Ю. К. Толстой

Из пережитого. 8-е издание

© Ю. К. Толстой, 2011

© Ю. К. Толстой, 2018, с изменениями

© ООО «Проспект», 2018

Вместо предисловия

Когда я читал эти заметки близкому мне человеку, умному и проницательному, мой слушатель сказал:

– Обязательно нужно довести до сведения читателей, кто ты такой. Ведь далеко не все тебя знают.

С этой рекомендацией пришлось согласиться. Поэтому страницам воспоминаний предваряю краткую «субъективку», из которой будет ясно, кто есть кто.

Автор этих «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» – Толстой Георгий (Юрий) Кириллович, 1927 года рождения, уроженец Ленинграда, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Русский, беспартийный, женат, имею сына Святослава, который родился в 1976 году, и трех внучек – Анастасию, Александру и Елизавету. Считаюсь специалистом в области гражданского и предпринимательского (хозяйственного) права, а также теории права. Кроме работы на кафедре гражданского права, более 20 лет являлся заместителем главного редактора журнала «Правоведение». Имею свыше 200 научных работ (монографий, учебников, учебных пособий, статей, брошюр и т. д.). Основные научные интересы сосредоточены в области совершенствования гражданского законодательства, права собственности, жилищного законодательства, теории права. Более 10 лет был членом экспертного совета ВАК по философским и правовым наукам, членом Комитета конституционного надзора СССР (со дня его основания до самороспуска).

Вхожу в состав Совета по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства при Президенте Российской Федерации.

Потомок династии Толстых. Считается, что наша ветвь идет от Алексея Константиновича Толстого, хотя сам он был бездетным. В нашем роду были екатерининский флотоводец, победитель Чесменского боя адмирал Спиридов и актер Александринского театра Юрьев. Помимо русской, в моих жилах течет украинская кровь (дед по линии матери Глушков – украинец), немецкая (прабабка по линии отца – немка), французская (прабабка по линии матери – обрусевшая француженка из рода Бенуа – Елизавета Александровна Баранова) и армянская (прадед по линии матери – армянин Санджанов, генерал-артиллерист русской армии, один из участников русско-турецкой войны). Как и почти во всех дворянских семьях, есть у меня и татарская кровь, о чем свидетельствуют фотографии моего отца и его сестер (моих теток). Своим интернациональным происхождением горжусь. Именно поэтому особенно дикими считаю распри на межнациональной почве, возникшие после распада Советского Союза, которые нередко сопровождаются кровопролитием. Воспринимаю их как трагедию.

Родился в семье инженера, мать преподавала иностранные языки. Вообще в моем роду, помимо государственных мужей и военных, были инженеры (прадед со стороны отца, дед со стороны матери), юрист (дед со стороны отца).

Бабушка со стороны отца окончила Университет в Лозанне (Швейцария), знала пять иностранных языков, преподавала их и была переводчицей.

Крещен Георгием, но печатаюсь как Юрий, поэтому коллеги больше знают меня как Юрия.

Родителей лишился в раннем возрасте. Мать умерла от туберкулеза в возрасте 26 лет, когда мне было полтора года, а отец ушел из жизни в 1933 году в возрасте 30 лет, когда мне не было еще и шести лет. Воспитывался у родственников, поначалу со стороны отца, а потом со стороны матери. Среднюю школу закончил с золотой медалью в 1945 году. В том же году поступил на юридический факультет Университета, окончил с отличием в 1950 году, поступил в аспирантуру. В 1953 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1970 году – докторскую. С 1956 года – доцент, с 1972 года – профессор. Моим учителем был крупнейший наш юрист – академик А. В. Венедиктов.

В 2000 году избран членом-корреспондентом, а в 2003 году – академиком Российской академии наук.

Женился поздно, в 1975 году. Жена – Толстая Виктория Петровна, 1939 года рождения, блокадница, преподаватель музыки в педучилище, впоследствии – истории Санкт-Петербурга в средней школе. Ныне на пенсии.

В партии (КПСС или какой-либо другой) никогда не состоял. Отказывался от вступления в партию, так как каждое такое предложение сопровождалось посулами продвижения по служебной лестнице. А это было противно. Вообще испытывал и испытываю недоверие к тем, кто вступал и вступает в ту или иную партию, не рассчитывая на скудные ресурсы своего интеллекта. Многие из них даже похваляются тем, что за годы перестройки успели побывать чуть ли не во всех политических партиях и движениях. Им невдомек, что они уподобляются собачкам, которые, когда хозяева их выгуливают, считают своим долгом отметиться под каждым кустиком. При этом не замечают или делают вид, что не замечают, что это либо партии-однодневки, либо партии, которые, используя административный ресурс, стремятся монополизировать власть, не признавая инакомыслия и шпыняя своих оппонентов. Но ведь это тот путь, которым шла РСДРП, ВКП(б), КПСС и который в конечном счете привел ее к гибели. Искусственным выглядит и противостояние «Единой России» и «Справедливой России». Корни этого противостояния не столько в принципиально разных подходах к решению наболевших проблем (обе партии – это по существу партии власти), сколько в непомерных амбициях их лидеров и в том, что ни одна из них не хочет оставаться на положении младшей сестры. Замечу, что и Президент, и Премьер-министр, будучи юристами, не раз тактично призывали лидеров «Единой России» и «Справедливой России» к политической корректности, когда в критике друг друга их явно заносило. К тому же само название этих партий преграждает путь к вступлению в одну из них тех, кто желает, чтобы Россия была и единой, и справедливой. Но это уже вина не столько тогдашних лидеров обеих партий – Б. В. Грызлова и С. М. Миронова, сколько горе-политтехнологов, которые подкинули им такие названия.

К сожалению, и в «Единую Россию», и в «Справедливую Россию», не говоря уже о других политических партиях и движениях, успело хлынуть немало случайных людей, а то и проходимцев, избавиться от которых далеко не просто.

Что же касается ЛДПР, то это партия одного актера. Как только он сойдет со сцены (дай Бог ему здоровья!), партия развалится. К тому же она зачастую выполняет роль подсадной утки. Для меня Жириновский кончился как политический деятель, когда на вопрос (по Маяковскому): а ваши кто родители? – он ответил: мать – русская, а отец – юрист. Человек, который стыдится своей национальности, не заслуживает уважения не только лиц той же национальности, что и он, но и лиц, принадлежащих ко всем другим национальным и этническим группам.

Пожалуй, лишь КПРФ имеет программу, принципиально отличную от программ других партий. Однако, во-первых, от нее отдает популизмом, и, во-вторых, нет никаких гарантий того, что КПРФ, если придет к власти, не пойдет по пути КПСС, который обернулся для нашей страны страшными трагедиями и неисчислимыми жертвами – достаточно вспомнить коллективизацию и ежовщину. А ведь акта покаяния со стороны КПРФ так и не последовало.

Более того, лидер КПРФ Геннадий Зюганов не раз напоминал призыв Сталина на XIX съезде партии к тогдашним руководителям Итальянской и Французской компартий Пальмиро Тольятти и Морису Торезу. Он призывал их поднять знамя буржуазно-демократических свобод, поскольку, кроме них, это знамя в Европе поднять некому. Вроде бы ничего зазорного в этом призыве нет. Прозвучал он, однако, в октябре 1952 года, когда не успела еще остыть кровь расстрелянных по ленинградскому делу и на полном ходу шла подготовка нового гнусного дела – дела врачей… Если бы не наступившая 5 марта 1953 года смерть Сталина, то это блюдо было бы изготовлено и число безвинных жертв умножилось.

К этому можно добавить убийство всемирно известного артиста Михоэлса и разгром Еврейского антифашистского комитета, также сопровождавшийся кровавыми жертвами.

Под жернова репрессий попала и жена Молотова (он же Скрябин) – Жемчужина. Ей инкриминировали контакты с первым послом Израиля в СССР, легендарной Голдой Меир, а также, вроде бы, сочувственное отношение к предложению заселить Крым, взамен выселенных из него татар, евреями. Это предложение Сталин с гневом отверг, сказав: «Это превратило бы Крым в непотопляемый американский авианосец»[1]. По-видимому, эта оценка не лишена актуальности и в наши дни. Справедливости ради отмечу, что Жемчужина, несмотря на выпавшие на ее долю испытания, сохранила преклонение перед Сталиным и после того, как была вызволена мужем из ссылки через несколько дней после кончины Сталина, в марте 1953 года. Эммануэль д’Астье де ла Вижери, автор изданной в 1967 году книги «О Сталине» писал, что Молотов в день смерти Сталина, стоя у его гроба, рыдал, хотя и понимал, что эта смерть спасла ему жизнь. Возможно, однако, что это были слезы избавления от мук, которые Молотов испытывал. Любопытная деталь: похороны Сталина происходили 9 марта 1953 года, в день рождения Молотова – 9 марта 1890 года. Как не верить после этого в магию чисел!

Коммунисты, которые остались верны своей партии (это делает им честь), нередко называют ее партией расстрелянных, имея в виду, сколько членов партии погибло в Отечественную войну. Забывают при этом, что наравне с ними гибли и беспартийные, причем в пехоте, которая служила пушечным мясом, их было неизмеримо больше, чем членов партии. Забывают и о том, что немало членов партии перестреляли друг друга в борьбе за власть, особенно в годы большого террора (1935–1938 годы) да и в другие годы. Вспомним хотя бы Ленинградское дело, начавшееся в 1949 году и длившееся до смерти Сталина, в ходе которого была уничтожена вся верхушка Ленинградской партийной организации, которая, хотя и не без серьезных ошибок, руководила городом в период блокады и которую Молотов, соратник Сталина, называл душой героической обороны Ленинграда. Если продолжить мысль Молотова, то можно сказать, что из обороны города вынули ее душу. Уцелел только Жданов, который вовремя (31 августа 1948 года) успел умереть, причем не исключено, что в этом ему «помогли» товарищи по партии.

Не затихают и споры о том, какую роль сыграл Сталин в истории России: положительную или отрицательную, а если и ту и другую, то какая из них превалирует. Эти споры становятся особенно острыми, когда речь заходит о роли Сталина в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Вокруг этих споров кормятся целые полчища историков, многие из которых пороха никогда не нюхали.

Оценивая роль Сталина, нужно помнить, что на его совести – тягчайшие преступления, начиная от экспроприаций на заре революционной деятельности, в которых он активно участвовал, и кончая преступлениями в последние годы жизни. В то же время, в отличие от Ленина, Сталин был державник. Он не раздавал русские земли, а собирал их. На словах признав правоту Ленина в споре о том, какая модель государственного устройства является для России оптимальной, он, придя к власти, реализовал идею национально-культурной автономии, которой поначалу придерживался в споре с Лениным.

