29 ноября. С. 3).

27

Диалоги. С. 67. Ср.: Мейлах М. Поэзия и миф. С. 822.

28

Шахматов О. «Грехи молодости» сквозь призму лет и мнений.

29

Лосев. С. 53.

30

Воспоминания об этом, никак не упоминающие инцидент с рукописью, есть в их книге, посвященной поездке в СССР: Belli Looks at Life and Law in Russia by Melvin M. Belli and Danny R. Jones. Indianapolis; New York, 1963. Утверждение Бродского (см.: Мейлах М. Поэзия и миф. С. 822) о том, что Белли был в СССР в связи с процессом сбитого над Свердловском 1 мая 1960 года американского летчика Гэри Пауэрса, неверно: суд над Пауэрсом прошел 17–19 августа 1960 года.

31

Лосев. С. 54–55.

32

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214. Друг Бродского Г. И. Гинзбург-Восков считал, что «самодоносом» Шахматов хотел добиться перевода от уголовников к политическим заключенным (Мейлах М. Поэзия и миф. С. 823); Б. Б. Вайль предполагает, что Шахматов рассчитывал получить в ответ на «раскрытие» антисоветской группы уменьшение срока заключения (Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 214). Бродский и Шахматов случайно встретились тридцать лет спустя, в 1992 году, в Мюнхене; по воспоминаниям Игоря П. Смирнова: «Когда мы [после выступления Бродского] выкатились на ступеньки театра, к Бродскому подскочил худой и невысокий человек в черной кожаной куртке. „Знаешь, кто это был?“ – спросил меня Бродский после того, как его разговор с требовательным собеседником, призывавшим его к написанию некоей статьи для некоей эмигрантской русской газеты, иссяк. К моему „нет“ прибавилось: „Он меня заложил“. И на мой вопрос о том, что стукач делает в Мюнхене, был дан очень равнодушный ответ: „Ночует в какой-то церкви“» (Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. С. 95).

33

См.: Бродович О. Ося. С. 192.

34

Документы, касающиеся его обыска и ареста, приведены С. С. Шульцем: Шульц-мл. С. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 2003. С. 355–360.

35

Там же. С. 358.

36

Вайль Б. Шахматов – «подельник» Бродского. С. 215.

37

Лосев. С. 55.

38

Выписки из протоколов допросов Бродского из засекреченного уголовного дела № 20–62 по обвинению А. А. Уманского и О. И. Шахматова по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР, в 4-х томах; 26.01.1962 – 28.04.1962 (т. 3, л. 13–27; архив Управления ФСБ по С.-Петербургу и Ленинградской области) сохранились в надзорном деле Бродского: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616.

39

Там же. Л. 36–37.

40

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. 1996–2005. Кн. 2. СПб., 2006. С. 247.

41

Принятый 10 мая 1922 года декрет Совета народных комиссаров «О выезде за границу граждан РСФСР и иностранцев» существенно затруднял выезд за границу из Советского Союза. «Желание советского правительства оторвать СССР от остального мира привело к созданию теории "капиталистического окружения“, предусматривавшей тщательную проверку всех лиц, выезжающих за границу. Число таких лиц постоянно уменьшалось, а круг учреждений, выдававших заграничные паспорта, начиная с 1919 года, постепенно сужался, чем достигалась все большая централизация дела выезда» (Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости: Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. London, 1988. С. 110).

42

Контрразведывательный словарь / Отв. ред. В. Ф. Никитченко. М., 1972. С. 117–118 [Издание с грифом «Совершенно секретно»]. Характерно, что в 460-страничном «Алфавитном списке агентов иностранных разведок, изменников родины, участников антисоветских организаций, карателей и других преступников, подлежащих розыску» (М., 1969), также изданном КГБ СССР с грифом «Совершенно секретно» для служебного пользования, с именами лиц, оказавшихся за границей в годы Второй мировой войны в результате перехода на сторону противника или (после 1945 года) союзников СССР по антигитлеровской коалиции, соседствуют имена людей – в том числе деятелей культуры – без разрешения властей оставшихся на Западе или нелегально пересекших границу СССР в 1950–1960-е годы.

43

См.: Дроздов С. Воздушные пираты Страны Советов // Авиация и время. 2009. № 2 (105). С. 29–32.

44

См.: Аянян Э., Асланян Т. Дела небесные // Ереван. 2007. № 9. С. 136–142.

45

Лосев. С. 55.

46

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 0076 от 12 июля 1977 года. М., 1977. С. 39 [Издание с грифом «Совершенно секретно»].

47

Александр Гинзбург: Русский роман / Автор-сост. В. И. Орлов. М., 2017. С. 85. О публикации Бродского в «Синтаксисе» см. далее, с. 37.

48

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 00220 от 5 ноября 1964 года. М., 1964. С. 9 [Издание с грифом «Совершенно секретно»]. ДОР являлось видом так называемых дел оперативного учета, «дающих право оперативным подразделениям органов КГБ проводить негласные агентурно-оперативные мероприятия»; «заводится с целью выявления, предупреждения и пресечения враждебных проявлений отдельных советских граждан, о преступной деятельности которых получены достоверные данные» (Контрразведывательный словарь. С. 81, 83).

49

«Окраска дел оперативного учета – юридическая оценка характера преступной деятельности, к которой причастно или в которой подозревается лицо, проходящее по делам оперативной разработки, оперативной проверки и розыскным делам, даваемая оперативным работником в момент заведения этих дел. Перечень окрасок устанавливается приказами КГБ при Совете министров СССР в соответствии с кругом тех государственных преступлений, борьба с которыми отнесена к компетенции органов КГБ» (Контрразведывательный словарь. С. 184).

50

Лисочкин И. «Йоги» у выгребной ямы // Смена. 1962. 22 мая. С. 3. Об авторе см.: Золотоносов М. Н. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940–1960-х годов). М., 2013. С. 659.

51

Полное название указа – «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни». Указ, в частности, предписывал, что «лица, уклоняющиеся от общественно полезного труда и ведущие антиобщественный паразитический образ жизни, проживающие в г. Москве, Московской области и г. Ленинграде, подвергаются по постановлению районного (городского) народного суда выселению в специально отведенные местности на срок от двух до пяти лет с привлечением к труду по месту поселения» (Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1961. № 18. Ст. 273). Характерно, что указу 1961 года было уделено специальное критическое внимание в обращении Уманского к президенту Кеннеди (в параграфе о «рабском труде в СССР»: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 41).

52

Так в январе 1961 года в Москве был осужден на два года А. И. Гинзбург, издатель в 1959–1960 годах самиздатского поэтического альманаха «Синтаксис» (что и послужило причиной его ареста в июле 1960 года). Следствием, однако, не было «добыто достаточно доказательств» антисоветской деятельности Гинзбурга и осужден он был за подделку документов (Александр Гинзбург: Русский роман. С. 110–111). Для понимавших методы и логику КГБ современников параллели между делами Гинзбурга и Бродского были очевидны – например, К. В. Косцинский писал: «С ним [Гинзбургом] расправились приблизительно так же, как несколькими годами позже с Иосифом Бродским» (Там же. С. 93). В 1965 году та же схема была применена к А. А. Амальрику (подробнее см. с. 91 наст. изд.).

53

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 123.

54

См.: Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского // Новый мир. 2007. № 1. С. 159.

55

Это было очевидно для информированных современников, участвовавших в кампании в защиту поэта; см. в письме Н. И. Грудининой Ф. А. Вигдоровой (апрель 1964 года) упоминание о «следователе Волкове, который сам носа не высовывает, но втихомолку делом Бродского дирижировал и дирижирует сейчас» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997. Т. 3. С. 403). Известно об участии П. П. Волкова (на тот момент – полковника КГБ) в 1961 году в следствии по делу М. А. Нарицы (Электронный архив Фонда Иофе; см. также с. 171 наст. изд.). С декабря 1964-го по 1970 год Волков (в звании генерал-майора) руководил спецшколой № 401 КГБ СССР в Ленинграде. К 50-летию органов ВЧК – КГБ выпустил в ленинградском отделении общества «Знание» биографическую брошюру о М. С. Урицком (Волков П. П., Гаврилов Л. Н. Первый председатель Петроградской ЧК: Жизнь и деятельность М. С. Урицкого. Л., 1968; см. также журнальную публикацию: Волков П. П., Гаврилов Л. Н. Первый председатель Петроградской ЧК: О М. С. Урицком // Звезда. 1967. № 12. C. 144–150).

56

Лосев. С. 98. Сведения из справки КГБ от 7 марта 1964 года о знакомстве Бродского и Шахматова, которые цитирует Лосев, дополняют (и, возможно, корректируют) воспоминания О. И. Бродович, основанные на рассказе самого Бродского: «[После получения Бродским первой зарплаты на заводе] Осины сослуживцы считали, что ее надо пропить с ними. Ося был другого мнения. За воротами завода его сослуживцы начали его бить. Мимо шел молодой человек – один. „Как? Пятеро (или четверо или шестеро – неважно) на одного?“ Вмешался. Бившие разбежались. Спаситель и спасенный познакомились. Оказалось, что спаситель (Олег Шахматов) шел не куда-нибудь, а в „Смену“ (газета такая была) на семинар начинающих литераторов. Пошли вместе» (Бродович О. Ося. С. 189; отметим, что реальный контекст и время встречи, очевидно, нуждаются в уточнении; речь, видимо, идет не о получении первой зарплаты, а о получении расчета на заводе «Арсенал», где Бродский работал учеником фрезеровщика, а затем фрезеровщиком 3-го разряда с 11 апреля по 28 декабря 1956 года: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 28).

57

Синдаловский Н. Фольклор внутренней эмиграции. 1960–1970-е годы // Нева. 2013. № 7. С. 220–221.

58

См. об этом: Блюм А. В. Частные и кооперативные издательства двадцатых годов под контролем Главлита: (По архивным документам 1922–1929 гг.) // Книга: Исследования и материалы. М., 1993. Сб. 66. С. 175–191.

59

См. об этом: Морев Г. «Нет литературы и никому она не нужна»: К истории писательского самоопределения в России, 1917–1926 // Un Radioso Avvenire? L'impatto della Rivoluzione d'Ottobre sulle scienze umane / A cura di E. Mari, O. Trukhanova, M. Valeri. Roma, 2019. P. 179–214.

60

Вигдорова Ф. Право записывать / Сост. Е. И. Вигдоровой, А. А. Раскиной. М., 2017. С. 212. Эти же представления до поры разделялись и в семье Бродского, создавая – до ареста поэта – конфликтные ситуации. Ср. в воспоминаниях Г. И. Гинзбурга-Воскова, относящихся к лету 1960 года: «он [А. И. Бродский] прочел мне лекцию, что Иосифу надо работать, а не бить баклуши. Я говорю: „Александр Иванович! Иосиф – поэт!“ И тут Александр Иванович выдал перл: „Какой он поэт! Поэт – это тот, кто в газете печатается!“» (Восков Г. Путешествие с Иосифом Бродским. С. 112). Из материалов надзорного дела Бродского следует, что «[в] ноябре 1963 года в Управление КГБ по Ленинградской области обращался отец Бродского, который заявил, что его волнует судьба сына, он не слушается родителей, большинство его друзей – люди аморального поведения. Особенно отца беспокоило то, что стихи сына активно распространяются по городу и тем самым создают ему „дешевую популярность“» (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 44–45). «[Бродский] Говорил, как трудно жить в одной комнате, если близкие ему люди не понимают, что он поэт…» – вспоминала З. Б. Томашевская (Ласкин А. С. Петербургские тени. СПб., 2017. С. 166).

61

Вигдорова Ф. Право записывать. С. 217. Ср. формулировку, эксплицирующую логику советских инстанций, в приговоре также формально осужденного народным судом в Москве в апреле 1966 года за «тунеядство» поэта Владимира Батшева, члена московской поэтической группы СМОГ и участника правозащитной демонстрации 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади: «В течение последних полутора лет Батшев не работал, а занимался так называемой литературной деятельностью, не являясь членом Союза писателей» (За что сослан Батшев? // Грани. 1967. № 63. С. 9–10). Механика дела Батшева и приговор (5 лет ссылки) идентичны делу Бродского. Батшев, как и Бродский, был освобожден досрочно (в 1968 году).

62

Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С. 167–168. О роли ЛИТО в поэтическом движении в Ленинграде периода оттепели см. также: Lygo E. The need for new voices: Writers' Union policy towards young writers 1953–64 // The Dilemmas of De-Stalinization: Negotiating cultural and social change in the Khrushchev era / Ed. by Polly Jones. London; New York, 2006. P. 193–208.

63

Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели. С. 168.

64

Шнейдерман Э. Пути легализации неофициальной поэзии в 1970-е годы // Звезда. 1998. № 8. С. 194.

65

Шульц-мл. С. Иосиф Бродский в 1961–1964 годах // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель. С. 347.

66

Аналогичным образом этот эпизод освещен и в фельетоне «Окололитературный трутень».

67

Гордин Я. Дело Бродского // Нева. 1989. № 2. С. 137.

68

Из выступления В. Б. Азарова на заседании бюро партийной организации ЛО СП РСФСР 22 марта 1960 года: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 672. Курсив наш.

69

Там же.

70

Цит. по: Шнейдерман Э. Круги по воде (Свидетели защиты на суде над Иосифом Бродским перед судом ЛО Союза писателей РСФСР) // Звезда. 1998. № 5. С. 189.

71

Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 673.

72

Полухина В. Бродский глазами современников. СПб., 1997. С. 32.

73

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37.

74

Ионин А., Лернер Я., Медведев М. Окололитературный трутень.

75

Александр Гинзбург: Русский роман. С. 74–75.

76

«Еврейское кладбище около Ленинграда», «Пилигримы», «Стихи о принятии мира», «Земля» и «Дойти не томом…». Кроме стихов Бродского в третий номер «Синтаксиса» вошли стихи Д. Бобышева, Г. Горбовского, В. Голявкина, М. Еремина, С. Кулле, А. Кушнера, Е. Рейна, Н. Слепаковой и В. Уфлянда. В июле 1961 года «Пилигримы» и «Еврейское кладбище около Ленинграда» открывали московский самиздатский «Литературный альманах № 1», составленный В. С. Муравьевым и Г. Недгаром.

77

Полухина В. Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 234.

78

По воспоминаниям И. П. Смирнова: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. СПб., 2010. С. 70.

79

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 35. К посещению Бродским Управления КГБ по Ленинградской области на Литейном проспекте, 4 (так называемый Большой дом) отсылает, очевидно, локализация в «Петербургском романе» (1961, гл. 7: «Литейный, бежевая крепость, / подъезд четвертый кгб»). Встречающаяся в различных источниках информация о кратковременном аресте Бродского по делу «Синтаксиса» не соответствует действительности.

80

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37. Сборник «Феникс» был составлен поэтом Юрием Галансковым весной 1961 года; Бродский в нем участия не принимал. В части, касающейся связей Бродского с московскими литературными кругами, справка Шумилова грешит ошибками в датах; не исключено, что информация о круге «Феникса» была добавлена в нее безосновательно, с целью усугубления впечатления о широте антисоветских контактов Бродского.

81

Бродский И. Писатель – одинокий путешественник // Бродский И. Сочинения. СПб., 2001. Т. VII. С. 69; статья «Писатель – одинокий путешественник» впервые опубликована в The New York Times Magazine 1 октября 1972 года в переводе Карла Проффера. Ср. свидетельство Е. Г. Эткинда: «Сам Иосиф Бродский говорил, что решающее значение для формирования его личности имела Венгрия, 1956 г.» (1974; цит. по: История политического преступления: Сб. материалов и публикаций / Сост. Н. Лисицкая. СПб., 2004. С. 36). См. также данную в контексте разговора о Бродском автохарактеристику Н. Е. Горбаневской: «Наше поколение, поколение 56 года» (Полухина В. Бродский глазами современников. С. 96). Поэтическая формула отношения «поколения 1956 года» к венгерским событиям дана, например, в стихотворении Николая Шатрова «В пути» (1956): «Стуча железом по железу, / Мой поезд движется к Москве. / А в Будапеште Марсельезу / Поют в победном торжестве. // Зачем не мог я вместе с ними / Сквозь пули песню развернуть? / Стихами меткими моими / Прострелена России грудь. // Но чудо! Так пылает сердце, / Что расплавляется свинец. / За нас за всех поют венгерцы. / Советской музыке конец» (цит. по: Орлов В. «Я не стану просить заседательской жалости…»: К истории ареста Леонида Черткова // Рема. Rhema. 2020. № 4. С. 228). В конце 1973 года, в 17-летнюю годовщину подавления Венгерской революции Бродский написал стихотворение «Семнадцатилетие», оставшееся неопубликованным (Hoover Institution Library and Archives. Joseph Brodsky papers. Box 2. F. 1–2).

82

Смирнов И. П. Свидетельства и догадки. С. 94.

83

Е. Б. Рейн называет дату 7 августа: Рейн Е. Сотое зеркало (Запоздалые воспоминания) // Свою меж вас еще оставив тень… М., 1992. С. 112 (Ахматовские чтения. Вып. 3). В воспоминаниях Карла Проффера со слов Бродского фигурирует дата 6 августа (с ошибкой в годе – 1962): Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском // Проффер К. Без купюр / Пер. с англ. В. Бабкова, В. Голышева. М., 2017. С. 246.

84

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra / Сост. О. В. Богдановой, А. Г. Степанова; предисл. А. Г. Степанова. СПб., 2022. С. 641–671.

85

Подробную библиографию см. в итожащей тему монографии Д. Н. Ахапкина «Иосиф Бродский и Анна Ахматова: В глухонемой вселенной» (М., 2021).

86

Муза в изгнании. [Интервью Анн-Мари Брумм] / Пер. с англ. Л. Бурмистровой // Книга интервью. С. 38. Впервые: Mosaic: A Journal for the Comparative Study of Literature and Ideas. 1974. Vol. VIII. № 1.

87

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности» // BBC News. Русская служба. 2015. 23 мая. В сокращении: Рубинштейн Н. Радиоинтервью с Иосифом Бродским // Иерусалимский журнал. 2001. № 9. С. 169–171.

88

Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 60-е годы. М.; Иерусалим, 2014. 2-е изд., испр. и расш. Т. 1. С. 360.

89

Диалоги. С. 256. Ср. утверждение Н. Я. Мандельштам: «Ахматова <…> оказала большое влияние на Бродского – в том смысле, как он себя держит» (Тисли-Проффер Э. Бродский среди нас / Пер. с англ. В. Голышева. М., 2014. С. 14).

90

Мейлах М. Поэзия и миф. С. 836 («Т. М. Литвинова <…> вспомнила, среди прочего, что в критический момент жизни Павла Литвинова, когда тому грозил арест [в 1967 году], Бродский просил ее передать ему пожелание – „не чувствовать себя жертвой“»).

91

Диалоги. С. 76.

92

«Будь независим. Независимость – лучшее качество, лучшее слово на всех языках» (из письма Я. А. Гордину от 13 июня 1965 года: Гордин. С. 27).

93

Гордин Я. Взгляд и нечто: Отрывок третий // Звезда. 2024. № 5. С. 207.

94

Книга интервью. С. 521 (впервые: Неделя. 1990. № 9. 26 февраля – 4 марта).

95

Впервые (в сокращении) опубликовано: Литературная Россия. 1964. 24 января. С. 15.

96

Цит. по: Калугин О. Дело КГБ на Анну Ахматову // Госбезопасность и литература: На опыте России и Германии (СССР и ГДР). М., 1994. С. 76.

97

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности».

98

Ср. дневниковую запись Томаса Венцловы, зафиксировавшую слова Ахматовой: «Поэты круга Бродского – одна школа, как были когда-то мы, акмеисты» (Венцлова Т. Статьи о Бродском. М., 2005. С. 136). См. также: Тименчик Р. Ахматова и т. н. «сироты» // Новое литературное обозрение. 2025. № 2 (192). С. 222–241.

99

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 73. Это определение – применительно к «нашим юным поэтам (аввакумовцам)» – зафиксировано Ахматовой в черновике речи о Данте (1965: Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. и подгот. текста К. Н. Суворовой; вступ. ст. Э. Г. Герштейн. М.; Torino, 1996. С. 679).

100

Морев Г. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии (1920-е – 1930-е годы). М., 2022. С. 59. Подробнее о литературной позиции Ахматовой в 1920–1940-е годы см.: Там же. С. 51–64.

101

«Заявления о принятии в СП написали буквально все писатели. Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления», – докладывал 15 августа 1934 года секретарь Оргкомитета СП П. Ф. Юдин высшему партийному руководству страны в лице ответственного за подготовку съезда писателей секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова (Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932–1946) // Вопросы литературы. 2003. Июль–август. С. 247). Сама Ахматова, сколько можно судить, не делала разницы между советскими писательскими институциями разных лет: «Когда в 29-м году началась травля Евгения Ивановича Замятина, я вышла демонстративно из Союза, вернулась туда только в 40-м», – говорила она Л. В. Шапориной в 1947 году, после ее исключения из СП в 1946-м (Шапорина Л. Дневник / Вступ. статья В. Н. Сажина, подгот. текста, коммент. В. Ф. Петровой и В. Н. Сажина. М., 2013. Т. 2. С. 38).

102

«Непонятным упорством» называет Ахматова в воспоминаниях о Мандельштаме его усилия по организации авторского вечера в СП в 1937 году («Листки из дневника»; подробнее: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 204).

103

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 116 (запись от 2 декабря 1963 года).

104

Личные отношения Бродского и Сосноры, завязавшиеся около 1960 года (17 февраля 1960 года Соснора вместе с Бродским участвовал в «турнире поэтов» в ДК им. М. Горького; см. также воспоминания Д. Шраера-Петрова о драке Бродского и Сосноры на свадьбе последнего: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 162), носили, сколько можно судить, неблизкий характер, продолжаясь, однако, до самого отъезда Бродского из СССР (см.: Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. М., 2015. С. 34).

105

Вечерний Ленинград. 1962. 21 июля. С. 3. Речь идет о книге: Соснора В. А. Январский ливень: Стихи. М.; Л.: Советский писатель, 1962.

106

Он будет принят в СП в 1963 году.

107

Гаспаров М. Л. Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма // Кирсанов С. И. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста и примеч. Э. М. Шнейдермана. СПб., 2006. С. 9. (Новая Библиотека поэта. Малая серия)

108

Лощилов И. Е., Соснора Т. В. Асеев о Сосноре – Соснора об Асееве: К эдиционной истории книги «Январский ливень: Стихи» (1962) // Восемь великих / Отв. ред. Ю. Б. Орлицкий. М., 2022. С. 553.

109

Лосев. С. 137.

110

В разговорах начала 1960-х Ахматова, сколько можно судить, противопоставляла Сосноре Бродского: см. письмо М. В. Юдиной М. Л. и П. П. Сувчинским от 28 ноября 1962 года (Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2020. № 8. S. 293).

111

Иосиф Бродский: «Ахматова учит сдержанности».

112

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 645.

113

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. London, 1988. С. 37. Формальным литературным дебютом Бродского стала публикация «Баллады о маленьком буксире» в журнале для детей «Костер» (1962. № 11. С. 49).

114

Речь идет о строке «Вы напишете о нас наискосок» из стихотворения Бродского «А. А. Ахматовой» («Закричат и захлопочут петухи…», 1962). Оттиск новомирской публикации был подарен Ахматовой Бродскому с инскриптом: «Кесарю – кесарево. Иосифу Бродскому А. А. А.» (фотокопия инскрипта: Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 221). В позднейших советских изданиях Ахматовой эпиграф не воспроизводился по цензурным причинам; однако в составленном самой Ахматовой томе переводов на болгарский язык, вышедшем в 1967 году, присутствуют и эпиграф и полное имя автора (см.: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой // Проблемы источниковедческого изучения истории русской и советской литературы: Сб. научных трудов / Науч. ред. В. Н. Сажин. Л., 1989. С. 198).

115

Такое утверждение на основании «новомирского» стихотворения Ахматовой с эпиграфом из Бродского делает в конце 1964 года Р. Н. Гринберг: Воздушные пути: Альманах IV / Ред. – издатель Р. Н. Гринберг. Нью-Йорк, 1965. С. 5 (здесь же впервые печатно раскрыто имя Бродского как автора взятой Ахматовой в качестве эпиграфа строки). О впечатлении, произведенном жестом Ахматовой, «опубликовавшей» строку из стихов Бродского, на тогдашнюю литературную молодежь, вспоминает Томас Венцлова: «Помню, что эта первая публикация Бродского – хорошо известного к тому времени подпольного поэта – тогда стала едва ли не главным предметом разговоров в неофициальных литературных кругах» (Венцлова Т. Статьи о Бродском. С. 136). Ср. фактическую ошибку в позднем (1970-е) воспоминании о Бродском Д. С. Самойлова: «<…> он напечатал на родине лишь одну строчку, взятую эпиграфом к стихотворению Ахматовой: „О нас напишут наискосок“» (Самойлов Д. С. Мемуары. Переписка. Эссе / Сост. Г. И. Медведева. М., 2020. С. 307).

116

Глёкин Г. Что мне дано было…: Об Анне Ахматовой / Сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. Н. Г. Гончаровой. М., 2015. С. 225 (запись 4 ноября 1963 года).

117

Свидетельство М. Д. Вольпина: Анна Ахматова в записях Дувакина / Подгот. текстов В. Ф. Тейдер, В. Б. Кузнецова, М. В. Радзишевская. М., 1999. С. 278.

118

Воспоминание В. Б. Кривулина: Анна Ахматова: Последние годы. Рассказывают В. Кривулин, В. Муравьев, Т. Венцлова / Сост., коммент. О. Е. Рубинчик. СПб., 2001. С. 23.

119

Г. В. Адамович о встрече с Ахматовой в Париже в 1965 году. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 453.

120

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М., 1993. С. 303.

121

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 646.

122

Самойлов Д. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 513.

123

Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // И. А. Бродский: Pro et Contra. С. 650. Состав и обстоятельства создания «ахматовианы» Бродского, отложившейся в архиве Ахматовой, впервые исследованы в работе: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой.

124

«У этой фракции читательского сообщества (к которой в 1960-х годах принадлежал автор и его друзья. – Г. М.) было отчасти даже горделивое осознание присутствия при жизни последнего на излете череды вычитаний великого русского поэта. Было смутное ощущение, и для меня оно впоследствии подтвердилось, что будут еще замечательные стихи, достойные внимания и уважения фигуры, веселые и солидные имена, но та, собственно великая русская поэзия, от хотинской оды до „Поэмы без героя“, кончилась» (Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 10–11).

125

Левинтон Г. Смерть поэта: Иосиф Бродский // Иосиф Бродский: Творчество. Личность. Судьба: Итоги трех конференций / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 1998. С. 200.

126

«А. А. Ахматовой» (24 июня 1962); цит. по: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Из поэтической переписки А. А. Ахматовой. С. 195.

127

Там же. С. 199. Запись сделана Ахматовой в ее блокноте «Библиография 1909–1964» (благодарим Р. Д. Тименчика за описание источника записи Ахматовой).

128

Е. Г. Эткинд, рукописный отзыв на статью М. Хейфеца «Иосиф Бродский и наше поколение» (1973): История одного политического преступления. С. 35.

129

Верхейл К. Танец вокруг мира: Встречи с Иосифом Бродским. СПб., 2002. С. 14.

130

См. подробнее: Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 123–124.

131

Там же. С. 230.

132

Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 129.

133

Ср. убедительное предположение Д. Н. Ахапкина о присутствии в тексте стихов на смерть Фроста «alter ego автора, его двойника, призрака» (Там же. С. 128).

134

Формулировка, появляющаяся в воспоминаниях Ахматовой о Мандельштаме («Листки из дневника») со ссылкой на свидетельство А. И. Гитовича, относящего ее к выступлению Мандельштама в Ленинграде в 1933 году (см.: Левинтон Г. А., Тименчик Р. Д. Книга К. Ф. Тарановского о поэзии О. Э. Мандельштама // Russian Literature. 1978. Vol. 6. № 2. P. 209; благодарим Р. Д. Тименчика, сообщившего нам фрагмент текста Ахматовой, не вошедший в опубликованные варианты «Листков из дневника»).

135

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. 1974. Vol. 3. № 2–3. P. 49. Отметим, что схожее самоощущение «единовременности» (simultaneous existence) современной и мировой литературы, «начиная с Гомера», прокламирует и непосредственный адресат Бродского – Т. С. Элиот («Традиция и индивидуальный талант», 1919).

136

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 588.

137

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма. P. 50.

138

Запись декабря 1965 – января 1966 года: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 695.

139

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. М., 2019. С. 140.

140

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5. С. 20.

141

Стуков Г. [Струве Г.]. Поэт-«тунеядец» – Иосиф Бродский // Бродский И. Стихотворения и поэмы. Washington, D. C.; New York, 1965. С. 15.

142

Воздушные пути: Альманах. IV. Нью-Йорк, 1965. С. 5.

143

Аллой Р. Веселый спутник: Воспоминания об Иосифе Бродском. СПб., 2008. С. 19.

144

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 61.

145

Вейдле В. Петербургская поэтика [1968] // Вейдле В. О поэтах и поэзии. Paris, 1973. С. 126.

146

Там же. Характерно место первой публикации этой статьи В. В. Вейдле – она являлась предисловием к четвертому тому Собрания сочинений Н. Гумилева под редакцией Г. П. Струве и Б. А. Филиппова (Вашингтон, 1968). «Академический» и историко-филологический контекст, несомненно, усиливали значимость и влиятельность высказанных Вейдле суждений.

147

См., например, свидетельства Л. Лосева об акциях «неофутуристической» группы Э. Кондратова, М. Красильникова и Ю. Михайлова в Ленинграде начала 1950-х годов: Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М., 2010. С. 279 и след.

148

См.: Лотман Ю. М. Литературная биография в историко-культурном контексте // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. Таллинн, 1992. С. 370.

149

Там же. С. 366.

150

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 37.

151

Там же.

152

В заключительном, третьем очерке из цикла «Freeze and Thaw: The Artist in Soviet Russia», публиковавшегося в «Нью-Йоркере», Блюм подробно описывает свои встречи и разговоры с Бродским (которого он называет своим «другом») в Ленинграде «зимой 1961 года» и в апреле 1963-го: The New Yorker. 1965. Sept. 11. P. 197–207.

153

Пелевин В. Гадание на рунах, или Рунический оракул Ральфа Блюма // Наука и религия. 1990. № 1. С. 51–54.

154

Азадовский К. Виреки. От германского кайзера до Иосифа Бродского // Звезда. 2016. № 5. С. 218.

155

См.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 274.

156

Азадовский К. Виреки. От германского кайзера до Иосифа Бродского. С. 215. Мемуарное интервью Вирека о Бродском (2003) см.: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 390–399.

157

См.: Labinger L. A Conversation with Joseph Brodsky (Leningrad, July 13, 1970) // Agni. 2000. № 51. Р. 17.

158

ГАРФ Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 73.

159

Косцинский К. В тени Большого дома: Воспоминания / Сост. и подгот. текста Е. Гессен. Tenafly, N. J., 1987. С. 28.

160

Из письма Г. С. Семенова Ф. А. Вигдоровой от 4 мая 1964 года: Из переписки Фриды Вигдоровой и Глеба Семенова. 1964–1965 / Публ. Н. Г. Охотина и Л. Г. Семеновой // «Быть тебе в каталожке…»: Сборник в честь 80-летия Габриэля Суперфина / Сост. О. Розенблюм и И. Кукуй. Франкфурт-н/М., 2023. С. 478.

161

По сообщению Н. Г. Охотина и Л. Г. Семеновой, собрание не протоколировалось, в зале «присутствовало 80 человек, среди которых было немало представителей либеральной фракции ЛО СП» (Там же. С. 487).

162

Приказ Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР № 00220 от 5 ноября 1964 года. С. 10.

163

Там же. С. 2.

164

Отметим, что в декабре 1964 года начальник ленинградского КГБ полковник Шумилов получит повышение и станет генерал-майором (см.: Из переписки Фриды Вигдоровой и Глеба Семенова. С. 487). По-видимому, одновременно с ним аналогичное повышение в чине получил и куратор дела Бродского полковник П. П. Волков, тогда же назначенный директором спецшколы № 401 КГБ СССР.

165

А. Ионин и М. Медведев (настоящая фамилия Берман) были профессиональными журналистами; ими, видимо, и написан текст фельетона. Я. М. Лернер, завхоз института «Гипрошахт», командир оперотряда институтских дружинников и дружинник Дзержинского района Ленинграда (где жил Бродский), был, очевидно, сексотом КГБ и выполнял функцию коммуникатора с органами госбезопасности, транслируя их установки в освещении дела Бродского. «Лернером из КГБ» называет его 16 ноября 1964 года председатель Дзержинского районного суда Н. М. Румянцев в беседе с представителем прокурорского надзора из Москвы (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 142). «Ближайшим помощником [заместителя начальника 2-го отдела Ленинградского КГБ П. П.] Волкова по вопросам молодежи и ее идеологии» именует Лернера в письме Н. Р. Миронову 23 октября 1964 года Н. И. Грудинина (Там же. Л. 70).

166

Спецслужбистское происхождение такого рода «журналистских» текстов хорошо показывает история с подготовленным КГБ для «Ленинградской правды» в 1969 году фельетоном «И. Иванова» «„Интеллектуальные авантюры“… над бездной», посвященным инспирированному КГБ делу приятеля Бродского Е. М. Славинского. После осуждения Славинского текст по ряду соображений остался неопубликованным, но был сохранен, по убедительному предположению П. А. Дружинина, в деле оперативной разработки Славинского и/или К. М. Азадовского и – спустя более десяти лет! – оказался приобщен к новому сфабрикованному госбезопасностью уголовному делу – К. М. Азадовского (1980–1981; подробнее см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. Дело Константина Азадовского: Документальное исследование. М., 2016. С. 89–95). Примечательно, что в медийном сопровождении дела Славинского КГБ вновь был задействован Я. М. Лернер. Через четыре дня после ареста Славинского в газете «Вечерний Ленинград» появилась анонимная заметка о его задержании (Расплата неминуема // Вечерний Ленинград. 1969. 5 июня. С. 4). По информации «Хроники текущих событий» (1969, 30 июня, вып. 8), автором заметки был «некто Лернер, в свое время руководивший кампанией травли Иосифа Бродского» (Приложение к «Хронике текущих событий» № 8. Ответ читателю «Хроники» // Хроника текущих событий. Вып. 1–15. Амстердам, 1979. С. 203; текст предположительно написан Н. Е. Горбаневской).

167

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 164. В документальном фильме С. Балакирева и Н. Якимчука «Черный крестный» (1991) Я. М. Лернер также подтверждает, что материалы для фельетона «взяли из КГБ» (https://www.youtube.com/watch?v=QedYbXWh088&t=278s; 4.33). Н. И. Грудинина в письме Н. Р. Миронову от 23 октября 1964 года пишет: «[Заместитель начальника 2-го отдела Ленинградского КГБ П. П.] Волков выдал газете „Вечерний Ленинград“ материалы давно законченного и закрытого спецдела Шахматова и Уманского» (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 70).

168

Цит. по: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 677.

169

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. М., 2005. С. 10.

170

Fitzpatrick Sh. Social parasites: How tramps, idle youth, and busy entrepreneurs Impeded the soviet march to communism // Cahiers du monde russe et soviétique. 2006. Vol. 47. № 1/2. Рус. пер.: Фицпатрик Ш. Паразиты общества: как бродяги, молодые бездельники и частные предприниматели мешали коммунизму в СССР / Пер. с англ. А. Балджи под ред. Е. Решетниковой // Советская социальная политика: сцены и действующие лица, 1940–1985 / Под ред. Е. Ярской-Смирновой и П. Романова. М., 2008. С. 236. Опубликованная в 1963 году статья капитана КГБ СССР А. Козицкого «Принимать решительные меры против тунеядцев» подтверждает выводы Фицпатрик – в центре рассмотрения автора находятся исключительно «различные антиобщественные паразитические элементы, вступающие в контакты с иностранцами <…> так называемые фарцовщики. Они широко общаются с иностранцами, в том числе подозреваемыми в шпионской и другой антисоветской деятельности, выпрашивают или скупают у них различного рода иностранные вещи, а чтобы разжалобить иностранцев, выдают себя за материально нуждающихся лиц, клевещут на советскую действительность» (Козицкий А. Принимать решительные меры против тунеядцев // Сборник статей по вопросам агентурно-оперативной и следственной работы Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. М., 1963. № 2 (19). С. 37–38. [Издание с грифом «Совершенно секретно».]).

171

Известия. 1961. 28 октября. С. 3.

172

Фицпатрик Ш. Паразиты общества. С. 245 и след.

173

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 164. Документально подтвержденный случай применения КГБ той же ведомственной логики представляет собой позднейшее дело друга Бродского К. М. Азадовского, формально осужденного за хранение наркотиков. Во внутренних документах КГБ прямо утверждается, что уголовное обвинение Азадовского по «бытовой» статье было лишь способом репрессии за антисоветскую, с точки зрения КГБ, деятельность, доказательств которой органы госбезопасности не могли предоставить суду: «В процессе работы по ДОР легализованных материалов о проведении Азадовским враждебной и иной противоправной деятельности получить не представилось возможным. Тем не менее руководством 5 Службы УКГБ в октябре 1980 г. было принято решение о реализации этого дела путем привлечения объекта к уголовной ответственности за совершение общеуголовного преступления» (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. С. 411). «Не сумев доказать вину Азадовского по политической линии, сотрудники УКГБ решили, что раз уж они потратили свое время на разработку „объекта“, то осудить его и отправить в лагерь следует в любом случае», – справедливо резюмирует Дружинин (Там же. С. 416). Заметим, что ДОР на Азадовского (с первоначально схожей с Бродским «окраской» – «измена Родине в форме оказания помощи иностранному государству в проведении враждебной деятельности против СССР», позднее измененной на «антисоветскую агитацию и пропаганду с высказываниями ревизионистского характера»), заведенное в октябре–ноябре 1978 года, было «реализовано» так же, как и в случае Бродского, спустя два года.