Неоднозначно нужно оценивать роль Сталина как в предвоенный период, так и в периоды войны и послевоенный. Сталин заставил считаться с нами весь мир, чего о нынешнем времени, к сожалению, не скажешь. Разве возможны были бы в годы правления Сталина позорные Беловежские соглашения?! Не исключено, что если бы не Сталин, а у руля страны находились такие мятущиеся личности, как Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и иже с ними, то распад страны мог произойти значительно раньше – в двадцатые или тридцатые годы.

Рассмотрение этой проблемы во всем ее объеме в мою задачу не входит. Если ограничиться периодом Отечественной войны, то можно сказать, что мы одержали победу как благодаря Сталину, так и вопреки ему. Пожалуй, наиболее афористично роль Сталина охарактеризовал А. Твардовский в поэме «За далью – даль», хотя и его взгляды на сей счет претерпевали изменения. В первой публикации поэмы можно прочесть:

И пусть тех дней минувших память

Запечатлела нам черты

Его нелегкой временами,

Крутой и властной правоты.

Всего иного, может, боле

Была нам в жизни дорога

Та правота его и воля,

Когда под танками врага

Земля родимая гудела,

Неся огня ревущий вал,

Когда всей жизни нашей дело

Он правым коротко назвал[2].

В последующих публикациях поэмы в характеристику Сталина внесены существенные изменения. Процитированные выше строки не воспроизводятся. Вместо них появились новые.

Не зря, должно быть, сын востока,

Он до конца являл черты

Своей крутой, своей жестокой

Неправоты.

И правоты[3].

Тем не менее в последних известных мне изданиях поэмы есть такие строки:

Ему, кто все, казалось, ведал,

Наметив курс грядущим дням,

Мы все обязаны победой,

Как ею он обязан нам[4]…

Правда, они не столь категоричны, как в изданиях 1954 года (с. 589) и 1960 года (с. 197). Не скрою, приведенные последние характеристики мне наиболее близки.

Трагедия Зюганова состоит в том, что он никак не может отрешиться от догм, внушенных ему в годы отрочества и юности. В памяти всплывают некрасовские строки: мужик что бык – втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттудова не выбьешь. В карете прошлого далеко не уедешь.

Обновление нужно было бы начать с переименования КПРФ в Социалистическую партию Российской Федерации. Это соответствовало бы и канонам марксизма, основатели которого предостерегали своих последователей от перепрыгивания через необходимые, по их мнению, этапы исторического развития. Если учесть, что ни в одной из стран, которые объявляли себя социалистическими, подлинный социализм так и не был построен, то никаких оснований называть правящие партии этих стран коммунистическими тем более не было и нет. переименование КПРФ в СПРФ расчистило бы путь для ее объединения с другими партиями социалистического толка, например со «Справедливой Россией», лидер которой многократно заявлял о своей приверженности социалистическим идеалам, а возможно, и с «Яблоком». Впрочем, яблочники так и не определились, «в каком идти, в каком сражаться стане». Да и сердцевина у этого «Яблока», если вспомнить его причастность к событиям девяностых годов, с гнильцой.

По-видимому, Зюганов не идет на изменение названия возглавляемой им партии с коммунистической на социалистическую или социал-демократическую, поскольку это может повлечь потерю электората, на который партия в первую очередь опирается, – людей пожилого возраста. Привлечет ли это изменение к партии людей молодых или средних лет, это еще бабушка надвое сказала. Этим во многом объясняется, почему партия сохраняет прежнее название, хотя оно и не отвечает вызовам времени.

Примечательно, что один из лидеров раннего «Яблока» Юрий Болдырев, который дал названию партии (Явлинский, Болдырев, Лукин) одну из букв своей фамилии (Б), перекочевал в команду Зюганова. Видимо, теперь первоначальному названию придется обходиться без «Б».

Размежевание произошло и в объединении «Родина». Один из ее лидеров – Рогозин – стал представителем Российской Федерации в НАТО, а затем – вице-премьером в команде Путина – Медведева, курирующим оборонку, другой – Бабурин – пополнил ряды советников Зюганова. По-видимому, он будет главным лицом в партии по юридическим вопросам (взамен А. И. Лукьянова, который предпочел профессорскую мантию в Московском университете и поэтическую стезю).

Григорий Явлинский в девяностые годы ничего созидательного с собою не принес. В том же качестве он выступил и на выборах 2011–2012 годов. Словом, явление Явлинского народу пока не состоялось.

О таких же, с позволения сказать, партиях, как «Союз правых сил» или «За правое дело», говорить вообще не приходится. У представителей всех поколений крепко засело в памяти, что они натворили в период лихого правления Ельцина в девяностые годы. Достаточно напомнить ваучерную приватизацию, шоковую терапию, Беловежские соглашения, расстрел из танков законно избранного парламента и другие деяния, которые по всем законам, и Божеским, и человеческим, иначе как преступления квалифицировать нельзя. Расхлебывать это придется представителям многих поколений, которые придут нам на смену. Вызывают глубокое сожаление попытки власть предержащих реанимировать или эксгумировать политические отходы в лице Анатолия Чубайса, Никиты Белых и других персонажей. Демократии это не прибавляет, а в народе вызывает горькое разочарование. Никак не могу понять, зачем держать их при власти.

Никита Белых известен двумя своими высказываниями. В одном он поведал о том, что сколотил стартовый капитал, выгодно скупая ваучеры. В другом – отнес к гениям застрельщиков гайдаровских реформ: самого Егора Гайдара и то ли Чубайса, то ли Немцова. Поначалу меня эта оценка удивила. Однако, поразмыслив, пришел к выводу, что она имеет право на существование, если за точку отсчета взять самого Никиту Белых[5].

Что же касается Егора Гайдара, то он, как и его дед Аркадий Гайдар, выступил в роли чоновца, но только в области экономики. В отличие от внука, дед до конца своих дней мучился, вспоминая, как в годы гражданской войны расстреливал безвинных людей. По-видимому, только гибель в Великую Отечественную войну, а он принял свой смертный час, судя по всему, достойно, принесла ему избавление.

Общеизвестно, что многие новоиспеченные «истовые» демократы вышли из кланов, тяготевших к Коминтерну, ВЧК, ОГПУ, НКВД (что в общем одно и то же), а то и прямо на них работавших, причем отнюдь не бескорыстно. После революции некоторые из них неплохо устроились, став преподавателями истории партии, научного атеизма, научного коммунизма, политэкономии социализма и прочих измов. На этом, однако, многие и погорели, поскольку никак не могли отрешиться от догм теории перманентной революции, вбитых в их дурные головы незабвенным Львом Давыдовичем Троцким. Как пелось в одной из хлестких песен: «Есть у революции начало – нет у революции конца». Или еще: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка». Не задумывались, однако, над тем, кто будет выращивать хлеб, варить сталь, мостить дороги, строить дома, если руки заняты винтовкой. Ведь кушать всем хочется.

В первые годы революции эти «товарищи» призывали к поголовному истреблению казачества как оплота самодержавия. На завершающем этапе Отечественной войны и в послевоенные годы они же вслед за Леонидом Утесовым запели: «Казаки́-казаки́, едут-едут по Берлину наши казаки́», видимо, поняв, что без казаков, к поголовному истреблению которых они в свое время призывали, многие независимо от конфессиональной принадлежности погибли бы в газовых печах.

Один из романтиков мировой социалистической революции, трагически погибший в Отечественную войну, поэт Михаил Кульчицкий писал:

Уже опять к границам сизым

Составы тайные идут.

И коммунизм опять так близок,

Как в девятнадцатом году.

А вот другое откровение: «Наша Отчизна – как зерно, в котором прячется поросль, как зерно, из которого начался колос высокого коммунизма». Когда читаешь эти строки, щемит сердце, поскольку неотступно думаешь о трагической гибели поэта. Это надо же написать, что в нашей Отчизне «прячется» колос высокого коммунизма и что коммунизм был так близок в девятнадцатом году, который запятнал себя массовыми репрессиями, сыпняком, братоубийственной гражданской войной.

Пишу эти строки не ради убиенных юношей, зараженных несбыточными идеями (их уже не вернешь!), а ради наших детей и внуков, взращенных отнюдь не на Болотной площади, которые, сами того не сознавая, играют с огнем и могут вызвать новый тридцать седьмой год, еще более страшный. Указанные обстоятельства сами по себе не должны перекрывать отпрыскам из «элитных» семей кислород, в том числе доступ к карьере, не исключая и политической, если они того заслуживают. Нельзя становиться на путь «товарищей», которые сразу же после революции хлынули из всякого рода местечек во власть, закрыв двери в высшие учебные заведения детям из дворян, семей священнослужителей и прочих «нетрудовых» элементов. В политике нельзя руководствоваться чувством мести. Простим тех, кто проводил столь недальновидную политику, в результате чего мы лишились многих светлых умов. Ведь те, кто ее проводил, вскоре и сами пали жертвами репрессий. Разумеется, нельзя мстить ни их детям, ни внукам. За своих отцов и де́дов они ответственности не несут. Но если они сами совершили или совершают правонарушение, то за него в полном соответствии с законом должны отвечать.

Михаил Прохоров производит впечатление человека, который в детстве вдосталь не наигрался в солдатики. Метаморфозы с партией, которую он пытается создать, показали, что в политической борьбе он неопытен, а подчас и наивен.

Среди представителей так называемой несистемной оппозиции (теперь ее можно называть болотной оппозицией, поскольку она инициировала митинг на Болотной площади) известное недоумение вызывает Борис Немцов, который в годы правления Ельцина намечался чуть ли не в его преемники. К счастью, этого не произошло. Видимо, Немцову не дает покоя, что он упустил свой шанс. Но вот какое красноречивое признание прозвучало из его уст в августе 1997 года: «Нужно, чтобы в России возник класс собственников, поэтому скорость приватизации была поставлена во главу угла, а качество поставлено на третье – четвертое место. Нельзя за бесценок отдавать собственность. А то, что было раньше, нужно забыть как страшный сон». Едва ли, однако, этот «сон» забыли десятки миллионов людей, которые не во сне, а наяву оказались ограбленными. К тому же Немцов не упомянул, что он был одним из проводников той политики, которую предлагает забыть как страшный сон. Сам же он в результате проведения этой политики отнюдь не оказался внакладе, как и другие, далеко не лучшие сочлены нашего общества. Впрочем, капитализм нигде не поднимался на праведных дрожжах.

В сущности национализация и приватизация по тем методам, какими они проводились у нас, и по тем результатам, к которым привели, принципиально не отличаются друг от друга. Как в том, так и в другом случае собственность в конечном счете оказалась в руках правящей бюрократии, которая вкупе с преступными и мафиозными кланами бесконтрольно и беспардонно этой собственностью распоряжается, используя ее главным образом для обогащения и наживы. Что же касается подавляющей части граждан, то они в результате проведения этих псевдодемократических мероприятий оказались (в который раз!) ограбленными и отброшенными за черту бедности. Создать же так называемый средний класс, который в цивилизованном обществе обеспечивает относительно устойчивое равновесие и гарантирует его от потрясений, пока не удалось. А это крайне опасно, ибо пропасть между бедностью и богатством служит питательной средой для непредсказуемых по своим последствиям социальных конфликтов, вплоть до революций, в результате которых к власти приходят еще более оголтелые и ненасытные экстремисты[6].

Митинг на Болотной площади был ознаменован политическим дебютом Ксении Собчак, которая заявила на нем, что ей есть что терять. С этим следует согласиться, если вспомнить, что ее квартиру в Москве, когда она была еще студенткой, обворовали, причем сама потерпевшая оценила стоимость украденных у нее драгоценностей в 600 тыс. долларов США (18 млн руб. по тогдашнему курсу)[7]. Не берусь судить о происхождении внушительной суммы евро и американских долларов, обнаруженной вскоре после митинга на Болотной площади в квартире Ксении Собчак во время обыска, – то ли это ее сбережения, то ли «общак», депонированный в квартире в расчете на то, что у Ксении обыск производить не решатся.

Появление Ксении Собчак на Болотной площади оказалось для меня неожиданным. Удивлен тем, как могли увлечь ее такие персонажи, как Борис Немцов, Сергей Удальцов, Илья Яшин, Алексей Навальный и другие. Ведь все это мы уже проходили и на путях от Февраля к Октябрю, и в лихие девяностые годы. На своей шкуре мы испытали, к каким трагедиям для общества в целом приводят эти эксперименты. Плачевно они заканчиваются и для самих экспериментаторов, которые в борьбе за власть перегрызают друг другу горло.

Ксения Собчак, которая окончила МГИМО, несомненно, помнит ч. 1 ст. 2 Основного Закона Германии. Она гласит: «Каждый имеет право на свободное развитие своей личности в той мере, в какой он не нарушает прав других лиц и не посягает на конституционный строй или нравственные принципы». То же закреплено и в ныне действующей Конституции Российской Федерации (ст. 17 и 55). Было бы неплохо, чтобы Ксения Собчак разъяснила своим единоверцам по протестному движению смысл этих норм. Он состоит в том, что осуществление прав и свобод человека и гражданина, право каждого на свободное развитие своей личности не должны нарушать права и свободы других лиц, посягать на конституционный строй или основы нравственности. Напоминаю об этом Ксении как дочери Анатолия Собчака, которого хорошо знал с момента его появления в Ленинграде и который отмечал свою первую свадьбу в коммунальной квартире, где я тогда жил. Борьбу же я вел за то, чтобы в научно-педагогической и иной деятельности Анатолия Собчака превалировали его лучшие качества. К сожалению, это не всегда удавалось.

Всплеск в протестном движении Ксении Собчак свидетельствует не столько о силе этого движения, сколько о его слабости.

В сущности, программные требования этих господ сводятся к отставке Путина и проведению новых выборов. Эти требования, по определению, заведомо невыполнимы. Нельзя отрицать тот факт, что тандем Путин – Медведев, какие бы огрехи за ним ни числились, пользуется поддержкой подавляющей части нашего общества уже потому, что больше глаз положить не на кого. можно лишь сожалеть, что не состоялся второй тур президентских выборов. На нем Путин одержал бы еще более внушительную победу над своими соперниками, если их вообще можно так называть. Ведь слишком уж разнятся их весовые категории. Что же касается стерильных выборов, то они возможны (если вообще возможны) лишь в таком обществе, в котором правящей элите противостоит умная, сильная и авторитетная оппозиция, которой у нас и в помине нет. Ее нужно выращивать и выращивать, но не путем митинговой демократии на Болотной площади (каждый кулик хвалит свое болото!), а путем изнурительной борьбы за голоса избирателей, действуя строго в рамках закона, не на словах, а на деле доказывая, что оппозиционеры знают, как вывести общество на новый, более высокий виток развития. А для этого не нужно чураться, завоевывая доверие избирателей, самых повседневных будничных дел на всех этажах власти, в том числе и в первую очередь на муниципальном уровне. Но к этому «герои» Болотной площади, привыкшие к праздной, наполненной пресыщениями и утехами жизни, совершенно не готовы, как, впрочем, и их предшественники девяностых годов. Разум может играть, если он есть. А если его нет, то и играть нечему. Пока Навальный, Удальцов и Ко не заслуживают ничего другого, кроме отвальной. Алексей Навальный и в ходе выборов мэра в Москве выступил с рядом заявлений и призывов явно экстремистского толка, которые давали основания отстранить его от участия в выборах. Если бы это позволили себе другие кандидаты на пост мэра, то с ними, скорее всего, так бы и поступили. Навальному это сошло с рук. Непонятно, почему. К чему приводят нерешительность и уступчивость – хорошо видно на горьком опыте Временного Правительства, которое проторило дорогу к Октябрю. По тому же сценарию события разворачивались и на Украине, что привело к антиконституционному перевороту и братоубийственной войне. Не дай нам Бог последовать советам политических авантюристов и банкротов и встать на этот путь.

Похоже, что лидеров представленных в парламенте политических партий, которые вроде бы находятся в оппозиции к нынешней власти, их положение вполне устраивает. Они ни за что не отвечают, выдвигают широкомасштабные предложения, зачастую необоснованные, систематически встречаются с первыми лицами государства (в том числе в неформальной обстановке), что позволяет им быть на виду и изображать из себя бескорыстных и безотказных слуг народа, которые готовы служить ему верой и правдой. Особенно эта роль удается В. В. Жириновскому, который так с нею сжился, что, похоже, и сам начинает верить в то, что говорит.

События последнего времени подтвердили, что до политического многоцветья, основанного на взаимном уважении и учете мнения друг друга, нам еще далеко.

Стоило только спикеру Совета Федерации Сергею Миронову выступить с резкой и, по-видимому, излишне эмоциональной критикой руководителей «Единой России», как против него сразу был запущен механизм санкций – большинством ЗАКСа Санкт-Петербурга он лишен мандата представлять ЗАКС в Совете Федерации, а тем самым и поста Председателя Совета Федерации. Отметим, что уже после того, как это решение ЗАКСа было принято, Президент РФ на состоявшейся 18 мая 2011 года пресс-конференции оценил деятельность С. М. Миронова на посту Председателя Совета Федерации в целом положительно. Предпринятая против одного из первых лиц государства акция не отличается дальновидностью. Ведь «Справедливая Россия» использовалась, чтобы через нее выпускать пар, снижая тем самым накал существующей в обществе социальной напряженности, который достаточно высок.

Скептически отношусь к попыткам под тем или иным соусом возродить политическое движение, которое правило бал в стране в девяностые годы. О готовности возглавить его заявил один из крупнейших наших олигархов Михаил Прохоров. О поддержке этой инициативы не преминули сообщить, а заодно и лишний раз напомнить о себе такие спорные фигуры, как Леонид Гозман и Евгений Ясин. Последний не без удовлетворения отметил: нашего полку прибыло. Впрочем, как писал Маяковский, тот, кто всегда ясен, тот, по-моему, просто глуп. Уверен в том, что народ, на своей шкуре испытавший, чем в конечном счете оборачиваются посулы указанных господ, на эту наживку в очередной раз не клюнет.

К попыткам образования так называемого Открытого правительства и внедрения максимально облегченной процедуры создания политических партий отношусь скептически. Вначале нужно добиться того, чтобы эффективно работало хотя бы закрытое Правительство, а потом уже думать об открытом. а добиться того, чтобы закрытое Правительство работало как единая слаженная команда, далеко не просто. При формировании же закрытого Правительства на многопартийной основе организовать его четкую, без сбоев работу еще сложнее. Это возможно, если в него войдут профессионалы высокого класса, обладающие широким ви́дением возникающих проблем и способные при их решении подняться выше мелкотравчатых групповых интересов.

Что же касается дробления политических партий, то это приведет к тому, что ни одна из них не сможет заявить о себе как авторитетная величина, с которой нужно считаться. Не исключено, однако, что предложение максимально упростить процедуру образования новых партий выдвинуто именно для того, чтобы вывести из политического организма камни и камушки, которые препятствуют его нормальному функционированию, предварительно их раздробив. Если это так, то правящая элита не лишена известной проницательности и принимает превентивные меры для снижения накала существующей в обществе напряженности.

Более заманчиво поначалу выглядит инициатива образования Общероссийского народного фронта, с которой выступил Владимир Путин. По его мнению, этот фронт, подобно пылесосу, сможет вобрать в себя существующие в обществе различные политические течения и взгляды. Сравнение Общероссийского народного фронта с пылесосом едва ли удачно, поскольку пылесос – это аппарат, вбирающий в себя пыль. Проблема, однако, в том, удастся ли при наличии Народного фронта (своего рода нерушимого блока единороссов и беспартийных) сохранить и упрочить в обществе политический плюрализм, к чему убедительно призывали и призывают как Президент, так и Премьер-министр.

Следует согласиться с тем, что нынешняя Россия достаточно далека от социального государства, хотя и определена в Конституции в качестве такового. Не без горечи, но и не без сарказма Р. С. Гринберг отмечает: «На самом деле ставится конкретная задача значительно сократить социальные обязательства государства, т. е. перевести на максимально возможную самоокупаемость здравоохранение, образование, культуру и науку. На человеческом языке это призыв к гражданам за все платить самим, от роддома до могилы. Столкнувшись с подобного рода ситуацией, моя бабушка сказала бы: «Сначала мы были бедными, а потом нас обокрали». О том же говорит и О. Т. Богомолов. Он констатирует, что хотя Конституция и определяет Россию как социальное государство, но суть его не конкретизирована. «Нельзя игнорировать тот факт, что здоровая экономика имеет важную и неотъемлемую гуманитарно-общественную компоненту, что безнравственная экономика бесперспективна» (курсив автора. – Ю. Т.)[8].

Пожалуй, основная задача состоит в том, чтобы если не преодолеть, то хотя бы сузить разрыв между тем, что записано в Конституции, и тем, что происходит на самом деле, т. е. в жизни.