174

Из письма А. И. Бродского прокурору Ленинграда от 4 марта 1964 года: Гордин. С. 77.

175

Из письма А. И. Бродского в Ленинградский горком КПСС, март 1964 года: Там же. С. 80.

176

Гордин. С. 45.

177

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 153. Ранее некоторые документы из надзорного дела Бродского были (без комментариев) опубликованы Н. Г. Охотиным: Освобождение // Звезда. 2000. № 5. С. 65–74.

178

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. С. 7.

179

Архив А. А. Раскиной.

180

Чуковская. С. 228. Курсив наш. Ироническое отношение к газетному изложению версии о планировавшемся Бродским и Шахматовым угоне самолета демонстрирует и Е. Г. Эткинд в позднейшей работе: Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 29–30.

181

Михеев М. Ю. Александр Гладков о поэтах, современниках и – немного о себе… (Из дневников и записных книжек). М., 2019. С. 161.

182

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 127–128.

183

Анахронизм; Сурков имеет в виду существовавшую в Уголовном кодексе РСФСР и СССР в 1922–1961 годах статью за «контрреволюционную деятельность».

184

ГАРФ Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 65–66.

185

О. В. Эдельман отмечает, что даже во вполне объективном отчете московской комиссии, проверявшей дело Бродского, инициативная роль КГБ намеренно скрыта: на это прямо указывают касающиеся этого вопроса рабочие пометы членов комиссии – «писать не надо» (Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 163). Причиной этого, несомненно, были «соображения охраны секретов работы органов госбезопасности» (Там же. С. 164) – подробности контрразведывательной деятельности КГБ относились к сфере государственной тайны. Напомним, что Бродским занимался 2-й отдел (контрразведка) Управления КГБ по Ленинградской области и персонально его замначальника П. П. Волков.

186

Штерн Л. Поэт без пьедестала: Воспоминания об Иосифе Бродском. М., 2010. С. 135. Упомянутая эпиграмма на А. А. Прокофьева принадлежит не Бродскому, а либо М. А. Дудину (см.: Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 59), либо Б. А. Кежуну (см.: 323 эпиграммы / Сост. Е. Эткинда. Paris, 1988. С. 93). Фактически та же точка зрения высказана Н. Е. Горбаневской в письме В. Д. Ашкенази от 9 мая 1964 года: «Да, я вам изъяснила ход дела Бродского, но вам ведь осталось непонятным, кому оно было нужно. Выполнено оно при помощи „народной дружины“, КГБ и прочих веселых организаций, но вдохновители его – верхушка Ленинградского союза писателей и лично Прокофьев» (Розенблюм О. Тунеядцы Дзержинского района Ленинграда в письме Натальи Горбаневской // Знамя. 2018. № 8. С. 147).

187

Гордин. С. 74.

188

Следует иметь в виду, что ответственный секретарь ЛО СП РСФСР А. А. Прокофьев, бывший кадровый сотрудник ВЧК – ОГПУ в 1922–1930 годах, имел тесные неформальные связи с органами госбезопасности и, очевидно, был прямо задействован КГБ в механизме реализации высылки Бродского под предлогом «тунеядства». О связи Прокофьева с КГБ см. в воспоминаниях А. М. Городницкого: «<…> в начале 1972 года нас вызывали в Большой дом. Там была профилактическая беседа с молодыми литераторами Ленинграда. Нам устроили экскурсию и показали музей боевой славы чекистов. И я неожиданным образом нашел портрет поэта Александра Прокофьева в тужурке и с маузером. Спрашиваю: „Кто это?“. „Это Александр Прокофьев в 20-е годы. Наш сотрудник, перешедший на работу в литературу“, – отвечают» (Александр Городницкий: «Искренний донос, от сердца, сегодня уже не вернешь» // Новая газета. 2008. 1 февраля. № 4). Представляется, что именно необходимостью следования сценарию КГБ был вызван отказ руководимого Прокофьевым секретариата Правления ЛО СП РСФСР 17 декабря 1963 года от предложенного прокурором Дзержинского района А. А. Костаковым рассмотрения дела Бродского на товарищеском (общественном) суде писателей (с непредсказуемым исходом дела) и возврат его в прокуратуру – КГБ требовался гарантированный результат в подконтрольном госбезопасности районном («народном») суде. Прямое изложение этой мотивировки отказа содержится в докладной записке московской комиссии по проверке дела Бродского от 7 декабря 1964 года: «Поскольку <…> некоторые писатели и иные лица уже высказывались против признания Бродского тунеядцем <…> было решено дело Бродского рассматривать не судом общественности, а народным судом» (Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 163; протокол заседания секретариата 17 декабря 1963 года см.: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 616–617).

189

Гордин. С. 95–96.

190

Ср., например, относящееся уже к осени 1962 года свидетельства: дневниковое – ленинградского поэта и собирателя поэзии Бориса Тайгина [«Сегодня мне посчастливилось впервые видеть и слышать Иосифа Бродского, о котором в городе ходят легенды!» (Иванов Б. Место в истории // Новое литературное обозрение. 2008. № 6 (94). С. 302)] и эпистолярное: «Вообще слышу оттуда [из СССР] много удивительного. Слышали ли Вы о таком поэте Бродский, 20-ти лет? Говорят, что он глава какого-то нового кружка в Ленинграде совсем уже неконвенционального по советским понятиям», – писал издатель нью-йоркского альманаха «Воздушные пути» Р. Н. Гринберг Г. П. Струве 5 октября 1962 года (Клоц Я. Как издавали первую книгу Иосифа Бродского // Colta.ru. 2015. 24 мая).

191

В изложении комиссии прокуратуры, проверявшей дело Бродского: «С октября 1962 года [Бродский] занимался только литературной деятельностью: по договорам с „Гослитиздатом“ от 22 октября 1962 года, от 17 августа 1963 года и 10 сентября 1963 года переводил стихи иностранных поэтов для сборников „Заря над Кубой“, „Романсеро“, „Поэзия Гаучо“, „Голоса друзей“. Кроме того, для журнала „Костер“ написал детские стихи, очерк „Победители без медали“ и „Балладу о маленьком буксире“. По договору от 18 мая 1963 года с Ленинградской студией телевидения написал сценарий для кинофильма „Баллада о маленьком буксире“» (Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 160).

192

Чуковская. С. 227.

193

Твардовский А. Т. Новомирский дневник. В 2 т. Т. l: 1961–1966 / Предисл. Ю. Г. Буртина; подгот. текста, коммент. В. А. и О. А. Твардовских. М., 2009. С. 241.

194

«Я еще буду иметь возможность разузнать о подоплеке этого дела, но сейчас мне неясно, в чем она», – писал Твардовский А. В. Македонову 30 марта 1964 года (Там же. С. 595).

195

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 58; дата разговора установлена Н. Г. Охотиным и Л. Г. Семеновой: Из переписки Фриды Вигдоровой и Глеба Семенова. 1964–1966. С. 489.

196

«Затеяно оно [дело Бродского] будто бы из-за тунеядства. А в действительности – из-за чего?», – передает недоумение Ахматовой Л. К. Чуковская в записи от 9 апреля 1964 года (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 200).

197

См.: Розенблюм О. «Но от знания до поведения тоже есть еще путь, и немалый»: Образ писателя-защитника в воспоминаниях о Фриде Вигдоровой (1965–1966) // Семиотика поведения и литературные стратегии: Лотмановские чтения – XXII / Сост. М. С. Неклюдова, Е. П. Шумилова. М., 2017. С. 303.

198

Раскина А. Фрида Вигдорова и дело Бродского: мифы и реальность // Вигдорова Ф. Право записывать. С. 268.

199

Там же. С. 276–277.

200

Там же. С. 275.

201

В том же письме Бродскому конца августа 1964 года Вигдорова сетует, что не может найти выход на Н. С. Хрущева (Там же. С. 277).

202

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 200.

203

См., например: «<…> политическое лицо Бродского нам известно. <…> Я бы лично сказал, что его с более чистой совестью надо было судить по политической статье, чем за тунеядство. Но это дело не в моей компетенции» (Д. А. Гранин, 26 марта 1964 года, см.: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 624); «По-видимому, его [Бродского] судили не за то, за что надо было его судить. Я не знаю этого, товарищи, я не вел следствия, но на суде ему было предъявлено обвинение только в тунеядстве» (Е. Г. Эткинд, 20 марта 1964. – Там же. С. 625).

204

Письмо Грудининой к Н. С. Хрущеву, сентябрь 1964 (Звезда. 2000. № 5. С. 67–68).

205

Шнейдерман Э. Круги по воде. С. 189.

206

На совместном заседании секретариата и партийного бюро ЛО СП РСФСР 20 марта 1964 года, см.: Там же. С. 190. Тема дела Бродского как рецидива репрессивной политики времен «культа личности», осужденного КПСС на XX (1956) и XXII (1961) съездах, стала лейтмотивом в обращениях защитников поэта к властям. Ср.: «авторы фельетона [„Окололитературный трутень“] <…> тенденциозно исказили факты, приписали Бродскому чужие стихи, поступки и т. д. Непохоже даже, что в наши дни так пишут. Это фельетон – обычный в наших газетах до <19>53 года» (из письма В. Е. Ардова к первому секретарю Ленинградского обкома КПСС В. С. Толстикову, 17 декабря 1963 года: Орлов В., Устинов А. Неуслышанные голоса: Материалы к «делу Бродского» // Звезда. 2020. № 5. С. 77); «Дело, о котором идет речь <…> по меньшей мере странное и от него за версту несет нравами и повадками 1937–38 гг.», – писал генпрокурору СССР Р. А. Руденко 23 мая 1964 года А. А. Сурков (ГАРФ Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 65). Термин «рецидив» показательно вынесен в заглавие статьи Л. К. Чуковской, посланной в «Литературную газету» 4 марта 1964 года; в ней Чуковская писала: «Когда я прочла первую статью о нем [Бродском], опубликованную в газете „Вечерний Ленинград“ 29 ноября 1963 года, мне показалось, что меня каким-то чудом перенесли из <19>63-го обратно в <19>37-й. Или, скажем, в <19>49-й» (Орлов В., Устинов А. Неуслышанные голоса. С. 82). Эта же мысль заключает подготовленную Ф. А. Вигдоровой Справку о деле Бродского, посланную в ЦК КПСС: «Люди восприняли этот процесс как рецидив тех приемов, которые были распространены во времена культа личности Сталина и совершенно чужды принципам социалистической законности» (Дело «окололитературного трутня» // Русская мысль. 1964. 5 мая. С. 4).

207

Шнейдерман Э. Круги по воде. С. 185. Другими общественными защитниками Бродского на процессе, также попавшими в частное определение суда, были, как уже упоминалось, В. Г. Адмони и Е. Г. Эткинд. 15 января 1965 года на отчетно-выборном собрании писателей Ленинграда выговоры Грудининой, Адмони и Эткинду были сняты, перед ними извинился новый – вместо А. А. Прокофьева – председатель правления ЛО СП РСФСР Д. А. Гранин. Перевыборы руководства ЛО СП также явились одним из следствий дела Бродского (подробнее см.: Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 610–614).

208

Там же. С. 628. Грудинина стала основной мишенью критического фельетона по следам суда над Бродским, написанного в апреле 1964 года заведующим корпунктом «Литературной газеты» в Ленинграде Д. Т. Хренковым (текст не был опубликован; см.: Орлов В., Устинов А. Неуслышанные голоса. С. 85–92).

209

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 155. О приезде Грудининой см.: Чуковская. С. 239.

210

См.: Звезда. 2000. № 5. С. 67–68.

211

В дневнике Л. К. Чуковской эти слова – в пересказе К. А. Федина К. И. Чуковскому – приписаны Н. С. Хрущеву (см.: Чуковская. С. 239). Эта же атрибуция повторена ею в книге «Памяти Фриды» (Там же. С. 485).

212

Якимчук Н. Как судили поэта (Дело И. Бродского) / Предисл. и послесл. С. Балакирева. Л., [1990]. С. 25–26.

213

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 155.

214

В изложении современного юриста кейс Бродского характеризуется следующим образом: «По форме процесс над Бродским больше всего похож на то, что мы сегодня назвали бы делом об административном правонарушении. Еще не было единого Кодекса об административных правонарушениях, он появится только 20 лет спустя, в 1984 году, но неуголовные правонарушения существовали в различных законах и указах Президиума Верховного Совета. По одному из таких указов и судили Бродского. Хотя, сокращая Бродскому срок ссылки, Верховный суд РСФСР сослался на Уголовно-процессуальный кодекс, процесс был неуголовный, и нормы УПК были применены, скорее всего, по аналогии: в 1960-х годах еще не было не только единого законодательства об административных правонарушениях, но и норм о производстве по таким делам и общих положений о наказаниях» (Коротеев К. «Дайте срок без приговора!»: записи Фриды Вигдоровой в контексте юридической практики в Российской Федерации 1960-х и 2010-х гг. // Acta samizdatica: Записки о самиздате: Альманах / Сост. Е. Н. Струкова, Б. И. Беленкин, при участии Г. Г. Суперфина. М., 2018. Вып. 4. С. 280).

215

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 70.

216

См.: Петров Н. Первый председатель КГБ Иван Серов. М., 2005. С. 326–327.

217

Известно, что в 1956 году по указанию Миронова в ленинградском Управлении КГБ было закрыто дело оперативной разработки (ДОР) на Ахматову, заведенное НКВД в 1939 году (см.: Калугин О. Дело КГБ на Анну Ахматову. С. 74, 78). Свои взгляды на работу органов безопасности Миронов изложил в статье «За смелое применение профилактических предупредительных мер и усиление связи с народом» (Сборник Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. [Вып.] I. М., 1959. С. 55–74; ведомственное издание с грифом «Совершенно секретно») и в брошюре: Миронов Н. Р. Программа КПСС и вопросы дальнейшего укрепления законности и правопорядка. М., 1962. Ср. относящийся к концу мая 1965 года эпизод: «Когда [Александр] Гинзбург накануне публикации своего <…> письма в „Вечерней Москве“ был у редактора со своим опекуном из КГБ, тот расхвастался: вот, мол, мы в КГБ применяем новые методы работы, не сажаем людей, не высылаем, а перевоспитываем» (Амальрик А. Нежеланное путешествие в Сибирь. New York, 1970. С. 147–148). Об изменениях стратегии КГБ на рубеже 1960-х см.: Lezina E. From Mass Terror to Mass Social Control: The Soviet Secret Police's New Roles and Functions in the Early Post-Stalin Era // Social Control under Stalin and Khrushchev: The Phantom of a Well-Ordered State / Ed. Aaron Retish and Immo Rebitschek. Toronto, 2023. P. 263–297.

218

Цит. по: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 426. Речь идет о статье Миронова «Укреплять законность и правопорядок», опубликованной в «Правде» 8 мая 1964 года, с утверждениями о том, что в годы культа личности «органы государственной безопасности <…> зачастую сводили свою деятельность к огульному использованию силы репрессий. Предупредительно-профилактические меры были в забвении. Функции административных органов рассматривались только как карательные», и с констатацией: «партия навсегда покончила с извращениями периода культа личности, исключив всякую возможность проявления чего-либо подобного» (С. 2). 12 мая статью Миронова отметила в дневнике Л. К. Чуковская (Чуковская. С. 235).

219

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 156.

220

Фицпатрик Ш. Паразиты общества. С. 226.

221

Reich R. Words on Trial: Morality and Legality in Frida Vigdorova's Journalism // Slavic Review. 2022. Vol. 81 (2). P. 354.

222

Фицпатрик Ш. Паразиты общества. С. 231, 240.

223

Штерн Л. Поэт без пьедестала. С. 135.

224

Л. К. Чуковская 11 сентября 1964 года так характеризует Грудинину: «Женщина она малоинтеллигентная, ограниченная, даже неумная – но с прелестной улыбкой, доброй, застенчивой и смелой» (Чуковская. С. 239). Признавая значение деятельности Грудининой в деле Бродского, Чуковская 22 ноября 1964 года писала Ф. А. Вигдоровой, что «она одна стоит всех [защитников Бродского]» (архив А. А. Раскиной). «Какое-то время кружок во Дворце пионеров у нас вела Наталья Грудинина. Ахматова узнала об этом: „О, у вас там Наташа Грудинина. Но она же не поэтесса, она же десантница“» (В. Б. Кривулин в кн.: Анна Ахматова: Последние годы. С. 18). Ср. также позднейшее (2015) свидетельство А. Г. Наймана: «Она [Грудинина] была женщина весьма достойная, но человек – так я воспринимал ее и сам, и через тех, с кем был в общении, – другого круга. А именно такого другого круга и был необходим там [в деле защиты Бродского] персонаж…» (Вигдорова Ф. Право записывать. С. 257).

225

Первое обращение Грудининой к начальнику Ленинградского КГБ В. Т. Шумилову («докладная записка» по делу Бродского на 32 листах) датировано 20 мая 1964 года: Клименко А. Д. Материалы И. А. Бродского в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2014 год / Отв. ред. T. С. Царькова, Н. А. Прозорова. СПб., 2015. С. 563.

226

Шнейдерман Э. Круги по воде. С. 197. Не зная всех деталей, Бродский, видимо, понимал ту роль, которую сыграла Грудинина в его освобождении; перед отъездом из СССР он встретился с ней и подарил оттиск своей публикации в Russian Literature Triquarterly (1972, № 3) с инскриптом: «Дорогой Наталье Иосифовне Грудининой от Иосифа Бродского, подзащитного, подопечного, от поэта и, кажется, от путешественника. 27 V 72 г. Ленинград» (Грудинина Н. Двоевластие. [СПб.], 2015. С. 12–13).

227

Звезда. 2000. № 5. С. 68.

228

Звезда. 2000. № 5. С. 70. Отчет комиссии был 7 декабря 1964 года направлен, как и предлагал Миронов, генпрокурору СССР, председателю Верховного суда СССР и председателю КГБ СССР.

229

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 164.

230

Амальрик А. Нежеланное путешествие в Сибирь. С. 147.

231

Процесс четырех: Сб. материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой / Сост. и коммент. П. Литвинова. Амстердам, 1971. С. 5. Вскоре после административной высылки Бродского, в 1965 году, по сообщению ведомственного справочника, «был значительно ограничен круг местностей, из которых могло производиться <…> выселение» по указу от 4 мая 1961 года. «Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 25 февраля 1970 года внесены серьезные изменения в Указ от 4 мая 1961 года и установлена иная система мер борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный, паразитический образ жизни» (Контрразведывательный словарь. С. 321). Последней из заметных общественных фигур, репрессированных по политическим мотивам через указ о «тунеядстве», стал правозащитник В. А. Красин, получивший аналогичный Бродскому приговор (5 лет высылки) в декабре 1969 года.

232

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 167.

233

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика…» С. 8.

234

Иосиф Бродский. Хронология жизни и творчества: 1940–1972 / Сост. В. А. Куллэ // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель. С. 15.

235

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 164.

236

Там же. С. 166.

237

«Если реабилитировать, будет не здорово», – прямо формулировал полковник Шумилов (Там же. С. 164); в полном соответствии с этой линией КГБ в январе 1965 года выступает перед членами ЛО СП РСФСР и секретарь ленинградского обкома КПСС Г. А. Богданов: излагая информацию из справки КГБ о Бродском («полтора года назад Бродский пытался совершить акт измены Родине, захватить военный самолет и улететь»), он подчеркивает, что генеральный прокурор согласен освободить Бродского «в связи с тем, что сейчас он ведет себя хорошо и в связи с тем, что его берут на поруки известные писатели <…> но не реабилитировать!» (Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 612). Показательным материалом для сравнения является типологически идентичное делу Бродского дело А. А. Амальрика, арестованного московским КГБ в 1965 году за общение с иностранцами и написание «порнографических» пьес. После неудачи с предъявлением ему уголовного (политического) обвинения Амальрик был искусственно подведен под указ от 4 мая 1961 года и сослан на два с половиной года; дело его не имело никакого общественного резонанса и в 1966 году он был, в отличие от Бродского, фактически оправдан Верховным судом РСФСР, преодолевшим, как и в деле Бродского, сопротивление местных (в данном случае московских) районного и городского суда, находившихся под контролем КГБ; реальная политическая подоплека дела (включая параллели с делом Бродского) подробно изложена Амальриком в 1970 году в книге «Нежеланное путешествие в Сибирь».

238

Личное свидетельство его сына, Игоря П. Смирнова.

239

Диалог поэтов (Три письма Ахматовой к Бродскому) / Публ. Я. Гордина // Ахматовский сборник. I. / Сост. С. Дедюлин и Г. Суперфин. Париж, 1989. С. 222.

240

Чуковская Л. Памяти Фриды // Чуковская. С. 489–490.

241

Зернова Р. Это было при нас. Иерусалим, 1988. С. 244.

242

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 307.

243

Чуковская. С. 582.

244

Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. С. 308.

245

См.: Галушкин А. Ю. «Дело Пильняка и Замятина»: Предварительные итоги расследования // Е. И. Замятин: Личность и творчество писателя в оценках отечественных и зарубежных исследователей: Сб. ст. / Сост. О. В. Богданова. СПб., 2015. С. 6–49.

246

Интервью Т. М. Литвиновой Р. Д. Орловой. Цит. по: О «литературности», «документализме» и «юридическом языке» записей суда над Бродским // Acta samizdatica / Записки о самиздате: Альманах. Вып. 4. С. 275.

247

Цит. по: Раскина А. Фрида Вигдорова и дело Бродского. С. 269–270.

248

О «литературности», «документализме» и «юридическом языке» записей суда над Бродским. С. 258. 18 марта Чуковская отмечает в дневнике: «Она [Вигдорова] уже дала экз. Чаковскому <…>, Суркову; дает Твардовскому, Федину…» (Чуковская. С. 230). Тексты также были направлены в ЦК КПСС и СП СССР.

249

См. запись Л. К. Чуковской от 9 апреля 1964 года: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 199.

250

Чуковская. С. 232. Запись от 10 апреля 1964 года.

251

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 199.

252

См. письмо П. Секлоча Г. П. Струве от 20 апреля 1964 года: Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 7.

253

После текста Вигдоровой рукою Гинзбурга вписаны два предложения – «Тем или иным образом, но постоянно безрезультатно за Бродского вступались шесть лауреатов Ленинской премии – Маршак, Чуковский, Твардовский, Гамзатов, Айтматов и Шостакович. Справка составлена группой московских и ленинградских писателей (они упоминаются в тексте справки) и послана в ЦК КПСС и Союз писателей СССР» (Gleb Struve Collection, Hoover Institution Archives, Stanford University, USA). Атрибуция цитированных строк как написанных рукою Л. К. Чуковской (Клоц Я. Как издавали первую книгу Иосифа Бродского) ошибочна.

254

Александр Гинзбург: Русский роман. С. 143. «Светлой памяти Ф. А. Вигдоровой» посвятил Гинзбург свою работу над «Белой книгой о деле Синявского и Даниэля» (1966; опубл.: Frankfurt a.Main, 1967).

255

Александр Гинзбург: Русский роман. С. 152. Книга Серебряковой вышла в СССР в 1989 году.

256

Состав отправленной подборки стихов Бродского неизвестен.

257

Архив А. А. Раскиной.

258

Чуковская. С. 582.

259

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 202; запись от 9 апреля 1964. Четырьмя годами ранее Чуковская не скрывает страха при известии о публикации за границей «Поэмы без героя»: «От испуга я едва понимала смысл произносимых Анной Андреевной слов. За гра-ни-цей на-пе-ча-та-на „Поэма без героя“! Значит, опять все как с „Живаго“: газеты, собрания, лужи, моря, океаны клеветы, а мы? Мы молчим, то есть предательствуем. Правда, там, оказывается, сверху поставлено: „Публикуется без ведома и разрешения автора“, – это, быть может, и спасет. И тогда, кто знает, не пугаться надо, а радоваться? <…> Анна Андреевна встревожена, но как-то не слишком. По-видимому, надеется, что повторения истории с „Живаго“ не будет. Время сейчас особенное, вперед не угадаешь» (Там же. Т. 2. С. 371). В 1967 году Чуковская сама передает на Запад текст своей повести «Спуск под воду» (опубл.: Нью-Йорк, 1972; подробнее см.: Клоц Я. Тамиздат: Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны / Пер. с англ. Т. Пирусской. М., 2024. С. 229 и след.).

260

Как это делает Е. Ц. Чуковская (см.: «„Софья Петровна“ – лучшая моя книга»: Попытки напечатать повесть / Публ., подгот. текста, предисл. и примеч. Е. Чуковской // Новый мир. 2014. № 6. С. 139).

261

Корнилов В. Бесстрашная: Памяти Лидии Чуковской // Общая газета. 1996. 15–21 февраля. С. 10.

262

Сам В. Н. Корнилов, комментируя в последние годы жизни этот эпизод из воспоминаний Видре, отрицал свое участие в передаче записи суда над Бродским за границу (сообщение А. А. Раскиной).

263

Чуковская. С. 233.

264

К моменту ареста Бродский дважды опубликовался в «Костре»: в 1962 году (№ 11, с. 49; «Баллада о маленьком буксире») и ровно через год (1963, № 11, с. 60; текст к фоторепортажу из города Балтийска «Победители без медалей»). В ноябре 1963 года в Польше в приложении к статье Анджея Дравича о новой поэзии СССР был опубликован его перевод фрагмента «Большой элегии Джону Донну» (Współczesność. № 21. S. 6).

265

«Вы, может быть, уже слыхали о деле молодого поэта Бродского <…> Если не слыхали, то можете прочесть об этом в ближайшие дни в „Русской мысли“, куда я послал любопытный материал об этом деле», – писал Струве Б. А. Филиппову 26 апреля 1964 года (Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 7).

266

Воздушные Пути: Альманах. IV. Нью-Йорк, 1965. С. 5.

267

Посев. 1964. 22 мая. № 21. С. 2.

268

Грани. 1964. № 56. С. 173. Стихотворения Бродского 1958–1962 годов «Конь вороной» («Был черный небосвод светлей тех ног…»), «Этюд» («Я обнял эти плечи и взглянул…»), «Рождественский романс», «Памятник Пушкину» и «Рыбы зимой» были опубликованы в рубрике «Стихи ленинградских поэтов». Тексты, опубликованные ранее в «Русской мысли», «Посеве» и «Новом русском слове», были взяты из подборки, готовившейся к печати в «Гранях» (номер вышел в октябре 1964 года).

269

Ранее, в 1950-х годах, Зожа был сотрудником Радио Свободная Европа; связи Зожа с Радио Свобода / Свободная Европа сохранялись и в 1960-е годы (благодарим за справку И. Н. Толстого).

270

Zorza V. Russian Writers Protest // The Guardian. 1964. May 13. P. 1, 12.

271

Тираны и поэты // Радио Свобода. 1964. 10 июля.

272

Это был первый визит Дюрренматта в СССР; он был организован ЮНЕСКО – писателя пригласили на 150-летний юбилей Т. Г. Шевченко.

273

Zorza V. Soviet poet released from labour camp // The Guardian. 1964. July 10. P. 1. В тот же день заметка с более осторожным заголовком («Поэт Бродский освобожден?») выходит в «Посеве» (1964. № 28. 10 июля). Ср. сделанную на следующий день после публикаций The Guardian и «Посева» запись Ахматовой: «Пришел [Александр] Гитович и сказал, что 5 м<инут> назад лонд<онское> Би-би-си объявило, что с Иосифа Бродского снят приговор» (Записные книжки Анны Ахматовой. С. 472).

274

Zeitmosaik. Jossif Brodskij ist frei // Die Zeit. 1964. № 29.

275

Грани. 1964. № 56. С. 173.

276

Алимов Н. Суд над поэтом Бродским в Ленинграде // Русская мысль. 1964. 11 августа. С. 3.

277

Larson A. Release of Soviet Poet // The New York Times. 1964. Sept 6. P. E10. The New York Times написала о деле Бродского 31 августа (Anderson R. H. The Trial in Soviet is Reported Here // Ibid. 1964. Aug 31. P. 8).

278

Feiffer G. Brodsky: Reactions in Moscow // The New Leader. 1964. Sept 14. P. 12–14; через месяц в специальном редакционном материале журнал опроверг эту информацию: Brodsky in Arkhangelsk // The New Leader. 1964. Oct 12. P. 3.

279

Wohl P. Stiff-necked Soviet Officialdom // Christian Science Monitor. 1964. Sept 9. P. 14.

280

Newsweek. 1964. Vol. 64. Iss. 11. Sept 14. P. 36.

281

Trial of a Young Poet. The Case of Josef Brodsky // Encounter. 1964. Sept. Vol. XXIII. № 3. Р. 84.

282

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 10.

283

Zorza V. Sentence on Soviet poet not lifted // The Guardian. 1964. Sept 23. P. 11.

284

Zorza V. No freeze-up on Soviet Culture. Leningrad poet released? // Ibid. 1964. Oct 28. P. 19.

285

Shabad T. Leningrad Poet Reported Freed // The New York Times. 1964. Nov 4. P. 43. О. В. Ивинская была освобождена по УДО 14 октября 1964 года. «Все радиостанции мира кричат об освобождении Ивинской и Бродского», – сказала Л. К. Чуковской Ахматова 9 ноября (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 249). «Говорят <…>, что Бродский отпущен на поруки», – записал в дневнике 7 ноября 1964 года П. Г. Антокольский (Антокольский П. Г. Дневник. 1964–1968 / Сост., предисл. и коммент. А. И. Тоом. СПб., 2002. С. 26).

286

Encounter. 1964. Nov. Vol. XXIII. № 5. Р. 93–94. В. С. Франк и ранее писал в западной прессе о деле Бродского: Frank V. Russian Writers Protest // The Jerusalem Post. 1964. July 10. P. 12. Он также способствовал появлению 12 января 1965 года в эфире Би-би-си 40-минутной радиопостановки по записи Вигдоровой с чтением стихов Бродского (см.: Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 19; Клоц Я. Как издавали первую книгу Иосифа Бродского).

287

По инерции информация об освобождении Бродского продолжала еще некоторое время циркулировать даже в информированных изданиях – так, в декабре 1964 года Питер Вирек упоминает «только что полученные сообщения об освобождении» Бродского в перечне успехов сторонников реформ в СССР (Viereck P. Literature of the Thaw // The New Leader. 1964. Dec 7. P. 22). 9 января 1965 года в первополосном материале «Новое русское слово» со ссылкой на «иностранных корреспондентов» опровергало слухи об освобождении Бродского и о планах его публикации в «одном из советских „молодежных“ журналов» (Судьба Иосифа Бродского // Новое русское слово. 1965. 9 января. С. 1). 19 февраля, публикуя полученные из самиздата стихи Бродского и дезавуируя сообщение Дюрренматта, редакция «Посева» писала: «Одновременно друзья сообщают нам любопытную деталь: в Москве распространяются слухи, что И. Бродский освобожден, а в Ленинграде это категорически отрицают» (Новая тетрадь стихов Иосифа Бродского // Посев. 1965. 19 февраля. № 8. С. 3).

288

В период пребывания в Москве в 1963–1964 годах Секлоча «фактически был куратором от американских спецслужб советского неофициального искусства» (Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. СПб., 2018. С. 90; там же – по указателю – см. некоторые подробности связанной с советским неофициальным искусством биографии Секлоча).

289

См. его письмо Г. П. Струве от 18 мая 1964 года: Александр Гинзбург: Русский роман. С. 157–158.

290

Там же. С. 153.

291

Там же. С. 153–154. 16 мая Гинзбург был переведен из обвиняемых в свидетели и освобожден; есть основания полагать, что КГБ хотел использовать его для контролируемой встречи с Секлоча 15–18 мая, но Гинзбургу удалось от нее уклониться (подробнее см.: Там же. С. 157–158). 13 июля, после отъезда Секлоча из Москвы, дело было прекращено.

292

Якович Е. «Дело» Бродского на Старой площади // Литературная газета. 1993. 5 мая. С. 6. Следы обеспокоенности властей международным резонансом публикации в The Guardian (как и глухой намек на причастность автора к передаче материалов Вигдоровой на Запад) можно обнаружить в дневнике Л. К. Чуковской. 27 мая 1964 года она отмечает, что «в Иностр. Комиссию [Союза писателей] пришел кто-то из Агентства [Печати] Новости (АПН, советское информационное агентство, подконтрольное КГБ и созданное для внешней пропаганды СССР. – Г. М.) с вопросом: надо ли опровергать статью в Лондонской „Gerald Tribune“ <sic!>, где говорится… и дальше какая-то путаница – говорится, будто СЯМ<аршак>, КИЧ<уковский> и Шостакович прислали им (!?) письмо с просьбой вступиться за Бродского… Боже мой, теперь я ни жива, ни мертва, потому что это значит, что будут тревожить деда [то есть К. И. Чуковского]! Почему бы не меня? Я была б спокойна. Но я надеюсь, что в статье на самом деле написано иначе – т. е. правда, – что поименованные лица обращались к здешним властям…» (Чуковская. С. 237).

293

Из Записки в ЦК КПСС председателя КГБ Семичастного и генпрокурора СССР Руденко от 2–4 октября 1965 года: «Палата № 7» / Вступит. заметка Л. Лазарева; публ. Т. Домрачевой, Л. Чарской // Вопросы литературы. 1996. № 2. C. 295.

294

Митрохин В. Первопроходцы // Mitrokhin Archive. The Pathfinders. The Sinyavsky-Daniel show trial. Folder 41. The Chekist Anthology, June 2007, Wilson Center Digital Archive, Contributed to CWIHP by Vasili Mitrokhin [https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/110342].

295

См. подробнее: Еще раз о «деле» Оксмана // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения / Отв. ред. М. О. Чудакова. Рига; М., 1994. С. 347–374; Klots Y. The Way Back: Kathryn Feuer's and Gleb Struve's Letters on Academic Exchange, Yulian Oksman and Crossing the Soviet-Finnish Border (June, 1963) // Across Borders: 20th Century Russian Literature and Russian – Jewish Cultural Contacts / Ed. by L. Fleishman and F. Poljakov // Stanford Slavic Studies. 2018. Vol. 48. P. 557–584.

296

«Несмотря на наличие в действиях Оксмана состава преступления, предусмотренного частью 1 статьи 70 УК РСФСР, учитывая возраст и состояние здоровья, было принято решение уголовное дело прекратить и вопрос о нем передать на решение общественности» (из составленной 24 июня 1965 года заместителем начальника 2 главного управления КГБ СССР Ф. Д. Бобковым «Справки о фактах неправильного поведения некоторых работников из числа интеллигенции»: Под грифом «Совершенно секретно» / Публ. Р. Романовой // Вопросы литературы. 1994. № 4. C. 321).

297

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 487. См. там же письмо Вигдоровой Чуковской от 5 ноября 1964 года. Ср. также запись в дневнике П. Г. Антокольского от 29 октября 1964 года: «Рассказал он [Е. Г. Эткинд] и такую вещь – будто бы собираются исключить из Союза Фриду Вигдорову за ее записи во время суда, которые она якобы переправила за границу» (Антокольский П. Г. Дневник. С. 24–25) – и записи от 2 и 3 ноября с опровержением этой информации руководством СП СССР (Там же. С. 25).

298

Архив А. А. Раскиной.

299

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 212; запись от 11 мая 1964.

300

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 209.

301

Явным образом изменилась и позиция Вигдоровой относительно распространения записи в СССР. Р. А. Зернова (по сообщению А. А. Раскиной – со слов одной из подруг Вигдоровой) приводит в воспоминаниях следующий эпизод: «<…> в Москве Фрида стояла у выхода из метро „Аэропорт“ со стопками своих перепечатанных на машинке записей и предлагала выходившим: „Хотите запись суда над Бродским?“ Ее узнавали (речь идет о коллегах-литераторах, живших в «писательских» домах в районе метро «Аэропорт» в Москве. – Г. М.), удивлялись, но экземпляры хватали. Знакомая осторожно спросила: „Зачем вы это? Ведь у вас могут быть неприятности!“ – „И пусть!“ – сказала Фрида» (Зернова Р. Это было при нас. С. 242).

302

Пелтье-Замойская училась в 1947–1950 годах в МГУ (ее отец Мариус Пелтье был военно-морским атташе Франции в СССР), в 1953–1954 годах работала помощником атташе по культуре во французском посольстве в Москве. С конца 1940-х годов была дружна с А. Д. Синявским, с весны 1959 года передавала Гедройцу для публикации полученные ею у Синявского и Даниэля тексты (см.: Zamoyska H. Siniavski et sa patrie // Синявский и Даниэль на скамье подсудимых / Вступ. статьи Э. Замойской и Б. Филиппова. New York, 1966. С. 5).

303

Jerzy Giedroyc, August Zamoyski, Hélène Zamoyska. Listy 1956–1970 / Opracowanie, przypisy i wstęp Agnieszka Papieska, Andrzej Stanisław Kowalczyk, przekład listów z języka francuskiego Anna Szczepanek. Warszawie, 2024. S. 307.

304

Ibid. 308. Перевод с польского: «Уважаемая госпожа, Я получил этот документ некоторое время назад. Действительно, шокирует. С большим удовольствием напечатаю его в готовящейся „Культуре“. В тексте упоминается дело Уманского и Шахматова. Не могли бы Вы сделать небольшое пояснение? Или у Вас есть стихи Бродского? Было бы прекрасно, если бы Вы могли их процитировать. Я вижу, что это фотокопия. Не знаете ли Вы, поступили ли на Запад другие копии этого отчета, или это единственная? Это очень важно для меня с точки зрения возможных переводов. Я думаю, что это представляет интерес. С наилучшими пожеланиями, Ежи Гедройц».