Серьезные претензии оба автора предъявляют и к политической элите, которая, по мнению О. Т. Богомолова, «оказалась не на высоте положения. Уровень ее опыта и знаний явно не соответствовал масштабам предпринятых преобразований, а моральные устои уступили жажде власти и быстрого обогащения». Р. С. Гринберг сетует на «… фактическое отсутствие политической конкуренции. Несменяемость руководящих лиц способствует стабильности, но очень сильно вредит развитию. Не надо себя убаюкивать, что большинство населения довольно жизнью. Это все – до поры до времени. Сменяемость власти – апробированный инструмент изменения модели экономической политики. Не обязательно те, кто придут на смену нынешней власти, будут принципиально лучше. Но они видят по-другому, и поэтому скорее займутся теми проблемами, которые выпадают из поля зрения действующей власти»[9].

Смена власти при всех обстоятельствах должна происходить в границах правового поля, на основе честных и прозрачных выборов. А для этого выращиванием преемников должна не в последнюю, а в первую очередь, причем всерьез, а не понарошку заниматься сама правящая элита, не забывая напоминание А. Твардовского: и в Кремле никто не вечен и всему выходит срок. Тогда будет не так уж «бо́язно» передавать власть в другие руки. Здесь можно использовать опыт генерала Франко, который, воспитав преемника – Хуана Карлоса, передал ему власть. Став королем Испании, Хуан Карлос в свою очередь передал власть сыну, обеспечив ее преемственность. Учиться нужно не только у единоверцев, но и у персонажей, достаточно далеких от правящей элиты по своему мировоззрению.

А для того чтобы преемники не подхватили у предшественников социальной инфекции, которой последние могут быть поражены, необходим безотказно действующий механизм, который вовремя одергивал бы зарвавшихся, а если это не помогает, – отстранял их от власти, разумеется, с соблюдением всех предусмотренных законом процедур.

К сожалению, события последнего времени, в том числе и коррупционные скандалы, которые приобретают все более позорный характер, катастрофы на всех видах транспорта, которые учащаются и приводят к гибели людей, рост самых диких преступлений против личности, – это и многое другое – повышению авторитета власти отнюдь не способствуют. Престиж нашей страны понес ощутимый урон. Будем надеяться на то, что в борьбе с этими крайне опасными негативными явлениями власть, опираясь на здоровые силы общества, обретет наконец волю и решимость.

Готовя «Из пережитого» к переизданию, не мог пройти мимо трагедии, которая произошла в братской Украине. Экстремисты и неонацисты на Украине не смогли бы одержать верх, если бы в обществе не накопилось изрядное количество горючего материала. Люди истосковались по честной, справедливой, авторитетной, сильной и компетентной власти. При таких обстоятельствах бывает достаточно одной искры, чтобы этот материал воспламенился. Сложившееся положение можно сравнить с тем, что происходит в горах, когда небольшой камень приводит в движение целые лавины.

В результате свержения законного режима тогдашнего президента Януковича на Украине произошел антиконституционный переворот, которому США и другие западные страны (в первую очередь Англия, Германия, Франция, Польша и другие) способствовали. Именно благодаря их открытому вмешательству во внутренние дела Украины было сорвано выполнение февральских 2014 года и последующих соглашений, которые могли бы обеспечить восстановление мира и проведение досрочных выборов как Президента Украины, так и Верховной Рады. Президент Украины Янукович, который отказался от применения вооруженной силы для подавления антиконституционного мятежа, был на это согласен. В результате было бы обеспечено возвращение страны в конституционное правовое поле с наименьшим числом жертв. К сожалению, пришедшая к власти хунта нацистского толка, которую страны Запада науськивали не только против России, но и против юго-восточных областей самой Украины (значительную часть в них составляют национально-этнические русские и русскоязычное население), эти соглашения сорвали, объявив еще задолго до этого своим идеологом Степана Бандеру и выступая с лозунгами: бей москалей (русских), жидов (евреев), ляхов (поляков). Кроме того, был объявлен очередной поход против русского языка, которому и до этого чинились препоны. Все это насторожило население юго-восточных областей Украины, Крыма и Севастополя, которые не без оснований усмотрели в приходе к власти в Киеве нацистской хунты прямую угрозу своей национально-этнической самобытности, в том числе угрозу русскому языку, который они считали и считают своим.

В результате произошло провозглашение Донецкой и Луганской народных республик, заявивших о своем выходе из состава Украины.

Крым и Севастополь вначале на референдуме, а затем через парламент, избранный в 2010 году, заявили о своем выходе из состава Украины, после чего обратились к России с предложением принять их в состав Российской Федерации в качестве ее субъектов. Это предложение с соблюдением предусмотренных российским законодательством процедур было принято. Воссоединение Крыма и Севастополя с Россией вызвало единодушное удовлетворение многонационального народа Российской Федерации, ибо Россия наконец показала, что об нее нельзя бесконечно вытирать ноги, как это было при Горбачеве, Ельцине и крутившихся вокруг них бесхребетных деятелях, а то и прямых агентов влияния.

Это акт исторической справедливости, ибо ни один русский не мог примириться с тем, что Крым и город русской славы – Севастополь, обильно политые кровью многих поколений граждан России и Советского Союза, независимо от их национальной принадлежности, оказались под юрисдикцией другого государства. Положение стало совершенно нетерпимым, когда к власти на Украине в результате антиконституционного переворота пришла хунта, которая в качестве одного из первых своих программных лозунгов объявила создание на Украине этнически однородного государства. Особое чувство негодования, смешанного с презрением, вызывает губернатор Днепропетровской области Коломойский, который финансирует карательные отряды, приказывая убивать потомков тех, кому обязан жизнью. Коломойский забыл или никогда не помнил, кто ценою собственной жизни спас от холокоста его предков, без которых он вообще бы не родился. Коломойскому придется горько в этом раскаиваться. Ведь он откармливает чернорубашечников. Если они останутся у власти, то отправят в газовую камеру и его самого, и его ближних. К сожалению, история ничему не учит. Наиболее емко охарактеризовал Коломойского общественный деятель Израиля, политолог Авигдор Эскин. Он сказал: это наш фекалий. К этому трудно что-либо добавить.

Мы уже не говорим о том, что Крым был передан Украине непредсказуемым Хрущевым с грубыми нарушениями действовавшей в СССР Конституции 1936 года. Сейчас спорят, почему Хрущев это сделал – то ли замаливая грехи за репрессии, которые он раскручивал на Украине в тридцатые и последующие годы, когда ею руководил, то ли для того, чтобы заручиться поддержкой политической элиты на Украине в борьбе за власть, которую он вел с другими членами политического руководства страны – Молотовым, Маленковым, Кагановичем и другими (передача Крыма происходила в 1954 году, когда эта борьба разгоралась). В то, что Хрущев действовал под влиянием раскаяния, я не верю. Это был хитрый прожженный политикан, который вел борьбу не только за власть, но и за выживание себя и членов своей семьи, ибо хорошо знал нравы своих «друзей» из Политбюро, которые без всякого сожаления уничтожали друг друга. С этой точки зрения Хрущев ничем не отличался от тех, с кем вел борьбу, как впрочем, и от Берии, которого заблаговременно умертвили в 1953 году.

Теми же мотивами Хрущев руководствовался и в 1957 году, когда пошел на сужение компетенции Союза ССР в области законодательства, передав принятие кодексов по соответствующим отраслям законодательства (в том числе и гражданского) в ведение союзных республик. Тем самым был внесен вклад в нарастание центробежных тенденций, которые усилились в восьмидесятые и последующие годы и дали обильные всходы в Беловежских и других соглашениях.

Справедливости ради заметим, что Хрущеву и в страшном сне не могло бы присниться, что Крым и Севастополь окажутся под юрисдикцией другого государства, что и произошло в результате выхода Украины из состава Союза ССР, который свое существование прекратил, хотя это и не бесспорно, поскольку прекращение Союза ССР было продекларировано вопреки результатам общесоюзного референдума – высшей формы народного волеизъявления, на котором подавляющее большинство его участников высказалось за сохранение Союза ССР. Хрущев же воспринимал передачу Крыма и Севастополя Украине не как государственное разделение, ибо Украина была в то время неотъемлемой частью Союза ССР, а всего лишь как административно-территориальное размежевание, которое на протяжении существования Союза ССР не раз имело место. Если бы он предполагал, что произойдет в девяностые годы, он никогда бы не решился на эту передачу хотя бы из чувства самосохранения. В скульптурном надгробии Хрущева на Новодевичьем кладбище его автор, Э. Неизвестный, пытался отразить борьбу добра и зла, которая происходила в Хрущеве. Думаю, что Хрущев на протяжении всей своей жизни вел борьбу за выживание. В зависимости от того, как складывались обстоятельства, он и становился то на сторону добра, то на сторону зла.

В то же время из трагических событий на Украине, которые уже привели к гражданской войне, тягчайшим преступлениям и многим тысячам жертв ни в чем не повинных мирных граждан, все противоборствующие стороны должны извлечь необходимые уроки.

Во-первых, нельзя относиться к принятым в государствах конституциям, будь то Конституция Украины, России, США или какого-либо другого государства, в зависимости от того, способствует ли она удовлетворению чьей-то похоти (например, жажды наживы или власти) или нет. В первом случае апеллируют к Конституции, во втором – забывают о ней, а то и растаптывают ее. Когда молодчики в Киеве свергали законно избранного президента и заключали соглашения с ним только для того, чтобы выиграть время и их не выполнять, они о Конституции не вспоминали. А когда Донецкая и Луганская области объявили о своей самостоятельности и выходе из состава Украины, они тут же стали взывать к Конституции, согласно которой Украина действительно признается унитарным государством. Но ведь вы же сами превратили Конституцию Украины в клочок бумаги и тем самым лишили себя всякой возможности на нее опираться.

Не исключаю, что весь этот сценарий – от начала до конца – был продуман нашими партнерами (коллегами, как называют их сотрудники спецслужб) на Западе. Коллеги пошли на этот вариант, дабы на длительный период вбить клин в отношения Украины и России, ослабив тем самым эти два братских славянских народа и превратив их если не в пешки, то по крайней мере в более легкие фигуры на доске мировой политики. Если такой вариант в их замыслы не входил, то зачем им понадобилось зашкаливать ситуацию на Украине за всякие пределы? Ведь они вполне могли добиться выполнения соглашений 21 февраля, а не использовать их как ширму, которая окончательно развязала руки крайним радикалам и неонацистам, подсказать своим сателлитам, что поход против русскоязычного населения, в том числе и против русского языка неуместен, перевести ситуацию в правовое поле, на чем и настаивал Янукович, и сохраняя хотя бы видимость приверженности демократическим ценностям, добиться перехода власти к прозападным политикам мирным путем.

Этого, к сожалению, не произошло, поскольку западники с самого начала делали ставку на максимальное обострение ситуации, рассчитывая извлечь из этого высокие дивиденды – ослабить Россию и окончательно сделать Украину своим вассалом.

Расчет этот недальновиден – западники не учли, что в сильной, независимой и демократической России они заинтересованы не меньше, чем она сама, ибо это – conditio sine qua non сохранения на исторически обозримую перспективу взаимоприемлемого баланса стратегических интересов Запада и Востока[10].

Второй урок сводится к тому, что единство государства вполне может быть надежно обеспечено и при различных формах государственного устройства, будь то унитарная форма, федерация или конфедерация. Все зависит от множества факторов, сложившихся в ходе исторического, подчас многовекового развития того или иного региона и становления его государственности. При этом подлинное единство в одних случаях достигается именно при унитарной форме правления, а в других – при федерации или конфедерации. Никто не ставит под сомнение единство США, Германии или Швейцарии как государств, хотя два первых являются федерациями, а последнее – конфедерацией. Более того, иногда федерация оказывается более прочным государством, нежели то, которое по Конституции закреплялось как унитарное. Типичный тому пример – судьба двух германских государств – ГДР и ФРГ. Унитарное государство – ГДР свое существование прекратило, а его преемником стала ФРГ – федеративное государство. Наконец, сплошь и рядом государство, конституированное как федеративное, обеспечивает куда бо́льшую концентрацию власти, нежели многие государства, которые по Конституции являются унитарными. Пример тому – Союз ССР, который был образован как федеративное государство в 1922 году и оставался таковым до начала девяностых годов, причем преемником его также выступило федеративное государство – Российская Федерация. Но именно в период существования такого федеративного государства, как Советский Союз, централизация власти в России за всю ее более чем тысячелетнюю историю была наивысшей.

Иными словами, не следует гипертрофировать значение принятой в той или иной стране формы государственного устройства. Все зависит от того, в чьих руках находится реальная власть, как и в чьих интересах она используется. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и внешнеполитические факторы, которые сыграли далеко не последнюю роль в трагических событиях на Украине.

Если требование о праве наций на самоопределение доводится до крайностей, то оно может вызвать негативные последствия как для тех стран, где его при отсутствии необходимых условий пытаются реализовать, так и для международного сообщества в целом. У всех на слуху требования о самоопределении Шотландии в Великобритании, Венеции и Тироля в Италии, Фландрии в Бельгии, Каталонии в Испании, Квебека в Канаде и т. д.

Тот же исторический опыт свидетельствует о том, что при наличии доброй воли конфликты на этой почве удается иногда если не разрешить, то хотя бы смягчить цивилизованным путем. А это внушает осторожный оптимизм.

Президент Белоруссии А. Г. Лукашенко и министр иностранных дел России С. В. Лавров с полным основанием отметили: то, к чему на словах вроде бы стремятся все противоборствующие на Украине стороны – очищение власти от коррупции, предоставление бо́льших прав регионам, справедливое распределение ресурсов между центром и регионами, уважение прав и интересов всех наций и народностей, проживающих на Украине, обеспечение им возможности пользоваться их родным языком не только при общении друг с другом на бытовом уровне, но также в области государственного и местного управления, образования и культуры, может быть обеспечено, если на то есть добрая воля, как в унитарном государстве, так и в таких формах государственного устройства, как федерация или конфедерация. Если бы февральские 2014 года соглашения были выполнены, то можно было бы, не выходя за пределы правового поля, достичь того, к чему сейчас приходится мучительно идти через кровь, страдания и невосполнимые потери многих тысяч, а то и миллионов ни в чем не повинных людей.

Мир не был и никогда не будет однополярным, и любые попытки стричь все страны и континенты под одну гребенку, не считаясь с их многовековыми традициями, укоренившейся религией, сложившимся экономическим и политическим укладом, обречены на провал. Это относится и к идее мировой социалистической революции, которая потерпела крах (напомним, что лидеры большевизма – Ленин и Троцкий не раз заявляли, что не решились бы на октябрьский переворот в России, если бы не верили в то, что он явится прологом социалистических революций во всем мире) и к мечте бесноватого фюрера о тысячелетнем господстве рейха, и к попыткам повсеместного утверждения Арабского Халифата, и к насаждению в неподготовленную почву западных «либеральных» ценностей, что сопровождается совершением цветных революций, приводит к анархии, гибели многих тысяч, а то и миллионов людей, чудовищным преступлениям, актам каннибализма и т. д.

Третий урок, который незамедлительно должен быть сделан из украинской трагедии всеми противоборствующими сторонами (и не только ими), состоит в том, что необходимо, не дожидаясь взрывоопасной ситуации в том или ином регионе, стране в целом или в группе стран, вносить существенные коррективы как во внутреннюю, так и во внешнюю политику.

Не уверен в том, что коррупционные скандалы, золотые парашюты, чехарда в кадровой политике, назначение министров, губернаторов, некомпетентных и нечистых на руку, которых вскоре приходится снимать за многочисленные злоупотребления, в том числе и корыстные, способствуют консолидации нашего общества, скорее они ведут к его разобщению с самыми непредсказуемыми последствиями. При наличии действенного механизма контроля за тем, что происходит в центре и на местах, этих позорных фактов можно было бы избежать. Тогда не пришлось бы в коротком отрезке времени путем ручного управления отстранять от власти губернаторов двух областей – Челябинской и Новосибирской, и под конвоем доставлять в Москву вконец зарвавшегося бывшего губернатора многострадальной Сахалинской области. К ним присоединились глава Республики Коми Гайзер и его подельники, которым Следственный комитет России предъявил обвинения в организации преступного сообщества и мошенничестве.

Кадровая чехарда продолжается до сих пор. Министра, который не справился со своими обязанностями, заботливо водружают на престижный пост в регионе. Для этого, как не без сарказма отметил Д. А. Медведев, достаточно поменять фамилию.

Не всегда оправдывает себя и практика «аккредитации» в регионы или федеральные органы представителей силовых структур, особенно когда мы декларируем переход от административно-командной системы, которой силовики были вскормлены, к системе, которая по задумке должна покоиться на иных началах. По-видимому, руководствуются тем, что раз человек хлебнул лиха в горячих точках и вел себя достойно, то с новой работой, которая протекает не в столь экстремальных условиях, он справится.

Иногда, однако, старый боевой конь, не стяжав лавры на гражданке, вновь возвращается в воинский строй, где переживает вторую или третью молодость. Примечательна судьба одного из них. Покинув пост губернатора Ульяновской области (это не мое, как он сам признал), генерал Владимир Шаманов вернулся на военную службу, возглавив ВДВ. Ныне он депутат Государственной Думы РФ, где руководит Комитетом по обороне.

Очередной сюрприз – назначение нового министра образования и науки. Слухи об отставке министра Ливанова ходили давно, поэтому его смещение не стало неожиданностью. Но вот на кого положили глаз власть предержащие, удивило многих. Выбор пал на Ольгу Васильеву, которая училась в институте культуры на дирижерско-хоровом отделении, в педагогическом институте на историческом факультете и дипломатической академии. Все эти образовательные учреждения она успешно окончила. В девяностые годы решила заняться наукой. Работала в Институте российской истории РАН. Защитила кандидатскую диссертацию на тему «Советское государство и русская православная церковь в годы Великой Отечественной войны», а через девять лет докторскую диссертацию на тему «Русская православная церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг.».

Обращает на себя внимание близость тем кандидатской и докторской диссертаций, хотя их хронологические рамки определены по-разному. Кандидатская диссертация, судя по названию, охватывает период с 1941 по 1945 г., докторская – с 1943 по 1948 г. По-видимому, это объясняется тем, что именно в 1943-м и последующие годы произошел существенный перелом в отношении государства к православной церкви. Однако если верить легендам, то в 1941 г., когда судьба Москвы висела на волоске, столицу облетел самолет с чудотворной иконой, которая вдохнула в защитников Первопрестольной веру в победу. Совершенно очевидно, что без указания тогдашнего первого лица это никто не осмелился бы предпринять. Вполне возможно, что недоучившийся семинарист, хотя на словах и слыл атеистом, в роковые минуты обращался к богу.

О широте диапазона Васильевой свидетельствует и то, что в 2002 г. она из института истории, где дослужилась до поста руководителя центра истории религии и церкви, перешла на работу в Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, где заведует кафедрой. В конце 2012 г. стала работать в администрации Президента. Эту работу она, по-видимому, сочетала с заведованием кафедрой в Академии народного хозяйства. С поста в администрации Президента и была откомандирована в министры образования и науки. Символично, что ее назначение на этот пост одобрил патриарх Кирилл.

Делать сейчас прогнозы на предмет того, что принесет это назначение и образованию, и науке, – гадать на кофейной гуще. Бесспорно одно: на женщину, достигшую пенсионного возраста (ей 56 лет), свалилась тяжелейшая ноша. Справится ли она с ней – судить не берусь. Обнадеживает то, что она всегда тянулась к знаниям[11].

Нужно всерьез задуматься над тем, что и у нас горючего взрывоопасного материала более чем достаточно. Не ограничиваться принятием жестких мер против экстремистов, что само по себе оправданно, но недостаточно, а системно подойти если не к полному искоренению этого материала, то хотя бы к его сокращению. Если эти меры не будут выработаны и последовательно проводиться в жизнь, то и у нас могут произойти события, крайне нежелательные для подавляющей части общества.

Справедливости ради надо признать, что нынешние власти, вроде бы, научились спокойно выслушивать критические замечания в свой адрес, которых предостаточно. Если вспомнить, что в недавнем прошлом за анекдот с политическим подтекстом запросто могли лишить свободы на длительный срок, а иногда и самой жизни, то прогресс в обеспечении прав и свобод человека и гражданина очевиден. Главное, однако, еще впереди, ибо одной свободой слова сыт не будешь[12]. Власть предержащие должны не только выслушивать критические замечания, но и на деле, а не для отвода глаз учитывать обоснованные из них, внося существенные коррективы в проводимую политику. Только такой подход к замечаниям низов обеспечивает поступательное развитие общества, гарантируя его от нежелательных потрясений.

Власть пребывает в одном из трех состояний:

1) когда ее уважают;

2) когда ее не уважают, но боятся;

3) когда ее и не уважают, и не боятся – в третьем состоянии власть никому не нужна, ее просто-напросто нет.

Стремиться нужно к тому, чтобы власть находилась, хотя бы преимущественно, в первом состоянии.

2011–2017 гг.