305

Poezja przed sądem w Leningradzie / Przełożył Józef Łobodowski // Kultura. 1964. № 7–8. S. 3–28.

306

Ein Dichter – ein arbeitsscheues Element // Die Zeit. 1964. Juni 26. № 26. S. 26; Für Brodski ist kein Platz in Leningrad // Ibid. 1964. Juli 3. № 27. S. 24.

307

Впервые на принадлежность Вигдоровой опубликованной в Die Zeit и в других западных медиа записи процесса было открыто указано в письме В. С. Франка в редакцию журнала Encounter (1964. Nov. Vol. XXIII. № 5. Р. 93). Ранее в статье The New York Times со ссылкой на редакторов журнала The New Leader (опубликовавших запись суда) указывалось, что запись «тайно изготовлена советским журналистом-женщиной» (Anderson R. H. The Trial in Soviet is Reported Here // The New York Times. 1964. Aug 31. P. 8). По-русски имя Вигдоровой впервые названо в предисловии Г. П. Струве к вышедшей в начале марта 1965 года первой книге Бродского (Стуков Г. [Струве Г.] Поэт-«тунеядец» – Иосиф Бродский. С. 6).

308

The Case Against Brodsky // Time Magazine. 1964. July 3. Vol. 84. Iss. 1. P. 43.

309

Коммунистическая инквизиция судит поэта: Запись разбирательства дела И. Бродского в Ленинградском суде // Посев. 1964. 31 июля. № 30–31. С. 4–7.

310

Алимов Н. Суд над поэтом Бродским в Ленинграде // Русская мысль. 1964. 11 августа. С. 3; 13 августа. С. 3.

311

The Trial of Iosif Brodsky // The New Leader. 1964. Aug 31. P. 6–17.

312

Kolatch M. Introduction // Ibid. 2006. Vol. 89. Iss. 1–2. P. 6. Основанный в 1924 году (в том числе меньшевиками – выходцами из России) журнал The New Leader традиционно фокусировался на политических и, особенно, культурных процессах в СССР и Восточной Европе. Он с беспрецедентной для западных медиа внимательностью следил за судьбой Бродского, начиная с большой статьи о его деле Эндрю Филда (будущего биографа Набокова), узнавшего о Бродском от Ахматовой во время визита в Ленинград в 1963 году: Field A. A Poet in Prison // Ibid. 1964. June 22. P. 10–11. Здесь же опубликован первый перевод стихов Бродского на английский язык – стихотворение «Памятник Пушкину» в переводе Collyer Bowen.

313

Trial of a Young Poet: The Case of Josef Brodsky // Encounter. 1964. Sept. Vol. XXIII. № 3. Р. 84–91.

314

Le Figaro Littéraire. 1964. Oct 1. № 963. P. 1, 8–9. К отправке русского текста в «Фигаро» причастен, по его собственному позднейшему признанию, Е. Г. Эткинд (см.: Раскина А. Фрида Вигдорова и дело Бродского. С. 270–271). Публикаторы в Le Figaro Littéraire ссылаются, однако, на текст, опубликованный польской «Культурой».

315

La Fiera Letteraria. 1964. Nov 1.

316

Стенографический отчет процесса Иосифа Бродского // Воздушные пути: Альманах. Вып. IV. Нью-Йорк, 1965. С. 279–303.

317

The Case Against Brodsky // Time Magazine. 1964. July 3. Vol. 84. Issue 1. P. 43.

318

Muchnic H. Coming Up For Air // The New York Review of Books. 1964. Oct 22.

319

Раскина А. Фрида Вигдорова и дело Бродского. С. 263.

320

Официальная стенограмма была уничтожена в составе всего административного дела Бродского по истечении срока его хранения (см.: Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 153). Опубликованная Ю. К. Бегуновым «Выписка из стенограммы суда над И. Бродским» (Бегунов Ю. К. Правда о суде над Иосифом Бродским. СПб., 1996. С. 26–35) является фальшивкой, изготовленной Я. М. Лернером, что было установлено уже в 1964 году (см.: Шнейдерман Э. Круги по воде. С. 191–193).

321

Варшавский Ю. Протокол выездного заседания Дзержинского народного суда по делу И. А. Бродского, обвиненного в тунеядстве // Иосиф Бродский: Творчество, личность, судьба: Итоги трех конференций. С. 274–282.

322

В частности, в начале 1964 года Вигдорова в соавторстве с Н. Д. Оттеном закончила пьесу по дилогии Вигдоровой «Семейное счастье. Любимая улица».

323

Чуковская. С. 489.

324

Там же. С. 488. Зарубежные читательские отклики на публикацию записи Вигдоровой подтверждают слова Чуковской. Так, например, Харольд Симмель из Нью-Йорка в письме в редакцию журнала The New Leader характеризовал текст Вигдоровой как «один из величайших документов 60-х годов. Никогда еще страдания, которые испытывает творец при тоталитаризме, не были так графически точно изложены, не был так ясно и безошибочно показан каждый нюанс унижения» (The New Leader. 1964. Oct 12. P. 31). Другим свидетельством резонанса записи Вигдоровой являются многочисленные письма граждан США, адресованные советским властям, с просьбой пересмотреть дело Бродского, отправленные начиная с конца 1964 года и отложившиеся в его надзорном деле (ГАРФ).

325

Эткинд Е. Процесс Иосифа Бродского. С. 98.

326

Солженицын А. Иосиф Бродский – избранные стихи // Новый мир. 1999. № 12. С. 183.

327

Глазов Ю. Тесные врата: Возрождение русской интеллигенции. London, 1973. С. 127.

328

Розенблюм О. Общественный, народный, метафорический? Суд над Иосифом Бродским в записи Фриды Вигдоровой // «Быть тебе в каталожке…» С. 509.

329

Там же. С. 520–521.

330

Там же. С. 527.

331

О «литературности», «документализме» и «юридическом языке» записей суда над Бродским. С. 262.

332

Сведения из характеристики на Бродского, выданной директором совхоза летом 1965 года: ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 201. См. также приказ № 15 по совхозу «Даниловский» от 8 апреля 1964 года: Иосиф Бродский в ссылке: Норенская и Коноша Архангельской области / Авт. – сост. М. И. Мильчик. СПб., 2013. С. 28. Бродский придерживался написания «Норенская» – вслед за местными жителями, которые звали деревню «Норенской» – от имени речки «Норешки».

333

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 218. Ср. в неоконченном стихотворении периода ссылки «Тучи бьются о лес…»: «Отныне Иосиф Б. <,> житель деревни (слава / Богу, житель еще), смотритель кустов, болот, / новый инспектор туч (ветра, звезд) <…>» (НБП. Т. 2. С. 509).

334

Северная почта: Журнал стихов и критики. [Л.: Самиздат,] 1980. № 6. С. 14.

335

См.: Кушнер А. Цикл стихотворений // Иосиф Бродский: Размером подлинника: Сб., посвященный 50-летию И. Бродского / Сост. Г. Ф. Комаров. Таллинн, 1990. С. 234.

336

Во второй половине марта 1964 года Вигдорова посылает эти стихи Чуковской с припиской: «Вот какие стихи написал Ваш читатель Саша К. Если захотите кому-нибудь показать, давайте из рук» (архив А. А. Раскиной). Впоследствии овидианская метафорика была продолжена в посвященных Бродскому цикле Владимира Шенкмана «Овидий» (1977–1980) и стихотворении Петра Вегина «На Васильевский остров…» («Овидий невских берегов…», 1983).

337

Донская-Тищенко И. А. Бег времени Бориса Тищенко. СПб., 2023. С. 175.

338

Тюремная обстановка отражена в цикле «Камерная музыка» (1964–1965).

339

Донская-Тищенко И. А. Бег времени Бориса Тищенко. С. 175–176.

340

Ср.: «В 1963 году закончился „молодой Бродский“ с его романтическим бунтом против порочного, неприемлемого мироустройства. <…> Далее, с конца 1963 года, – травля, арест, суд, ссылка. Новый опыт. И принципиально новый период: движение к трезвому стоицизму» (Гордин Я. Вверх по течению в сторону рая // Звезда. 2020. № 5. С. 71).

341

Бродский И. Письмо из ссылки // Постскриптум. 1996. № 2. С. 5. Письмо от 19 января 1965 (в публикации ошибочно 1964) года. Ср. в стихах сентября 1964 года: «…и я не превращусь в судью. / А если на беду свою / я все-таки с собой не слажу, / ты, Боже, отруби ладонь мою, / как финн за кражу» («Новые стансы к Августе»). Ср. также о «стреле хулы с тупым ее концом» в стихотворении «Зимняя почта» (декабрь 1964).

342

Максудов С. (Бабенышев А.). Командировка в Норинскую // Новое литературное обозрение. 2000. № 45. С. 202.

343

Там же.

344

Диалоги. С. 46. Весной 1986 года Бродский заявил Волкову, говоря о ссылке в Норинскую: «<…> это был, как я сейчас вспоминаю, один из лучших периодов в моей жизни. Бывали и не хуже, но лучше – пожалуй, не было» (Там же. С. 89). Впервые эта «формульная» позиция относительно ссылки была публично высказана в 1967 году в очерке американского поэта Стенли Кьюница (Stanley Kunitz), который процитировал сказанные ему весной того же года при встрече в Москве слова Бродского «ссылка доставила мне удовольствие» и «это был один из [самых] продуктивных периодов моей жизни» [Kunitz S. The Other Country Inside Russia // The New York Times Magazine. 1967. Aug 20. P. 24. Мы цитируем (с уточнением) перевод касающейся Бродского части статьи Кьюница, помещенный в «Новом русском слове» 22 августа 1967 года («Американский поэт Куниц об Иосифе Бродском». С. 2)]. О периоде жизни в Архангельской области как о «весьма приятном, напоминающем о стихах Роберта Фроста» Бродский говорил и на первой после прибытия в США пресс-конференции 10 июля 1972 года (Reswow O. U-M Surroundings To Affect Writing, Soviet Poet Says // Ann Arbor News. 1972. July 11). Публикуя перевод стихотворения «Осень в Норенской» в составе сборника А Part of Speech, Бродский в примечании комментировал топоним как место, «где автор временно жил [temporarily resided] в 1964–65 [годах]» (Brodsky J. A Part of Speech. New York, 1980. P. 149).

345

Максудов С. (Бабенышев А.). Командировка в Норинскую. С. 207. Напомним цитированные нами выше слова Бродского из письма Я. А. Гордину от 13 июня 1965 года: «Будь независим. Независимость – лучшее качество, лучшее слово на всех языках» (Гордин. С. 27).

346

См. о нем: [Соболев А. Л.] Новые сведения о поэте Григорьеве // Живой Журнал. 2011. 15 января [https://lucas-v-leyden.livejournal.com/136711.html].

347

Максудов С. (Бабенышев А.). Командировка в Норинскую. С. 206.

348

Ср.: «<…> это я, Жозеф, которого с большой настойчивостью хотят превратить в Назона», – писал Бродский из ссылки З. Б. Томашевской 3 апреля 1964 года (цит. по копии из частного архива).

349

Лишь второе из них было опубликовано автором среди ранних стихов в периодике (Эхо. Париж, 1978. № 1); в авторские сборники не включалось. «Отрывок» опубликован без ведома автора (Сочинения Иосифа Бродского. СПб., 1992. Т. 1. С. 396).

350

Подосинов А. В. Овидий в поэзии Мандельштама и Бродского: Парадоксы рецепции // Музы у зеркала: Античные мотивы в русской литературе / Отв. ред. А. А. Тахо-Годи. М., 2015. С. 524.

351

Там же.

352

Подосинов А. В. Овидий в поэзии Мандельштама и Бродского. С. 525.

353

Там же. С. 525–526.

354

Это позволяет уточнить хронологию в верном наблюдении Д. Н. Ахапкина: «В своих стихах и эссе начиная с 70-х Бродский проводит четкую разделительную линию между своим положением и положением поэта-изгнанника, которое представляет Овидий. Ср.: „…даже когда щенком я был вышвырнут из дома к Полярному кругу, я никогда не воображал себя его [Овидия] двойником“» (Ахапкин Д. Бродский и Вергилий: Эклоги для нового времени // Новое литературное обозрение. 2021. № 3 (169). С. 286; цитируется – в переводе Е. Касаткиной – эссе Бродского «Письмо Горацию» [1995]).

355

Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. / Под общ. ред. Д. Д. Благого, С. М. Бонди, В. В. Виноградова, Ю. Г. Оксмана. Т. 1: Стихотворения 1814–1822. М., 1959. С. 581–582.

356

Паперно И. Пушкин в жизни человека Серебряного века // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. B. Gasparov, R. P. Hughes, I. Paperno. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1991. P. 32.

357

Орлов В. «Я не стану просить заседательской жалости…»: К истории ареста Леонида Черткова. С. 254.

358

Слова матери преследовавшего поэта в 1963–1964 годах ленинградского писателя Е. В. Воеводина: Гордин Я. Память и совесть, или Осторожно – мемуары! // Знамя. 2005. № 11. С. 205.

359

Ахматова А. «Каменный гость» Пушкина [1947; опубл.: 1958] // Ахматова А. А. О Пушкине: Статьи и заметки / Сост., послесловие и примеч. Э. Г. Герштейн. М., 1989. Изд. 3-е, испр. и доп. С. 109.

360

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 10.

361

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 118. Запись 16 декабря 1963 года.

362

«Письма А. С. – лучшее чтиво, которое я знаю. <…> В прошлом году А. А. прислала мне два тома писем, и я, как тошно станет, вожусь с ними», – пишет Бродский из Норинской 20 марта 1965 года Кире Самосюк (Ishov Z. Brodsky in English. Evanston (Ill), 2023. P. 32; благодарим Захара Ишова за предоставление опубликованных им фрагментов писем Бродского К. Ф. Самосюк; оригиналы хранятся в Отделе рукописей Библиотеки Конгресса в Вашингтоне [MSS84477, Joseph Brodsky Correspondence, Joseph Brodsky Papers, 1965–1972, Courtesy of the Manuscript Division, Library of Congress, Washington, DC], в книге опубликованы в переводе автора на английский). М. Б. Мейлах вспоминает обращение Бродского к сюжетам из биографии Пушкина в разговорах апреля 1965 года: Мейлах М. Три поездки к Бродскому: По записям того времени // Иосиф Бродский в ссылке. С. 94. 26 апреля 1965 года в письме Самосюк Бродский упоминает: «Пишу себе заметки о Пушкине» (Бродский и о Бродском: В 2 т. Т. 1: «Я был как все» / Сост. А. Конасов. СПб., 2021. С. 182). «Маленькой трагедией в духе Пушкина» называет Бродский написанное в январе 1965 года стихотворение «Феликс» (Иосиф Бродский в ссылке. С. 119).

363

Ныне в собрании М. Б. Мейлаха; воспроизведен: Морев Г. Поэт и Царь: Из истории русской культурной мифологии (Мандельштам, Пастернак, Бродский). СПб., 2023. Изд. 2-е, доп. и испр. С. 85.

364

«Это я, И. А. Бродский, / во дворе деревенской усадьбы / (жить бы мне там / и писать бы, писать бы)» (надпись на фотографии, посланной в Ленинград Раде и Эдуарду Блюмштейнам – Иосиф Бродский в ссылке. С. 159).

365

Томашевский Б. Литература и биография // Книга и революция. 1923. № 4 (28). С. 7.

366

Ахматова А. Стихотворения и поэмы / Сост., подгот. текста и примеч. В. М. Жирмунского. Л., 1976. С. 360. (Библиотека поэта. Большая серия)

367

Ахматова А. Листки из дневника <О Мандельштаме> // Ахматова А. Победа над судьбой. I: Автобиографическая и мемуарная проза. Бег времени. Поэмы / Сост., подгот. текстов, предисл. и примеч. Н. Крайневой. М., 2005. С. 112. О ближайшем социальном контексте, определившем слова Мандельштама, см.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 119.

368

Воспоминания Ахматовой о Мандельштаме были впервые опубликованы в 1965 году в том же (четвертом) выпуске нью-йоркского альманаха «Воздушные пути», что и сделанная Вигдоровой запись суда над Бродским. До публикации Ахматова знакомила с их текстом (с конца 1962 года ходившим и в списках) друзей (см., например, письма Ю. Г. Оксмана Г. П. Струве от 2 декабря 1962 года и 8 января 1963 года: Флейшман Л. Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. P. 31, 46–47).

369

Ср.: «Мой предшественник П. Е. Щеголев кончает свой труд о дуэли и смерти Пушкина рядом соображений, почему высший свет, его представители ненавидели поэта и извергли его, как инородное тело, из своей среды. Теперь настало время вывернуть эту проблему наизнанку и громко сказать не о том, что они сделали с ним, а о том, что он сделал с ними» (Ахматова А. Слово О Пушкине [1961; опубл.: Звезда. 1962. № 2] // Ахматова А. О Пушкине. С. 7).

370

Там же. С. 8. Современники с готовностью считывали эти проекции – думается, именно с учетом ахматовских слов о Пушкине сделана 24 ноября 1962 года дневниковая запись К. И. Чуковского: «Сталинская полицейщина разбилась об Ахматову… Обывателю это, пожалуй, покажется чудом – десятки тысяч опричников, вооруженных всевозможными орудиями пытки, револьверами, пушками – напали на беззащитную женщину, и она оказалась сильнее. Она победила их всех. Но для нас в этом нет ничего удивительного. Мы знаем: так бывает всегда. Слово поэта всегда сильнее всех полицейских насильников» (Чуковский К. Дневник. 1930–1969 / Сост., подгот. текста, коммент. Е. Ц. Чуковской. М., 1994. С. 328). Эксплицированный Чуковским актуальный политический подтекст слов Ахматовой о Пушкине был прозрачен и для властей – уже в следующем, 1963-м, году попытка А. И. Гитовича печатно повторить со ссылкой на Ахматову ее тезис «императоры уходят, а поэзия остается» встретила противодействие цензуры (см.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 326). Ср. также название первоначально – в последние годы жизни Ахматовой – предполагавшейся А. В. Белинковым в составе задуманной им трилогии о судьбах русской интеллигенции в ее противостоянии советскому режиму книги о ней – «Победа Анны Ахматовой» (Белинков А. Победа Анны Ахматовой: Из незавершенной книги // Новый Колокол: Литературно-публицистический сб. Лондон, 1972. С. 422). «Можно с гордостью констатировать, что победила Ахматова, а не Жданов», – подводил итог в 1967 году Ю. П. Анненков (Анненков Ю. П. Об Ахматовой в СССР // Возрождение. Париж. 1967. № 184. С. 128).

371

Томашевский Б. Литература и биография. С. 9.

372

Гуковский Гр. Очерки по истории русской литературы XVIII века: Дворянская фронда в литературе 1750-х – 1760-х годов. М.; Л., 1936. С. 19.

373

Живов В. Первые русские литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 26.

374

Из статьи 1927 года «Литература и литературный быт».

375

См.: Морев Г. «Нет литературы и никому она не нужна». P. 179–214.

376

Последний выбор (депрофессионализация и смена социальной идентичности) был декларативно заявлен в качестве альтернативы официальному существованию в качестве литератора Андреем Белым («Дневник писателя. Почему я не могу культурно работать», 1921), реализован на практике А. И. Тиняковым, из писателя демонстративно превратившимся в профессионального нищего (1926), и тогда же как ценностная установка манифестирован в стихах Максимилиана Волошина: «При жизни быть не книгой, а тетрадкой» («Дом поэта», 1926; опубл.: 1952; эти строки Волошина, разошедшиеся в списках, стали эпиграфом к статье с очерком «рукописной литературы» в СССР в 1920–1930-х годах: Касаткина В. [Березов Р.?] Нелегальная литература в СССР // Новое слово. Берлин. 1944. 6 февраля. С. 4). К началу 1960-х годов социополитические условия бытования литературы в СССР привели к формированию феномена «подпольной литературы» (см.: Бург Д. О советской подпольной литературе // Социалистический вестник. 1962. № 7–8. Июнь–июль. С. 104–107; ср. также редакционную статью «„Подпольные“ писатели», опубликованную после известия об аресте в СССР А. Д. Синявского и Ю. М. Даниэля, тайно публиковавшихся за границей (Новое русское слово. 1965. 28 октября. С. 2). Ср.: «Писатель-подпольщик» (1967) – первая глава «очерков литературной жизни» А. И. Солженицына «Бодался теленок с дубом», посвященная «допечатному» периоду его литературного пути. С появлением в конце 1960-х Самиздата как влиятельной литературной институции «подпольная литература» эволюционировала в «андеграундную», что привело в 1970-х годах к формированию (особенно в Ленинграде) феномена «второй культуры».

377

Подробнее о позиции Ахматовой в 1924–1939 годах см.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 51–64. Заметим, что пример прямо противоположной позиции – гибельного (в итоге) стремления к инкорпорации в СП – являет собой судьба Мандельштама (Там же. С. 142 и след.).

378

Ефимов И. Нобелевский тунеядец. С. 51.

379

Из посвященного Ахматовой стихотворения «В деревне, затерявшейся в лесах…» (май 1964).

380

Вигдорова Ф. Право записывать. С. 275.

381

Диалоги. С. 85.

382

Впервые: НБП. Т. 2. С. 243.

383

Азадовский К. «Сохрани мою тень…» // Невское время. 1996. 25 мая. С. 4.

384

См., например, воспоминания А. Я. Сергеева (Сергеев А. О Бродском. С. 444) и А. Г. Наймана (Найман А. Рассказы о. М., 2017. С. 251).

385

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 667.

386

Свидетельство В. Алейникова: Чупринин С. Оттепель: События. Март 1953 – август 1968 года. М., 2020. С. 990.

387

Так, копия авторизованной машинописи «Народа» с инскриптом французскому писателю и издателю Фуаду Эль-Этру (Fouad El-Etr) сохранилась в архиве Вероники Шильц (Institut d'études slaves, Paris).

388

Лосев Л. О любви Ахматовой к «Народу» // Звезда. 2002. № 1. С. 213.

389

Там же. С. 212.

390

Подробнее см.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 57–58.

391

Стихотворение не включалось автором в книги, но было опубликовано им в периодике (Континент. 1977. № 14. С. 92–93) и в переводе (Дэниела Вайсборта и автора) на английский язык, где датировано 1965 годом (Brodsky J. A Part of Speech. P. 9).

392

Д. Н. Ахапкин связывает с «Родной землей» Ахматовой неоконченный набросок автоэпитафии начала 1960-х годов «На смерть Иосифа Бродского» (Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. С. 122).

393

См. о политических обстоятельствах его создания: Тименчик Р. Д. Последний поэт. Т. 2. С. 321–322.

394

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 667.

395

Впервые (с датировкой: 1962–1963): Иосиф Бродский: Размером подлинника. С. 5–7.

396

Гордин. С. 17. В первой (анонимной) публикации в ленинградском самиздате, приуроченной к 40-летию Бродского, текст был датирован «1964 (?)»: Северная почта: Журнал стихов и критики. 1980. № 6. С. 27.

397

Аллой Р. Веселый спутник. С. 46.

398

Гордин. С. 17 (с уточнением текста по автографу).

399

Предложения по усовершенствованию русской орфографии // Известия. 1964. 23 сентября. С. 3–4; 24 сентября. С. 3–4 (то же: Советская Россия. 1964. 24 сентября. С. 3–4; 25 сентября. С. 3–5; Учительская газета. 1964. 24 сентября. С. 2–5).

400

Арутюнова Е. В. «Предложения по усовершенствованию орфографии» 1964 г. и их обсуждение в прессе (на материале публикаций 22 сентября – 16 октября 1964 г.) // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2015. № 5. С. 115.

401

Там же.

402

Панов М. О силе привычки: Проблемы русской орфографии // Известия. 1964. 12 октября. С. 3.

403

Арутюнова Е. В. Реформа русской орфографии и пунктуации 1960-х годов: Неизвестные страницы истории // Сибирский филологический журнал. 2016. № 3. С. 11.

404

Гордин. С. 18.

405

Там же. С. 19.

406

См.: Арутюнова Е. В. Реформа русской орфографии и пунктуации 1960-х годов. С. 6 и след.

407

Арутюнова Е. В. Реформа русской орфографии и пунктуации 1960-х годов. С. 13.

408

Гордин. С. 19.

409

Печатные труды он подписывал, используя фризское написание своих предков, «H. W. Tjalsma». См. вышедшую под его (и его научного руководителя Ю. П. Иваска) редакцией книгу: Антология петербургской поэзии эпохи акмеизма / Ed. with introduction and notes by George Ivask and H. W. Tjalsma. München, 1973. В 1969 году Чалсма, после защиты в Вашингтонском университете диссертации «Русский акмеизм, его история, доктрина и поэзия» (1967) ставший преподавателем (assistant professor) в университете Огайо и находившийся в 5-месячной научной командировке в Ленинграде, был объявлен персоной нон-грата и выдворен из СССР как знакомый разрабатывавшегося КГБ с 1967 года из-за связей с иностранцами приятеля Бродского Е. М. Славинского, против которого было заведено уголовное дело по обвинению в «хранении и сбыте наркотиков» и «содержанию притона» (Азадовский К. «Аутентичный битник»: Из писем и памяти // Звезда. 2011. № 9. С. 215; см. также: Из Советского Союза высланы два американских профессора // Новое русское слово. 1969. 8 июня. С. 1; Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. С. 20–24; 89–95).

410

Цит. по: Толстой И. Бродский против тамиздата // Радио Свобода. 2015. 24 мая. Перевод с английского автора материала.

411

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 16–17. Бродский упоминает публикацию «Письма М. И. Цветаевой Ю. П. Иваску. (1933–1937 гг.)», подготовленную адресатом (Русский литературный архив / Под ред. М. Карповича и Дм. Чижевского. Нью-Йорк, 1956) и ходившую в Самиздате (ср. о знакомстве с ней воспоминания Е. М. Славинского: Толстой И. Бродский против тамиздата).

412

Там же.

413

К истории альманаха «Воздушные пути»: Переписка Р. Н. Гринберга и В. Ф. Маркова / Публ., вступ. зам. и примеч. Ж. Шерона // Звезда. 2019. № 3. С. 118. На следующий день Гринберг сообщал о том же Г. П. Струве: «Вообще, слышу оттуда много удивительного. Слышали ли Вы о таком поэте – Бродский, 20-ти лет? Говорят, что он глава какого-то нового кружка в Ленинграде» (Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 5).

414

Стихи Бродского были вывезены из Москвы в сентябре 1963 года Е. М. Клебановой – гражданкой США (бывавшей в СССР по делам нью-йоркской туристической фирмы, где она работала), общей знакомой Гринберга и Л. Д. Большинцовой, вдовы переводчика В. О. Стенича и подруги Ахматовой. Племянница Большинцовой М. В. Бутрим «вспоминает: однажды она вместе с Любовью Давыдовной пришла к Клебановой в гостиницу „Националь“, чтобы передать стихи Бродского. Разговаривать в гостинице об этом было нельзя, так что беседа велась самая невинная. Чтобы перевезти рукописи через границу, Клебанова положила их к себе в корсет» (Рубинчик О. Е. «Рядовая» «армии» Чарли Чаплина: О Любови Давыдовне Большинцовой // Сюжетология и сюжетография. 2016. № 1. С. 194).

415

К истории альманаха «Воздушные пути». С. 128.

416

Трагедия ленинградского поэта, осужденного за «тунеядство»: Чуковский, Маршак, Шостакович и другие заступились за Иосифа Бродского // Новое русское слово. 1964. 24 мая. С. 1. Эту статью имеет в виду Гринберг, говоря в письме В. Ф. Маркову 1 июня 1964 года: «Из газеты Вы узнали, что я собираюсь печатать стихи Иосифа Бродского» (К истории альманаха «Воздушные пути». С. 129).

417

Blake P. In Soviet Literary Life The Hazards Endure // The New York Times Book Review. 1964. June 21. P. 4. Об авторе и его пребывании в Москве в 1962 году, включавшем встречи с советскими писателями и посещение вечеров поэзии в Политехническом музее, см.: Дмитриев Д., Черкасов А. Девичья память миссис Блейк // Известия. 1962. 11 сентября. С. 5. Моск. веч. вып.; Челноков В., Крупнов К. Усилить борьбу с идеологической диверсией по каналу туризма // Сборник статей по вопросам агентурно-оперативной и следственной работы Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. М., 1963. № 2 (19). С. 19–20. [Издание с грифом «Совершенно секретно»]. См. также: Кукулин И. A bizarre encounter: о влиянии прототипа Порции Браун на роман Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?» // Новое литературное обозрение. 2018. № 4 (152). С. 146–158. По убедительному предположению М. Н. Золотоносова, в 1966 году, во время последнего посещения СССР (см.: Эпштейн М. Н., Юрьенен С. С. Энциклопедия юности. М., 2018. С. 270, 399) Блейк встречалась с Бродским в Ленинграде; отражение этой встречи (по-видимому, на основе информации, предоставленной автору КГБ) см. в романе Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?» (1969), где Блейк выведена под именем Порции Браун: «После возвращения из Пскова группа пробыла в городе на Неве еще несколько дней. Чем в те дни занималась мисс Браун, неведомо: где-то шаталась, окруженная молодыми парнями и девицами, ходила в гости к какому-то местному гению, на которого неведомо кто – то ли в Лондоне, то ли в Нью-Йорке – возлагал надежды» (гл. 20).

418

[Б. п.] Хроника. Судьба Ольги Ивинской // Новое русское слово. 1964. 23 июня. С. 3.

419

См. в письме Г. П. Струве Ю. П. Иваску 28 февраля 1965 года: «О Гринберге он [Бродский] должен был знать, поскольку Патриция Блэйк еще в мае прошлого года, после напечатания мною „справки“ о деле Б<родско>го, в своей статье об этом в „Нью-Йорк Таймз Магазин“ написала, что стихи Б<родско>го появятся в начале 1965 в новом выпуске альманаха „Воздушные Пути“. Через друзей Б<родско>го это известие должно было дойти до него <…>» (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26).

420

Первая встреча Чалсмы с Ахматовой состоялась 16 сентября 1964 года: «Вечером американец, который пишет Историю акмеизма (Вашингтон). Впечатление неопределенное» (запись Ахматовой цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 543–544).

421

По предположению Р. Д. Тименчика, Ахматова считала, что текст вывез из СССР Р. О. Якобсон (Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 179). Яков Клоц предложил на эту роль американского слависта Чарльза Мозера (см.: Клоц Я. Тамиздат. С. 129).

422

Рукопись передала Гринбергу Е. М. Клебанова, позднее вывезшая в США стихи Бродского. Подробнее см.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 201 и след.

423

Там же. Т. 2. С. 322.

424

Письма в редакцию // Литературные записки. 1922. 1 августа. № 3. С. 23.

425

Ср. о «высоком счете (выше политики и всего)» в записи Ахматовой 1962 года (цит. по: Тименчик Р. После всего: Неакадемические заметки // Литературное обозрение. 1989. № 5. С. 22). Там же см. о письме Ахматовой в редакцию «Литературных записок» как «антиполитическом поступке» и о снятии ею в поэзии «вопроса, поставленного ригористами тридцатых годов, „с кем вы…?“» (С. 25).

426

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 220.

427

См.: Клоц Я. Тамиздат. С. 132.

428

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 214.

429

См.: Клоц Я. Тамиздат. С. 133.

430

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. P. 20–21. Письмо Малиа в переводе Я. Клоца: «Кстати, если бы ближайшие друзья J. G. O. [Юлиана Григорьевича Оксмана] знали о том, что он делает, я думаю, они бы сильно рассердились – и не одна дверь закрылась бы и для меня тоже. <…> Отчасти эта настороженность по поводу деятельности J. G. O. исходит из отношения некоторых лиц к публикации чего бы то ни было за границей – например, ААА считает, что Б. Л. П[астернак] предал всех своих друзей и русскую культуру в целом, напечатавшись в Италии <…>» (Клоц Я. Тамиздат. С. 148). Проведенный Д. А. Козловым анализ эпистолярных откликов советских граждан на процесс Синявского – Даниэля (1966) подтверждает наблюдение Флейшмана, помещая его в более широкий социополитический контекст: «Даже воинственные антисоветские послания отражали прежде всего причастность их авторов ко многим элементам советской культуры. Одним из таких элементов было традиционно-опасливое, если не враждебное отношение к Западу. Несмотря на масштабное культурное сближение с Западом, происшедшее в эпоху оттепели, многие сохраняли настороженное отношение к иностранцам, воспринимая связи с ними как опасные, в лучшем случае чрезвычайные. Пусть и не возражая против взаимодействия с Западом, на практике далеко не все были к нему готовы. Несанкционированная публикация за рубежом гипотетически не отвергалась, но воспринималась с неловкостью» (Козлов Д. Наследие оттепели: К вопросу об отношениях советской литературы и общества второй половины 1960-х годов // Новое литературное обозрение. 2014. № 1 (125). С. 190).

431

Адамович Г. Мои встречи с Ахматовой // Воздушные пути: Альманах V / Ред. – изд. Р. Н. Гринберг. Нью-Йорк, 1967. С. 113. Видевшийся тогда же, в июне 1965 года, с Ахматовой в Лондоне Струве сообщал Б. А. Филиппову: «Что касается нашего издания [„Сочинений“ Ахматовой], она не хочет, чтобы ее издавали» (12 июня 1965: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 439–440).

432

Толстой И. Бродский против тамиздата.

433

Письмо Г. П. Струве Ю. П. Иваску от 17 февраля 1965 года: Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26.

434

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 17–18.

435

Отметим, что Бродский виделся с Ахматовой незадолго до встречи с ней Чалсмы – «под Новый [1965] год» (Мейлах М. Три поездки к Бродскому. С. 86).

436

Цит. по письму Г. П. Струве Б. А. Филиппову от 14 марта 1965 года с приложением перевода письма Чалсмы Струве (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 8. F. 235). Осенью 1965 года Г. П. Струве вспоминал в письме к Н. А. Струве о своей летней встрече с Ахматовой в Англии: «А. А. осудительно отнеслась к изданию стихов Бродского заграницей, а номер „Русской Мысли“ [от 20 февраля 1965 года] с напечатанным мною стихотворением Б., посвященным ей (из него она взяла эпиграф к одному своему стихотворению, подписав его инициалами „И. Б.“; есть оно и в „Беге времени“), она протянула мне со словами: „Ну, зачем это?“» (цит. по: Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2018. № 6. S. 231).

437

Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 8. F. 235.

438

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 7.

439

Там же.

440

Там же. С. 10.

441

Речь идет о предисловии Гринберга к альманаху: «Все время приходят противоречивые известия о судьбе поэта. Одни уверяют, иногда не без умысла, что он на свободе или скоро будет освобожден, другие знают, что он все еще живет на поселении в Архангельской области. Мы думаем, что последние правы. (Пишется это в начале декабря 1964 г.) Он живет в трудных условиях жестокого климата, нерасполагающих к поэтическому делу» (Воздушные пути. Вып. IV. С. 5).

442

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 17.

443

Письмо Струве Филиппову от 19 февраля 1965 года: Там же. С. 18.

444

В письме Ю. П. Иваску от 28 февраля 1965 года Струве пересказывал устные объяснения Гринберга: «Объяснение его сводилось к тому, что Б<родск>ий разрешил ему сказать о письме „только одному лицу“; лицо это Г<ринберг> не назвал, но теперь я понимаю, что это были Вы (хотя то, что относилось в письме к Вам (имеется в виду благодарность за публикацию писем Цветаевой. – Г. М.), никакого отношения к печатанию или непечатанию стихов не имело)» (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26).

445

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 19.

446

«Соединим усилия: может быть, нам и еще придется над чем-нибудь поработать вместе» (Филиппов – Струве, 10 октября 1952; цит. по: Нерлер П. К истории издания первого Собрания сочинений О. Э. Мандельштама // Нерлер П. Осип Мандельштам и Америка. М., 2012. Изд. 2-е, доп. и пер. С. 53). Первым их совместным редакторским опытом было издание Собрания сочинений О. Мандельштама (под ред. и со вступ. статьями Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1955).

447

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 563–564.

448

Настоящая фамилия Филистинский (1905–1991); участник ленинградских подпольных религиозно-философских кружков в конце 1920-х, востоковед, «непечатный» поэт и прозаик с обширными литературными знакомствами в Ленинграде (Вагинов, Заболоцкий, Ахматова, Каверин и др.), несколько раз арестовывался ОГПУ, в 1936–1941 годах в заключении, с 1941 года – в Новгороде, с августа – сотрудник немецкой оккупационной администрации, публиковался в издаваемых немцами в Пскове и Риге газетах, в 1944–1945-м – сотрудник Министерства народного просвещения и пропаганды в Берлине. Г. П. Струве (1898–1985), беженец с 1919 года, отзывался о Филиппове как об «очень культурном „новом“ эмигранте» (письмо С. К. Маковскому от 10 февраля 1955 года: РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Д. 434; текст переписки Струве и Маковского любезно сообщен нам А. Л. Соболевым).

449

Золотоносов М. Н. Диверсант Маршак и другие: ЦРУ, КГБ и русский авангард. С. 102. Там же (с. 244) см. данные из рассекреченных документов ЦРУ о программе AEVIRGIL, в том числе касающиеся «Мостов». «В начале 1960-х гг. <…> сотрудники ЦРУ пришли к выводу, что использование ЦОПЭ в разведывательных целях невозможно и даже опасно. <…> В 1963 г. ЦРУ прекратило субсидировать ЦОПЭ, во многом потому, что возведение Берлинской стены сделало невозможной дальнейшую работу в Восточной Германии, а также из-за борьбы за власть в руководстве организации» (Тромли Б. «Да нет, не работаем мы на них»: К вопросу о деятельности ЦРУ в антикоммунистических организациях российской эмиграции в 1950-х годах // Дипийцы: Материалы и исследования / Отв. ред. П. А. Трибунский. М., 2021. С. 30). «Что будет дальше, удастся ли продолжать „Мосты“ – все в тумане. Работая сейчас с этим номером, вижу, насколько это трудно без твердой финансовой почвы, без времени, занимаясь только по вечерам», – жаловался главный редактор «Мостов» (с 1962 года) Г. А. Хомяков Д. И. Чижевскому 4 июля 1964 года («…Заинтересованы в привлечении к участию в альманахе наиболее ценных сил»: Переписка Д. И. Чижевского и Г. А. Хомякова, 1960–1965 гг. / Подгот. текста, вступ. ст. и комм. П. А. Трибунского и В. В. Янцена // Дипийцы: Материалы и исследования. С. 516). В 1958–1963 годах вышло десять выпусков альманаха, в 1964–1970-м, без регулярного финансирования, Хомякову удалось издать пять (один сдвоенный).

450

Подробнее см.: Chester E. T. Covert Network: Progressives, the International Rescue Committee, and the CIA. Armonk; N. Y.; L., 1995; Saunders F. S. Who Paid the Piper: CIA and the Cultural Cold War. London, 1999 (рус. изд.: Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств: Культурный фронт холодной войны / Пер. с англ. Е. Б. Логинова и др. М., 2014); Wilford Н. The Mighty Wurlitzer: How the CIA Played America. Cambridge, MA, 2008; Reisch A. A. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program behind the Iron Curtain. Budapest; New York, 2013. О «русской» книжной программе ЦРУ см.: Толстой И. Н. Платформа для «тамиздата»: К постановке темы // Издательское дело российского Зарубежья (XIX–XX вв.) / Отв. ред. П. А. Трибунский. М., 2017. С. 46–62.

451

См. о нем: Флейшман Л. Памяти А. М. Мильруда // Балтийско-русский сборник / Изд. подгот. Л. Флейшман и Б. Равдин. Кн. 2: Материалы по истории русской жизни в Риге. Stanford, 2007. С. 13–27. (Stanford Slavic Studies. Vol. 28); labas [Петров И.] Кондотьер // Живой журнал. 2011. 9 февраля [https://labas.livejournal.com/885142.html]. Ср. в письме В. С. Варшавского Г. А. Хомякову от июля (?) 1967 года: «Познакомился здесь [в Мюнхене] с Мильрудом. Это, кажется, он достает деньги и на книги Филиппова, и на „Русскую мысль“» (Переписка Г. А. Хомякова с В. С. и Т. Г. Варшавскими, 1962–1983 гг. / Публ., подгот. текста, вступ. ст. и комм. М. А. Васильевой, П. А. Трибунского и В. Хазана // Ежегодник Дома русского зарубежья им. Александра Солженицына, 2017. М., 2017. С. 493).

452

В некоторых документах из архива Inter-Language Literary Associates Филиппов именуется также Senior Editor: Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1. Ранее, в 1962–1963 годах Филиппов выпустил несколько русских книг в Вашингтоне, обозначая в качестве издателя себя («B. Filippoff»).

453

Inter-Language Literary Associates: Catalogue / Каталог 1965–1966. [Б. м. Б. г.] С. 5.

454

См. рассекреченный документ 1966 года: https://www.cia.gov/readingroom/ document/5197c265993294098d50e40d. Программа QKACTIVE (1951–1971) реализовывалась через специально созданную организацию Американский комитет за свободу народов России / Комитет Радио Свобода. В рамках QKACTIVE финансировались деятельность Радио Свободная Европа / Радио Свобода, Мюнхенского института по изучению истории и культуры СССР, а также издательские проекты.

455

Любопытно, что Бродский, исходя из состава сборника, предполагал участие спецслужб – правда, советских – в выпуске своей первой книги: «В USA вышла моя книжка на русском языке, 240 страниц, стихи и поэмы. Это акция КГБ: стихи, которых нет, были только у них», – писал он 26 апреля 1965 года Кире Самосюк, имея в виду тексты, изъятые у него при обыске в 1962 году (Ishov Z. Brodsky in English. P. 38; мы цитируем любезно предоставленный автором русский оригинал письма).

456

В документах ЦРУ, касающихся альманаха «Мосты», прямо указано, что он предназначен для аудитории в СССР: https://www.cia.gov/readingroom/docs/AEVIRGIL КГБ деятелей культуры; Г. А. Хомяков вспоминал: «Году в 62-м в Мюнхен приехал Евтушенко. <…> У нас возникла мысль предложить ему встретиться, – не помню, кто это предложил, у [Ф. А.] Степуна на квартире. Степун одобрил, я тоже согласился и послал Евтушенко письмо, на бланке „Мостов“, в гостиницу, где он жил. Ответа не пришло, но продолжение истории было. Дня через два в одном немецко-русском доме в честь Евтушенко был большой прием, на который усиленно приглашали Степуна, давая понять, что высокий гость хотел бы познакомиться с ним. Степун пошел, к нему подвели Евтушенко, – Степун первым делом спросил: получил он наше письмо? Тот ответил, что получил, но – на какие деньги издаются „Мосты“? Степун, и глазом не моргнув: „Ясно, на американские, на какие же еще? А разве это мешает?“ Осторожному Евтушенко, знавшему, до какой черты можно идти, мешало: он сказал, что именно поэтому согласиться на встречу не мог. И поспешно отошел с хозяевами дома» (Андреев Г. [Хомяков Г.] В отраженном свете. «Мосты», эмиграция, Россия // Русская литература в эмиграции / Сб. статей под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург, 1972. С. 311–312).

457

Так, характерна позиция, занятая в 1951 году «Издательством имени Чехова» в отношении выплат авторам из СССР: «Касаясь авторских прав, комитет [издательства] рассматривал все книги, вышедшие на русском языке до 1917 г., как перешедшие во всеобщее достояние. Исходя из практики советского Госиздата, комитет был готов платить роялти авторам, жившим в СССР, но только лично, без вовлечения в процесс любых литературных агентов» (Трибунский П. А. Фонд Форда, Фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова» // Ежегодник Дома русского зарубежья им. Александра Солженицына, 2013. М., 2014. С. 589). Учитывая, что в тогдашних условиях личные выплаты были возможны только в случае эмиграции авторов из СССР (в 1951 году непредставимой), это означало фактический отказ от выплаты гонораров живущим в СССР авторам – действительно труднореализуемой. Как отметил Я. Клоц, при подготовке книги Бродского «единственным, кто позаботился о гонораре автору, установленном им в размере 100 долларов», был издатель польского эмигрантского журнала «Культура» Ежи Гедройц, в ноябре 1964 года приславший Филиппову дополнительные тексты Бродского. «Скромная сумма устроила Филиппова и его спонсоров, и 3 февраля чек был выслан Гедройцу в Париж. Неизвестно, дошли ли тогда эти деньги до Бродского <…>» (Клоц Я. Как издавали первую книгу Иосифа Бродского). Лишь в июне 1968 года переводчик Бродского Дж. Клайн передал ему в Ленинграде 278 долларов «авторских отчислений» за «Стихотворения и поэмы» (250 рублей по тогдашнему официальному обменному курсу): Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу: Беседы с Джорджем Клайном / Пер. с англ. С. Силаковой. М., 2024. С. 54; сумма уточнена по данным архива Эдварда Клайна в Бахметьевском архиве Колумбийского университета, Нью-Йорк).

458

См.: Ironside K. «A writer deserves to be paid for his work»: American progressive writers, foreign royalties and the limits of Soviet internationalism in the mid-to-late 1950s // Internationalists in European History: Rethinking the Twentieth Century / Ed. Jessica Reinisch and David Brydan. London, 2021. P. 198–214.

459

См.: Трибунский П. А. Фонд Форда, Фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова». С. 579 и след.; Кодин Е. В. «Гарвардский проект». M., 2003. Passim.

460

Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств: Культурный фронт холодной войны. С. 117. По сообщению Сондерс, «архивы фонда [Форда] свидетельствуют о множестве совместных проектов [с ЦРУ]. Восточно-европейский фонд (The East European Fund), действовавший в качестве прикрытия ЦРУ, в котором Джордж Кеннан играл заметную роль, получил бо́льшую часть своих денег от Фонда Форда. Фонд налаживал тесные связи с Издательством имени Чехова, получившим 523 тысячи долларов США от Фонда Форда» (Там же. С. 123; пер. отредактирован). Скрупулезное архивное исследование П. А. Трибунского документирует цифру в 785 тысяч долларов на 1951–1954 годы (Трибунский П. А. Фонд Форда, Фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова». С. 599).

461

РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Д. 434. Участие ЦРУ в финансировании эмигрантских издательских предприятий было строго засекречено. В переписке Филиппова и Струве об этом ни разу не сказано прямо. Примечательно, что при обсуждении с Кеннаном участия в собрании попечителей фонда «Свободная Россия» 21 мая 1951 года собственно русских – Б. А. Бахметьева и М. М. Карповича – директор фонда Дж. Фишер выступил резко против, опасаясь, что им станут известны подлинные финансовые источники фонда – то есть нарушения государственной тайны. «В результате Кеннан пригласил Бахметьева и Карповича, но к концу собрания, когда щекотливые финансовые вопросы уже были обсуждены» (Трибунский П. А. Фонд Форда, Фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова». С. 584).

462

Трибунский П. А. «Избранные стихотворения» А. А. Ахматовой (1952): История издания // Издательское дело российского Зарубежья (XIX–XX вв.). С. 324.

463

Трибунский П. А. «Избранные стихотворения» А. А. Ахматовой (1952). С. 325.

464

Там же. С. 326.

465

Так, подготавливаемое Струве и Филипповым Собрание сочинений Мандельштама подверглось цензуре – по требованию издательства из него были исключены журналистские тексты Мандельштама начала 1920-х годов, сочтенные «просоветскими» (см.: Нерлер П. К истории издания первого Собрания сочинений О. Э. Мандельштама. С. 110).

466

Письмо Филиппова Струве от 10 февраля 1959 года. Цит. по: Толстой И. «Доктор Живаго»: Новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага, 2010. С. 50.

467

Это обстоятельство отмечалось уже в первых рецензиях на книгу: «Внимательный интерес к самому Бродскому и к его творчеству возник преимущественно из-за его „процесса“» (Яков Горбов: Возрождение. 1965. № 164. С. 144); «Объемистый сборник стихов Бродского больше обязан своим выходом тягостной личной судьбе поэта и глумлению над ним издевательского „судебного“ процесса, чем его немалым, чисто творческим заслугам» (Эммануил Райс: Грани. 1965. № 9. С. 168).

468

Переписка Г. А. Хомякова с В. С. и Т. Г. Варшавскими, 1962–1983 гг. С. 467. В статье, опубликованной в попытке привлечь внимание к бедственному положению «Мостов» и эмигрантского книгоиздания в целом, Хомяков уточнял: «Между прочим, в одной инстанции в ответ на ходатайство было изречено: „Эмигрантская культура обречена“ и помогать ей, следовательно, незачем» (Андреев Г. [Хомяков Г.] Размышления у подъезда // Новое русское слово. 1964. 9 апреля. С. 2).

469

Г. А. Хомяков – В. С. Варшавскому, 7 октября 1964 года: Переписка Г. А. Хомякова с В. С. и Т. Г. Варшавскими, 1962–1983 гг. С. 480. Ср. об издательской стратегии Филиппова: «Б. А. Филиппов, игравший центральную роль в организационно-финансовом обеспечении издательской деятельности в Зарубежье с начала 60-х годов и проявлявший редкую энергию и азарт в ней, вел яростную конкурентную борьбу с НТС и ЦОПЭ» (Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война». Stanford, 2009. С. 214. Stanford Slavic Studies. Vol. 38). Как яркую иллюстрацию этой борьбы нельзя не привести эпизод осени 1963 года, когда, очевидно, по рекомендации Филиппова ЦРУ отказалось закупать предпринятое Струве и Г. А. Хомяковым в Мюнхене под маркой «Товарищества зарубежных писателей» первое издание «Реквиема» Ахматовой (см.: Клоц Я. Тамиздат. С. 156–157).

470

В 1964 году были выпущены «Любимов» Абрама Терца и «Искупление» Николая Аржака. В этот же – не эмигрантский – список попадают и вышедшие в том же году в Inter-Language Literary Association пропущенная глава «У Тихона» из романа Достоевского «Бесы» и первый том двухтомного Собрания сочинений О. Мандельштама.

471

Из письма Струве Ю. П. Иваску от 18 февраля 1965 года (Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 17).

472

В отличие от Струве, бывшего профессором Калифорнийского университета в Беркли, Филиппов не имел места в академии и, по его собственному признанию, был «государственным служащим, хотя и не штатным» (письмо к Струве от 19 июня 1963 года: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 564) – то есть, по-видимому, имел временный рабочий контракт с ЦРУ, не будучи официальным сотрудником.

473

Из письма Струве Иваску от 4 марта 1965 года: Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26.

474

Показательно также, что статья Струве одновременно с книгой Бродского вышла (с небольшими сокращениями) в сугубо политическом издании: Социалистический вестник. Сборник № 3. Апрель 1965 года. [Нью-Йорк, 1965]. С. 81–87.

475

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. С. 55. «Наум Соломонович» – иносказательное обозначение Н. С. Хрущева.

476

Писатель Валерий Тарсис // Новое русское слово. 1963. 19 февраля. С. 1. В статье реферируются публикации: Crankshaw E. Another Russian «rebel» author put in asylum // The Observer. 1963. Feb 17. Р. 9; Floyd D. Writer Put in Asylum by Russia // Sunday Telegraph. 1963. Feb 17. Р. 1. См. также: Rosenfeld S. Russians Put More Writers In Asylums // The Washington Post. 1963. Feb 17. Р. A13.

477

Обвиненных в том, что их не изданные в СССР произведения – роман «Мы» и повесть «Красное дерево» – напечатаны за границей.

478

Не должен, однако, быть забыт уникальный поступок ленинградской поэтессы и переводчицы Лидии Ивановны Аверьяновой (1904–1942), в 1937 году передавшей итальянскому слависту Этторе Ло Гатто сборник «Серебряная рака: Стихи о Петербурге» с просьбой опубликовать его под ее собственным именем («<…> не бойтесь за меня и не жалейте: природные данные каждого человека должны иметь свободное развитие, в этом – залог развития культуры. <…> Псевдонима не давайте, пожалуйста, пускай книга идет под моим полным именем, как моя подпись. Один конец!» (9 декабря 1937; цит. по: Павлова М. М. «Поэта хрупкая судьба…» // Аверьянова Л. И. Vox Humana: Собрание стихотворений / Сост. М. М. Павловой. М., 2011. С. 291).

479

Ср. свидетельство В. К. Буковского: «Этот, впоследствии традиционный, способ публикации начался тогда с Бориса Пастернака и стал казаться особенно заманчивым после присуждения ему Нобелевской премии» (Буковский В. «И возвращается ветер…» Нью-Йорк, 1977. С. 216).

480

Приятель А. Д. Синявского, старший библиотекарь Государственной библиотеки иностранной литературы Андрей Александрович Ремезов (1925–2000), публиковался под псевдонимом «И. Иванов», был автором сатирической пьесы «Есть ли жизнь на Марсе?» (Париж, 1961) и статьи «Американские муки русской совести» (издано в переводе на англ.: Ivanov I. I. Letter from a Russian Writer: The American Pangs of the Russian Conscience // Encounter. 1964. Vol. XXII. № 6. P. 88–98). В 1965 году на допросах в КГБ признался в авторстве этих текстов и дал показания на Синявского, использован на процессе Синявского и Даниэля как свидетель обвинения.

481

Стихи московского художника М. Я. Гробмана вывезла в США американская славистка Мария Воробьева; они были опубликованы в 1965 году под псевдонимом «Михаил Русалкин» в «Воздушных путях» (вып. IV) и под псевдонимом «Г. Д. Е.» в «Новом журнале» (№ 80).

482

См.: «Дело» Михаила Александровича Нарицы-Нарымова // Грани. 1962. № 51. С. 8–10.

483

Завалишин В. Четверть века журнала «Грани» // Русская литература в эмиграции. С. 305.

484

«Второй случай Пастернака»: Мировая печать о деле писателя М. А. Нарица-Нарымова [sic!] // Посев. 1962. 23 марта. № 12 (827). С. 14.

485

[От редакции] // Грани. 1962. № 52. С. 3.

486

Завалишин В. Четверть века журнала «Грани». С. 305–306. В тексте отсылка к заключительной фразе статьи Ал. Блока «Судьба Аполлона Григорьева» (1915), опубликованной в качестве предисловия к собранной им книге (Стихотворения Аполлона Григорьева / Собр. и примеч. снабдил Ал. Блок. М., 1916): «Я приложил бы к описанию этой жизни картинку: сумерки; крайняя деревенская изба одним подгнившим углом уходит в землю; на смятом жнивье – худая лошадь, хвост треплется по ветру; высоко из прясла торчит конец жерди; и все это величаво и торжественно до слез: это – наше, русское».

487

Казак В. Лексикон русской литературы XX века. Лондон, 1988. С. 514.

488

[От редакции] // Грани. 1964. № 56. С. 173.

489

«В отличие от „Реквиема“, я в данном случае по некоторым соображениям не хотел (верней не считал нужным) говорить, что стихи печатаются без ведома и согласия автора (считая это само собой разумеющимся, поскольку Б<родский> в ссылке), но я, конечно, и не говорил, что они получены от него или от его друзей», – писал Струве Иваску 28 февраля 1965 года (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26). Здесь следует учесть, что «Реквием» был издан Струве на свои деньги, а «Стихотворения и поэмы» Бродского – в рамках программы ЦРУ QKACTIVE, где указание на то, что книга публикуется без согласия автора, было нежелательно, так как нивелировало политический резонанс издания текста «из СССР».

490

Передавая Тарасовой для публикации в «Гранях» самиздатский журнал «Синтаксис», Струве писал 31 января 1965 года: «Не знаю, согласны ли Вы со мной, что среди стихов очень много слабых, просто плохих. При этом эти плохие стихи не всегда даже интересны и в нормальных условиях просто не заслуживали бы напечатания – никакой себя уважающий редактор их не принял бы. Жалко поэтому, что нам приходится их печатать потому, что там [в СССР] их нельзя напечатать» [Исследовательский центр Восточной Европы при Бременском университете (Forschungsstelle Osteuropa). NTS Papers. Fund 98. Box 59]. «Относительно Вашей характеристики „Синтаксиса“: с ней вполне согласна. Этот журнал менее литературно интересен, чем „Феникс“ [см. примеч. 1 на с. 38], и более робок политически. Но все равно он важен для нас, и мы дадим все три выпуска в одном номере „Граней“. <…> „Синтаксис“ будет рассмотрен как явление современной российской жизни. <…> Тогда найдут свое место и слабые и пошлые стихи, и интересные и талантливые», – отвечала Тарасова 11 февраля (Hoover Institution Archives, Stanford University. Gleb Struve Papers. Box 34. F. 12).

491

Так, со стихами Бродского в «Гранях» (в рубрике «Стихи молодых ленинградских поэтов») соседствовали стихи не оставившего следа в истории литературы Н. Селихова с говорящими названиями («Прогулка арестанта»).

492

Характерно отношение Тарасовой к проблеме аутентичности текста подготавливаемого ею к печати в журнале «Реквиема». 31 декабря 1964 года она писала Струве: «…Или манускрипт исправлять по Вашему, в котором я гораздо более была уверена, чем в нашем… или же давать в таком виде, в каком мы получили из России. <…> Много я думала, колебалась, прикидывала так и этак, и в последнюю минуту, можно сказать, решила дать так, как получила. И даже из самого простого соображения: никто бы Граням не поверил, если бы я исправила по Вашему, что мы тоже получили из России и что там Реквием ходит в списках по рукам. А ведь для нас этот факт хождения в списках Ахматовских стихов – тоже важный. <…> Для фиксирования российской современности во всем ее объеме и Вы, и я выполнили каждый свою функцию. Так история и будет рассматривать наши издания Реквиема – Ваш как классический образец, граневский как „полуфольклорный“» (цит. по: Клоц Я. Тамиздат. С. 159–160). «Тарасова воспринимала „Реквием“ скорее как барометр социально-политического климата в России, нежели как произведение искусства с неизменяемыми текстом, структурой и композицией», – справедливо заключает исследователь (Там же. С. 160).

493

Выпущенный Струве и Филипповым сборник, как и опасался Бродский, полон опечаток и искажающих смысл текста ошибок; их (неполный) перечень см.: Клименко А. Д. Поэтическое наследие И. А. Бродского: История публикации и проблемы текстологии: Дис. на соискание уч. ст. канд. филол. наук. СПб., 2017. С. 51–52.

494

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Frankfurt a. M., 1967. С. 27. Цитируемый текст является пересказом статьи Франсуа Фежто «Протестующие писатели России» во французском еженедельнике Réforme от 6 ноября 1965 года. Ср. также в письме В. Ф. Маркова Г. П. Струве от 14 ноября 1965 года: «а мы всё [повторяем] Бродский, Тарсис, Терц» (Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика». С. 12).

495

Эдельман О. Процесс Иосифа Бродского. С. 167.

496

ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 199.

497

Там же. Л. 204. Рабочим в совхозе «Даниловский» Бродский работал до 28 июня 1965 года (Там же. Л. 200); окончание срока высылки он провел в качестве «разъездного фотографа» в коношском Комбинате бытового обслуживания (Васильев Ю. Ссыльный, а выдвинулся // Огонек. 2005. 11 сентября. № 36. С. 22).

498

См.: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 667. К середине сентября слухи об освобождении Бродского распространились по литературной среде: «Наша земля полнится всякого рода слухами. <…> Например, о том, что Бродский, наконец, выпущен и находится на свободе», – записал в дневнике П. Г. Антокольский 17 сентября 1965 года (Антокольский П. Дневник. С. 40).

499

20 сентября 1965 года датировано посвященное Ахматовой стихотворение «Под занавес» – заглавие обозначает конец периода ссылки. Задержка с получением документов была связана с тем, что бумага из Верховного суда РСФСР была 9 сентября по ошибке отправлена не в Архангельскую, а в Ленинградскую область (см.: Чуковская. С. 259).

500

Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 156–157.

501

Бродский И. Тракторы на рассвете («Тракторы просыпаются с петухами…») // Призыв (Коноша). 1965. 14 авг. С. 4; Он же. Осеннее («Скрип телег тем сильней…») // Там же. 1965. 4 сент. С. 4. Это – первые публикации стихов Бродского в СССР (не считая детских стихов в «Костре» в 1962 году). Воспоминания С. И. Ереминой, редактора газеты «Призыв», об обстоятельствах их публикации см.: Васильев Ю. Ссыльный, а выдвинулся. С. 228; см. также: Забалуев А. Коношский период поэта // Иосиф Бродский: Размером подлинника. С. 154.

502

Тем не менее разница общественного положения неминуемо грозила превращением человеческих и литературных симпатий в оскорбительную для Бродского покровительственность, порождая отношения, «подкрашенные» (по проницательному суждению С. Д. Довлатова в письме А. Т. Гладилину от 23 декабря 1980 года) «социальным чувством»: «Все те же комплексы. Чувства мальчика без штанов по отношению к мальчику в штанах. <…> Поразительно, что и Бродский, фигура огромная, тоже этим затронут. Достаточно увидеть его с Аксеновым» (Из переписки Анатолия Гладилина с Сергеем Довлатовым / Публ. М. Гладилиной, Е. и К. Довлатовых. Вступит. зам. и примеч. А. Арьева // Звезда. 2024. № 8. С. 222). Именно здесь следует искать истоки осложнений (и дальнейшего разрыва) личных отношений Бродского и с Евтушенко (см. наст. изд., с. 366 и след.), и с Аксеновым (см.: Из архива Василия Аксенова / Публ., вступ. текст и коммент. В. Есипова // Вопросы литературы. 2011. № 5. C. 9–37; Есипов В. М. О конфликте Василия Аксенова с Иосифом Бродским // Вопросы литературы. 2013. № 3. C. 461–463).

503

См.: Чупринин С. Оттепель: События. С. 989–991.

504

Жук Э. Н. «Нас здесь стояло» // ФБОН-ИНИОН: Воспоминания и портреты: Сб. ст. / Сост. И. Л. Беленький. М., 2017. Вып. 2. С. 136. О контексте, в котором начальство ФБОН воспринимало выступающего, см.: «Периодически [в ФБОН] проводились встречи с молодыми тогда поэтами Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Робертом Рождественским, Наумом Коржавиным, Булатом Окуджавой. Однажды такой вечер был у нас с Иосифом Бродским, который три часа читал свои стихи при заполненном до отказа зале» (Там же. С. 189–190).

505

«Московские знаменитости» – посвященная визиту в Ленинград в начале 1960-х годов Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной и Окуджавы глава из воспоминаний тогдашнего друга Бродского Дмитрия Бобышева – характерный пример ресентиментного взгляда молодого ленинградца на московских поэтов, демонстрирующий болезненное для автора социальное неравенство между ними, препятствовавшее полноценному общению; см.: Бобышев Д. Я здесь: Человекотекст. Кн. 1. М., 2003. С. 273. Негативные оценки Бродским Евтушенко и Вознесенского (в противовес Арсению Тарковскому и Давиду Самойлову) в апреле 1963 года зафиксированы Ральфом Блюмом: Blum R. Freeze and Thaw: The Artist in Soviet Russia – III // The New Yorker. 1965. Sept 11. P. 203–207.

506

Как свидетельство парадоксального для внешнего наблюдателя литературного статуса Бродского использовал его сравнение с Евтушенко и Вознесенским автор The New York Times, сообщавший о выезде Бродского из СССР: «Анна Ахматова, широко признанная одним из великих поэтов советской эпохи, с которой г-н Бродский работал до ее смерти, как сообщают, отзывалась о нем как о самом талантливом поэте своего поколения. Тем не менее он остается практически неизвестным здесь по сравнению, скажем, с Андреем Вознесенским и Евгением Евтушенко» (Smith H. Soviet Poet Is Reported Going to U. S. // The New York Times. 1972. June 8. P. 11).

507

См. письмо Бродского А. Я. Сергееву от 14 мая 1965 года: Сергеев А. О Бродском. С. 428.

508

Там же. С. 434.

509

Так, например, Бродский просит Раду Аллой исключить при перепечатке из рукописи написанного в ноябре 1964 года «Письма в бутылке» строки, иронически цитирующие знаменитый финал «Манифеста коммунистической партии» (1848) Маркса и Энгельса (см.: Аллой Р. Веселый спутник. С. 26). По сообщению В. П. Полухиной, из машинописных экземпляров текста «Петербургского романа» (1961) удалена в этот период глава 7, упоминающая о вызове автора в КГБ по делу «Синтаксиса», «а [содержащие политические мотивы] гл. 8–9 даны в значительно сокращенной редакции» (Полухина В. Бродский глазами современников. С. 27).

510

Ср. в стихотворении Бориса Слуцкого «М. В. Кульчицкий» (1952–1956), послужившем вероятным подтекстом стихотворения Бродского: «Слова, слова. / Он знал одну награду: / В том, чтоб словами своего народа / Великое и новое назвать». О связи текстов Бродского и Слуцкого см.: Сичинава Д. В. К описанию скользящей рифмовки у поэтов XX века // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. 2022. № 3 (33). С. 156.

511

Оригинал по-французски: «Enfin, vous voilà poète national; vous avez enfin deviné votre mission» (П. Я. Чаадаев – А. С. Пушкину, 18 сентября 1831 года: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Т. 14: Переписка 1828–1831 / Общ. ред. Н. В. Измайлова. М., 1941. С. 228).

512

Ср. также об этом стихотворении: Ранчин А. Риторика и «классицизм» в стихотворении Иосифа Бродского «Одной поэтессе» // Ранчин А. Контекст и интерпретации: этюды о русской словесности. М., 2019. С. 323–337.

513

Ср.: «При Имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более назваться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось всё богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал всё его пространство» (Гоголь Н. В. Несколько слов о Пушкине // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 8: Статьи / Ред. Н. Ф. Бельчиков, Б. В. Томашевский. М.; Л., 1952. С. 50).

514

Евдокимова С. Б. Пушкин: национальный поэт? // Пушкин после 1831 года / Под ред. И. Немировского. СПб., 2025. С. 369.

515

Венцлова. С. 268.

516

Цит. по: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 479.

517

«2 октября серым петербургским утром мы вместе с Яковом Гординым встречали его на перроне Московского вокзала» (Мейлах М. Три поездки к Бродскому. С. 97).

518

Клименко А. Д. Поэтическое наследие И. А. Бродского: история публикации и проблемы текстологии. С. 25. Об истории и цели создания т. н. групкомов писателей см. в записке ЦК профсоюзов работников культуры в ЦК КПСС от 5 сентября 1957 года: «Вопрос о создании горкома профсоюза литераторов <…> неоднократно поднимали литераторы, не состоящие членами Союза писателей и литературного фонда. Необходимость создания такого органа объяснялась тем, что большая группа людей, занимающихся литературным трудом, но нигде постоянно не работающих и не имеющих данных для вступления в Союз писателей, никем не обслуживалась (соцстрах, профсоюз и т. д.)» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: Документы / Сост. Е. С. Афанасьева и др. М., 2001. С. 699).

519

ОР РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 18. Л. 1.

520

Чуковская. С. 264.

521

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 237.

522

Гордин. С. 71.

523

Там же. С. 190.

524

Чуковская. С. 262.

525

Бобышев Д. Я здесь: Человекотекст. Кн. 1. С. 334.

526

Ср. автоироническую, но реальную самоаттестацию в новогоднем поздравлении Ахматовой (1961): «Ваши инженеры Бобышев и Рейн» (цит. по: Тименчик Р. Ахматова и т. н. «сироты». С. 223).

527

Выше мы обсуждали миф об «ученичестве» Бродского у Ахматовой и его роли поэта-«преемника»; с начала 1960-х годов – после личного знакомства в 1963 году – Н. Я. Мандельштам и устно и печатно утверждает применительно к Бродскому формулу «младший Ося» (Мандельштам Н. Воспоминания / Подгот. текста Ю. Фрейдина, примеч. А. Морозова. М., 1999. С. 230).

528

Подробнее об этом см.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 60–64.

529

ОР РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 20. Л. 2. Ср. также: «Иосиф очень тяготился тем, что мало зарабатывает литературным трудом – другого источника заработка он себе не представлял» (Никольская Т. Спасибо, что вы были… СПб., 2014. С. 76).

530

Чуковская. С. 273. Очевидные параллели с Ахматовой деактуализируются Чуковской, по-видимому, в силу гендерных стереотипов, приписывавших роль «добытчика» мужчине.

531

Из шести книг: Стихотворения Анны Ахматовой. Л., 1940. Подробнее о книге см.: Рубинчик О. Анна Ахматова и советская цензура: Статья первая // Печать и слово Санкт-Петербурга: Сб. науч. статей. Петербургские чтения. СПб., 2005. С. 189–191.

532

См.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 161 и след.

533

О гонорарной политике в советской литературе см.: Антипина В. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–1950-е годы. М., 2005. С. 80–94; Жирнов Е. «Ведет писателей к непомерному обогащению» // Коммерсантъ – Власть. 2008. 15 сентября. № 36. С. 74–76.

534

Письмо Е. Б. Рейна Д. С. Самойлову от 26 сентября 1971 года: Самойлов Д. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 131.

535

«Безропотность» существования в советских условиях явилась одной из центральных линий эффективной защиты Ахматовой в письме Пастернака Сталину от 1 ноября 1935 года (после ареста Н. Н. Пунина и Л. Н. Гумилева); подробнее см.: Морев Г. Поэт и Царь. С. 33–35.

536

Незадолго до Бродского ту же схему социализации реализует А. Г. Найман: весной 1965 года он вступает в Групком литераторов (см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. С. 282) и затем делает попытку опубликовать книгу стихов в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» (см. письмо Е. М. Славинского К. М. Азадовскому от 11 августа 1965 года: Азадовский К. «Аутентичный битник». С. 212).

537

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 54.

538

Апрелем 1960 года датировано стихотворение Бродского «Лучше всего / спалось на Савеловском…» с упоминанием Слуцкого: «До свиданья, Борис Абрамыч. / До свиданья. За слова спасибо».

539

Подробнее см.: Горелик П., Елисеев Н. Борис Слуцкий и Илья Эренбург // Новый мир. 2009. № 7. С. 128–136.

540

О своем юношеском впечатлении от этой публикации («я на этом очень „завис“») Бродский вспоминает в разговоре с Е. Б. Рейном (1988): Книга интервью. С. 427.

541

К этому же времени относятся попытки Бродского опубликовать свои стихи в ленинградской литературной периодике: в той же беседе с Рейном он вспоминал, что «два или три раза приносил стихи в журнал „Звезда“ – там был такой человек, Бернович Михаил, который вышел ко мне с бутербродом красной икры и сказал: „Стихи ничего, но взять мы их не можем“» (Там же. С. 433; речь идет о поэте, секретаре литературной консультации при ЛО СП РСФСР М. П. Берновиче).

542

Бродович О. Ося. С. 185.

543

Судя по переписке Бродского с Д. С. Самойловым, с которым он познакомился во второй половине 1961 года, их отношения строятся – в «практическом» плане – уже исключительно вокруг публикации переводов, а если речь и заходит о «помощи» со стороны московского поэта, то Бродский демонстративно ведет речь не о себе, а о всей литературной группе, к которой он тогда принадлежал (Бобышев, Найман, Рейн), что явным образом переводит разговор из практической плоскости в область литературных деклараций: «Если Вам когда-нибудь представится возможность и придет в голову помочь нам – помогайте всем вместе» (Бродский – Самойлову, 14 января 1962 года: Самойлов Д. Мемуары. Переписка. Эссе. С. 125).

544

Запись в дневнике Д. С. Самойлова 26 сентября 1962 года: Самойлов Д. С. Поденные записи: В 2 т. / Сост. Г. Медведевой и др. М., 2002. Т. 1. С. 302.

545

Чуковская. С. 264.

546

Клименко А. Д. Материалы И. А. Бродского в Рукописном отделе Пушкинского Дома. С. 566.

547

Виноградова Е. В. Смирнов Михаил Михайлович. Фонд 858 // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2002 год / Отв. ред. Т. С. Царькова. СПб., 2006. С. 594.

548

Эткинд Е. Записки незаговорщика. London, 1977. С. 183.

549

См.: Чуковская. С. 264.

550

Клименко А. Д. Поэтическое наследие И. А. Бродского: история публикации и проблемы текстологии. С. 29.

551

Реплика М. И. Дикман, редактора «Советского писателя»: «Зимняя почта»: К 20-летию неиздания книги Иосифа Бродского / [Публ. С. В. Дедюлина] // Русская мысль. 1988. 11 ноября. Литературное приложение № 7. С. IV. Материалы впервые опубликованы в редактировавшемся С. В. Дедюлиным и В. Б. Кривулиным ленинградском самиздатском журнале: К истории невыхода в свет сборника стихов Бродского «Зимняя почта» // Северная почта: Журнал стихов и критики. 1980. № 6. Б. п.

552

См.: Павленко П. О стихах О. Мандельштама [1938] // Нерлер П. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама: Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М., 2010. С. 98; Зелинский К. Отзыв о сборнике стихов Марины Цветаевой [1940] // Марина Цветаева в критике современников: В 2 ч. / Сост. Л. А. Мнухин. М., 2003. Ч. 1. С. 499. По сообщению Д. В. Бобышева, в результате отрицательного внутреннего рецензирования не была принята к печати и поступившая в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» незадолго до книги Бродского книга стихотворений А. Г. Наймана «Сентиментальный марш».

553

Альфонсов В. Слова и краски: Очерки из истории творческих связей поэтов и художников. М.; Л., 1966.

554

См. о нем: «<…> примерно, с начала 30-х годов В. А. [Рождественский] стал вести себя так, что от него отшатнулись все те, кто его когда-то знал. Он стал выступать официальным обвинителем многих Ленинград<ск>их поэтов и литераторов на закрытых процессах. Разумеется, этим он спас свою жизнь, но имеем ли мы право так легко амнистировать людей нашего круга, которые принимали участие в гибели наших друзей, родных, близких, которые вольно или невольно содействовали террористическому режиму душегуба Сталина, подрывали веру в человека, человечность, издевались над этикой? К числу этих продажных нигилистов примкнул и Всеволод Рождественский, талантливый поэт, наш товарищ, прапорщик 1917 г., человек лично близкий в свое время лучшим людям Петербурга периода 1914–1918 гг.» (Ю. Г. Оксман – Г. П. Струве, 20 ноября 1962 года: Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. Р. 27).

555

Клименко А. Д. Материалы И. А. Бродского в Рукописном отделе Пушкинского Дома. С. 568.

556

«Зимняя почта»: К 20-летию неиздания книги Иосифа Бродского. С. V.

557

В 1966 году книги стихов Бродского в переводах на немецкий и французский вышли в ФРГ и Франции (см. примеч. 2 на с. 249).

558

Клименко А. Д. Материалы И. А. Бродского в Рукописном отделе Пушкинского Дома. С. 569.

559

Ср.: «Напечататься мы в самом деле хотели, но, во-первых, не во что бы то ни стало <…>» (Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 73); «Наш ахматовский кружок не исключал идею напечатания, но при этом не допускал никаких попыток подладиться под советские критерии» (Бобышев Д. Ах, это все было в начале // Эмигрантская лира. 2017. № 4 (20). С. 138).