Р. S. Указом Президента Российской Федерации от 17 августа 2017 г. награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени за вклад в развитие юридических наук и подготовку квалифицированных специалистов. Не скрою, это награждение в известной мере стало для меня неожиданностью. Смею предположить, что оно вызвано не только моими достижениями на научном и педагогическом поприще (они достаточно скромны), но и гражданской позицией, которую занимал в лихие девяностые годы. Эта позиция нашла отражение в телефильме о В. В. Путине, в котором Президент пояснил, почему в острых политических противостояниях, имевших место в девяностые годы, ваш покорный слуга не разделял ни одну из крайних позиций и искал выход из тупика. К сожалению, эти попытки не увенчались успехом[13].

Награда, которой удостоен, не означает, что я безоговорочно поддерживаю действия властей. Будучи решительным противником размывания власти в угоду псевдолиберальным ценностям, оставляю за собой право критиковать действия властей, вызывающие сомнения, особенно в области социально-экономической политики.

Обнадеживает то, что все четыре партии, представленные в Государственной Думе нынешнего созыва («Единая Россия», КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия»), при всех расхождениях, которые партии, перечисленные вслед за «Единой Россией», имеют как с нею, так и между собой по вопросам внутренней политики (главным образом, социально-экономической), в области внешней политики, в том числе и геополитики, выступают по существу единым фронтом, отстаивая те же основополагающие принципы, что и «Единая Россия». К сожалению, в период правления Горбачева и Ельцина эти принципы нередко предавались забвению и разменивались на мелкотравчатые интересы политических элит, которые вели между собою борьбу за власть.

Отметим и тот факт, что в кампании по избранию Президента Российской Федерации, которая велась в 2017–2018 гг., из восьми номинантов на этот пост шестеро, включая победившего на выборах с преимуществом, несопоставимым с более чем скромным суммарным результатом всех остальных претендентов, не расходились в оценке проводимого внешнеполитического курса, призванного надежно обеспечить безопасность нашего государства и нерушимость его границ. Лишь двое из восьмерых – Григорий Явлинский и Ксения Собчак – выражали сомнения в обоснованности этого курса, акцентируя внимание на конфликте между Россией и Украиной, но при этом так и не ответив на вопрос, кто повинен в этом конфликте.

В поздравлениях В. В. Путину в связи с избранием Президентом и Д. А. Медведеву в связи с утверждением Председателем правительства выразил надежду на то, что головокружения от успехов у них не произойдет и они извлекут все полезное, что прозвучало в ходе их избрания, в том числе и со стороны оппонентов, на благо нашей Родины, которая у нас одна[14].

Крайне важно во всех ветвях власти иметь единую команду, способную действовать сплоченно и решительно.

Это наглядно показала сборная России на Чемпионате мира по футболу. Возможно, она и не имела в своем составе таких звезд, как команды Бразилии, Германии, Испании, Португалии, Аргентины, Колумбии, Уругвая, но действуя как единый слаженный коллектив, сумела их обойти и пробиться в четвертьфинал. Из этого власть предержащие должны извлечь уроки, если мы хотим пойти дальше четвертьфинала и занять, наконец, подобающее великой державе место в нашем неспокойном мире. Все основания для этого есть.

Отвечая на вопрос, какой из родительских заветов для него является главным, В. В. Путин назвал завет отца: не надо врать. Хорошо, чтобы этот завет соблюдали и другие представители власти на всех уровнях.

Июль – август 2018 г.

Страницы жизни

Автор книги «Страницы жизни» рассказывает о встречах с людьми, которые оказались в центре политических событий, анализирует возникшую в стране критическую ситуацию, с тревогой пишет о том, что нас ждет. Книга заинтересует каждого, кому небезразлична судьба нашего Отечества, кто ведет борьбу за выживание. Книга поможет вам сделать правильный выбор. Прочтите ее.

Вхождение во власть. Заметки об Анатолии Собчаке и событиях, с ним связанных

За последние два с половиной года[15] имя Анатолия Александровича Собчака стало одним из наиболее известных как в нашей стране, так и за рубежом. Если судить по выборочным опросам общественного мнения, то его рейтинг нередко опережает шкалу популярности лиц, занимающих высшие государственные посты. Средства массовой информации (особенно программа «Пятое колесо» с ведущей Бэллой Курковой) постарались создать ему в глазах широких слоев населения наиболее благоприятный имидж. Отечественные и зарубежные источники прочат ему еще более блестящее политическое будущее, называя его одним из возможных кандидатов на пост Президента страны. С другой стороны, немало органов печати и отдельных лиц не упускают случая для того, чтобы выпятить отрицательные, по их мнению, качества Собчака, а иногда и просто облить его грязью.

Все, однако, сходятся на том, что Собчак далеко не ординарная фигура на нашем политическом небосклоне, что, как бы ни относиться к нему, его имя из того периода, который получил название перестройки, не выкинешь.

К этому можно добавить, что наше общество переживает один из самых ответственных и, я бы даже сказал, опасных периодов своей истории. Опасных потому, что старые структуры власти если не разрушены, то изрядно подорваны, а новые жизнеспособные ростки с трудом пробивают себе дорогу. К сожалению, наше общество оказалось не подготовленным к восприятию демократии. Мы напоминаем дистрофика, которому сразу дали слишком много духовной пищи. К тому же не всегда доброкачественной. Организм явно с нею не справляется, отторгает ее, в результате чего могут наступить самые печальные последствия, в том числе и летальный исход. В обществе нарастает волна популизма, который, как справедливо заметил С. С. Алексеев, произрастает из того же корня, что и необольшевизм. Популизм отражает недовольство масс (вполне обоснованное) сложившимся положением и их стремление (к сожалению, беспочвенное) разрешить накопившиеся в обществе проблемы одним махом, путем «красногвардейской атаки на капитал». Когда человек попадает в трясину, судорожные попытки из нее выбраться зачастую приводят к тому, что она все глубже его засасывает. То же происходит и с нами. В этих условиях на гребне волны зачастую оказываются лидеры, способные увлечь отчаявшихся людей, не искушенных в политике, звонкой фразой, пустопорожними обещаниями, за которыми не скрывается ничего, кроме желания выпятить самого себя. Исторический опыт свидетельствует о том, что массы нередко ошибаются в выборе своих лидеров. А за это впоследствии приходится горько расплачиваться в течение многих десятилетий.

Поэтому трезвая всесторонняя оценка политических фигур, которые в силу сцепления целого ряда обстоятельств (иногда довольно случайных) находятся, что называется, на виду, оценка, лишенная какой бы то ни было предвзятости, приобретает в нынешний переломный период первостепенное значение. К числу таких фигур относится и А. А. Собчак. К его оценке побуждает меня не только важность и сложность переживаемого момента, но и знакомство с ним более тридцати лет, которое временами было довольно близким.

Предлагаемые заметки не преследуют цель кого-либо «прищучить» – они призваны помочь тем, кто с ними ознакомится, сделать свой выбор и не ошибиться в нем[16].

Эти заметки придется начать несколько неожиданно – с одного из воскресных дней июня 1953 года. Ранним утром жильцы коммунальной квартиры, в которой я проживал вместе со своей тетей, были разбужены продолжительным звонком. Тетя вошла в комнату, где я спал, и сказала, что к нам из Узбекистана приехали две девчушки (как она выразилась), одна из них с рекомендательным письмом от нашего друга – врача Елены Петровны, работавшей в Коканде. Девочки приехали в Ленинград поступать в институты. Та, которая привезла рекомендательное письмо, – Нонна Гандзюк – дочь врача – коллеги Елены Петровны. Она захватила с собой и свою подругу. Тетя сказала мне, что девочки с дороги и очень устали, на что я ответил:

– Уложи их спать, а там видно будет.

Сон в те далекие годы был у меня достаточно крепок, и после того как тетя моя ушла, я заснул. Проспав несколько часов, я вошел в тетину комнату и застал спящими валетом двух девочек. Одна из них, Нонна, и оказалась будущей женой Собчака (первой).

Оказывается, она приехала поступать в Ленинград на отделение истории партии Ленинградского университета. Я сразу же объяснил ей, что на это отделение принимают лишь по специальной рекомендации. Кроме того, заметил, что эта дисциплина подвержена частым изменениям (в то время уже разворачивался первый, хотя и очень робкий, виток борьбы с культом личности Сталина). Вскоре моей разъяснительной работе «помог» Лаврентий Павлович Берия, поскольку в начале июля было опубликовано сообщение о Пленуме ЦК КПСС, на котором Берия был разоблачен и снят со всех своих постов. По-видимому, это обстоятельство Нонну отрезвило.

После этого Нонна заявила, что будет поступать на отделение русского языка и литературы филфака университета. В то время, как и сейчас, на этом отделении, которое считается престижным, был довольно большой конкурс. Как и следовало ожидать, по конкурсу она не прошла. К тому времени мы устроили Нонну к нашей знакомой, у которой она снимала часть комнаты в том же доме, где жили мы.

Провалившись на экзаменах, Нонна заявила, что обратно не поедет (Ленинград ей, видимо, понравился). Тогда моя тетя через нашу знакомую, работавшую заведующей кафедрой в Педагогическом институте им. М. Н. Покровского (был в Ленинграде такой институт), устроила Нонну на отделение французского языка и литературы. К тому времени Нонна французского языка не знала, а моя тетя в совершенстве владела им с детства. Помню, что она почти каждый день с Нонной занималась (как теперь говорят, на общественных началах), а я еще подтрунивал над ее произношением. Девочка оказалась упорной и сумела нагнать своих сокурсников.

Ввели мы Нонну в круг своих друзей, в том числе и в семью, которая в дальнейшем приняла большое участие и в ней, и в Толе (так я по старой привычке иногда называю Собчака). К Нонне я хорошо относился, считая это своим долгом по отношению к Елене Петровне, которой многим был обязан. К сожалению, эта замечательная во всех отношениях женщина вскоре умерла. Должен, однако, сказать, что ни я, ни Нонна никогда не испытывали друг к другу сердечной привязанности. У меня был в то время процесс в легком, и мне наложили пневмоторакс. К тому же я был влюблен в одну студентку химического факультета Педагогического института им. А. И. Герцена, но считал, что из-за процесса в легком не могу связывать свою жизнь с ее[17]. За Нонной ухаживал студент Института инженеров водного транспорта, некий Борис, с которым я был в самых дружеских отношениях. Куда он потом исчез – понятия не имею. Пишу об этом, так как, после того как мои отношения с Собчаком обострились, был пущен слух, будто я мщу ему за то, что он «отбил» у меня Нонну. Так вот, отбивать ее у меня ему не пришлось, поскольку ни я, ни она никогда не претендовали друг на друга.