560

Редактор издательства И. С. Кузьмичев утверждает, что идея повторного рецензирования сборника Бродского (в частности, у Шефнера) принадлежит ему (см.: Огрызко В. Дневник резидента. М., 2023. С. 184).

561

Текст отзыва критика и театроведа С. В. Владимирова (пока) неизвестен.

562

«Зимняя почта»: К 20-летию неиздания книги Иосифа Бродского. С. V. Я. А. Гордин в разговоре с нами предположил, что, поскольку Бродский хорошо знал Рахманова (и общался с ним в период подготовки издания), то, вероятно, этот состав был с ним согласован.

563

Молодой Ленинград / Отв. ред. В. Кетлинская. М.; Л., 1966. С. 120–121.

564

День поэзии 1967 / Сост. С. В. Ботвинник и П. Н. Ойфа. Л., 1967. С. 134–135.

565

См. запись в дневнике Чуковской 1 декабря 1965 года: На днях он [Бродский] с успехом выступал в Союзе на семинаре молодых; все хвалили; Кетлинская <…> в восторге и обещает напечатать стихи» (Чуковская. С. 264).

566

См.: Успенская А. О первом неопубликованном сборнике стихов Бродского // Иосиф Бродский и мир: Метафизика, античность, современность / Сост. Я. А. Гордин. СПб., 2000. С. 332.

567

Отметим также (не касаясь темы переводов), что на протяжении 1966 года Бродский трижды публикует детские стихотворения в журнале «Костер» (№ 1, 10, 12).

568

Американский поэт Куниц об Иосифе Бродском.

569

Там же.

570

Клименко А. Д. Поэтическое наследие И. А. Бродского: история публикации и проблемы текстологии. С. 39.

571

См. о нем: «Георгий Филимонович Кондрашов <…> к литературе касательства не имел. Впрочем, в жанре доноса он может быть и добился успехов. В издательство попал из городского комитета партии, где занимал пост не шуточный, секретаря; в чем-то он проштрафился; его выгнали, но не растоптали – номенклатура! Тогда-то опального Кондрашова направили руководить издательством, понимая, что чем больше он виноват перед начальством, тем благодарнее будет за новую, пусть и не генеральскую, должность, да к тому же тем будет бдительнее, послушнее и злее» (Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 187–188).

572

В начале января 1968 года Бродский был в Литве.

573

ЦГАЛИ СПб. Ф. 107. Оп. 4. Д. 108. Л. 1. © Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского.

574

Если следовать хронологии событий в изложении Бродского, то можно предположить описку в дате его письма Гранину – 19 февраля вместо 19 марта 1968 года (в машинописи дата обозначена вписанной от руки римской цифрой).

575

ОР РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 20. Л. 1–2. © Фонд по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского.

576

Если принимать за верную дату письма Гранину 19 марта, то, соответственно, вторая встреча датируется приблизительно 12 марта, а первая – рубежом февраля – марта 1966 года.

577

Клименко А. Д. Материалы И. А. Бродского в Рукописном отделе Пушкинского Дома. С. 569.

578

Шнейдерман Э. Круги на воде. С. 189. По воспоминаниям Игоря П. Смирнова, при знакомстве в 1958 году Бродский сообщил ему, что носил свои стихи Авраменко (бывшему референтом СП по работе с молодыми авторами), и тот отнесся к ним «крайне отрицательно» (письмо к автору от 22 мая 2025 года).

579

Цит. по: Тименчик Р. Из именного указателя к Записным книжкам Ахматовой // «…Как в прошедшем грядущее зреет…»: Полувековая парадигма поэтики серебряного века / Под ред. Л. Кихней и И. Ерохиной. М., 2012. С. 289–299.

580

Шапорина Л. В. Дневник. Т. 2. С. 124; запись от 8 апреля 1949 года. Специфична и характеристика Авраменко, данная Е. Г. Эткиндом, – «законопослушный поэт» (323 эпиграммы. С. 167).

581

«Зимняя почта»: К 20-летию неиздания книги Иосифа Бродского. С. VI.

582

«Пленум отмечает, что современный этап исторического развития характеризуется резким обострением идеологической борьбы между капитализмом и социализмом» (Об актуальных проблемах международного положения и борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения // Правда. 1968. 11 апреля. С. 1). В конце апреля партийные собрания, посвященные итогам пленума, прошли в отделениях творческих союзов в различных городах СССР – и, в частности, в Ленинграде. Тезис об обострении идеологической борьбы занимал в обсуждении центральное место. Ср.: «С докладом об итогах апрельского Пленума ЦК КПСС выступила секретарь Ленинградского обкома партии 3. Круглова. Она уделила особое внимание борьбе идеологий в современных условиях, высокой ответственности художника в деле воспитания в советских людях коммунистической убежденности» (Сплоченность и единство: Партийные собрания творческой интеллигенции // Литературная газета. 1968. 1 мая. С. 3).

583

Из письма Твардовского К. А. Федину от 7–15 января 1968 года; цит. по: Солженицын А. Собр. соч.: В 6 т. Frankfurt а. M., 1973. 2-е изд., доп. и испр. Т. 6: «Дело Солженицына». Нобелевская премия. О творчестве А. Солженицына. С. 100.

584

Там же.

585

«<…> около ста писателей поддержало меня, – 84 в коллективном письме съезду и человек пятнадцать – в личных телеграммах и письмах (считаю лишь тех, чьи копии имею). Это ли не изумление? Я на это и надеяться не смел! Бунт писателей!! – у нас! после того, как столько раз прокатали вперёд и назад, вперёд и назад асфальтным сталинским катком!» (Солженицын А. Бодался телёнок с дубом: Очерки литературной жизни. М., 1996. С. 166).

586

Солженицын А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 9.

587

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 608.

588

Кремлевский самосуд: Секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне / Сост. А. В. Коротков, С. А. Мельчин, А. С. Степанов. М., 1994. С. 64–65.

589

В условиях закрытости архивов госбезопасности до сих пор обнародованы лишь материалы КГБ о Солженицыне, отложившиеся в партийных архивах. Тем ценнее свидетельства контроля КГБ над развитием ситуации с «делом Солженицына»: так, 22 декабря 1967 года А. Т. Твардовский фиксирует в дневнике рассказ секретаря Правления СП СССР К. В. Воронкова о «звонке из КГБ» относительно ситуации с предполагавшимся печатанием «Ракового корпуса» в «Новом мире» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 2: 1967–1970. С. 108). Именно после этого звонка позиция СП СССР изменилась в невыгодную для Солженицына сторону.

590

Кремлевский самосуд. С. 8.

591

Кремлевский самосуд. С. 40.

592

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 202–203. См. также примеч. 1 на с. 223.

593

Галушкин А. Ю. «Дело Пильняка и Замятина». С. 44, 45.

594

Пильняк Б. Письмо в редакцию // Литературная газета. 1929. 2 сентября. С. 1.

595

Замятин Е. Письмо в редакцию // Там же. 1929. 7 октября. С. 4. Характерно, что письмо Замятина было опубликовано спустя две недели после написания – лишь с помощью М. Горького (см.: Галушкин А. Ю. «Дело Пильняка и Замятина». С. 36) – и, в отличие от письма Пильняка, не на первой, а на последней странице «ЛГ», и снабжено редакционным примечанием, указывающим на то, что «Е. Замятин, несмотря на все происшедшее, отделывается хронологией и отказывается сказать по существу о творчестве писателя и политике».

596

Замятин Е. Сочинения / Сост. Т. В. Громова, М. О. Чудакова. М., 1988. С. 492.

597

Характеристика Федина из дневника В. А. Щеголевой (1929): Лавров А. В. Дневники В. А. Щеголевой в собрании М. С. Лесмана // Русская литература. 2021. № 4. С. 175; ср.: «Все-таки до чего милый человек Федин, есть в нем какая-то закваска благородной писательской души старого закала» (Там же. С. 179).

598

Художник и общество: Неопубликованные дневники К. Федина 20–30-х годов / Публ. Н. К. Фединой, Н. А. Сломовой, примеч. А. Н. Старкова // Русская литература. 1992. № 4. С. 169. Запись от 25 сентября 1929 года.

599

Солженицын – в отличие от других своих произведений – не передавал на Запад текст «Ракового корпуса» (см.: Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 201).

600

См. о нем, в частности: Кеворков В. Виктор Луи: Человек с легендой. М., 2010; Хреков А. Король шпионских войн: Виктор Луи – специальный агент Кремля. М., 2010.

601

См.: Солженицын А. Письмо Секретариату СП СССР [18 апреля 1968] // Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 618. Провокаторскую роль отдела культуры ЦК КПСС, намеренно идущего на обострение ситуации с Солженицыным, предполагал и А. Т. Твардовский: «Солженицын для них враг № 1, – заметил А. Т., – и они заинтересованы в его полной дискредитации. Может быть, они даже рады такой телеграмме [из „Граней“ о публикации „Ракового корпуса“]. Может быть, они даже думают о том, чтобы его выслать, хотя это будет чистым безумием», – записал разговор с Твардовским 12 апреля 1968 года его заместитель в «Новом мире» А. И. Кондратович (Кондратович А. Новомирский дневник: 1967–1970 / Сост. В. А. Кондратович; вступ. ст. и общ. ред. И. А. Дедкова. М., 1990. С. 213). Политика ЦК КПСС по отношению к Солженицыну определялась информацией и рекомендациями КГБ.

602

См.: Кондратович А. Новомирский дневник. С. 220–223. Запись от 16 апреля 1968 года.

603

В частном разговоре Федин дал понять Твардовскому, что решение ситуации с Солженицыным от него не зависит: «„А что я могу сделать?“, как он ответил мне на мое: „Помирать-то будем, К. А.“, сказанное ему на ухо во время главного заседания, когда он всячески пытался меня завербовать на свою сторону» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 2. С. 117).

604

Об актуальных проблемах международного положения и борьбе КПСС за сплоченность мирового коммунистического движения.

605

Огрызко В. Что таят архивы о Солженицыне: Где искать неизвестные документы // Литературная Россия. 2018. 13 апреля. № 14. С. 18.

606

«Если же Солженицын психически нормальный, то тогда он по существу открытый и злобный антисоветский человек. И в том и в другом случае Солженицыну не место в рядах ССП. Я безоговорочно за то, чтобы Солженицына из Союза советских писателей исключить», – писал, например, 8 сентября 1967 года в Секретариат СП М. А. Шолохов (Шолохов М. А. Письма / Под ред. А. А. Козловского, Ф. Ф. Кузнецова, А. М. Ушакова, А. М. Шолохова. М., 2003. С. 390).

607

См.: Пастернак Б. В редакцию газеты «Правда» // Правда. 1958. 6 ноября. С. 4. Текст, подписанный Пастернаком, был подготовлен в ЦК КПСС и опубликован «в обмен» на обещание возможности продолжения переводческой работы; см.: «А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть. 1956–1972 гг.: Документы / Под ред. В. Ю. Афиани и Н. Г. Томилиной. М., 2001. С. 177. Характерно, что впоследствии жертвой этой ритуальной партийной практики стал и Н. С. Хрущев, в 1958-м грозивший Пастернаку высылкой: 10 ноября 1970 года Комитет партийного контроля добился от бывшего первого секретаря ЦК КПСС подписи под заявлением о том, что его готовящиеся к выходу в США воспоминания являются «фальшивкой» «буржуазной печати» (Хрущев Н. Заявление // Правда. 1970. 17 ноября. С. 4; см. также: Хрущев Н. С. Воспоминания: В 2 кн. М., 2016. Кн. 2. С. 345).

608

Идейная борьба. Ответственность писателя // Литературная газета. 1968. 26 июня. С. 5.

609

Записка председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР В. Е. Семичастного и генерального прокурора СССР Р. А. Руденко, 2–4 октября 1965 г.; цит. по: «Палата № 7». C. 295–296.

610

А. В. Кузнецов в 1960 году протестовал против французского издания его романа «Продолжение легенды» (Кузнецов А. Литературный разбой // Литературная газета. 1960. 2 июля. С. 6) и под давлением властей инициировал судебный процесс против французского издателя (см.: Клеветников – к ответу! // Известия. 1961. 3 января. С. 2). В. Ф. Тендряков опровергал изложение своего выступления в Англии в специальном интервью «Литгазете» (О «свободе личности» и свободе фальсификации // Литературная газета. 1967. 22 ноября. С. 9). Г. И. Серебрякова в письме в «ЛГ» осуждала выход в польском эмигрантском издательстве «Культура» во Франции своего романа «Смерч», объявив его незаконченным (Серебрякова Г. Еще раз о «свободе творчества» // Там же. 1967. 27 декабря. С. 5; 11 декабря фрагменты «Смерча» стали публиковаться в «Новом русском слове»). В. П. Катаев письмом в «ЛГ» отказывался от своих слов, приведенных в статье английского журналиста Александра Верта (Позднее раскаяние Александра Верта // Там же. 1968. 10 января. С. 9). В дальнейшем подобного рода «протесты» опубликуют в «Литературной газете» А. Т. Твардовский (1970. 18 февраля. С. 9), В. Н. Войнович (1970. 14 октября. С. 9), В. Т. Шаламов (1972. 23 февраля. С. 9), А. Т. Гладилин и Б. Ш. Окуджава (1972. 29 ноября. С. 9), А. Н. и Б. Н. Стругацкие (1972. 13 декабря. С. 9). В январе 1972 года В. Е. Максимов отказался выступить с аналогичным протестом против публикации на Западе его романа «Семь дней творения» (см.: Хроника текущих событий. 1972. 5 марта. Вып. 24). См. также: Бит-Юнан Ю. Г., Пащенко Д. О. Протестное письмо в «Литературной газете» как форма управления советским литературным процессом // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». 2016. № 8. С. 9–21.

611

Из выступления редактора «Правды» [М. В.] Зимянина в Доме печати в Ленинграде 5 октября 1967 года // Солженицын А. Собр. соч.: в 6 т. Т. 6. С. 91.

612

Handler M. S. Soviet Poet Voznesensky Cancels His Visit Here // The New York Times. 1967. June 20. P. 5. Об осторожном поведении Вознесенского, уклонявшегося от советского пропагандистского ракурса в освещении актуальных тем, свидетельствовал, описывая выступление поэта в рамках весеннего американского турне, автор «Нового русского слова»: «Вознесенский ответил на ряд вопросов, касающихся творческой деятельности его самого и его коллег в Сов. Союзе. На все вопросы, касающиеся войны во Вьетнаме и отсутствия свободы слова в СССР, Вознесенский отвечал корректно и дипломатично. Так, например, на вопрос о том, что он написал о Вьетнаме, последовал ответ, что в своих работах он уделяет много места человеческим страданиям» (Недрига Н. Поэт Вознесенский в Боффало // Новое русское слово. 1967. 3 мая. С. 4). Отметим, что в июне 1967 года, незадолго до отмены выступления Вознесенского, ответственный ЦК коммунистической партии США за вопросы печати, председатель партийной комиссии по международным связям, главный редактор партийной газеты The Worker Джеймс Джексон (James E. Jackson) жаловался в ЦК КПСС на «беззубость» выступлений Вознесенского в США, его отказ отвечать на вопросы о Вьетнаме и т. д. (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972: Документы / Отв. сост. С. Д. Таванец. М., 2009. С. 375). Ср., однако, в тексте фельетониста той же газеты Аргуса (М. К. Айзенштадта-Железнова), обращенном к председателю Совета министров СССР А. Н. Косыгину, находившемуся в США на чрезвычайной сессии Генеральной ассамблеи ООН в связи с арабо-израильской войной: «<…> одним из главных устроителей этого выступления является „Центр поэзии“ при „Ассоциации еврейских молодых мужчин и женщин“. Как могло Ваше правительство, тов. председатель, разрешить Вознесенскому при нынешних обстоятельствах выступление на вечере, устраиваемом еврейской организацией!» (Аргус. Обращаюсь к вам, товарищ Косыгин! // Новое русское слово. 1967. 24 июня. С. 2).

613

Письмо А. Вознесенского в редакцию газеты «Правда» // Грани. 1967. № 66. С. 169.

614

См. запись в дневнике А. К. Гладкова от 2 июля: «[слушает по радио „Голос Америки“ об инциденте с Андреем Вознесенским], которого не пустили в США и кот. где-то в театре произнес речь о запретах и цензуре» (Гладков А. Дневник / Публ., подгот. текста, вступ. ст. и коммент. М. Михеева // Новый мир. 2015. № 6. С. 131).

615

12 августа А. К. Гладков записывает: «Заграничное радио муссирует письмо Андрея Вознесенского в „Правду“» (Там же. С. 136). Накануне письмо Вознесенского и прочитанные им на Таганке стихи были опубликованы в «Нью-Йорк таймс» (Voznesensky Letter and Part of Poem // The New York Times. 1968. Aug. 11. P. 14) и (только письмо) в «Монд» (L'Union ne prend pas les écrivains pour des êtres humains // Le Monde. 1967. Août 11. P. 2).

616

Вознесенский А. Аксиома самопоиска. [М.], 1990. С. 181.

617

Letter to Voznesensky // The Worker. 1967. Sept. 3. P. 7. См. также: Yaris H. 'Worker' Poem on Voznesensky Reprinted in Soviet Weekly // The Worker. 1967. Sept. 12. P. 6. Публикация в The Worker подверглась критике в американских левых медиа как рецидив «старого сталинизма» (Kennedy J. Left-wing McCarthyism // New Left Notes. 1967. Vol. 2. № 32. Sept. 18. P. 4). См. также: Saunders G. «Lies Are Written On Fat Faces» // Young Socialist. 1967. Vol. 11. № 1 (79). Oct. P. 10. В отделе культуры ЦК КПСС перепечатка «ЛГ» из американской газеты была отмечена в качестве реакции на июньскую жалобу главреда The Worker Джексона на поведение Вознесенского в США (см.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 376).

618

Письмо А. Вознесенскому // Литературная газета. 1967. 6 сентября. С. 9.

619

Там же.

620

Из выступления редактора «Правды» Зимянина в Доме печати в Ленинграде 5 октября 1967 года. С. 91.

621

Там же. С. 92.

622

Письмо А. Вознесенскому.

623

Коряков М. Листки из блокнота: Травля Андрея Вознесенского // Новое русское слово. 1967. 14 сентября. С. 3.

624

Вознесенский А. Монолог с примечаниями // Известия. 1967. 17 января. С. 4. См. справку сотрудника отдела культуры ЦК КПСС Н. М. Чернова от 2 марта 1967 года: «В беседе с поэтом Вознесенским А. А. достигнута договоренность, что он публично опротестует действия издателя Флегона» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 289). 8 января 1967 года Вознесенский написал секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву письмо с осуждением действий Флегона (Там же. С. 290–291). 3 марта в специальной справке отдела культуры ЦК КПСС реакция Вознесенского была квалифицирована как «достойная отповедь» (Там же. С. 292). При позднейших перепечатках стихов из «Известий» (получивших название «Строки Роберту Лоуэллу») в сборниках поэта упоминание Флегона было из текста исключено. В мемуарном эссе «Хамящие хамелеоны» (1990), посвященном инциденту с Флегоном и истории с письмом в «Правду», ни о посещении отдела культуры ЦК КПСС, ни о письме Демичеву Вознесенский не упоминает.

625

Вознесенский А. Зарев // Литературная газета. 1967. 25 октября. С. 7. «Сегодня в „Литер. газете“ цикл невероятно-скверных стихов А. Вознесенского „Зарев“. В одном из них он отмежевывается от своих заграничных друзей», – записал в дневнике 25 октября 1967 года А. К. Гладков (Новый мир. 2015. № 6. С. 146). Впоследствии текст «Зарева» публиковался Вознесенским под названием «Осеннее вступление»; фрагмент, посвященный письму в «Правду», автором более не перепечатывался. В эссе «Хамящие хамелеоны» Вознесенский не упоминает и о публикации покаянных стихов в «Литературной газете».

626

Эта ситуация отразилась в дневнике А. Т. Твардовского: пересказывая ход встречи с Солженицыным в Секретариате СП СССР, он писал 23 сентября 1967 года: «У меня сорвалось предложение <…> опубликовать письмо Солженицына, чтобы читатель знал, о чем речь, чтобы не было, как в случае с Вознесенским, ответ на неизвестный читателю „вопрос“» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 2. С. 88).

627

Там же. С. 104. «Но ведь С<олженицын> не Галина Серебрякова и не Андрей Вознесенский», – замечает в письме к отцу 10–11 февраля 1968 года Л. К. Чуковская (Чуковский К., Чуковская Л. Переписка: 1912–1969 / Вступ. статья С. А. Лурье, коммент, и подгот. текста Е. Ц. Чуковской, Ж. О. Хавкиной. М., 2003. С. 489).

628

Помимо выпущенной Струве и Филипповым книги «Стихотворений и поэм», в 1964–1967 годах стихи Бродского (не считая переводов на иностранные языки и газетных публикаций в «Русской мысли» и «Новом русском слове») трижды печатались в «Посеве» (1964, № 21; 1965, № 8, 9), дважды – в «Гранях» (1964, № 56; 1965, № 58) и в альманахе «Воздушные пути» (1965, вып. IV; 1967, вып. V).

629

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 600.

630

Мы имеем в виду письма А. Т. Твардовского и В. А. Каверина – К. А. Федину, П. Г. Антокольского – секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву, а также письма-отклики в адрес IV съезда писателей от Д. Я. Дара, В. В. Конецкого, Г. Н. Владимова, В. А. Сосноры и др. Из Самиздата они быстро попали в зарубежную печать и собраны в 6-м томе Собрания сочинений Солженицына (Frankfurt а/M., 1970; 2-е изд. – 1973). Отметим, что ранее, в 1966 году коллективными письмами «двадцати пяти» (14 февраля, Л. И. Брежневу) и «тринадцати» (25 марта, в Президиум ЦК КПСС), протестующими против набирающей силу политики ресталинизации, была начата продлившаяся до рубежа 1970-х годов так называемая эпоха подписантства, когда открытое (коллективное или индивидуальное) письмо стало одним из значимых факторов общественной жизни в СССР. См. также: Розенблюм О. «Дискуссий не было…»: Открытые письма конца 1960-х годов как поле общественной рефлексии // Новое литературное обозрение. 2020. № 4 (164). С. 38–51.

631

Состоявшийся в январе 1968 года суд над арестованными годом ранее четырьмя москвичами (А. И. Гинзбургом, Ю. Т. Галансковым, А. А. Добровольским и В. И. Лашковой), обвиненными в составлении «Белой книги» по делу Синявского и Даниэля, в подготовке общественно-литературного альманаха «Феникс–66» и передаче этих и других материалов за границу. Имя Бродского фигурировало в обращениях защитников обвиняемых: «Этот процесс свидетельствует о том, что его устроителей ничему не научил политический опыт процессов Бродского, Синявского и Даниэля, [В. А.] Хаустова, Буковского и др. Снова нашлись следователи, прокуроры и судьи, которые дают нашим противникам желанные аргументы, а у наших друзей возбуждают колебания, разочарования и возмущение», – писал в Секретариат ЦК КПСС 27 февраля 1968 года Л. З. Копелев (Процесс четырех: Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. С. 329).

632

В ней приняли участие и литераторы и ученые из круга общения Бродского (Я. А. Гордин, Б. Б. Вахтин, Вяч. Вс. Иванов, А. М. Пятигорский, Н. Е. Горбаневская, В. П. Аксенов, В. Р. Марамзин, В. П. Голышев, Л. К. Чуковская, Т. Венцлова и др.), отправившие личные (или подписавшие коллективные) письма в защиту осужденных. Проблему «так называемых коллективных писем» как острую поднял весной 1968 года в речи на XIX Московской городской партконференции секретарь СП СССР С. В. Михалков (см.: Михалков С. Всем сердцем с партией! // Литературная газета. 1968. 3 апреля. С. 2). «<…> подобного рода письма и заявления дают пищу нашим идейным врагам. Их публикация органами буржуазной пропаганды направлена к тому, чтобы дезинформировать общественное мнение за рубежом, выдавая политических проходимцев Гинзбурга и Галанскова за писателей», – говорилось в отчете о посвященном открытым письмам московских литераторов заседании 17 апреля секретариата правления Московского отделения СП (Там же. 1968. 24 апреля. С. 3).

633

Американский поэт Куниц об Иосифе Бродском. В конце 1968 года неудачей окончилась попытка Бродского прямо откликнуться в стихах на советскую оккупацию Чехословакии – стихотворение «За Саву, Драву и Мораву…» осталось неоконченным (фото черновой машинописи см.: Иосиф Бродский и Литва: Воспоминания и размышления / Сост. Р. Катилюс. СПб., 2015. С. 440).

634

Ее многочисленные материалы собраны в кн.: Процесс четырех: Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. С. 399–444.

635

Во второй половине 1960-х среди преследуемых властями были люди, с которыми Бродский был знаком лично (А. И. Гинзбург, Ю. Т. Галансков, Н. Е. Горбаневская) или люди одного с ним круга общения (В. К. Буковский, П. М. Литвинов).

636

Сергеев А. О Бродском. С. 446.

637

Бродский И. Сочинения. СПб., 2003. Т. VI. С. 44.

638

Успенская А. О первом неопубликованном сборнике стихов Бродского. С. 331.

639

Kultura. Paris. 1968. № 1–2 (243–244). S. 235.

640

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 36.

641

Контрразведывательный словарь. С. 229. В отличие от «вызова» «приглашение» не влекло за собой «обязательной доставки приглашенного лица к месту приглашения», каковым могло быть помещение КГБ или «других организаций».

642

Это мог быть помощник П. Н. Демичева по вопросам культуры в 1965–1968 годах И. Т. Фролов.

643

В августе 1965 года к Демичеву с просьбой о скорейшем разрешении дела Бродского обращались члены руководства ЛО СП РСФСР М. А. Дудин и Д. А. Гранин, и он «при них звонил в Верховный Суд РСФСР с просьбой ускорить дело» (Чуковская. С. 255); тогда же, после удаления издательством переводов Бродского из готовившегося сборника «Мы из XX века: Стихи друзей: Поэты Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши, Румынии, Чехословакии, Югославии» (Пер. под ред. и предисл. Е. Винокурова. М., 1965), Демичеву писала Л. К. Чуковская – переводы Бродского были восстановлены в книге (Чуковская. С. 257–258).

644

Сергеев А. О Бродском. С. 447.

645

Осенью 1965 года (после захвата КГБ архива писателя) А. И. Солженицыну в приеме у Демичева было отказано (Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 130).

646

Любое ужесточение внутренней политики в СССР влекло за собой усиление подозрительности в отношении западных туристов и/или участников научного и культурного обмена (см.: Орлов И. Б., Попов А. Д. Сквозь «железный занавес». See USSR!: Иностранные туристы и призрак потемкинских деревень. М., 2018. С. 409 и след.). В июне 1968 года сотрудники КГБ дважды встречались (в Ленинграде и Киеве) с Джорджем Клайном; по свидетельству Клайна, «большая часть их вопросов касалась моих контактов и разговоров с Бродским» (Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 58).

647

Уже в апреле 1963 года Бродский говорил Ральфу Блюму, что язык Солженицына напоминает «язык [тысяча] девятьсот тридцатых [годов]» и что Солженицын «строит на могиле мертвого литературного языка»: Blum R. Freeze and Thaw: The Artist in Soviet Russia – III. P. 203.

648

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 85. («Моя несчастная слава начинала втягивать меня в придворно-партийный круг. Это уже порочило мою биографию».)

649

«Зимняя почта»: К 20-летию неиздания книги Иосифа Бродского. С. VI.

650

Вегин П. Опрокинутый Олимп: Записки шестидесятника. М., 2001. С. 306–308.

651

«Аксенов <…> хотел облагодетельствовать [Бродского] и позвал на редколлегию в „Юность“. Иосиф на этой редколлегии, наслушавшись того советского кошмара, в котором жили писатели „Юности“, просто лишился сознания. На Малой Филевской он говорил, что присутствовал на шабаше ведьм» (Сергеев А. О Бродском. С. 439).

652

См.: Диалоги. С. 117; Аллой Р. Веселый спутник. С. 66; Переводчик Виктор Голышев – о Бродском, цензуре и идеализации 60-х // Москва24. 2015. 24 мая [https://www.m24.ru/articles/literatura/24052015/71723].

653

Чуковская. С. 269–270. Вероятно, к этому же моменту относится воспоминание А. Н. Рыбакова о резком отказе Бродского от его предложения «поговорить о нем с Твардовским» (Рыбаков А. Роман-воспоминание. М., 1997. С. 370).

654

С. И. Липкин вспоминал: «будучи человеком широким, Твардовский в своих поэтических пристрастиях не был широк, с трудом воспринимал неблизкую для него стилистику» (Липкин С. И. Встречи с Твардовским // Вопросы литературы. 2002. № 2. C. 242; там же о негативной оценке Твардовским ранних стихов Бродского в 1963 году). Ср. запись в дневнике А. И. Кондратовича 16 января 1970 года: «А. Т. читал стихи Бродского (того самого). – Не знаю, что делать. Вот послушайте… <…> Филигрань. Техника. Но все так тонко, так тонко, как пух. И скучно, неинтересно. Что делать?» (Кондратович А. Новомирский дневник. С. 469–470). Представление о политике руководимого Твардовским журнала в области современной советской поэзии дает, например, список русских поэтов, опубликованных «Новым миром» в том же 1968 году: М. Алигер, Б. Ахмадулина, В. Глотов, Ю. Друнина, А. Жигулин, Л. Завальнюк, М. Исаковский, Ф. Искандер, В. Казанцев, Н. Кислик, В. Леонович, М. Луконин, С. Наровчатов, С. Орлов, В. Соколов, А. Твардовский, В. Шефнер, А. Яшин.

655

По данным В. П. Полухиной, в июне–июле: Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск, 2012. С. 143.

656

Катилюс Р. Иосиф Бродский // Иосиф Бродский и Литва. С. 88.

657

«The problem with publishing me here isn't politics, it's conservatism. Publishers are too conservative to take risks» (Kunitz S. The Other Country Inside Russia. P. 24).

658

По свидетельству М. И. Мильчика, в феврале 1972 года Бродский признавался ему, что считает «Прощайте, мадмуазель Вероника» своим лучшим стихотворением (см.: Мильчик М. Бродский в родном Ленинграде // Иосиф Бродский и Литва. С. 312).

659

Russian Review. 1965. Vol. 24. №. 4. P. 341–353.

660

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 33.

661

Там же.

662

Russian Review. 1966. Vol. 25. P. 131. В составленный Бродским список входили: «Художник», «Рыбы зимой», «И вечный бой…», «Гладиаторы», «Памятник Пушкину», «Прощай…», «Петухи», «Памяти Феди Добровольского», «Посвящение Глебу Горбовскому», «Стихи о слепых музыкантах», «Еврейское кладбище около Ленинграда», «Наступает весна…», «Сад», «Воспоминания», «Пилигримы», «Нет, мы не стали глуше или старше…», «Книга», «Определение поэзии», «Дорогому Д. Б.», «Земля», «Одиночество», «Июльское интермеццо», «Дайте же…», «Я, как Улисс…», «Зачем опять меняемся местами…», «Приходит время сожалений…» (Hoover Institution Archives, Stanford University. Gleb Struve Papers. Box 79. F. 5).

663

См. письмо Клайна Филиппову от 4–7 декабря 1967 года: Beinecke Rare Books and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 4. F. 112.

664

Еще 14 июня 1967 года Филиппов сообщал куратору русскоязычной издательской программы ЦРУ А. М. Мильруду: «Совершенно готов для перепечатки вторым дополненным изданием Бродский» (Ibid. F. 142).

665

См.: «Первый сборник поэзии Бродского, опубликованный в 1965 году Международным Литературным Содружеством, был распродан к 1968 году» (Клайн Э. Об Издательстве имени Чехова // Новое русское слово. 1970. 11 июля. С. 6).

666

Судя по составленному Филипповым списку «Стихотворений, привезенных Дж. Клайном», Бродский передал последнему следующие тексты (в порядке их перечисления Филипповым): «Прощайте, мадмуазель Вероника», «Стихи на смерть Т. С. Элиота», «1 января 1965 года», «Одной поэтессе», «Два часа в резервуаре», «Вечером», «В распутицу», «Огонь, ты слышишь, начал угасать…», «Einem alten Architekten in Rom», «Одна ворона (их была гурьба)…», «Пророчество», «Новые стансы к Августе», «Деревья в моем окне, в деревянном окне…», «К северному краю», «Надпись на книге „Песни счастливой зимы“», «Ты выпорхнешь, малиновка, из трех…», «Северная почта», «Дни бегут надо мной…», «Послание к стихам», «В деревне Бог живет не по углам…», «Сонет» («Прошел январь за окнами тюрьмы…»), «Сумев отгородиться от людей…», «Остановка в пустыне». По замечанию Филиппова на этом списке (адресованному, очевидно, Г. П. Струве), «у нас нет 15 из 24 <стихотворений>», а в текстах восьми (из имевшихся девяти) отмечено наличие «разночт<ений>» (Hoover Institution Library and Archives. Gleb Struve Papers. Box 79. F. 5).

667

Письмо Клайна Филиппову от 4–7 декабря 1967 года: Beinecke Rare Books and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 4. F. 112. Оригинал по-английски.

668

По определению Филиппова в письме Клайну от 18 мая 1968 года (Ibid).

669

Из составленных Филипповым (по результатам разговоров с Клайном и полученных от него в конце 1967 года материалов Бродского) списков отдельный интерес представляет перечень «Стихотворений, которые Б<родский> особенно ценит». В него вошли (в порядке перечисления Филипповым): «Я обнял эти плечи и взглянул…», «Рождественский романс», «Ты поскачешь во мраке…», «Большая элегия Джону Донну», «Садовник в ватнике, как дрозд…», «Обоз», «Исаак и Авраам», «Загадка ангелу», «Колесник умер, бондарь…», «На смерть Т. С. Элиота», «Одной поэтессе», «Новые стансы к Августе», «Пророчество», «1 января 1965 года», «С грустью и нежностью», «Остановка в пустыне», «Прощайте, мадмуазель Вероника», «Послание к стихам», «Песни счастливой зимы» (Hoover Institution Library and Archives. Gleb Struve Papers. Box 79. F. 5).

670

Ibid.

671

См.: «Чистка» среди непокорной интеллигенции в Сов. Союзе // Новое русское слово. 1967. 11 декабря. С. 1. Ср. также об «иностранных корреспондентах, которые следили за его [Гинзбурга] и Галанскова делом как за продолжением дела Даниэля и Синявского» (Амальрик А. Записки диссидента. Ann Arbor, 1982. С. 34). Советская пресса принципиально (по уже известной нам по суду над Бродским логике) отрицала какое-либо отношение подсудимых на «процессе четырех» к литературе: см., например в статье главного редактора «Литературной газеты» А. Б. Чаковского: «редакция нашей писательской газеты просто не считала нужным специально отвечать буржуазной пропаганде, которая назойливо выдавала за советских писателей людей, нигде и никогда (если говорить о нашей стране) не опубликовавших ни единой строчки» (Чаковский А. Ответ читателю // Литературная газета. 1968. 27 марта. С. 13); ср. также констатацию в речи С. В. Михалкова на XIX городской партийной конференции: «советский народный суд осудил трех уголовников [А. Гинзбурга, Ю. Галанскова и А. Добровольского], <…> вообще не имеющих никакого касательства к литературе и провокационно произведенных в ранг писателей разными зарубежными „голосами“ и „подголосками“» (Михалков С. Всем сердцем с партией! // Там же. 1968. 3 апреля. С 2).

672

Октябрьская революция и цензура в Сов. Союзе // Новое русское слово. 1967. 16 декабря. С. 2.

673

Braden T. W. I'm Glad the CIA is «Immoral» // Saturday Evening Post. 1967. May 20. P. 10–14. На публикацию вскоре отреагировала и советская пресса: Вельская А. Скандал: «Энкаунтер» и другие // Литературная газета. 1967. 7 июня. С. 15. См. также: Сондерс Ф. С. ЦРУ и мир искусств. С. 331–336.

674

Bill of Sale, Dec 29, 1967 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

675

Beinecke Rare Books and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 4. F. 112.

676

Ibid. Оригинал по-английски.

677

Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers, GEN MSS 334, Box 3. F. 83. Публикация повести Чуковской в издательстве Филиппова не состоялась (см.: Клоц Я. Тамиздат. С. 214–215).

678

См. некролог: Edward Kline, 85, Supporter Of Soviet Dissidents' Cause // The New York Times. 2017. July 2. P. А22.

679

По воспоминаниям американского историка Стивена Коэна, «пока Москва не отказала мне во въездной визе в 1982 году, мы [с Эдвардом Клайном] десятки самиздатовских машинописных текстов вывезли и книг на русском языке ввезли [в СССР]. Я часто бывал на месте, в Москве, имея прямые контакты с диссидентскими авторами, организаторами и т. д., а также контакты с посольствами, которые отправляли материалы туда и обратно дипломатической почтой. Эд находился в Нью-Йорке, но был абсолютно центральным звеном во всем этом, как инвестор, спонсор, посредник [funder, sponsor, enabler]» (Ibid.). См. также: Клайн Э. Московский комитет прав человека / Пер. с англ. Л. Тимофеева. М., 2004.

680

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 37.

681

Kunitz S. The Other Country Inside Russia. P. 44 («Неавторизованное издание его стихов, появившееся в [Соединенных] Штатах в 1965 году, не встретило его одобрения, так как содержало слишком много слабых ранних стихотворений»).

682

Kline E. Book List // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

683

Kline E. Letter to unknown addressee [Tatiana; Т. Г. Терентьева?]. Dec 3, 1967 // Ibid.

684

См. в письме Филиппова В. С. Франку от 29 февраля 1968 года: «Из Вашингтона я не уехал, но из Inter-Language Literary Associates ушел: я слишком был перегружен чисто административной работой <…> А в Inter-Language Literary Associates закончу (уже не являясь сотрудником изд<ательст>ва) Ахматову, Мандельштама <…> и еще несколько книг» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers, GEN MSS 334, Box 2. F. 66).

685

Этот проект осуществился позднее в виде издания: Brodsky J. Selected Poems / Trans. by George Kline, with a foreword by W. H. Auden. New York: Harper & Row, 1973 (то же: London: Penguin Books, 1973).

686

До отъезда поэта из СССР вышли: Brodskij J. Ausgewählte Gedichte / Aus dem Russischen von Heinrich Ost und Alexander Kaempfe. Esslingen: Bechtle Verlag, 1966; Brodski I. Collines et autres poèmes / Traduit du russe par Jean-Jacques Marie, préface Pierre Emmanuel. Paris: Éditions du Seuil, 1966; Brodsky J. Elegy to John Donne and Other Poems / Selected and translated by Nicholas Bethell. London: Longmans, 1967; Brodskij J. Velká elegie / Překladu Jiřího Kovtuna. Paris: Edice Svedectvi, 1968; Brodsky J. The Sacrifice of Isaac / Introd. and Hebrew trans. Ezra Zusman. Tel Aviv: Eked Publishing House, 1969 [на иврите]; Brodski J. Stanica u pustinji / Izbor i predgovor Milica Nikolić, prepevao Mića Danojlić. Beograd: Nolit, 1971.

687

Вероятно, факт обращения Шильц к написавшему предисловие Эмманюэлю, а не к переводчику Жан-Жаку Мари объяснялся тем, что Мари не был поэтом и профессиональным переводчиком (это отмечалось в предисловии). Историк и левый активист, член троцкистской партии Organisation Communiste Internationaliste, Мари получил за перевод стихов Бродского учрежденную Французской академией Премию Ланглуа; см.: Вейдле В. Премия переводчику Бродского // Новое русское слово. 1966. 16 июля. С. 2. (Политические взгляды Мари в статье Вейдле не упоминались.)

688

Имеются в виду обвинения поэта Юрия Галанскова в получении денежных средств от НТС, заранее (до суда) известные в близких к нему кругах (см.: Процесс четырех: Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой. С. 50).

689

Fonds Véronique Schiltz / Joseph Brodsky, Institute d'études slaves, Paris. Оригинал по-французски. Благодарим Кристину Константинову за предоставление текста этого письма и его перевод.

690

Книгу по просьбе Вероники Шильц привезла весной 1967 года в Москву (где Шильц находилась в качестве преподавателя французского языка и литературы МГУ) ее мать; см.: [Константинова К.] Telegram «L'art russe mais pas que». 2024. 24 декабря.

691

В 1968–1969 годах с помощью Джорджа Клайна Бродский заблокировал издание сборника переводов своих стихотворений на английский, готовившееся историком Николасом Беттелом (ранее без согласия автора выпустившим книгу переводов Бродского в 1967 году) и журналистом Владимиром Чугуновым (Чугуевым) в издательстве Penguin Books (см.: Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 38–39).

692

В печатном издании этот раздел был ошибочно озаглавлен «Поэмы»; в экземпляре Бродского, переправленном Клайну, заглавие «Поэмы» исправлено автором на «„Остановка в пустыне“ [Длинные стихотворения]» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. George Louis Kline papers. GEN MSS 650. Box 2).

693

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 37, 39.

694

«Такого аншлага, такой атмосферы „брожения умов“, такого количества горящих и светлых лиц этот зал, похоже, не знал за все время своего существования» (Люблинская Л. Мое знакомство с Иосифом Бродским // Звезда. 2019. № 5. С. 171).

695

Владимир Уфлянд был приглашен к участию в вечере по настоянию Бродского (см.: Гордин. С. 67).

696

Порядок чтения отражен в последовавшем после вечера доносе («Заявлении») антисемитски настроенной группы ленинградских литераторов в отделы культуры ЦК КПСС, ленинградского обкома КПСС и ВЛКСМ, где вечер был назван «сионистским митингом» (см.: Иванов Б. Свой человек в Большом доме // Иванов Б. Соч.: В 2 т. М., 2009. Т. 2. С. 406; блок мемуарных материалов см.: Новая газета. 2008. 1 февраля. № 4). Версия о том, что этот донос сыграл определяющую роль в запрете книги Бродского в «Советском писателе», впервые высказанная в сообщении «Хроники текущих событий» (1969. 30 июня. Вып. 2), опровергается хронологией: судя по письму Бродского Гранину, об отказе от рукописи ему было объявлено 12 февраля, донос же датирован 25 февраля (Иванов Б. Свой человек в Большом доме. С. 404). Несомненно, однако, что донос – наряду с позицией, занятой Бродским в ответ на требование осудить зарубежные публикации – сказался на его положении в официальном литературном поле. Так, 8 июля 1968 года, сообщая Л. К. Чуковской о снятии эпиграфа из Бродского в подготавливаемой книге Ахматовой, редактор Лениздата Б. Г. Друян писал: «К Бродскому в Ленинграде совершенно определенное отношение. Он настолько скомпрометировал себя публичным чтением антисоветских стихов, что партийное издательство, каковым является Лениздат, совершило бы политическую ошибку, если бы не сняло его эпиграф» (Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 505).

697

НБП. Т. 1. С. 510.

698

Свидетельство Я. А. Гордина в письме автору от 13 января 2025 года.

699

«Это было настолько непривычно и революционно по глубине, по остроте поэтической мысли, что всё „до“ и „после“ него меркло» (Люблинская Л. Мое знакомство с Иосифом Бродским. С. 171).

700

Гордин. С. 67.

701

Катилюс Р. Иосиф Бродский. С. 65.

702

Там же.

703

Найман А. Рассказы о. С. 247. Ср.: «Он [после ссылки] стал уверенней в себе, как-то серьезнее, даже в манере чтения это проявлялось. <…> В манере поведения ушли мальчишество, некоторая задиристость, какие были у него раньше» (М. И. Мильчик: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 43).

704

В этом качестве стихотворение сразу подверглось пародированию в дружеском кругу поэта: «мы шутили по поводу этих стихов: „У нас сломалась греческая церковь“» («Бродский не хотел возвращаться на пепелище»: Интервью с Михаилом Мейлахом // Colta.ru. 2020. 24 мая. В личном сообщении М. Б. Мейлах указал, что автором этой пародии был А. Г. Найман).

705

Казарновский П. Аронзон и Бродский: Точки расхождения // Иосиф Бродский и вокруг него: Материалы международной конференции 18–19 ноября 2021 года / Сост. А. М. Алексеевский. СПб., 2024. С. 43.

706

Там же. С. 66.

707

Там же. С. 44.

708

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам / Сост., подгот. текста и коммент. И. А. Ахметьева. М., 2012. С. 167 (стихотворение написано 16 октября 1964 года; упомянут поэт Генрих Сапгир).

709

Ныне в собрании Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме.

710

Сатуновский Я. Стихи и проза к стихам. С. 338. «Куда, куда вы удалились» – слова из арии Ленского в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин» (1879). Упомянуты также советские поэты Натан Злотников, Анатолий Передреев, Глеб Горбовский и поэты середины XIX века Василий Туманский и Андрей Подолинский. Та же динамика, что и в случае с Бродским, прослеживается в поэзии Сатуновского по отношению к неоднократно упоминаемому в ней Солженицыну.

711

По свидетельству Л. В. Лосева (Лосев. С. 252).

712

Характерно, что «заглавное» стихотворение несостоявшегося в «Советском писателе» издания («Зимняя почта», 1964) не было включено автором в новый сборник. Отметим, что «Остановка в пустыне» в готовившийся в «Советском писателе» сборник входила.

713

НБП. Т. 1. С. 510.

714

Найман А. Рассказы о. С. 249. Ср. свидетельство тогда же познакомившегося с Бродским и Найманом мемуариста о «смеси близости и раздраженного соперничества, которая всегда угадывалась под поверхностью их разговора» (Верхейл К. Танец вокруг мира. С. 34).

715

Ср.: «Однажды Иосиф позвонил, сказал: „Приезжайте, у меня симпатичный итальянец“. Итальянец был ужасно симпатичный, Джанни. Мы пошли гулять, по Литейному к Невскому, было тесновато, нас с ним вынесло вперед, Иосиф с еще одним встреченным по пути приятелем шли сзади. Я спросил у итальянца, собирается ли он переводить Бродского, – он, до тех пор немногословный, с живостью откликнулся, что как раз хотел спросить у меня, какие стихи я бы посоветовал. Я сказал, что принято, да и поэту приятно, когда начинают с последних, тем более что последнее, „Остановка в пустыне“, написано белым стихом, легче переводить. Он мгновенно ответил: „Скорее красным“, – и я уставился на него, а он, улыбаясь, на меня. До этого мгновения я разговаривал с милым иностранцем, а тут увидел, с кем. „Меня зовут Анатолий Найман“, – сказал я и протянул руку. „А меня Джованни Бутафава“, – весело ответил он и пожал ее» (Найман А. Рассказы о. С. 249–250).

716

Кочетов В. Эстафета поколений // Смена. 1956. № 20. Октябрь. С. 2.

717

Гордин. С. 67.

718

Иванов Б. Свой человек в Большом доме. С. 413.

719

Оба стихотворения впервые увидели свет в составе сборника «Конец прекрасной эпохи» (Ann Arbor, 1977).

720

Насколько нам известно, впервые авторство Наймана было печатно раскрыто К. К. Кузьминским в изд.: Кузьминский К. К., Ковалев Г. Л. Антология новейшей русской поэзии у Голубой лагуны. Ньютонвилл, Масс., 1986. Т. 2Б. С. 180.

721

А. Г. Найман в разговоре с нами (2020) подтвердил эту мотивацию своей анонимности.

722

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 37.

723

Там же. С. 41.

724

Выражение из стихотворения Дмитрия Бобышева «Все четверо» (1971) из цикла «Траурные октавы» («И, на кладбищенском кресте гвоздима / душа прозрела: в череду утрат / заходят Ося, Толя, Женя, Дима / ахматовскими си́ротами в ряд»). Имеются в виду Бродский, Найман, Рейн, Бобышев. См. также: Бобышев Д. Об «Ахматовских сиротах» // Новый журнал. 2024. № 316. С. 350–360.

725

См.: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 651. Написанный (как и предисловие к Бродскому – в форме заметок) текст Наймана «О „Поэме без героя“ Ахматовой» (1964) та давала на прочтение своим посетителям (см.: Тименчик Р. Ахматова и т. н. «сироты». С. 234; там же – с. 242–245 – первая публикация заметок Наймана). Ср. также запись Ахматовой о Наймане (1964): «Вообще все, что этот человек говорит о моих стихах, нисколько не похоже на то, что о них говорили или писали (на многих языках) в течение полувека. Ему как будто дано слышать их во сне или видеть в каком-то заколдованном зеркале» (Там же. С. 233).

726

«Б. А. Филиппов уверяет меня, что „Н. Н.“ это известный советский переводчик, друг Бродского. Строго между нами – назову Вам его. Это – это Н. Нейман <sic!>, известный, в частности, своими (говорят, очень хорошими) переводами Леопарди (я их не читал)», – писал, например, Г. П. Струве Ю. П. Иваску 27 сентября 1970 года (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26). Кружковой характер известности Наймана обыгран (с отсылкой к герою «Козлиной песни» Вагинова) в названии оставшейся в рукописи статьи Д. В. Бобышева о невышедшей в «Советском писателе» книге стихотворений Наймана «Сентиментальный марш» – «О неизвестном поэте» (1968; «<…> существуют уже известные в молве поэты, не напечатавшие ни строчки. Таким известным, никому не известным поэтом является Найман», личный архив Д. В. Бобышева).

727

Ср., например, позднейшее признание А. Г. Битова: «<…> я не придавал им (встречам с Бродским в 1960-е годы. – Г. М.) значения, возможно из-за назойливого гула его среды: „гений, гений!“» (Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 29).

728

Сергеев А. О Бродском. С. 436.

729

Американский поэт Куниц о Бродском.

730

Слова из письма Клайна Б. А. Филиппову от 4–7 декабря 1967 года, написанные им в ответ на сообщение о намерении Филиппова отказаться от предисловия Струве при (несостоявшемся) переиздании «Стихотворений и поэм», повторенные впоследствии им печатно – уже в прямой полемике со Струве о Бродском («I prefer to let Brodsky's poetry speak for itself»: Brodsky's Poetry. Gleb Struve, reply by George L. Kline // The New York Review of Books. 1973. Vol. 20. № 11. July 19. P. 34).

731

Стуков Г. [Струве Г.] Поэт-«тунеядец» – Иосиф Бродский. С. 15. Свидетельством неприятия Бродским оценок Струве и в целом примененного им для описания поэта ракурса является, в частности, отказ от знакомства и встречи со Струве при посещении Сан-Франциско в декабре 1972 года (см.: Азадовский К. Бродский: Varia: По страницам русско-американской печати // Звезда. 2024. № 1. С. 139).

732

Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 36.

733

Там же. С. 41. Из переписки Эдварда Клайна следует, что Джордж Клайн первоначально хотел, чтобы предисловие Одена в русском переводе вошло в «Остановку в пустыне», но Оден не успел написать текст к нужному сроку и Эдвард Клайн предпочел не ждать его текста.

734

«After reading Professor Kline's translations, I have no hesitation in declaring that, in Russian, Joseph Brodsky must be a poet of the first order, a man of whom his country should be proud» (Brodsky J. Selected Poems. Р. 12).

735

«Joseph Brodsky is thirty-two; he has been writing poetry for just fourteen years. His poetic achievement during the decade since 1962 bears comparison – in my judgment – with that of the thirty-two-year-old Anna Akhmatova (as of 1921), the thirty-two-year-old Boris Pasternak (as of 1922), and the thirty-two-year-old Marina Tsvetayeva and Osip Mandelstam (both as of 1924). Whether Brodsky will one day stand beside these four giants of twentieth-century Russian poetry it is perhaps still too early to say. I myself am confident that he will» (Ibid. P. 22–23).

736

Бродский И. Остановка в пустыне. Нью-Йорк, 1970. С. 5. Из-за ошибки в тексте – в декабре 1963 года Бродский не содержался под стражей – трудно предположить его участие в составлении предуведомления. Книгу с инскриптом Ахматовой, датированным 28 декабря, Бродский хотел подарить Джорджу Клайну в 1967 году (см.: Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 32). Заметим, что аналогичная апелляция к мнению Ахматовой использовалась при анонсировании «Стихотворений и поэм» Бродского в каталоге Inter-Language Literary Associates: «Из всех молодых поэтов, проживающих в СССР, Анна Андреевна Ахматова ставит Бродского на первое место» (Inter-Language Literary Associates: Catalogue / Каталог. 1965–1966. С. 9).

737

В экземпляре «Остановки в пустыне» с (обширной) правкой Бродского, сохранившемся в архиве Джорджа Клайна, подпись исправлена на «N. N.» (лат. Nomen nescio) – традиционное обозначение анонимности. Отметим, что никаких других правок или маргиналий Бродского, относящихся к тексту предисловия Наймана, экземпляр не содержит (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. George Louis Kline papers. GEN MSS 650. Box 2).

738

Судя по упоминанию законченного в декабре 1964 года стихотворения «Einem alten Architekten in Rom», первая часть завершена в 1965 году; этим же годом датирует ее в воспоминаниях и Клайн (см.: Хэвен С. Л. Человек, первым открывший Бродского Западу. С. 37).

739

Н. Н. [Найман А.] Заметки для памяти // Бродский И. Остановка в пустыне. С. 7.

740

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 695.

741

Там же. С. 312. Запись 21 апреля 1963 года. О близости этого тезиса Ахматовой общему пониманию Бродским своей литературной стратегии см. точные наблюдения Й. Херльта: Herlth J. Iosif Brodskijs Literaturpolitik // Sprache – Literatur – Politik. Ost– und Siidosteuropa im Wandel / Hgg. B. Symanzik, G. Birkfellner, A. Sproede. Hamburg, 2004. S. 298 (Studien zur Slavistik; Bd. 10).

742

Н. Н. [Найман А.] Заметки для памяти. С. 14.

743

«В наше время читатели стихов…»: МСС. Т. 4. С. 192–197.

744

Благой Д. Д. Гаврила Романович Державин // Державин Г. Р. Стихотворения / Вступ. ст., подгот. текста и общ. ред. Д. Д. Благого; примеч. В. А. Западова. Л., 1957. С. 5. (Библиотека поэта. Большая серия). Характерно, что державинская тема у Бродского кульминирует позднее (1974) в построенном по «амбивалентной» схеме, аналогичной описанной Д. Д. Благим, «государственническом» тексте «На смерть Жукова» (см.: [Морев Г., Оборин Л.] «Между строк»: «На смерть Жукова» Иосифа Бродского // Полка. 2021. 19 февраля [https://polka.academy/podcasts/758]).

745

Н. Н. [Найман А.] Заметки для памяти. С. 14.

746

Ср. также свидетельство К. М. Азадовского: «Стоит отметить, что за некоторыми „Заметками…“ Наймана стоят, по нашему наблюдению, его беседы с Бродским <…> В них затронуты темы, всегда волновавшие Бродского, – божественный генезис Поэзии, положение поэта в России, признание и непризнание его современниками и др. Бродский часто и охотно делился с друзьями своими мыслями об этих материях» (Азадовский К. Бродский: Varia. C. 147).

747

Андреев Г. [Хомяков Г.] Под маской эмиграции // Новое русское слово. 1970. 14 июля. С. 2.

748

См.: Трибунский П. А. Ликвидация «Издательства имени Чехова», Христианский союз молодых людей и «Товарищество объединенных издателей» // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына 2014–2015. М., 2015. С. 646–715.

749

См.: Толстой И. Н. Платформа для «тамиздата»: К постановке темы. С. 52 и след.; Об Айзеке Пэтче см. также: Bernstein A. Led book program in the Cold War // The Washington Post. 2014. June 9. P. B4. Вероятно, ранее Пэтч уже поддерживал издательский проект Филиппова: ср. в письме В. С. Франка Филиппову от 14 мая 1965 года: «Был у меня на днях большой разговор с Jack'ом Stewart'ом, заместителем Ike Patch'a (из нашего Комитета [Радио Свобода]). Доверительно: Комитет собирается всерьез заняться изданием – или, вернее, субсидированием издания – русских книг. Я приветствовал это начинание, но обратил внимание Stewart'а на Ваши труды и настаивал на том, чтобы не было распыления средств или дублирования работы. Он ничего о Вас не знал!! (это характеризует степень осведомленности наших „специалистов по русским делам“) и очень меня благодарил за то, что я „открыл ему глаза“. Он сносится теперь с Patch'ем, а тот (вероятно) свяжется с Вами» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 2. F. 66). «Русская» часть программы ЦРУ, руководимая Пэтчем, остается – в силу недоступности документов – самой малоисследованной частью проекта (см.: Reisch A. A. Hot Books in the Cold War. Р. XVIII).

750

Kline E. Letter to I. Patch, Feb 14, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

751

Program for а Revived Chekhov Press, July 26, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 2.

752

Kline E. Letter to I. Patch, March 23, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

753

Ibid. В том же письме Пэтчу Клайн выражает готовность оплачивать из своего кармана годовую работу Макса Хейворда (Max Hayward), британского преподавателя и переводчика русской литературы (с бэкграундом дипломата в СССР), приглашенного им главным редактором нового издательства. Согласно документам из архива Клайна, его личный вклад в издательство составил в 1969 году 5000 долларов.

754

См.: Black C. E. Letter to I. Patch, July 9, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1. Автор этого письма, профессор русской истории Принстонского университета Сирил Э. Блэк был, как и Пэтч, бывшим сотрудником госдепартамента США на дипломатической работе в странах Восточного блока и в СССР, а в описываемый момент являлся также консультантом ЦРУ на платной основе (см.: Silverglate H. A. Three Felonies A Day: How the Feds Target the Innocents. New York, 2011. P. 311).

755

По воспоминаниям Клайна, книга была отпечатана в количестве 1800 экземпляров (часть из них оказалась бракованной: Kline E. Letter to T. Bigelow, March 29, 1994 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1). Согласно списку главного редактора «Издательства имени Чехова» Макса Хейворда, 600 экземпляров было отправлено в книготорговую фирму А. Нейманиса в Мюнхене, 500 – на Радио Свобода (обе партии – с пометой «per instructions»), 30 – в Les Éditeurs Réunis в Париже, 50 экземпляров получил Эдвард Клайн, 5 – Джордж Клайн, 3 – проф. Кларенс Браун и один – А. М. Мильруд из ЦРУ (в другом экземпляре этого списка фамилия и адрес Мильруда тщательно вымараны: Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1). Характерно отсутствие в этом списке Б. А. Филиппова, к этому моменту уже не принимавшего участия в издании Бродского. Ср. также в письме Филиппова Ю. П. Иваску от 17 февраля 1971 года: «В сущности, в издании Н<адежды> Я<ковлевны> М<андельштам> – воспоминаний – больше моей редакторской работы, чем работы Хэйварда. Но… мне они дали за работу всего несколько экз<емпляров> книги и еще пустяки. А все мои комментарии вообще не вошли в книгу» (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 3. F. 12). «Воспоминания» Н. Я. Мандельштам (рукопись которых была получена ранее Филипповым для Inter-Language Literary Associates от Кларенса Брауна, вывезшего ее с ведома автора из СССР в 1965 году) стали второй книгой «Издательства имени Чехова»; машинопись составленного Филипповым комментария, не использованного при издании, сохранилась в архиве Клайна; комментарий Филиппова предварялся традиционным для Тамиздата уведомлением, от которого – как и в случае со сборником Бродского – издатели решили отказаться: «„Воспоминания“ Надежды Яковлевны Мандельштам публикуются нами без ведома автора» (Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 2).

756

Коряков М. Листки из блокнота. «Издательство имени Чехова» // Новое русское слово. 1970. 25 июня. С. 3.

757

Black C. E. Letter to I. Patch, July 9, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

758

Kline E. Letter to C. Brown, Jan 8, 1968 // Ibid.

759

Аргус. Ошибки в пути – или остановка в пустыне // Новое русское слово. 1970. 7 июля. С. 2.

760

Black C. E. Letter to I. Patch, July 9, 1969 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1. О ее репутации в эмигрантской среде см.: «Письма с отказами за подписью Плант, ее незнание русского языка – все это демонизировало ее в глазах писателей, чьи произведения не были приняты к печати» (Трибунский П. А. Малоизвестный источник по истории «Издательства имени Чехова» // Emigrantica / Ред. – сост. Е. Р. Пономарев. М., 2024. Вып. 1. С. 565).

761

Критика деятельности Клайна содержится, к примеру, в письме Филиппова А. М. Мильруду от 28 мая 1969 года (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers, GEN MSS 334. Box 4. F. 142). Представляется вероятным, что кураторы проекта Клайна посчитали нецелесообразным участие (формальное и, во всяком случае, публичное) в нем Филиппова – в частности, после появления в советской печати сведений о его связях с ЦРУ и о его коллаборационистской деятельности в годы Второй мировой войны (см.: Багрин В., Борисов В. Троянский конь из Лэнгли // Известия. 1967. 6 марта. С. 6; Иващенко А. Подсадная утка // Комсомольская правда. 1968. 9 июня. С. 3). Судя по переписке Клайна, ему также казалось, что публичное участие Филиппова в проекте после этих публикаций может поставить под удар живущих в СССР авторов издательства (то есть прежде всего Бродского и Н. Я. Мандельштам).

762

Клайн Э. Письмо в редакцию. Об Издательстве имени Чехова.

763

Андреев Г. Под маской эмиграции.

764

Там же.

765

Г. П. Струве – Ю. П. Иваску, 27 сентября 1970 // Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26. Статья Иваска о Бродском вышла в «Новом журнале» в 1971 году (№ 102).

766

Помимо упомянутых нами статей М. Корякова и Г. Андреева (Хомякова), Струве говорит о статье В. Завалишина «Подлинный Бродский и миф о Бродском» (Новое русское слово. 1970. 9 августа). Возражая на упреки в том, что деньги на новое издательство оказались не в руках представителей эмиграции, информированные об особенностях финансирования «старого» «Издательства имени Чехова» авторы, в силу тактических и/или дружеских соображений принявшие в конфликте сторону Клайна, не удержались от рискованных (из-за деликатности финансовой темы) намеков: «Вы подумайте, какие ужасы! Эти люди – не эмигранты, а осмелились открыть или возобновить издательство имени Чехова. Как будто гг. Корякову или Андрееву, которые суть эмигранты, строго воспрещается открыть издательство имени Эдгара А. По или Вильяма Шекспира. И как будто просуществовавшее несколько лет и закрывшееся по некоторым причинам издательство имени Чехова было эмигрантским» (Большухин Ю. Дело // Новое русское слово. 1970. 23 июля. С. 2; курсив наш).

767

Завалишин В. Подлинный Бродский и миф о Бродском // Новое русское слово. 1970. 9 августа. С. 6.

768

Ср.: «<…> чтение „Остановки в пустыне“ <…> оставляет горьковатый осадок: дарование Бродского как-то потускнело и посерело сравнительно с его ранними стихами» (Завалишин В. Подлинный Бродский и миф о Бродском); «Бродский не из „чарователей“, хотя и мог в 22 года написать очаровательный мадригал А. А. Ахматовой. Ни следа виртуозного блеска Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной…» (Марголин Ю. Остановка в пустыне // Новое русское слово. 1970. 8 ноября. С. 5); «Кстати, в новый сборник, к сожалению, не вошло стихотворение о том, как он видит в колодце лицо судьи [„Колесник умер, бондарь…“, 1964] <…> – самое лучшее у Бродского» (Бергер Я. И. Бродский: Остановка в пустыне // Новое русское слово. 1970. 13 декабря. С. 5); «Я разделяю <…> высокое мнение о „Большой элегии Джону Донну“ (стихотворение это относительно раннее <…>), как и о некоторых других стихах Бродского, хотя ни „Прощайте, мадмуазель Вероника“, ни „Горбунов и Горчаков“ <…> не кажутся мне принадлежащими к его лучшим вещам» (Струве Г. Кое-что об Иосифе Бродском // Новое русское слово. 1973. 22 апреля. С. 5).

769

Ср.: «Выпуск книги Бродского с таким предисловием – медвежья услуга прежде всего самому Бродскому» (Андреев Г. Под маской эмиграции); выражение было вынесено в заглавие и многократно повторено в посвященной предисловию «Н. Н.» статье К. Д. Померанцева, сосредоточенной на оценке Бродского автором предисловия: «Что же касается оценки Н. Н. поэзии Бродского, то думаю, что приведенных примеров совершенно достаточно, чтобы понять, что она – эта анонимная оценка – не имеет решительно никакого значения, кроме, разве, значения медвежьей услуги» (Померанцев К. Медвежья услуга: Об одном предисловии // Русская мысль. 1970. 6 августа. С. 4); наконец, в статье Г. П. Струве, являющейся откликом на публикацию предисловий Одена и Джорджа Клайна к англоязычному избранному Бродского, сказано: «Но я никак не могу согласиться с голословным утверждением Клайна о том, что Бродский уже достиг того общего уровня, которого Ахматова достигла в „Анно Домини MCMXXI“ <…> или Пастернак в книге „Сестра моя жизнь“ или Цветаева в „Лебедином стане“ <…> или Мандельштам в своих замечательных „Tristia“. Такое утверждение кажется мне нелепой гиперболизацией. Как таковая, оно является медвежьей услугой по отношению к Бродскому» (Струве Г. Кое-что об Иосифе Бродском).

770

Ср. в рецензии поэта Я. И. Бергера: «Выросши до мировых, условно, поэтических масштабов, в противоположность некоторым другим, совершенно помимо своей воли и своих усилий, [Бродский] как бы не приметил существующей вокруг него литературы <…>» (Бергер Я. И. Бродский: Остановка в пустыне; курсив наш).

771

Судя по отклику на рукопись в письме Струве («я должен как-то отозваться на то, что Вы говорите о предисловии, о котором, по Вашим словам, писали больше, чем о самом сборнике»), печатная версия текста сокращена (или автором, или редакцией «Нового журнала») – в частности, в опубликованном тексте ничего не говорится о предисловии Наймана.

772

Иваск Ю. [Рец. на:] Иосиф Бродский. Остановка в пустыне // Новый журнал. 1971. № 102. С. 294.

773

Немаловажную роль в укреплении симпатии и интереса Иваска к поэзии Бродского сыграла, вероятно, его личная встреча с Оденом в Нью-Йорке 29 декабря 1969 года, во время которой Иваск зафиксировал авторитетную для него «внешнюю» точку зрения на русскую поэзию: «В просторной, запущенной, темной и случайно-меблированной квартире-берлоге час беседовал с первым поэтом англо-саксонского мира. Что же, мы как-то представляли российскую поэзию, но для моего собеседника русский поэт – это – уже не Вознесенский, – а Бродский, эмигранты только курьезны» (из письма Иваска И. В. Чиннову от 31 декабря 1969 года: Письма запрещенных людей. Литература и жизнь эмиграции. 1950–1980-е годы. По материалам архива И. В. Чиннова / Сост. О. Ф. Кузнецова. М., 2003. С. 606). На восприятии Иваска могли сказаться и бытовые детали: «Бродский написал Одэну открытку: и я тоже люблю Кавафиса. Иосиф понятия не имеет о греческом языке, Одэн разбирается в древней эллинской речи (Оксфорд), так что, вероятно, это не было суждение о стиле Константина Кавафиса. А?» – делился Иваск с Чинновым подробностями встречи в переписке, содержавшей близкую обоим гомосексуальную тематику (Там же).

774

Иваск Ю. [Рец. на:] Иосиф Бродский. Остановка в пустыне. С. 296.

775

Ратгауз М. Страх и Муза: София Парнок о Борисе Пастернаке // Литературное обозрение. 1990. № 11. С. 87.

776

McLean H. Iosif Brodskij. Ostanovka v pustyne // Books Abroad. 1971. Vol. 45. № 3. P. 538.

777

Lourie R. Brodsky Joseph. Ostanovka v pustyne (Halt in the Wilderness) // Russian Review. 1971. Vol. 30. № 2. P. 202 («In the poetry written in Russia since Stalin's death, Vinokurov's transparent simplicity and Voznesensky's near incantations define one set of extremes. When Vinokurov fails, his poetry loses a dimension, becoming flat, and too often Voznesensky produces fireworks that dazzle but leave no lasting impression. Only Joseph Brodsky, it would seem, has a reach great enough to span both extremes and a grip strong enough to hold onto both at once <…>»).

778

В рецензии Books Abroad оно было названо «проницательным, но несколько перегруженным» («perceptive, but rather overwritten»).

779

Brown C. Ostanovka v pustyne: Stikhotvoreniia i poemy. By Iosif Brodsky // Slavic Review. 1971. Vol. 30. № 3. P. 708.

780

Оппозиция «классика/традиция» vs. «авангардизм», в которой Бродский был отнесен к полюсу авангарда, была выстроена в анонимной заметке по поводу «Остановки в пустыне», которую К. М. Азадовский атрибутирует Г. П. Струве (Азадовский К. Бродский: Varia. С. 144). Автор, ища объяснений данным в предисловии Н. Н. оценкам поэзии Бродского, связывает «сан мировой поэзии», упоминаемый Найманом, с тем, что «Иосиф Бродский в книге „Остановка в пустыне“ дает много поэм и стихов в духе теперешних западных „поэтов авангарда“ (свободный стих, без рифм и т. д.)» (Читатель. О книге стихов И. Бродского // Новое русское слово. 1970. 28 июля. С. 4). Эта «западная» (=авангардистская) ориентация Бродского объединена в заметке общим негативным контекстом с суждением Н. Н. Берберовой о неизбежности разрушения классической русской просодии. Отметим, что Берберова была одним из редких представителей старой эмиграции, высоко оценивших «Остановку в пустыне» и в целом поэзию Бродского: «Здесь выходит новый том Бродского. Есть хорошие стихи. Он, конечно, лучший сейчас» (письмо С. Риттенбергу от 31 июля 1970 года: „My dear, close and distant friend“. Nina Berberova's Letters to Sergej Rittenberg (1947–1975) / Ed. and with an Introduction by М. Ljunggren. Gothenburg, 2020. P. 218; см. также: Винокурова И. Нина Берберова: Известная и неизвестная. СПб., 2023. С. 521 и след.).

781

Сам Бродский в разговоре с С. Волковым говорит: «году в семидесятом» (Диалоги. С. 119); Рамунас Катилюс пишет о «начале лета 1970 года» (Иосиф Бродский и Литва. С. 82).

782

Рассказ Бродского об этом см. в воспоминаниях Л. И. Менакера «Волшебный фонарь» (СПб., 1998. С. 200).

783

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. СПб., 2005. С. 288–289.

784

Судя по пометам на фрагментарно сохранившейся в архиве Г. С. Семенова машинописи стихов Бродского, любезно сообщенным нам Л. Г. Семеновой, помимо Семенова в издательской судьбе рукописи участвовал В. С. Бахтин, на тот момент референт ЛО СП РСФСР по работе с молодыми писателями (об участии В. С. Бахтина в публикации его стихов в альманахе «Молодой Ленинград» в 1970 году вспоминает Д. В. Бобышев: Эмигрантская лира. 2017. № 4 (20). С. 135–136). Ср. также недатированную записку Бахтину от Бродского: «Владимир Самойлович! <sic! Правильно: Соломонович> Оставляю Вам на 2 дня свои стихи и поэму. Так что, стало быть, если сегодня среда, то в пятницу я за ними приду. Если будете уезжать – скажите кому-нибудь об этом; хоть Г. С. <Семенову>. Ваш И. Бродский» (Архив Европейского университета в Санкт-Петербурге. Ф. Л–3. Ед. хр. 6. Д. 33).

785

Диалоги. С. 120.

786

В разговоре с Волковым Бродский оценивает ее продолжительность в «часа три» (Там же. С. 122); позднее, в интервью Е. Рейну упоминает «пятичасовой разговор» (Книга интервью. С. 434).

787

Там же. Ср. также: Ворошильский В. Три фотографии / Пер. с польск. Я. Клоца // Иосиф Бродский и Литва. С. 304.

788

Круглова З. С пониманием и ответственностью // Правда. 1970. 13 июля. С. 2.

789

Пленум Ленинградского обкома КПСС // Правда. 1970. 17 сентября. С. 2. О назначении Толстикова послом в Китае стало известно еще в июле; за месяц до официального сообщения «Правды» информация об этом появляется в The New York Times (Gwertzman B. New Russia Aid in China for Talk // The New York Times. 1970. Aug 16. P. 17; см. также: Новый советский делегат на переговорах в Пекине // Новое русское слово. 1970. 17 августа. С. 1).

790

Сдобняков В. Олег Шестинский: Блокада пронизывает все мое творчество // Литератор (Н. Новгород). 2014. 9 июня. [http://www.sprnn.ru/arkhiv-literator/51-literator-2/283-blokada-pronizyvaet-vsjo-mojo-tvorchestvo.html].

791

Контрразведывательный словарь. С. 197.

792

Контрразведывательный словарь. С. 197.

793

Там же. С. 191.

794

Там же. С. 192.

795

Орлов И. Б., Попов А. Д. Сквозь «железный занавес». С. 410.

796

Ковалова А. И. Б., сосед по коммуналке // Нева. 2010. № 5. С. 221–222.

797

Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. С. 410. За невозможностью доказать политические обвинения Славинский – как и Бродский в 1964 году – был арестован и осужден по «бытовым» статьям.

798

Диалоги. С. 111. К. М. Азадовский в письме к нам от 25 сентября 2024 года вспоминал: «Бродский был не только в курсе „дела Славинского“ – не только следил за его ходом (что естественно), но и проявлял к нему особый интерес. <…> хорошо помню, как на последнем заседании [29 сентября 1969 года], когда ожидалось вынесение и оглашение приговора, открылась дверь и вошел Иосиф. Вошел и сел на скамью рядом с выходом. И как только приговор был прочитан, поднялся и вышел из зала. Я был одним из немногих, кто это видел, хотя в зале присутствовали все друзья Славинского (я-то был вообще на всех заседаниях). Тот зал в Смольнинском райсуде имел (вероятно, имеет и поныне) такую конфигурацию, что, войдя в него, оказываешься как бы в конечной части. Все слушатели и сам суд – справа. То есть для суда входная дверь была видна, а для публики – нет. Видеть ее можно было только тем, кто сидел на двух последних скамьях (прямо от входа). И я как раз сидел сзади. В результате появление И. Б. на этом суде прошло незамеченным». Бродский всерьез опасался неприятностей в связи с арестом Славинского – дневниковая запись Л. К. Чуковской от 14 июля 1969 года имеет в виду именно дело Славинского: «У него [Бродского] снова над головой тучи – ленинградские власти пытаются впутать его в тамошнюю очередную историю. Он приехал сюда [в Москву], спасаясь» (Чуковская. С. 274).

799

А. Н. Чепуров сменил М. М. Смирнова на посту главного редактора в начале 1969 года.

800

Сдобняков В. Олег Шестинский: Блокада пронизывает все мое творчество.

801

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 190.

802

См.: Огрызко В. Дневник резидента. С. 184.

803

Волков С. Диалоги с Евгением Евтушенко. М., 2018. С. 497.

804

Так, согласно материалам надзорного дела Бродского 4 ноября 1964 года Бобкову, в то время – заместителю начальника 2-го главного управления КГБ СССР (контрразведка) – была послана копия составленной прокурором Шарутиным и заместителем начальника Следственного отдела КГБ СССР Н. Ф. Цветковым справки о деле Бродского (ГАРФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99617. Л. 42).