Через несколько лет на горизонте появился Толя, с которым Нонна, кажется, была знакома еще по Узбекистану. Но где и когда они познакомились – я не знаю, да и никогда этим не интересовался[18]. Он перевелся на наш факультет из Ташкента, на второй или на третий курс. Благодаря Нонне он был принят в нашем доме, и я находился с ним в столь же дружеских отношениях, как с Борисом. Был с ним предельно откровенен и думаю, что раскрепощением своего сознания он в какой-то мере обязан и мне. Показателем доверительного отношения ко мне со стороны Собчака может служить переписанный им для меня от руки экземпляр ставшего знаменитым стихотворения «Товарищ Сталин, Вы большой ученый…». Этот экземпляр до сих пор у меня хранится и свидетельствует о том, что и в те далекие годы Собчак не был чужд вольнолюбивых умонастроений. Как и Нонну, мы ввели его в круг наших друзей, и провинциальный юноша (ему к моменту приезда в Ленинград исполнилось 19 лет, он на год моложе Нонны) стал бывать в петербургских семьях, чудом уцелевших после ежовщины и блокады. Нонна и Толя часто бывали в нашем доме. Без них не обходилось ни одно семейное торжество. Тетя моя отличалась редким радушием и хлебосольством и к тому же была прекрасной хозяйкой[19]. Так что мы старались подкормить полюбившихся нам студентов, благо в то время это было возможно.

Толя неизменно советовался со мной при принятии каких-либо ответственных решений. Помнится, он поначалу хотел писать дипломную работу по международному праву, но я постарался отрезвить его, как в свое время – Нонну, сказав, что наше международное право целиком подчинено международной политике, да и кафедра международного права в то время была у нас довольно слабой. Не без моего влияния он избрал дипломную работу по нашей кафедре, а его руководителем стал профессор О. С. Иоффе.

Свадьбу свою Нонна и Толя справили, как теперь принято говорить, в нашем доме. Конечно, ни о каком венчании в церкви в то время не могло быть и речи. На этой свадьбе я не был, так как не хотел нарушать демаркационную линию между мною как преподавателем (я был тогда доцентом) и Толей как студентом. Толя успешно защитил дипломную работу, тема которой стала впоследствии и темой его кандидатской диссертации. Я был рецензентом этой работы и довольно высоко ее оценил.

Пришла пора распределения. Толе предложили на выбор место в прокуратуре Мурманской области или в адвокатуре Ставропольского края. Он, как и всегда, советовался со мной. Уже тогда он хотел поступать в аспирантуру. Я рекомендовал ему взять назначение в Ставропольский край, мотивируя это тем, что там не столь суровые климатические условия и оттуда будет легче перейти в аспирантуру. Так Толя и поступил.

Отношения между нами были самые дружеские. Помнится, мы с Иоффе обсуждали вопрос, дадут ли нам Собчак и Мусин (ныне тоже профессор университета) доработать до пенсии, когда Собчак будет ректором университета, а Мусин – секретарем парткома. Как молоды и как наивны мы были![20]

Итак, Толя отправился на Ставрополье, Нонна поехала с ним. Вскоре она прислала мне письмо, которое до сих пор где-то у меня хранится. В нем она писала, что никогда не забудет той духовности и культуры, которую почерпнула в нашем доме, но не жалеет о своем выборе и вместе с Толей, как и подобает молодым советским специалистам, мужественно преодолевает выпавшие на их долю бытовые трудности.

В краевой коллегии адвокатов Толя быстро выдвинулся. Он стал членом президиума коллегии адвокатов, заведующим юридической консультацией в Невинномысске, где они с Нонной жили. Преуспел он и на общественном поприще, став секретарем тамошнего горкома комсомола (правда, на общественных началах). Мы с ним изредка виделись, когда я приезжал лечиться в Ессентуки. Вскоре Толя поступил в аспирантуру в Ленинграде, обменяв квартиру в Невинномысске, которую он получил как молодой специалист, на комнату в коммунальной квартире в Ленинграде. Я помог ему ускорить прописку в Ленинграде и обмен площади. На новоселье в Ленинграде я явился к ним с ананасом, но так как какое-то время я хранил его для этого памятного дня, он у меня испортился. К сожалению, то же произошло впоследствии и с нашими отношениями.

Приезжая в Ленинград до обмена площади, Толя дневал и ночевал у наших друзей – Софьи Петровны, которая, слава богу, жива, и Юрия Константиновича, который в 1967 году скончался. Он спал на кровати в столовой за большим платяным шкафом. Частенько на этой кровати спал и я. Я теперь говорю Софье Петровне (для меня – тете Соне, так как она знает меня с детства), что в квартире со временем будет устроен мемориальный музей Собчака и чтобы она всячески сберегала мемориальные вещи. Она смеется и отвечает:

– Препятствием может служить то, что в этой квартире бывал не только Толя, но гораздо чаще ты.

А я в ответ:

– Ничего, это обстоятельство можно будет скрыть точно так же, как долгое время скрывали, что в Разливе вместе с Лениным был Зиновьев.

Правда, в этой квартире недавно произвели ремонт и некоторые мемориальные вещи, особенно в местах общего пользования, не сохранились. Непростительная оплошность! Софья Петровна и Юрий Константинович принимали в Нонне и Толе живейшее участие. К сожалению, после вступления в новый брак Толя это забыл. Нонна же продолжает поддерживать с Софьей Петровной дружеские отношения. Впрочем, я несколько забежал вперед[21].

Анатолий Александрович довольно быстро подготовил кандидатскую диссертацию на ту же тему, что и дипломная работа, – «Ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности». Мне вновь выпало быть рецензентом (руководителем был О. С. Иоффе). Положительно оценив диссертацию, я обратил внимание на ряд содержащихся в ней неточностей и фактических ошибок. Свои замечания я передал Анатолию Александровичу, будучи уверен, что он их учтет. К сожалению, он этого не сделал. Это меня насторожило. В наших отношениях наметилась первая трещинка. Своими учителями, в первую очередь академиком А. В. Венедиктовым, я был воспитан в духе благоговейного отношения к науке. Если кто-то из оппонентов делал мне замечания, то я так или иначе на них реагировал. И уж во всяком случае, не могло быть и речи, чтобы я не выправил фактические ошибки, на которые мне указывали. При прохождении кандидатской диссертации А. А. Собчака я обнаружил отступление от этих непреложных принципов научной работы, причем мне это было особенно больно, поскольку это касалось моего младшего коллеги, с которым я связывал столько надежд!

Но как бы там ни было, Анатолий Александрович успешно защитил кандидатскую диссертацию. Было это в 1964 году, причем отмечали эту защиту в доме Софьи Петровны и Юрия Константиновича на улице Чайковского. Анатолий Александрович стал работать поначалу в Школе милиции, а затем перешел в Технологический институт целлюлозно-бумажной промышленности. Наряду с этим он поддерживал постоянные контакты с кафедрой гражданского права нашего университета – преподавал на условиях почасовой оплаты, принимал участие в написании коллективной монографии и учебника и т. д. Стал он подумывать и о докторской диссертации. Работа в вузе с экономическим уклоном вплотную подвела его к исследованию проблем хозрасчета, вначале внутрипроизводственного, а затем и в более широком плане. И вот в 1971 году он выложил на стол первый вариант своей докторской диссертации. Я снова был одним из ее рецензентов. Прочел я ее самым внимательным образом и, надо сказать, с интересом и не без пользы. У меня сложилось мнение, что работа написана человеком, несомненно, способным, в ней есть целый ряд заслуживающих внимания положений, но она еще сыровата, многое в ней недодумано – только намечено пунктиром, а есть и фактические ошибки, в частности погрешности против действующего законодательства. Я и сейчас твердо придерживаюсь того мнения, что ученый может отстаивать концептуальные положения, в обоснованности которых внутренне убежден, и никто не вправе навязывать ему свое ви́дение тех или иных проблем, но он обязан досконально изучить действующее законодательство, труды своих предшественников, хотя бы для того, чтобы не изобретать велосипед и не ломиться в открытую дверь. Все это я без обиняков высказал при обсуждении диссертации на кафедре. К сожалению, тогдашний заведующий кафедрой профессор О. С. Иоффе меня не поддержал. Его подкупила антихозяйственная направленность диссертации, которая, как мне кажется, заслонила от него содержавшиеся в диссертации огрехи. Если бы Иоффе предложил Собчаку учесть сделанные замечания (а их делали все рецензенты независимо от общей оценки диссертации) и был назначен разумный срок для проверки того, насколько замечания учтены, то я уверен, что решение кафедры о допуске диссертации к защите было бы единодушным и Собчаку не пришлось бы спустя десять лет вторично защищать диссертацию. К сожалению, этого сделано не было. Кафедра, несмотря на мои возражения, вынесла решение о допуске диссертации к защите. Это решение поставило меня в очень трудное положение. На чаше весов находились, с одной стороны, тесные отношения, которые связывали меня с Собчаком в течение пятнадцати лет, причем не только служебные, но и чисто личные, мнение О. С. Иоффе, которого я всегда считал, да и теперь считаю очень крупным ученым; с другой стороны, привитое мне моими учителями, в первую очередь А. В. Венедиктовым и В. К. Райхером, не допускающее никаких скидок безжалостное отношение и к самому себе, и к своим коллегам при оценке наших работ. Я предпочел последнее. Что я сделал? Выбрал замечания, которые Собчак обязан был так или иначе учесть, причем свел их к минимуму и даже наметил пути учета этих замечаний, и предупредил его, что если он их не учтет, то я буду вынужден выступить на защите против присвоения ему ученой степени. Последняя попытка прийти к взаимоприемлемому решению состоялась у меня на квартире в декабре 1971 года (в канун очередной годовщины тогдашней Конституции). Анатолий Александрович стоял на своем. Я тоже отказывался снять свои сведенные к минимуму замечания. Все это привело к тому, что при защите Анатолием Александровичем докторской диссертации в марте 1972 года я выступил против. Несмотря на это, после выступления Иоффе в поддержку диссертации ученый совет подавляющим большинством голосов присудил Анатолию Александровичу докторскую степень.

Дальше события разворачивались следующим образом. Диссертация поступает в ВАК (в то время я еще не входил в состав экспертного Совета ВАКа). Ее направляют на отзыв «черному» рецензенту, который держит ее свыше года (!), после чего в ВАК поступает резко отрицательный отзыв объемом свыше 50 машинописных страниц. Не помню, направлялась ли диссертация на отзыв еще одному рецензенту (кажется, да, причем отзыв был положительным), после чего диссертация по сложившейся тогда практике ВАКа направляется на повторную защиту в спецсовет Института государства и права АН СССР. Вновь я оказываюсь в трудном положении: направлять ли в спецсовет свой отзыв о диссертации или нет? Решил идти до конца. Подумал, что если отмолчусь, сославшись на то, что я член экспертного Совета ВАКа, это будет истолковано как научная трусость. В результате повторной защиты диссертации по ней было вынесено отрицательное заключение. Состоялось это в декабре 1976 года, после чего Собчак свою диссертацию из ВАКа отозвал.