805

Сергеев А. О Бродском. С. 441. Попытки друзей вступить в СП воспринимались Бродским иронически-отчужденно. «Отчего я, сучка Муза, / До сих пор не член Союза», – написал он в апреле 1968 года в записной книжке (Муравьева И. Автографы и библиотека Иосифа Бродского в собрании Музея Анны Ахматовой (Фонтанный дом) // Иосиф Бродский: Творчество, личность, судьба: итоги трех конференций. С. 253), – речь шла о попытке А. Г. Наймана (запись сделана в день его рождения) вступить в СП; ср. запись Л. К. Чуковской от 23 апреля 1968 года о приезде Бродского и Фейт Вигзелл в Переделкино с передачей реплики Бродского: «Толя подавал в Союз – чудак! – и его не приняли» (Чуковская. С. 318).

806

Там же. С. 274. По-видимому, с этим же инцидентом связано упоминание о Бродском в письме Б. А. Филиппова Джорджу Клайну от 18 июля 1969 года: «Спасибо за информацию о Бродском. Да, конечно, такую реакцию следовало ожидать от советчиков [представителей СССР], но грубость формы меня поразила» (Beinecke Rare Books and Manuscript Library. Yale University, New Haven. Boris Filippov Papers. GEN MSS 334. Box 4. F. 112). Письмо Дж. Клайна Филиппову с информацией о Бродском нам неизвестно.

807

Не входивший в авторские сборники текст был дважды опубликован Бродским в эмигрантской периодике: Russica–81: Литературный сборник / Ред. А. Сумеркин. New York, 1982. С. 25; Новый американец. Нью-Йорк. 1982. 13–19 июля. № 126.

808

НБП. Т. 2. С. 247, 249–250.

809

Ср.: «<…> почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо – врага» (Бродский И. Писатель – одинокий путешественник. С. 63). См. также: «Что происходит в России? Государство рассматривает своего гражданина либо как своего раба, либо как своего врага» (Язык – единственный авангардист: Иосиф Бродский в «Русской мысли» // Русская мысль. 1978. 26 января. С. 8).

810

Ср.: «У Бродского империя играет двойственную роль. С одной стороны, в ней воплощены враждебные поэзии (и самому поэту) начала власти, контроля, бюрократизма и т. д. Такой империя выступает у Бродского с середины 1960-х гг., гримируясь в тогу Римского государства (ср. „Anno Domini“, „Post aetatem nostram“ и др.). <…> С другой стороны, империя осмысляется позитивно. <…> Империя – гарантия культуры в мире варварства» (Херльт Й. «В ожидании варваров»: Бродский и границы эстетики // Иосиф Бродский: проблемы поэтики / Ред. А. Г. Степанов, И. В. Фоменко, С. Ю. Артемова. М., 2012. С. 26–27). См. также: Ранчин А. Иосиф Бродский: Преодоление имперского // Новое литературное обозрение. 2024. № 4 (188). С. 282–302.

811

См. комментарий Л. В. Лосева: НБП. Т. 1. С. 566.

812

Письмо к Н. Я. Мандельштам от 3 января 1936 года: Мандельштам О. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. / Сост. А. Г. Мец. М., 2011. Т. 3. С. 539. Мандельштам отвечал на письмо жены к нему от конца декабря 1935 года; опубл.: Тименчик Р. Об одном эпизоде биографии Мандельштама // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 47. Р. 223.

813

Подробнее см.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 154 и след.

814

НБП. Т. 2. С. 314–315.

815

Катилюс Р. Иосиф Бродский. С. 80.

816

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 329–330.

817

Об истории и начальном периоде функционирования Домов творчества писателей в СССР см.: Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–1950-е годы. С. 316 и след.

818

Эткинд Е. Записки незаговорщика. С. 184.

819

Подробнее см.: Там же. С. 182–269.

820

Мастерство перевода. 1970 / Сост. К. И. Чуковский. М., 1970. Вып. 7. С. 29–68.

821

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 355.

822

В 1972 году под именем Владимира Корнилова были опубликованы переводы Бродского из Циприана Норвида (Норвид Ц. Стихотворения / Сост. М. Полякова; Предисл. Я. Ивашкевича; Коммент. Б. Стахеева. М., 1972) и под именем Леонида Виноградова – переводы из армянской детской поэзии (Костер. 1972. № 10). В 1974 году под именем Н. В. Котрелева вышли переводы Бродского из Умберто Сабы (Саба У. Книга песен / Сост. Е. Солонович. М., 1974; см.: Солонович Е. Под чужим именем: История публикации переводов Бродского из Сабы // Новое литературное обозрение. 2000. № 5 (45). С. 230–231).

823

Помимо публикаций в альманахах «Молодой Ленинград» и «День поэзии», Бродский трижды печатался в газетах (два раза в коношском районном «Призыве» и один раз в газете Тартуского государственного университета).

824

Все публикации – в журнале «Костер» и газете «Ленинские искры». Ср.: «Всего Бродским было опубликовано до эмиграции в „Костре“ семь оригинальных текстов и восемь переводных. <…> Трижды детские стихи Бродского печатались в тот период в ленинградской газете для детей „Ленинские искры“ и приложении к этой газете „Искорка“. Два из этих трех текстов – перепечатки из „Костра“» (Лосев Л. В. Комментарии // НБП. Т. 2. С. 530). См. также: Клоц Я. Иосиф Бродский: стихи для детей // Неприкосновенный запас. 2008. № 2. С. 179–191; [Лукомников Г.] Стихи Мохаммеда Али в переводе Бродского и другие литературные материалы // Живой журнал. 2012. 14 января [https://lukomnikov-1.livejournal.com/898904.html].

825

ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 39. В 1967 году проект был – с упоминанием Бродского – печатно анонсирован: «Литературные памятники»: Итоги и перспективы серии. М., 1967. С. 48.

826

См.: «Но с его [Жирмунского] смертью идея издания не заглохла. Меня вызвали в Москву, в издательство „Наука“, где сказали, что договоренность остается в силе» (Диалоги. С. 161).

827

ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 39.

828

Там же. Ед. хр. 42.

829

Народное хозяйство СССР за 70 лет: Юбилейный статистический сборник. М., 1987. С. 9.

830

Ср.: «Я зарабатывал около ста рублей в месяц, и этого для меня было достаточно» (Бродский И. Писатель – одинокий путешественник. С. 63).

831

Письмо без даты: Архив Европейского университета в Санкт-Петербурге. Ф. Л–3. Оп. 1. Ед. хр. 6. Д. 32. Согласно отложившимся в фонде ЛО издательства «Советский писатель» бумагам в апреле 1969 года Бродский рецензировал рукописи В. А. Усова («Кто сколько может» и «Цена славы») объемом 4 авторских листа и получил гонорар 12 рублей (Там же. Ф. Л–3. Оп. 2. Ед. хр. 6. Д. 3). Тогда же Бродский также сотрудничает в качестве внутреннего рецензента с журналом «Аврора» (см. примеч. 3 на с. 333).

832

Венцлова. С. 268.

833

Kline E. Letter to unknown addressee [Tanya], Aug 3, 1968 // Columbia University, New York. The Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture. Edward Kline Papers, 1950–2017. Box 1.

834

Иванова А. Магазины «Березка»: Парадоксы потребления в позднем СССР. М., 2017. С. 57–58.

835

См. письма Карла Проффера В. В. и В. Е. Набоковым от 3 октября 1969 года и ответное письмо Профферу от В. Е. Набоковой от 14 октября 1969 года: Переписка Набоковых с Профферами / Публ. Г. Глушанок и С. Швабрина; пер. с англ. Н. Жутовской; комм. Г. Глушанок и Н. Жутовской // Звезда. 2005. № 7. С. 140.

836

Марамзин В. Вынужденные сочинения. Париж, 2007. С. 32.

837

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 16.

838

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 158.

839

Менакер Л. Волшебный фонарь. СПб., 1998. С. 199–200.

840

Данные базы American Post-Doctoral Scholars Nominated For Research Under Section VI, 1c, US – USSR Exchanges Agreement 1968–1969. Подробнее о биографии и научной карьере Проффера см.: Усков Н. Ardis: Американская мечта о русской литературе. М., 2021. Passim. Одновременно с Проффером на аналогичный срок (1 февраля – 30 июня 1969) направлялся в Ленинградский государственный университет Уильям Чалсма, высланный из СССР в связи с делом Славинского за месяц до окончания стажировки.

841

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 195.

842

Там же. С. 203.

843

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 8.

844

См.: Мейер Р. Мои годы в «Ардисе»: Воспоминания редактора // vmesto.media. 2025. 10 апреля [https://vmesto.media/texts/ardis/].

845

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. C. 8.

846

Там же. С. 18.

847

Были опубликованы переводы Джорджа Клайна, Джэми Фуллера, Проффера и Асси Гумески. Последняя «рассказывает <…> о том, как редактировала перевод поэмы Бродского „Горбунов и Горчаков“, который Карл подготовил для первого тома RLT. Туда она внесла единственную правку, указав Карлу, что лисички – это не маленькие лисы, а грибы» (Усков Н. Ardis. С. 53).

848

Kline G. L. The Bibliography of the Published Works of Iosif Aleksandrovich Brodskii // Russian Literature Triquarterly. 1971. Fall. № 1. P. 441.

849

Proffer C. R. A stop in the Madhouse: Brodsky's «Gorbunov and Gorchakov» // Ibid. P. 342–351. В июне 1969 года Проффер получил от Бродского текст только что завершенной поэмы «Горбунов и Горчаков» и с помощью дипломатической почты отправил его из посольства США в Москве издателям «Остановки в пустыне» в Нью-Йорке (Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 213; Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 20). В указанной статье Проффер называл «Остановку в пустыне» «лучшей поэтической книгой, выпущенной молодым русским поэтом со времен двадцатых годов», и апеллировал к «мнению многих любителей поэзии в Советском Союзе, считающих Бродского лучшим из живущих русских поэтов».

850

«1000 экземпляров первого номера были распроданы за девять месяцев» (Мейер Р. Мои годы в «Ардисе»).

851

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. / [Под ред. Б. В. Томашевского.] Л., 1978. Т. 7. С. 354; Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 22.

852

Notice // Russian Literature Triquarterly. 1971. Fall. № 1. N.p.

853

Упоминая о зарубежных изданиях Мандельштама и Набокова, Проффер в воспоминаниях непременно и с заметным раздражением подчеркивал, что эти книги изданы «на деньги из ЦРУ» (Проффер К. Без купюр. С. 52, 96) – в тот момент (1984) эта информация не была публичной.

854

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 14–15.

855

Высока вероятность того, что ДОР на Бродского было уничтожено – или спустя 10 лет после прекращения и сдачи в архив (предположительно, в 1982 году), или согласно приказу № 00150 председателя КГБ СССР В. А. Крючкова от 24 ноября 1990 года, согласно которому подлежали уничтожению все дела оперативной разработки и дела оперативного наблюдения с окраской «антисоветская пропаганда и агитация» (см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 3. С. 397). Однако если ДОР на Бродского и после его возвращения из ссылки продолжало сохранять (как, по-видимому, в 1962–1964 годах) окраску «измена Родине», то официальный срок его хранения имел пределом достижение объектом возраста 75 лет. Таким образом, существует шанс, что эти оперативные материалы, не подпадая под приказ № 00150, сохранились в соответствующих ведомственных архивах, а их дальнейшая судьба решалась уже после смерти Бродского в 1996 году.

856

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 239.

857

Горячие симпатии к США как к основному противнику возглавляемой СССР коммунистической системы проявлялись у Бродского в самых радикальных для советского гражданина формах: ср. относящееся к середине 1960-х годов воспоминание его двоюродного племянника М. Я. Кельмовича о конфликте Бродского с мужем его тетки режиссером М. С. Гавронским: «В этот раз Иосиф и Михаил Савельевич сначала рассуждали, а потом заспорили о причинах победы в Великой Отечественной войне. Иосиф высказал совершенно крамольную по тем временам мысль: выиграть войну в решающей степени помог американский ленд-лиз. Тут с Гавронским они заговорили особенно горячо. В какой-то момент перешли на крик, затем Михаил Савельевич вскочил, выкинул в указующем жесте руку в сторону двери и заорал: „Вон из моего дома!“ Иосиф оделся и быстро вышел» (Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. С. 43).

858

Коржавин Н. Баллада о собственной гибели // Коржавин Н. Время дано: Стихи и поэмы. М., 1992. С. 73.

859

Амальрик А. Записки диссидента. С. 35. Ср. в воспоминаниях А. Я. Сергеева: «После Венгрии мы с Леней [Чертковым] полдня бродили по задворкам Ново-Песчаной. Он был на пределе, говорил то ли мне, то ли себе, то ли на ветер: – Поплясать на портрете [Сталина]! Может, за это и жизнь отдать стоит? – Там, где поезд поближе к финской границе, – спрыгнуть и напролом…» (Сергеев А. Omnibus. С. 322). Впоследствии, с 1962 года, Л. Н. Чертков станет одним из друзей Бродского (см.: Никольская Т. Л. Чертков и И. Бродский: К истории отношений // Иосиф Бродский и вокруг него. С. 88–94).

860

Впрочем, «проамериканская» позиция в вопросе вьетнамской войны была характерна не только для «поколения 1956 года» – ср. воспоминания американской журналистки и писательницы Марты Геллхорн о встрече с Н. Я. Мандельштам в июле 1972 года, когда антивоенные настроения Геллхорн не были поддержаны ни Н. Я. Мандельштам, ни ее московскими друзьями (см.: Степанова М. История одного посещения // Коммерсантъ – Weekend. 2020. 13 ноября. С. 21).

861

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 211. Необходимо отметить, что политический радикализм ближайшего окружения Бродского тоже сыграл свою роль в том, как складывалась его литературная биография в СССР. Известно по меньшей мере два случая, когда под давлением друзей поэт отказывался от шагов, которые могли трактоваться как «компромиссные»: в январе 1967 года Рамунас и Эля Катилюсы убедили его снять из поэтической подборки в «Дне поэзии» стихотворение «Народ» (см.: Катилюс Р. Иосиф Бродский. С. 78–79); весной 1968 года под давлением Андрея Сергеева Бродский отказался от назначенной встречи с секретарем ЦК КПСС по идеологии П. Н. Демичевым (см.: Сергеев А. О Бродском. C. 447).

862

Солженицын А. В круге первом: Роман / Изд. подгот. М. Г. Петрова. М., 2006. С. 419–420. (Серия «Литературные памятники»)

863

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 27.

864

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 250.

865

Александр Гинзбург: Русский роман. С. 70.

866

Бродский И. Азиатские максимы (Из записной книжки 1970 года) // Иосиф Бродский: Размером подлинника. С. 8.

867

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 236.

868

Бродский И. Писатель – одинокий путешественник. С. 64.

869

МСС. Т. 4. С. 199. Ср. также в позднейшем интервью: «Когда я вернулся из заключения, я твердил всем одно: тюрьма совсем не страшна; пребывание в ней малоприятно, но это не повод дать себя запугать настолько, чтобы не сметь открыть рта» (Книга интервью. С. 171; пер. с англ. А. Нестерова; впервые: Observer. 1981. Oct 25).

870

[Докладная записка Ю. В. Андропова и А. А. Громыко в ЦК КПСС от 10 июня 1968 года] // Еврейская эмиграция в свете новых документов / Под ред. Б. Морозова. Тель-Авив, 1998. С. 62. Дополнительной мотивировкой была необходимость возобновить инфильтрацию Израиля завербованной КГБ среди выезжающих евреев агентурой (см.: Рои Я. Еврейская эмиграция из Советского Союза, 1948–1967 годы // Еврейская эмиграция из России, 1881–2005 / Сост. О. В. Белова. М., 2008. С. 197–198).

871

Справка МВД СССР в ЦК КПСС «О выезде из СССР лиц еврейской национальности на постоянное жительство в Израиль», 26 февраля 1973 года; цит. по: Куксин И. Брежнев и еврейская эмиграция // Заметки по еврейской истории. 2007. № 15 (87).

872

Морозов Б. Еврейская эмиграция из СССР как фактор международных отношений // «Русское» лицо Израиля: Черты социального портрета / Сост. и ред. М. Кенигштейн. Иерусалим; М., 2007. С. 471–472.

873

Куксин И. Брежнев и еврейская эмиграция.

874

Еврейская электронная энциклопедия (ОРТ) называет цифру в 999 человек (eleven.co.il/jews-of-russia/history-in-ussr/15420/). В дальнейшем мы не учитываем небольшую разницу в статистике в разных источниках, ориентируясь на справку МВД СССР в ЦК КПСС от 26 февраля 1973 года (см. примеч. 2 на с. 317).

875

Куксин И. Брежнев и еврейская эмиграция.

876

См.: Бернадский Э. А. Деятельность ленинградских ульпанов в 1965–1970-х годах // История повседневности. 2023. № 3. С. 146–160.

877

Бутман Г. Ленинград – Иерусалим с долгой пересадкой. [Иерусалим], 1981. С. 123–124.

878

В общих чертах о готовящейся «акции» КГБ знал уже весной 1970 года (см. записку Ю. В. Андропова в ЦК КПСС от 30 апреля 1970 года: Еврейская эмиграция в свете новых документов. С. 76–77). Подробнее о ней см. воспоминания одного из участников: Менделевич Й. М. Операция «Свадьба» / Ред. П. Клейнер. Jerusalem, 1987.

879

См.: Протесты во всем мире против ленинградского приговора // Новое русское слово. 1970. 27 декабря. С. 1.

880

В зале суда присутствовала Е. Г. Боннэр, она «вечерами каждый день по памяти восстанавливала запись суда. Иногда она сама ездила в Москву и немедленно возвращалась, иногда ездили ее друзья; в любом случае в Москву поступала самая свежая оперативная информация, немедленно публиковалась и передавалась иностранным корреспондентам» (Сахаров А. Воспоминания. Нью-Йорк, 1990. С. 429).

881

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 97. В интервью В. П. Полухиной Штейнберг, вслед за содержащим ошибку вопросом интервьюера, датирует этот эпизод 1968 годом.

882

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 229.

883

Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь. Труды. Эпоха. СПб., 2008. С. 174–175.

884

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 229–230.

885

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 230–231.

886

В справке КГБ 1964 года, сохранившейся в надзорном деле Бродского (ГА РФ. Ф. Р–8131. Оп. 31. Д. 99616. Л. 31), Кузнецов упомянут как «издатель „Феникса“». Подробнее о круге «Феникса», с которым Бродский, по утверждению той же справки, «поддерживал тесный контакт», и роли в нем Кузнецова см.: Поликовская Л. «Мы предчувствие, предтеча…» Площадь Маяковского, 1958–1965. М., 1997. Passim.

887

Барсов В., Федосеев А. Преступники наказаны // Известия. 1971. 1 января. С. 5.

888

Губарев О. И. Воздушный террор: Хроника преступлений. М., 2006. С. 114 и след.

889

Сахаров А. Воспоминания. С. 428.

890

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 92.

891

24 октября 1970 года, через двенадцать дней после захвата литовцами Ан–24, в Турцию был угнан (двумя мечтавшими покинуть СССР студентами-крымчанами) еще один пассажирский самолет – легкомоторный L–200A «Морава», выполнявший рейс Керчь – Краснодар. Не прекращавшиеся попытки угона самолетов с целью получить возможность покинуть СССР были острейшей проблемой для КГБ и привели к появлению 17 апреля 1973 года в УК РСФСР новой статьи (213.2) «Угон воздушного судна».

892

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 235.

893

«Условия жизни на земле чрезвычайно быстро усложнились, и человек, не будучи, видимо, к столь стремительной перемене достаточно – даже биологически – подготовлен, сейчас расположен более к истерике, чем к нормальному мужеству. Но если уж не к вере, то именно к этому и следует его призывать – к личному мужеству, а не к надежде, что кто-то (другой режим, другой президент) облегчит его задачу» (Бродский И. Писатель – одинокий путешественник. С. 66). Формулировки о «мужестве», противопоставленном «истерике», восходят к неопубликованным эссеистическим наброскам Бродского конца 1960-х годов – «Мир, в котором мы обитаем…» и «В наше время читатели стихов…» (МСС, т. 4).

894

Ср.: «Склонна думать, что Иосиф считал долгом поэта реагировать на несправедливость, что сам его дар требует такой реакции» (Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 25).

895

Мандельштам Н. Собр. соч.: В 2 т. / Ред. – сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Екатеринбург, 2014. Т. 1. С. 192. Помимо «Воспоминаний» Н. Я. Мандельштам, источником информации об эпизоде 1928 года могла быть «Четвертая проза» Мандельштама и устные комментарии к ней Н. Я. Мандельштам.

896

См.: Кузнецов Э. Шаг влево, шаг вправо… Иерусалим, 2000. С. 87.

897

См. сообщение ТАСС: Справедливое наказание // Правда. 1971. 1 января. С. 6. Информация о смягчении приговора содержалась и в статье «Известий»: Барсов В., Федосеев А. Преступники наказаны. Замена смертной казни на длительные сроки заключения стала результатом интенсивной международной кампании в защиту подсудимых; в СССР в их защиту выступил А. Д. Сахаров (см.: Обращение академика А. Сахарова к президенту Никсону и ответ Никсона // Вестник РСХД. 1971. № 99 (I). С. 143–144; Сахаров А. Воспоминания. С. 430–433; Кузнецов Э. Шаг влево, шаг вправо… С. 343).

898

Сергеев А. О Бродском. C. 446.

899

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 69.

900

Воскрешение Солженицыным русской классической романной традиции в XX веке было, к примеру, акцентировано Р. О. Якобсоном при оценке «Августа Четырнадцатого» (1971): «Солженицын является первым современным русским романистом, оригинальным и великим. Его книги, и особенно „Август Четырнадцатого“, представляют собой беспрецедентный творческий сплав всеобъемлющей эпопеи (с трагическим катарсисом) и скрытой проповеди» (Якобсон Р. Заметки об «Августе Четырнадцатого» [1972] / Пер. с англ. Т. Т. Давыдовой // Литературное обозрение. 1999. № 1. С. 19).

901

Солженицын А. Беседа со студентами-славистами в Цюрихском университете (20 февраля 1975) // Солженицын А. Публицистика: В 3 т. Ярославль, 1996. Т. 2. С. 229.

902

Солженицын А. Бодался телёнок с дубом. С. 477.

903

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 25.

904

Сценарий, которого стремилось избежать ленинградское УКГБ, принуждая (через руководителя ЛО СП РСФСР А. А. Прокофьева) секретариат Правления ЛО СП 17 декабря 1963 года отказаться от проведения товарищеского суда над Бродским. На связь сюжета романа с делом Бродского, а его текста – с текстом Вигдоровой обратил внимание журнал «Посев»: Два суда // Посев. 1968. № 3. Март. С. 51.

905

Авторами написанного в 1969–1970 годах текста были В. Аксенов, О. Горчаков и Г. Поженян. Книга вышла после выезда Бродского из СССР, но была сдана в набор 27 октября 1970 года.

906

См.: Михаил Богин: «Я попал под горячую руку холодной войны» / [Интервью Ольге Смагаринской] // Этажи. 2019. 20 сентября [https://etazhi-lit.ru/publishing/the-main-genre/959-mihail-bogin-ya-popal-pod-goryachuyu-ruku-holodnoy-voyny.html].

907

Тименчик Р. Из личного архива: Письмо Исайи Берлина // Русская история и культура в архивах Израиля. Кн. III. Леонид Пастернак, Василий Кандинский, Исаак Бабель, Исайя Берлин и другие… / Под ред. В. Хазана. Jerusalem, 2023. С. 328. Литерой «Н» (=наблюдение) в КГБ обозначалось микрофонное прослушивание. «Служба „Н“ устанавливала аппаратуру для прослушивания телефонных линий на любых объектах – от квартир до рабочих кабинетов» (Архивы КГБ для медиа: Пособие / Ред. – сост. А. Олейник. Киев, 2018. С. 144). Ср.: «[Бродский] был уверен – или почти уверен, – что в ней [квартире] есть „жучки“. Как и многие другие из наших русских знакомых, он считал главной опасностью телефон и отключал его, когда собирался сказать что-нибудь откровенно антиправительственное. Еще надежнее было зайти в ванную, пустить воду и говорить под ее шум, а вернее всего – отправиться в долгую прогулку по отдаленным и достаточно открытым местам, где подслушивать затруднительно» (Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 219). Помимо вероятного осуществления КГБ в отношении Бродского «мероприятия „Н“» (или же «слухового контроля» – установки в его квартире техники секретного подслушивания), в отношении него после ссылки, по многочисленным мемуарным свидетельствам, осуществлялось «мероприятие „НН“» – наружное наблюдение. Ранее, во время ссылки в Норинской к Бродскому был прикреплен в качестве «контролера» завербованный КГБ ссыльный В. М. Черномордик, общение которого с Бродским продолжилось и в Ленинграде (см.: Конасов А. Черномордик – друг Бродского в ссылке // Иосиф Бродский и вокруг него. С. 74–81).

908

Об индифферентном отношении работников КГБ к творчеству Бродского свидетельствовал самому автору В. Р. Марамзин, составитель самиздатского Собрания сочинений поэта (1971–1973). Арестованный в Ленинграде 24 июля 1974 года, Марамзин 21 февраля 1975 года был признан виновным в антисоветской деятельности и приговорен к пяти годам условно. Вопреки устоявшемуся мнению, подготовка Собрания сочинений Бродского ему не инкриминировалась. 12 декабря 1975 года Марамзин, выехавший из СССР после освобождения (по израильской визе), писал Бродскому из Парижа: «В разговорах со следователями все время, естественно, мелькало твое имя, я, конечно, лепил чернуху, они крутили, чего им было надо – неясно, потому что в конце концов стихи твои отпали совершенно, их даже вернули моей жене – ты все это знаешь, хотя здешние западные мудаки продолжают говорить, что меня осудили за твои стихи» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Joseph Brodsky Papers. Box 9. F. 250–251).

909

Это несовпадение подходов будет впоследствии интерпретировано (и осуждено) Солженицыным как «аполитичность» Бродского: «Будучи в СССР, он не высказал ни одного весомого политического суждения» (Солженицын А. Иосиф Бродский – избранные стихи. С. 191). Позиция Бродского расходилась и с ожиданиями антикоммунистически настроенных восточноевропейских интеллектуалов – 16 декабря 1979 года, прочтя варшавское подпольное издание стихов Бродского в переводе Станислава Баранчака, Вислава Шимборска писала переводчику: «…он меня несколько разочаровал, может, потому, что я ждала от него какого-то анализа, какой-то гражданской позиции, какого-то ответа – почему там так, а не иначе. Этого в их поэзии по-прежнему нет, и такого поэта еще предстоит дождаться» (Szymborska W., Barańczak S. Inne pozytywne uczucia też wchodzą w grę. Korespondencja 1972–2011. Krakow, 2019. S. 17; благодарим за перевод с польского Елену Рыбакову).

910

Н. А. Струве был внуком видного деятеля кадетской партии, участника Белого движения в период Гражданской войны П. Б. Струве и кузеном литературоведа Г. П. Струве, именовавшегося советской прессой «апостолом антикоммунизма» (см.: Беляев А. А. Глеб Струве – апостол антикоммунизма // Москва. 1971. № 5. С. 193–204). В марте 1971 года Солженицын передает Н. А. Струве рукопись «Августа Четырнадцатого»; в июне роман выходит в Париже без каких-либо (стандартных для эмигрантских изданий) указаний на несанкционированный автором характер публикации. С 1971 года все русскоязычные издания Солженицына выходят в YMCA-Press.

911

Brodsky I. Two New Poems // Russian Literature Triquarterly. 1972. Winter. № 2. P. 437–452. Публикация сопровождалась фотопортретом автора работы Льва Полякова. В том же номере в переводах опубликованы стихи Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой и Пастернака, ранняя проза Е. Замятина, В. Каверина, К. Федина, М. Слонимского, Вс. Иванова и др.

912

ОР РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 495. Ср. в письме редактора отдела поэзии «Юности» Н. М. Злотникова Бродскому от 17 марта 1970 года: «Вчера Женя (речь идет о Рейне или Евтушенко. – Г. М.) говорил о новых Ваших стихах, которые Вы читали ему. Прошу Вас, пришлите их» (ОР РНБ. Ф. 1333. Ед. хр. 508. Л. 1).

913

В первом же номере «Авроры» был, например, опубликован очерк Сергея Довлатова (Довлатов С. Комментарий к песне // Аврора. 1969. № 1. С. 66–70). К началу 1971 года, когда стихи Бродского оказались в редакции «Авроры», в журнале были опубликованы Борис Вахтин (1970, № 12), Сергей Вольф (1970, № 7), Дмитрий Бобышев (1970, № 12), Алексей Лосев (Л. В. Лосев; 1970, № 5), Александр Кондратов (1970, № 7), Марина Рачко (1970, № 6; 1971, № 1). Знакома с Бродским была и главный редактор Н. С. Косарева – в декабре 1963 года она встречалась с ним (по просьбе Б. Б. Вахтина) в качестве руководителя райкома партии Дзержинского района (где жил Бродский) в связи с начавшейся травлей Бродского в качестве «тунеядца», предшествовавшей суду и высылке.

914

Сохранились его отзывы о стихах Г. Алексеева (декабрь 1969 года; опубл.: Литературное обозрение. 1991. № 10. С. 59), Г. Новицкой (ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–213. Оп. 3–1. Д. 129), о повести В. Резника «Чтобы работал полигон» (ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 427) и перевод статьи Януша Тремера «Современная молодая польская литература» (ЦГАЛИ СПб. Ф. Р–213. Оп. 3–1. Д. 307).

915

Региня Л. А. Тебе родиться на Земле счастливый выпал случай // Об Александре Матвеевиче Шарымове (отклики, отзывы, рецензии, воспоминания и пр.) [http://gorchev.lib.ru/ik/About_Sharymov.html]. Ср. в воспоминаниях Е. К. Клепиковой: «Бродскому было внятно предложено занести в „Аврору“ подборку стихов на предмет печатания» (Клепикова Е. Трижды начинающий писатель // Новое русское слово. 2001. 17–18 марта. С. 34).

916

Косарева Н. С. Устные воспоминания о И. А. Бродском [2012] / [Публ. и коммент. М. Н. Золотоносова] // Город 812. 2015. № 20. 15 июня. С. 42–43.

917

ЦГАЛИ СПб. Ф. 213. Оп. 1. Д. 49. Л. 21. Благодарим Дмитрия Козлова за указание на этот материал.

918

Цит. по: Лосев Л. В. Комментарии // НБП. Т. 1. С. 538.

919

Новый журнал. 1969. № 97. С. 34. «Получены с оказией из СССР», указывала редакция; ср., однако, в письме главного редактора «Нового журнала» Р. Б. Гуля Г. В. Адамовичу от 23 июля 1969 года: «Замечательно, что, несмотря на „сухой“ террор, многие потеряли чувство страха. Вот получил опять стихи [из СССР], автор ХОЧЕТ, чтоб были напечатаны. То же самое сообщили мне и о Бродском: хочет, чтоб были напечатаны в НЖ» (Amherst Center for Russian Culture. Georgii Adamovich Papers, 1955–1972. Box 1. F. 3. New Review (Novyi Zhurnal) Records, crc–002).

920

Клепикова Е. Трижды начинающий писатель.

921

«<…> к сожалению, я сейчас не помню номер, но где-то есть публикации <…> по оглавлениям, по годам можно найти, где он опубликован, и какие стихи его были опубликованы» (Косарева Н. С. Устные воспоминания о И. А. Бродском. С. 43).

922

Косарева Н. С. Устные воспоминания о И. А. Бродском. С. 43

923

См.: Суперфин Г. Про Бродского, если получится // Новая жизнь (Сан-Франциско). 2010. июнь – июль. № 338. С. [2].

924

Labinger L. A Conversation with Joseph Brodsky. Р. 19.

925

Известны по крайней мере пять таких рассказов – Л. В. Лосеву, Е. Б. Рейну, Р. и Э. Катилюсам, В. Ворошильскому и Т. Венцлове. Напомним, что, согласно инструкциям госбезопасности, все контакты с представителями КГБ должны были оставаться конфиденциальными.

926

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 335.

927

Горький М. Рабочий класс должен воспитать своих мастеров культуры [1929] // Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1949. Т. 25. С. 44.

928

Выражение Сталина, использованное им на встрече с писателями в 1932 году (см.: Зелинский К. Вечер у Горького (26 октября 1932 года) / Публ. Е. Прицкера // Минувшее: Исторический альманах. Paris, 1990. Вып. 10. С. 111).

929

Горьковский аналог сталинских «инженеров душ». Ср.: «Государство пролетариев должно воспитать тысячи отличных „мастеров культуры“, „инженеров душ“» (Доклад А. М. Горького о советской литературе // Первый всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1934. С. 18).

930

Из выступления Волина на Заседании с молодыми писателями по обсуждению статьи А. М. Горького «Литературные забавы» 15 июня 1934 года (Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., 2006. С. 263).

931

Из письма заместителя заведующего Культпропа ЦК ВКП(б) П. Ф. Юдина заведующему воронежским Культпропом М. Генкину от 20 ноября 1934 года: Нерлер П. Он ничему не научился…: О. Э. Мандельштам в Воронеже: Новые материалы // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 92.

932

См.: Морев Г. Осип Мандельштам. С. 150.

933

Ахматова А. Реквием / Предисл. Р. Д. Тименчика; сост. и примеч. Р. Д. Тименчика при участии К. М. Поливанова. М., 1989. С. 100.

934

Рембрандт. Офорты. Авторы сценария М. Д. Ромм, В. А. Кирнарский. Режиссер В. Кирнарский. Леннаучфильм, 1971. По сообщению Кирнарского, официальной мотивировкой отказа от текста Бродского был негативный отзыв сценарного отдела студии Леннаучфильм. Стихи Бродского опубликованы режиссером после смерти поэта: Московские новости. 1996. № 5. 4–11 февраля. С. 39.

935

Съемки фильма из истории Великой Отечественной войны проходили весной 1971 года на Одесской киностудии. Готовый материал с Бродским, исполнявшим роль секретаря горкома партии Гуревича, был переснят по требованию Гостелерадио УССР после получения там информации об участии Бродского в фильме. В итоговой версии осталось два кадра с Бродским (9.53 и 13.22). См.: Голубовский Е. Прощай, свободная стихия // Лехаим. 2009. № 10. С. 56–57; Катилюс Р. Иосиф Бродский. С. 83–84. На съемочной площадке фильма была сделана известная фотография Бродского в немецкой военной форме.

936

Этот, не мотивированный содержанием конкретного произведения, подход к запретам того или иного автора вызвал в это же время публичный протест М. Л. Ростроповича, упомянувшего в своем «Открытом письме» главным редакторам «Правды», «Известий», «Литературной газеты» и «Советской культуры» от 31 октября 1970 года и Бродского: «Почему, например, Галине Вишневской запретили исполнять в ее концерте в Москве блестящий вокальный цикл Бориса Чайковского на слова Бродского?» (цит. по: Солженицын А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 314). Премьера цикла Б. А. Чайковского для сопрано и фортепиано «Четыре стихотворения И. Бродского» (1965), которая должна была состояться в Московской филармонии в конце 1965 года, была отменена в последний момент (см.: Петрушанская Е. М. Созвучия конца оттепели: «Четыре стихотворения» Иосифа Бродского и Бориса Чайковского // Художественная культура. 2019. № 3. С. 120–151).

937

Morath I., Miller A. In Russia. New York, 1969. В альбоме фотографии Бродского (и Н. Я. Мандельштам) соседствуют с портретами Майи Плисецкой, Валентина Катаева, Константина Паустовского, Андрея Вознесенского, Василия Аксенова и других представителей советской художественной элиты. Из ленинградцев в альбом попали режиссер Николай Акимов и Даниил Гранин.

938

Фильм западногерманского режиссера Уве Бранднера «Писатель и его город: Достоевский и Петербург», снятый по сценарию Бёлля (совместно с Эрихом Коком), – совместное производство ФРГ (Westdeutscher Rundfunk) и СССР (АПН) – был показан по телевидению ФРГ 15 мая 1969 года. Судя по виду из окна, киносъемка Бродского проходила в номере ленинградской гостиницы «Астория».

939

Бродский был избран членом-корреспондентом Bayerische Akademie der Schönen Künste в июне 1971 года (см.: Левинг Ю. Иосиф Бродский и живопись: Пять этюдов // Звезда. 2015. № 5. С. 162–164).

940

Там же. С. 162.

941

Мартиросов С. Иосиф Бродский в Армении // Мартиросов С. Творцы и я: Сборник статей. Canada, 2013. С. 21. Д. Д. Шостакович был избран в Баварскую академию в 1968 году.

942

Помимо всегдашних уничижительных оценок Евтушенко и Вознесенского (см.: Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 209), см.: «Мы сказали Иосифу, что посетили вечер Беллы Ахмадулиной. Он страшно помрачнел – было очевидно, что он крайне невысокого мнения о нашем вкусе и что его снедает профессиональная ревность. „Кто дал вам билеты?“ Мы ответили, что Копелевы. „Ну и зачем было туда ходить?“ Потом он пробормотал в адрес Копелевых что-то оскорбительное и отвернулся с саркастическим „поздравляю“» (Там же. С. 248).

943

Ср. пародийное обыгрывание строчки Вознесенского «Уберите Ленина с денег!» из стихотворения «Я не знаю, как это сделать…» (1967) в «Post aetatem nostram» (1970): «В расклеенном на уличных щитах / „Послании к властителям“ известный, / известный местный кифаред, кипя / негодованьем, смело выступает / с призывом императора убрать / (на следующей строчке) с медных денег», а также «скальп Вознесенского» в послании Бродского/Гордина Кушнеру «Ничем, певец, твой юбилей…» (1970) и ироническое упоминание «Булата [Окуджавы] и торшера» как символа советского интеллигентского «уюта» в «Лесной идиллии» (ок. 1969).