Для меня это закончилось словесным оскорблением со стороны Собчака после его возвращения из Москвы с неудачной защиты, вынужденным уходом с кафедры гражданского права, на которой я проработал свыше четверти века, и переходом на кафедру государственного права, где я работал в течение трех лет.

Вернулся я на кафедру лишь в начале 1980 года, после того как Иоффе покинул пост заведующего кафедрой, а затем и должность профессора кафедры, причем Собчак в числе других лиц, которые в то время его поддерживали, всячески этому противодействовал. К диссертации Анатолия Александровича пришлось вновь вернуться в конце 1981 – начале 1982 года, когда он представил ее новый вариант. И вновь я оказался ее рецензентом. К сожалению, и на этот вариант я не смог дать положительный отзыв. В чем-то она даже проигрывала по сравнению с первым вариантом, поскольку была написана почти целиком по литературным источникам и во многом утратила критическую остроту. Против допуска диссертации к защите кроме меня голосовали тогдашний заведующий кафедрой профессор К. Ф. Егоров и профессор В. А. Мусин, воздержались доценты К. К. Лебедев и Т. А. Фаддеева. Большинство сотрудников кафедры рекомендовали диссертацию к защите. В 1983 году Анатолий Александрович успешно защитил эту диссертацию во Всесоюзном научно-исследовательском институте советского законодательства. При прохождении диссертации в ВАКе она после получения положительных отзывов «черных» рецензентов была утверждена. К тому времени я был настолько измотан борьбой вокруг этой диссертации, что на заседание экспертного совета не поехал, сказав тогдашнему заместителю председателя совета профессору А. М. Васильеву, что не буду возражать против присуждения Анатолию Александровичу докторской степени.

На этом одиссея с присуждением Анатолию Александровичу докторской степени закончилась.

В личной жизни Анатолия Александровича также произошли изменения. С Нонной он разошелся и вступил в брак с Людмилой Борисовной Нарусовой, 1952 года рождения (насколько мне известно, у нее это тоже не первый брак). Во время бракоразводных дел Нонна приезжала к моей тете, которую до этого изрядно подзабыла, делилась с ней своими переживаниями, вызванными распадом семьи и связанными с этим имущественными и жилищно-бытовыми вопросами. Тетя моя, которая к тому времени к Нонне заметно охладела, сказала ей, чтобы в своих семейных делах она разбиралась сама. Когда тетя рассказала мне об этом неожиданном посещении, я ее линию поведения одобрил. Через суд вопросы, связанные с уходом Анатолия Александровича из семьи, в конечном счете удалось утрясти. Сама Нонна перенесла тяжелое заболевание, но сумела оправиться и сейчас преподает в одном из военных учебных заведений. Дочь Нонны и Анатолия Александровича Маша окончила юридический факультет нашего университета. От первого брака у нее сын Глеб. Так что Нонна и Анатолий Александрович – бабушка и дедушка[22]. Мать Нонны Нина Георгиевна Вдовицына живет вместе с дочерью, ей за восемьдесят[23].

Пишу об этом, так как вокруг имени Нонны и ее судьбы ходит масса всяких домыслов и слухов вплоть до того, что ее нет в живых. Причем эти вопросы зачастую задают весьма солидные и уважаемые люди, которые отнюдь не падки на сплетни.

Через два или три года после утверждения Анатолия Александровича в докторской степени ему предложили возглавить на факультете кафедру хозяйственного права, которая была образована на базе кафедры земельного и колхозного права. Хотя до этого момента Анатолий Александрович был решительным противником хозяйственно-правового направления в юридической науке, это не помешало ему согласиться возглавить кафедру. К тому же времени относится и вхождение Анатолия Александровича в КПСС, которое было окончательно оформлено в 1988 году. Нужно сказать, что Анатолий Александрович приложил немало усилий, чтобы выбить для себя вакансию на вступление в партию. Как известно, в период застоя, да и в первые перестроечные годы вступить в партию представителям интеллигенции, особенно в вузах и НИИ, было далеко не просто. Люди выстраивались в очередь и годами ждали своего часа, так как без этого рассчитывать на продвижение по служебной лестнице было очень трудно. Для Собчака было сделано исключение, которое в числе прочего мотивировалось и тем, что он «пострадал» при прохождении его диссертации в ВАКе.

Таким образом, к моменту вступления в предвыборную борьбу А. А. Собчак – доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой, член КПСС, образцовый семьянин (от второго брака у него родилась очаровательная, судя по экрану телевизора, дочь Ксения), русский. Словом, весь набор советского истеблишмента налицо. Замечу кстати, что считаю в паспорте графу о национальности проявлением дремучего социального атавизма. Никто из нас толком не знает, какая кровь течет в его жилах. В моих, как я уже говорил, помимо русской, также украинская, армянская, французская и немецкая. И это только то, что мне известно[24]. Считаю, что более актуален сейчас вопрос о гражданстве.

Вообще по части национальной принадлежности и религиозных конфессий в народе до сих пор уйма дикости и невежества. Встречаются, однако, и любопытные случаи. К какому-то юбилею мне подарили холодильник. Как и положено, морозильная камера у него не работала. Пришлось вызвать мастера. Фамилия у него Ковальчук, довольно распространенная, а сейчас получившая особенно широкую известность в связи с делами в Академии наук. Как только мастер пришел, он попросил, чтобы я приготовил ему чай или кофе, что я незамедлительно сделал, наспех смастерив бутерброды. После этого он, видимо, проникся ко мне симпатией и начал разговор издалека.

– Вы ведь еврей?

– С чего вы взяли? – ответил я вопросом на вопрос.

– Потому что лишь еврей мог так толково объяснить, как к вам доехать.

Мне не хотелось, чтобы мне приписывали национальность, к которой не принадлежу. У меня хватает и своих пунктов.

Я спросил Ковальчука:

– А разве вам ничего не говорит моя фамилия (в заявке на вызов мастера она указывалась)?

Он к этому был готов и ответил, обнаружив недюжинную эрудицию:

– Но ведь Алексей Константинович Толстой – еврей.

– С чего вы взяли, ведь он близкий друг и товарищ детских игр будущего императора Александра II?

На это он ответил ремаркой: «Не знаю, не знаю».

Я продолжал атаковать:

– Ну а Лев Николаевич Толстой по-вашему тоже еврей?

Он парировал:

– Но ведь жена-то Софочка.

Другой случай, не столько комичный, сколько горький. После очередного Нового года я вышел утром на Среднеохтинский проспект, помнится, в аптеку. Проспект после новогодней ночи был безлюден. Недалеко от меня шли вразвалку двое подвыпивших мужчин. Вдруг один из них крикнул: «Вон еврей идет!» Поскольку кроме меня и их двоих никого не было, я сразу понял, кого они имели в виду. Остановился. Когда они подошли, обрушил на них ненормативную лексику, которой еще со времен пребывания в интернате хорошо владею. После этого один из них ринулся ко мне с извинениями: «Прости, отец, я ведь и сам воронежский хохол». На что я ответил: «Слышал про воронежский окорок, а вот воронежский хохол – это что-то новенькое». Вслед за репликами последовало предложение вместе выпить и закусить, причем посулили: мы за тебя заплатим. На эту наживку я не клюнул и пошел своим путем.

Как это ни странно, меня не так уж редко принимают за еврея. Возможно, этому способствует мой достаточно длинный армянский нос, унаследованный от прадеда-армянина. Много лет назад я отдыхал в одном из пансионатов. В том же пансионате пребывала еврейская семья, состоявшая из бабушки, дочери и двух внуков. Бабушка была уверена в том, что я еврей, и нередко обращалась ко мне то на идише, то на иврите. Когда я от этого открещивался, ссылаясь на свою фамилию (мне и своих пунктов хватало), она отвечала: «Вы мне зубы не заговаривайте». Как-то спросил ее: «Чем я все-таки похож на еврея?» Старуха, лукаво сощурившись, сказала: «Нужно говорить не о том, чем вы похожи на еврея, а о том, что все евреи похожи на вас».

С уважением отношусь ко всем нациям и народностям, живущим на нашей планете, хотя в каждой из них есть личности, которыми можно гордиться, а есть и подонки. Вслед за евразийцем Львом Гумилевым можно сказать: нет народов плохих или хороших – они разные. Хорошо отношусь и к евреям, среди которых у меня немало друзей. Трагедия евреев (разумеется, не всех, но многих) состоит в том, что они не довольствуются положением дел в обществе, в котором живут, хотя занимают в нем далеко не последнее место. Перефразируем классика: «Владеет ими беспокойство, охота к перемене мест. Для нас – мучительное свойство. Для них же – добровольный крест». Они выступают в роли фермента, жаждущего перемен, однако зачастую и понятия не имеют, как их достичь и чем они обернутся. При этом они и сами наряду с другими становятся их жертвами, что и произошло в результате Октябрьской революции в России. В подготовку и проведение революции (октябрьского переворота) наши правдоискатели, выступая нередко под псевдонимами, внесли весомый вклад[25]. Ради сохранения им подобных за ними нужен глаз да глаз, дабы они не устроили у нас либо в другой части земного шара новую октябрьскую или иную революцию с самыми трагическими последствиями. Мы уже вдосталь ими нахлебались. Этот недостаток присущ и нам, русским. И мы томимы жаждой осчастливить все человечество, а в своем собственном доме до сих пор не можем навести элементарный порядок[26].

Вернемся, однако, к Собчаку. Его звездный час наступил с началом избирательной кампании. На первых порах к ней вроде бы никто не относился всерьез. Казалось, что, как и в прошлые «самые демократические выборы», все пойдет по заранее расписанному сценарию – в партийных органах различных ступеней наметят кандидатов в депутаты, причем заранее определят процент членов партии и беспартийных, женщин, молодежи, представителей рабочих, колхозников и интеллигенции, военных и т. д. Однако избирательная кампания спутала все карты: на предвыборных собраниях стали выдвигать множество кандидатов, зачастую самых неожиданных, причем некоторые выдвигали самих себя и проходили. Партийные органы оказались явно не подготовленными ни к дирижерским, ни даже к диспетчерским функциям – они растерялись. Если раньше многозначительной ремарки: «Есть мнение» – с поднятием головы вверх было вполне достаточно, чтобы какой бы то ни было плюрализм мнений тотчас же исчезал, то ныне