944

Гордин. С. 64.

945

Там же. С. 113.

946

Кумпан Е. Ближний подступ к легенде. С. 287. Запись слов Бродского может служить своего рода автокомментарием к написанным тогда же, в декабре 1969 года, стихам «Конец прекрасной эпохи».

947

Мильчик М. Разговоры с Иосифом Бродским о поэзии в год его отъезда // Иосиф Бродский и вокруг него. С. 153.

948

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 79.

949

Фантазирование о способах покинуть СССР отличало Бродского с начала 1960-х годов (см. примеч. 1 на с. 17). Ср. в воспоминаниях Кейса Верхейла о том, как Бродский излагал ему в 1968 году «очередной план отъезда на Запад» (Верхейл К. Танец вокруг мира. С. 36). Л. В. Лосев вспоминает подобные разговоры в 1970 году (Лосев Л. Меандр. С. 84). К воспоминаниям Лосева о фантасмагорических планах Бродского покинуть СССР, один из которых даже вызвал у него сомнения в ментальном здоровье поэта, можно заметить, что вся эта фантасмагория в каком-то смысле стимулировалась известной Бродскому реальностью: так, Бродский несомненно знал о том, что в августе 1968 года из СССР бежали ленинградские художники Олег Соханевич и Геннадий Гаврилов, уплыв в Турцию на надувной лодке и чудом оставшись в живых после десятидневного путешествия по Черному морю. Ср. рассказ Г. С. Штейнберга: «<…> в том же 1968-м он меня спрашивал: если он наймется на рыболовное судно, что не так сложно было, то можно ли в узком проливе [между Данией и Швецией] (Каттегат, Скагеррак) спрыгнуть и доплыть до берега» (Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 98).

950

Там же. С. 391. Речь идет о переписке 1970–1971 годов.

951

«Нынешнее движение есть месть тридцатидвухлетней статике», – напишет Бродский Томасу Венцлове через год после выезда из СССР, 12 июня 1973 года (цит. по: Митайте Д. К истории одного стихотворения // Мир Иосифа Бродского: Путеводитель. С. 276).

952

Бродский И. Сочинения. Т. VII. С. 61. Датировка текста уточнена по редакционному примечанию к первой публикации: Russian Literature Triquarterly. 1972. Fall. № 4. P. 373. Цитируемый пассаж дословно повторен Бродским в данном сразу после выезда из СССР интервью Майклу Скэммеллу в качестве ответа на вопрос о причинах преследования Бродского государством (см.: Книга интервью. С. 8; впервые: Index on Censorship. 1972. Vol. 1. № 3–4).

953

Послание Я. А. Гордину 22 декабря 1970 года (Гордин. С. 23). Ср. также в написанном месяцем ранее (24 ноября 1970 года) шуточном поздравлении Нине Никольской: «Рассказать вам небылицу? / Не хочу я за границу / в европейскую столицу, / не хочу я слышать „сэр“. // <…> Для меня весь мир чужбина, / я умру в эСэСэСэР» (Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 46).

954

«Году в семидесятом у меня была настоящая idée fixe – я мечтал попасть в Венецию», – говорил Бродский в декабре 1979 года в интервью Свену Биркертсу (Книга интервью. С. 101; впервые: The Paris Review. 1982. № 83).

955

Мильчик М. Разговоры с Иосифом Бродским о поэзии в год его отъезда. С. 153. Разговор с Бродским 14 февраля 1972 года.

956

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 267.

957

О выезде последних см.: Сейткалиев Р. Эмиграция немцев до и после распада СССР в Германию. Интеграция и ее результаты // Научно-аналитический вестник Института Европы РАН. 2018. № 6. С. 99–105.

958

Алидин В. И. Контрразведывательная работа на канале временного выезда советских граждан за границу (из опыта работы Управления КГБ при Совете министров СССР по г. Москве и Московской области). М., 1977. С. 14–15. [Издание Высшей школы КГБ СССР с грифом «Секретно»]

959

Алидин В. И. Контрразведывательная работа. С. 16. 10-й отдел КГБ занимался «контрразведывательными мероприятиями <…> против центров идеологической диверсии империалистических государств и зарубежных антисоветских организаций» (Объект наблюдения. КГБ против Сахарова: Сборник документов / Сост. Б. Беленкин и др. М., 2023. С. 13).

960

Алидин В. И. Контрразведывательная работа на канале временного выезда советских граждан за границу. С. 39. Первое управление КГБ СССР было ответственно за внешнюю разведку.

961

В. И. Алидин приводит статистику по Москве и области: «Так, если в 1964 году по частным делам выезжало 246 человек, то в 1970 году – уже 6377, в 1972 году – 8592, а в 1974 году – 12763 человека, в том числе в капиталистические страны – 1067 человек» (Там же. С. 39–40).

962

Labinger L. A Conversation with Joseph Brodsky. P. 19. Ср. разговор Бродского с М. И. Мильчиком 14 февраля 1972 года: «<…> выход из замкнутого круга – уехать совсем, отрезать. Но, знаешь, не могу: жалко» (Мильчик М. Разговоры с Иосифом Бродским о поэзии в год его отъезда. С. 153; ср.: «Но отсюда бежать не могу» [Конец прекрасной эпохи, 1969]).

963

Сергеев А. О Бродском. С. 447. Ср. то же утверждение в мемуарах Льва Лосева «Про Иосифа» (Лосев Л. Меандр. С. 34).

964

В Уголовном кодексе РСФСР 1922 года «самовольное возвращение высланного за границу в пределы РСФСР каралось расстрелом по ст. 71 УК» (Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. С. 118).

965

Чуковская. С. 321.

966

Жиляева С. А., Максимова А. А. Особенности реализации семейно-правовой политики в завершающий период существования советской государственности (70-е – 1991 год) // Юристъ-Правоведъ. 2018. № 2 (85). С. 23. Тема «международных» семейных союзов была в СССР резонансной – и окончательное узаконение браков с иностранными гражданами вызвало протест в советских консервативных кругах: так, положительная героиня памфлетного романа Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь» (Октябрь, 1969, № 9–11) Лера оформляет развод с мужем-итальянцем и сожалеет об отмене запрета на браки с гражданами других стран, который не позволил бы ей совершить роковую ошибку – выйти замуж за иностранца.

967

Алидин В. И. Контрразведывательная работа на канале временного выезда советских граждан за границу. С. 40.

968

О ее привлекшем внимание КГБ приезде в СССР в 1968 году и встрече с Бродским см.: Абаева-Майерс Д. Разговоры с небожителем // Иосиф Бродский и Литва. С. 381.

969

Только в 1975 году СССР присоединится к международному договору, обязывающему государство предоставить мужу или жене право жительства в стране любого из них. Это, в свою очередь, вызовет резкий рост числа браков с иностранцами, что впоследствии приведет, в частности, к секретной докладной записке председателя КГБ В. В. Федорчука в ЦК КПСС «О браках деятелей советской культуры с иностранцами из капиталистических государств» (1982), обращающей внимание на подобную практику как на угрожающую безопасности государства (см.: Альбац Е. Мина замедленного действия. М., 1992. С. 157–158).

970

Алидин В. И. Контрразведывательная работа на канале временного выезда советских граждан за границу. С. 40.

971

Ср.: Конасов А. «Семь лет спустя» или «Шесть лет спустя»? // Звезда. 2020. № 5. С. 128–134.

972

См.: Сергеева Л. Жизнь оказалась длинной. С. 199–216.

973

Пятигорский Лотману о Бродском: Письмо А. М. Пятигорского Ю. М. Лотману об И. А. Бродском (20.08.1967) // Post(non)fiction [https://postnonfiction.org/narratives/pjatlotbrod/].

974

Сергеева Л. Конец прекрасной эпохи: Воспоминания очевидца об Иосифе Бродском и Андрее Сергееве // Знамя. 2016. № 7. С. 175.

975

Дашевский Г., Найман А. Два Энея / [Публ. и] предисл. А. Наринской // Журнал на коленке. 2025. 25 февраля [https://na-kolenke-zin.ru/?p=1779].

976

См.: Бобышев Д. Я здесь: Человекотекст. Кн. 1. С. 346–385.

977

Катилюс Р. Иосиф Бродский. С. 37–38. Воспоминания А. Трусевича записаны в 1993 году.

978

Лосев Л. В. Комментарии // НБП. Т. 1. С. 466.

979

Венцлова. С. 271.

980

Из воспоминаний Алана Майерса (Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 461).

981

«По городу за ним сплошь и рядом следовал „хвост“. Как-то раз [в 1968 году] мы шли в сумерках с ним вдвоем по улице, и я заметила, что за нами, в нескольких шагах, ползет машина. Иосиф только пожал плечами» (Элизабет Робсон: Иосиф Бродский и Литва. С. 235).

982

Тисли Проффер Э. Бродский среди нас. С. 28.

983

См.: Прыгунов Л. Г. Сергей Иванович Чудаков и др. [М.], 2018. С. 63 и след. В изложении дальнейшей фактологической канвы отношений Бродского и Шильц мы опираемся на закрытые на настоящий момент для цитирования архивные материалы.

984

По утверждению М. П. Басмановой: Бродский «познакомил меня с Вероникой еще до [рождения] Андрея» (Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 274). Шильц Бродский (до выезда из СССР) посвятил стихи «Прощайте, мадмуазель Вероника» (1967), «Октябрьская песня» (1971) и «24 декабря 1971 года» (1972).

985

Шильц улетела из СССР 20 августа 1967 года. Ср. отнесенное автором к январю 1968 года свидетельство: «Я покорно ходил с ним по три раза в день на Главпочтамт [в Москве] звонить во Францию его подруге, которая стажировалась в Ленинграде (Шильц преподавала в Москве. – Г. М.) за год до меня. После часа ожидания нам неизменно говорили: „Номер в Париже не отвечает“. Выходя на улицу, он заявлял с ожесточенным выражением лица: „Это они не желают нас соединять“» (Верхейл К. Танец вокруг мира. С. 36).

986

В изложении событий мы следуем интервью Фейт Вигзелл «Российской газете» (2012. 30 января. № 5691. С. 8).

987

В 1970 году Бродский посвятил Вигзелл стихи «Aqua vita nuova» и «Пенье без музыки».

988

ОР РНБ. Ф. 1333. Оп. 1. Ед. хр. 21. 4 л.

989

См.: Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 155–156. Об обсуждении с Бродским нескольких вариантов «фиктивного брака на иностранке» в эти же годы вспоминает и Эллендея Проффер (Тисли Проффер Э. Бродский среди нас. С. 28).

990

Бродский и о Бродском. Т. 1. С. 365.

991

Винокурова И. Нина Берберова: Известная и неизвестная. С. 481. Под руководством Берберовой Аншютц занималась прозой Андрея Белого.

992

Там же. С. 551.

993

Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь. Труды. Эпоха. С. 183. В новый 1972 год Бродский был в Москве, где встречался с Вероникой Шильц; вернулся в Ленинград 3 января.

994

Венцлова. С. 261–262. Встречающиеся в мемуарной литературе (Р. Катилюс, И. Вапшинскайте, Л. Сергеева) утверждения о совместной поездке Бродского и Аншютц в Литву опровергаются данными из дневника Томаса Венцловы: Аншютц была в Литве одна (1–2 февраля 1972 года; благодарим автора дневника за эту информацию).

995

«<…> это же был год, когда отмечалось 50-летие создания Советского Союза. И каждый месяц специально презентовали какую-либо из республик, да? Так вот, для журнала „Костер“, по заказу Леши Лившица [Л. В. Лосева], я собирал армянский фольклор и переводил его на русский» (Диалоги. С. 126). См. также: Мартиросов С. Иосиф Бродский в Армении.

996

Венцлова. С. 262. Конъектуры в квадратных скобках сделаны автором дневника; косвенный пересказ сокращенного текста принадлежит ему же.

997

Здесь и далее мы пользуемся любезно предоставленными Антоном Желновым фрагментами интервью Кэрол Аншютц – в том числе, не вошедшими в окончательную версию документального фильма И. Белова, А. Желнова и Н. Картозии «Бродский не поэт» (ООО «Центральное телевидение», 2015).

998

Алидин В. И. Контрразведывательная работа на канале временного выезда советских граждан за границу. С. 40.

999

Там же. С. 41.

1000

Там же.

1001

См. о нем в некрологе The Washington Post (2003. Oct. 21).

1002

Опубликовано на сайте Association for Diplomatic Studies and Training [www.adst.org/OH TOCs/Anschultz, Norbert L.toc.pdf].

1003

См.: Брежнев о предстоящем визите президента Никсона // Новое русское слово. 1972. 22 марта. С. 1. Профферы считали, что визит Никсона сыграл решающую роль в организации выезда Бродского из СССР. По их мнению, выезд Бродского был осуществлен в рамках «очистки» Ленинграда от «нежелательных элементов» (Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 255; Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 77). Это же мнение позднее (1981) разделял и сам Бродский: Книга интервью. С. 167. Однако, находясь в Вене, в первые недели после приезда, Бродский в интервью американской прессе отрицал какую-либо связь своего выезда с визитом Никсона: «Я надеюсь, что моя частная судьба не имеет ничего общего ни с какими президентскими визитами» («I hope that my private destiny has nothing in common with any Presidential tour»: Clarity J. F. Notes on People // The New York Times. 1972. June 14. P. 53). Совсем уже фантасмагорические формы утверждение связи выезда поэта и визита президента США принимает в книгах Людмилы Штерн (Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. М., 2001), где утверждается, что Бродский был в списке диссидентов, который Никсон собирался обсуждать с Брежневым (с. 125), и Бенгта Янгфельдта (Язык есть Бог: Заметки об Иосифе Бродском / Пер. со шведского А. Нестерова. М., 2012), предполагающего возможность рассмотрения вопроса брака Бродского на встрече Никсона с Брежневым (с. 55). Все версии, связанные с визитом Никсона, не выдерживают критики: Бродский выехал из страны после отъезда Никсона и, в частности, после его приезда в Ленинград 27 мая (когда президент США, между прочим, открыл то самое первое после революции генконсульство США в Ленинграде, с руководителем которого Калвером Глейстином Кэрол Аншютц советовалась по поводу брака с Бродским); никто не ставил перед ним задачи уехать непременно до приезда Никсона – вся эпопея оформления бумаг и выдачи разрешения спокойно разворачивалась на фоне визита; никто не ограничивал его свободу в период пребывания президента США в СССР – в отличие от участников правозащитного движения, многие из которых были, действительно, удалены из Москвы под разными предлогами, ограничены в передвижении по стране или временно задержаны (см.: «Книксон» // Хроника текущих событий. 1972. 5 июля. Вып. 26).

1004

В 1970 году именно опасение, что власти, допустив выезд на нобелевскую церемонию, помешают его возвращению в СССР, стало причиной отказа Солженицына от поездки в Стокгольм. Ср. связанный с В. Я. Тарсисом прецедент 1966 года, когда, по словам А. С. Есенина-Вольпина, «впервые, начиная с 30-х годов <…> явно враждебного коммунистической партии человека выпустили за границу» (Белая книга о деле Синявского и Даниэля. С. 402): Тарсис был лишен гражданства сразу после выезда из СССР. В истории СССР был лишь один случай, когда под международным давлением и с учетом уникального стечения личных обстоятельств открытый политический оппозиционер мог выезжать из страны и возвращаться обратно, – речь о Е. Г. Боннэр, жене академика А. Д. Сахарова. Однако и эта практика была пресечена весной 1984 года. В конце 1971 года из Ленинграда во Францию с сохранением гражданства выехал художник Михаил Шемякин. Этот отъезд был, сколько можно судить, частью работы по «профилактике» Шемякина со стороны КГБ (подробнее см.: Егерев В. В. Нас свел столетний юбилей вождя // Следствие продолжается… СПб., 2016. Кн. 10. С. 145–147). Все детали сюжета с выездом Шемякина еще предстоит выяснить историкам, но можно констатировать, что выезд на Запад не по «частному каналу» и с сохранением советского паспорта воспринимался в 1971 году как осуществленный по инициативе и под контролем КГБ; отсюда и иронически-неприязненная реплика Бродского в отношении Шемякина, сказанная им Веронике Шильц в 1972 году: «Я думаю, что в Париж Шемякин прибыл по крайней мере в чине полковника КГБ» (см.: Там же. С. 472).

1005

Весной 1971 года польский писатель – диссидент Виктор Ворошильский посетил Литовскую ССР (где виделся с Бродским); на обратном пути «всей семье Ворошильских устроили обыск – лагерный шмон по первому разряду, с раздеванием и так далее» (Венцлова Т. Статьи о Бродском. С. 10).

1006

Венцлова. С. 264.

1007

Там же. С. 265. Бродский говорит о работе над переводами (по подстрочникам с бенгальского) стихов Рабиндраната Тагора – для издания тома избранных произведений Тагора в серии «Библиотека всемирной литературы» (Тагор Р. Стихотворения; Рассказы; Гора / Вступ. статья Э. Комарова; примеч. С. Тюляева. М., 1973).

1008

См., например, подготовленную Бобковым 10 мая 1972 года, как раз перед визитом Никсона в СССР, справку для ЦК КПСС о цифрах еврейской эмиграции и о списке известных отказников (Еврейская эмиграция в свете новых документов. С. 136–144).

1009

Волков С. Диалоги с Евгением Евтушенко. С. 497–498.

1010

Диалоги. С. 160–163.

1011

См.: St. Paul Protesters Shove Yevtushenko From College Stage // The New York Times. 1972. Feb 19. P. 28.

1012

С совместным с Бобковым пребыванием в Хельсинки связано, по-видимому, начало сотрудничества Евтушенко с КГБ. О его характере свидетельствует в воспоминаниях видный чекист П. А. Судоплатов: «Идеологическое управление и генерал-майор из разведки КГБ [И. И.] Агаянц заинтересовались опытом работы моей жены [бывшей сотрудницы ОГПУ – НКВД Э. К. Кагановой] с творческой интеллигенцией в 30-х годах. Бывшие слушатели школы НКВД, которых она обучала основам привлечения агентуры, и подполковник [с 1955 года преподаватель школы № 401 КГБ СССР. М. Ф.] Рябов проконсультировались с ней, как использовать популярность, связи и знакомства Евгения Евтушенко в оперативных целях и во внешнеполитической пропаганде. Жена предложила установить с ним дружеские конфиденциальные контакты, ни в коем случае не вербовать его в качестве осведомителя, а направить в сопровождении Рябова на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Финляндию» (Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М., 1997. С. 637). Вместо М. Ф. Рябова, скомпрометированного участием в фальсификации уголовных дел против ленинградских ученых в 1941–1942 годах (см.: «Резолюция Н. С. Хрущева произвела магическое действие на КГБ, военную прокуратуру… аппарат КПК при ЦК КПСС»: За кулисами реабилитационного процесса. Документы о ленинградских ученых, репрессированных в годы Великой отечественной войны. 1957–1970 гг. / Вступ. ст., подгот. текста к публ. и коммент. Н. А. Сидорова // Альманах «Россия. XX век». Архив Александра Н. Яковлева [https://media.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-intro/1016684]), в Хельсинки отправился тогдашний заместитель начальника 2-го главного управления КГБ Ф. Д. Бобков.

1013

См.: Фаликов И. Евтушенко: Love Story. М., 2014. С. 358.

1014

Влох [Трушнович] Я. Вопроса о свободе он себе не ставил: К выступлениям Евтушенко в Италии // Посев. 1965. № 27 (998). 2 июля. С. 4–5.

1015

Мнение, высказанное Евтушенко Раде Аллой летом 1966 года: Аллой Р. Веселый спутник. С. 65–66.

1016

Венцлова. С. 266.

1017

К весне 1972 года Бродский имел два разрешения консульского отдела МИД Израиля на въезд в страну – № 22894/71 (от 31 декабря 1971 года) и № 1911/72 (от 20 января 1972 года) (см.: Левинг Ю. Бродский и Израиль: Восемь необязательных примечаний к вопросу, который вы хотели, но стеснялись задать // Россия и Запад: Сб. статей в честь 70-летия К. М. Азадовского / Сост. М. Безродный, Н. Богомолов, А. Лавров. М., 2011. С. 248; Иосиф Бродский: Место не хуже любого / [Сост. Ю. Сенина, М. Гадас]. М., 2024. С. 15–19). Разрешения прилагались к двум вызовам, полученным Бродским от мнимых родственников в Израиле: Яакова Иври и Моисея Бродского. Массовая рассылка вызовов из Израиля советским евреям осуществлялась с 1965 года; по сведениям КГБ, только «жителям Москвы с 1970 года по настоящее время [1981] направлено 50 000 приглашений» (Еврейская эмиграция в свете новых документов. С. 231). В 1971 году, по воспоминаниям Эстер Вейнгер, Бродский, получив отказ в разрешении на поездку в Югославию, «попросил меня заказать ему вызов из Израиля» и передал свои анкетные данные. Через мужа сестры Вейнгер, активиста еврейского движения в Ленинграде Давида Черноглаза эти данные были переданы в Израиль (Вейнгер Э. «Не усложняйте мне жизнь» // Иерусалимский журнал. 1999. № 2. С. 186). Версия о том, что вызов 10 января 1972 года от имени «дяди» поэта Моисея Бродского был послан по просьбе находившихся в Израиле людей, «которые, скорее всего, имели отношение к органам госбезопасности Советского Союза» (Иосиф Бродский: Место не хуже любого. С. 20), представляется сомнительной – в начале января 1972 года органы КГБ не были в курсе планов Бродского зарегистрировать брак с гражданкой США. Выехал Бродский по вызову от Я. Иври.

1018

Среди них известны: Я. А. Гордин («Милому Якову от симпатичного Иосифа – [может быть, последний] надеюсь, не последний презент», 11 мая), Р. Катилюс («Ромасу от Иосифа. 12.V.1972»), Л. Г. Степанова («Ларисе от Иосифа», 17 мая), А. С. Кушнер («Дорогому Александру, от симпатичного Иосифа в хорошем месте, в нехорошее время», 18 мая), О. И. Бродович (текст неопубл., 18 мая), Томас Венцлова («Милый Томас, остаешься за старшего. Твой Иосиф. 19.V.72», М. П. Петров («Милому Майку NAZAWSE», 22 мая), Н. И. Грудинина (27 мая; см. примеч. 2, с. 87), Л. К. Чуковская («От слагаемого, меняющего место», 31 мая), а также Эстер Вейнгер («Эстер, кормилице, от Иосифа – не последний, надеюсь, подарок») и Кама Гинкас с Генриеттой Яновской (даты и текст неопубл.).

1019

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 3. С. 247–249. В цитированном тексте восстановлена (по экземпляру из архива Катилюса, хранящемуся в Гуверовском архиве Стэнфордского университета, США) сделанная при публикации купюра (ироническое именование Израиля Жидостаном, свойственное, по свидетельству многочисленных мемуаристов, Бродскому).

1020

Ироническое искажение фамилии Евтушенко («Лефтушенко») обозначает ассоциацию его с внеположным, с точки зрения Бродского, литературе политическим контекстом. Указание на «левизну» (left) служило для Бродского своеобразной сигнатурой «политического»: по воспоминаниям Г. Г. Суперфина, «меня он тогда [в 1969–1971 годах] называл „ньюлефт“, „ньюлефтист“. Видимо, ему кто-то сказал, что я занимаюсь Хроникой <текущих событий> и прочими „подпольными“ делами. Я возражал, мол, я не „лефт“, но Иосиф упорно и насмешливо продолжал меня именовать „ньюлефтистом“» (Суперфин Г. Про Бродского, если получится). Причастность Евтушенко к своему выезду Бродский утверждал уже 31 мая 1972 года при встрече с Л. К. Чуковской (см.: Чуковская. С. 305).

1021

Глазов Ю. В краю отцов: Хроника недавнего прошлого. М., 1998. С. 227.

1022

На следующий день после вызова Бродского в ОВИР, 11 мая 1972 года, предложение «написать заявление о желании выехать в Израиль» было сделано в Москве диссиденту, математику и поэту А. С. Есенину-Вольпину, вызванному «в милицию» и одновременно предупрежденному «о строгой ответственности за „антиобщественные деяния“, если таковые будут допущены во время визита Никсона в СССР» (Клайн Э. Московский комитет прав человека. С. 112; Biographical Dictionary of Dissidents of the Soviet Union, 1956–1975 / Compiled and ed. by S. P. de Boer, E. J. Driessen and H. L. Verhaar. The Hague; Boston; London, 1982. P. 626). По сообщению «Хроники текущих событий» (1972. 5 июля. Вып. 26), во время визита Никсона Есенин-Вольпин был под предлогом «командировки» удален из Москвы; уже 30 мая он выехал из СССР по израильской визе.

1023

Полухина В. Иосиф Бродский: Жизнь, труды, эпоха. С. 191.

1024

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 257.

1025

Гордин Я. Взгляд и нечто: Отрывок второй // Звезда. 2024. № 3. С. 159. Ср. также в воспоминаниях Проффера: «[После звонка из ОВИРа] Мы вместе пошли на автобусную остановку, продолжая по дороге обсуждать его затею с мисс Y [Аншютц]. По случайности мы были с ней немного знакомы и считали, что она совершенно не годится Иосифу в невесты. Откуда он знает, спросили мы, что, выйдя за него замуж, она действительно будет считать этот брак фиктивным и после отпустит его на свободу? Да, согласился он, может и не отпустить» (Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 256–257).

1026

Там же. С. 278.

1027

8 июня 1972 года The New York Times дважды пишет о Бродском, сообщая, в частности, что поэт находится в Вене и предполагает направиться в Мичиган (Lask T. Self-Exiled Soviet Poet Iosif A. Brodsky // The New York Times (City Edition). 1972. June 8. P. 10; Smith H. Soviet Poet Is Reported Going To U. S. // Ibid. P. 11). На следующий день статья о том, что Бродскому предложено место poet-in-residence при Мичиганском университете и что его появление в Анн-Арборе ожидается «в течение примерно двух недель», появилась в местной прессе (Poet Whom Soviets Muzzled Coming To U // Ann Arbor News. 1972. June 9). Тогда же The New York Times публикует сообщение агентства Reuters со словами официального представителя посольства США в Вене о том, что он «не видит трудностей» во въезде Бродского в страну (Soviet Poet Seeks A Visa For The U. S. // The New York Times. 1972. June 9. P. 13).

1028

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 283.

1029

Интервью журналу Columbia, весна – лето 1980 года; цит. по: Книга интервью. С. 70.

1030

Думается, что информация о планах заключить фиктивный брак послужила одной из причин резкой – вплоть до угрозы судебного преследования – реакции Бродского на текст воспоминаний Карла Проффера о нем, с которыми он познакомился в рукописи в 1987 году, после смерти автора. С точки зрения Бродского, выход такого откровенного текста, как заметки Проффера, был жестом, деконструирующим его поэтическую биографию (см.: Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 173–175).

1031

Диалоги. С. 158. Этот же вариант рассказа возникает в интервью журналу Quatro, которое Бродский дал по-английски синхронно разговорам с Волковым, в декабре 1981 года (Книга интервью. С. 183).

1032

В том числе в видеоинтервью Евгению Поротову, 1989 (вошло в документальный фильм Е. Поротова и М. Оленевой «Конец прекрасной эпохи», 2007).

1033

Упоминания о каких-либо угрозах Бродскому в ОВИРе отсутствуют и в воспоминаниях людей, непосредственно общавшихся с ним после его посещений ул. Желябова, – Гордина и Профферов. В интервью Антону Желнову Кэрол Аншютц также оговаривает, что не помнит, чтобы Бродский, выйдя из ОВИРа вечером 10 мая, говорил об угрозах.

1034

Из письма А. Г. Наймана автору от 2 апреля 2020 года.

1035

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2011. С. 421.

1036

Андропов Ю. В. Ленинизм – неисчерпаемый источник революционной энергии и творчества масс: Избранные статьи и речи. М., 1984. С. 100.

1037

Венцлова. С. 268.

1038

См.: Флейшман Л. Материалы по истории русской и советской культуры: из архива Гуверовского института. Stanford, 1992 (Stanford Slavic Studies. Vol. 5). С. 160.

1039

На фоне участившихся в 1968–1969 годах случаев бегства советских авторов на Запад (М. Дёмин, А. Белинков, А. Кузнецов) этот момент специально подчеркивался в западной прессе и в реферировавшей ее эмигрантской: «<…> Бродский <…> смог легально выехать из СССР» (Поэт Иосиф Бродский в Вене // Новое русское слово. 1972. 10 июня. С. 1).

1040

См.: Хроника текущих событий. 1972. 5 июля. Вып. 26. Там же сообщается и о выезде из СССР в мае художника Юрия Титова. И Есенин-Вольпин, и Титов вскоре были противопоставлены Бродскому в репортаже журнала «Тайм»: «Большинство ученых, писателей и художников, которым советские власти приказали уехать, в отличие от Бродского, были воинствующими диссидентами» (Soviet Union: A Poet's Second Exile // Time. 1972. June 19. Р. 28).

1041

Чуковская. С. 321. Судя по письму А. Г. Наймана Р. Д. Тименчику от 13 октября 1973 года, эти представления не покидали Бродского и в первое время эмиграции: «Сообщают, что Бродского деньги не испортили, что он находится в контакте со сливками общества обоих Светов, бегло говорит на жаргоне этих сливок, в Россию собирается лет через 7–8 в качестве туриста» (Тименчик Р. Ахматова и т. н. «сироты». С. 223). Ср. также в дневнике Томаса Венцловы в день выезда Бродского: «Кстати, может, все это и не „отрублено топором“. Кто знает, где будет эта страна и мы сами спустя несколько лет» (Венцлова. С. 272).

1042

В неоконченном эссе «В наше время читатели стихов…» (1968–1970).

1043

Книга интервью. С. 198; впервые: Езерская Б. Один вечер с Иосифом Бродским // Время и мы. 1981. № 63.

1044

Венцлова. С. 266.

1045

Цит. по: Гордин Я. Дело Бродского. С. 165–166.

1046

См., например, открытые письма М. Ростроповича и Г. Вишневской (1978), В. Аксенова (1981) и В. Войновича (1981).

1047

По воспоминаниям М. И. Мильчика, письмо было опущено в почтовый ящик в последние часы пребывания Бродского в СССР – 4 июня 1972 года по дороге в аэропорт, для чего пришлось специально остановить такси (Мильчик М. Бродский в родном Ленинграде. С. 322). В. Р. Марамзин вспоминает, что (так как «письма из Ленинграда в правительственные инстанции перехватывались на почте и направлялись в ленинградские органы») он – уже после отъезда Бродского – отвез письмо Брежневу в Москву «и сдал в приемную ЦК» (История политического преступления. С. 9). Если получение в ЦК письма Бродского, посланного по почте, действительно представляется маловероятным, то поиск следов и маршрута прохождения письма, переданного Марамзиным через приемную, является актуальной историко-архивной задачей. Заметим, что известные эпистолярные обращения писателей к руководителям партии достигали адресата, будучи переданы не обычной почтой, а именно через секретариат (например, письма Ахматовой и Пастернака Сталину в ноябре 1935 года; см.: Морев Г. Поэт и Царь. С. 33, 72) или через приемную ЦК (письмо Солженицына Брежневу в сентябре 1973-го; см.: Кремлевский самосуд. С. 255).

1048

См.: Гордин Я. Дело Бродского. С. 165–166. Кроме копии, хранившейся у Гордина, нам известна копия из архива Рамунаса Катилюса (Гуверовский архив, Стэнфордский университет, США). В переводе на английский письмо Бродского было опубликовано в газете The Washington Post 25 июля 1972 года в статье московского корреспондента газеты Роберта Кайзера «Exiled Poet Pleads: I Belong to Russia». Однако текст письма был получен Кайзером не от Бродского, находившегося к тому времени в США, а из самиздата в Москве. В электронном письме автору от 12 сентября 2019 года Роберт Кайзер подтвердил, что публикация не была авторизована Бродским. Одновременно фрагменты письма Бродского и его краткий пересказ появились в статье московского корреспондента The New York Times Теодора Шабада (Soviet Poet Who Left for U. S. Appeals for the Right to Return Later // The New York Times. 1972. July 25. P. 9). На следующий день несколько начальных строк письма (в обратном переводе с английского) были процитированы в заметке «Нового русского слова» со ссылкой на то, что «в Москве стал известен текст» обращения Бродского к Брежневу: Письмо Иосифа Бродского Брежневу // Новое русское слово. 1972. 26 июля. С. 1. Еще через день, также в переводе с опубликованного The Washington Post английского текста, письмо Бродского появилось в Вене („Dichter kommen immer zurück“: Der Brief den Iosif Brodskij an Breschnjew schrieb, als er ausgewiesen wurde // Die Presse. 1972. Juli 27. S. 5), где помнили его недавнее пребывание по пути из СССР в США.

1049

В доме Маркштейнов в начале июня 1972 года было записано первое литературное интервью Бродского – на Западе и вообще в его биографии (Иосиф Бродский: Неизвестное интервью / Публ. Г. Морева // Colta.ru. 2013. 23 октября).

1050

Проффер К. Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском. С. 264–265.

1051

Ср. замечание Маши Слоним о том, что письмо Бродского «тогда <…> произвело странное впечатление» (Морев Г. Диссиденты: Двадцать разговоров. М., 2016. С. 148), – текст Бродского очевидным образом диссонировал с установившейся в СССР к началу 1970-х годов – причем как с официальной, так и с «оппозиционной» стороны – тональностью подобного рода адресаций общества к власти и мог быть адекватно понят только изнутри его уникальной для того времени непубличной авторской идеологии. Реакция на него со стороны кругов «старой» эмиграции также была отрицательной: «он перед отъездом написал письмо Брежневу, выражая надежду, что его пустят назад. Письмо это теперь напечатано. Думаю, что весьма вероятно, что его выпустили для того, чтобы скомпрометировать и его, и таких, как он», – писал, например, 28 июля 1972 года Г. П. Струве (очевидно, ознакомившийся с текстом письма по публикации его перевода в The Washington Post) Ю. П. Иваску (Amherst Center for Russian Culture. George Ivask Papers. Box 6. F. 26)

1052

См., например: Максименков Л. «Мои стихи – не виноваты» // Огонек. 2017. № 28. С. 38; Очень своевременный поэт / [Публ. Е. Жирнова] // Коммерсантъ-Власть. 2005. 7 февраля. С. 61; Фаликов И. Евтушенко: Love Story. С. 363–365; Вознесенский А. Прожилки прозы. М., 2011. С. 172, 284; ср.: Вирабов И. Андрей Вознесенский. М., 2015. С. 362.

1053

См.: «<…> наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит [она] на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным умолкнул голос лести – а как он льстил?

О вспомни, как в том восхищенье

Пророча, я тебя хвалил:

Смотри, я рек, триумф минуту,

А добродетель век живет.

Прочти послание к А<лександру> (Жук<овского> 1815 году). Вот как русский поэт говорит русскому царю» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1937. Т. 13: Переписка, 1815–1827 / Ред. Д. Д. Благой. С. 178–179).

1054

Отдельный интерес представляет вопрос потенциальной продуктивности конфиденциальной коммуникации между независимым художником и властью в позднесоветских условиях. Известные нам примеры коммуникативных актов такого рода нельзя назвать состоявшимися – сообщение адресанта, хоть и получено адресатом, но, ввиду отсутствия общего кода, остается не расшифрованным. Так, 5 сентября 1973 года А. И. Солженицын передает Л. И. Брежневу по официальному каналу (через приемную ЦК КПСС) «Письмо вождям Советского Союза», сопровожденное личным письмом генеральному секретарю КПСС, как «простому русскому человеку с большим здравым смыслом» (Кремлевский самосуд. С. 256). Как показывают материалы заседания Политбюро ЦК КПСС 17 сентября, Брежнев, получив письмо Солженицына и отметив корректность его тона, оказался тем не менее интеллектуально не способен освоить присланный текст «Письма вождям» (Там же. С. 330). Думается, что в случае получения Брежневым письма Бродского содержательная коммуникация – по тем же причинам – была бы невозможна.

1055

Эта модель, в свою очередь, была органической частью выстраиваемой Пушкиным литературной биографии; ср. в этой связи замечание Д. Бетеа: «<…> c Пушкиным в русской поэзии зародилось понятие романтической биографии, а с Бродским это понятие умерло» (Bethea D. The Brodsky Legacy: Looking Backwards, Looking Forward // Joseph Brodsky and modern Russian culture / Ed. by Joe Andrew, Katharine Hodgson, Robert Reid, Alexandra Smith. Leiden; Boston, 2025. Studies in Slavic literature and poetics. Vol. 68. P. 97).

1056

Дневник поэта, начатый в самолете в Будапешт и продолженный в первые венские дни, см.: Иосиф Бродский: «Попытка дневника», 4–8 июня 1972 года / Публ. А. Желнова // Colta.ru. 2015. 24 мая.

1057

Венцлова. С. 269.

1058

Там же. С. 271.

1059

Сергеев А. О Бродском. С. 448.

1060

Бродович О. Ося. С. 194.

1061

Полухина В. Иосиф Бродский глазами современников. Кн. 2. С. 119.

Content

Глеб Морев
Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография

Предисловие

Список сокращений

Глава I. «Побег в Америку»

1

2

3

4

Глава II. «Первый поэт»

1

2

3

4

5

6

7

Глава III. Суд по указу

1

2

3

4

5

Глава IV. Порок славы

1

2

3

4

5

6

Глава V. Житель Архангельской области

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава VI. Без утопий

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава VII. «Остановка в пустыне»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава VIII. «Ностальгии не будет!»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания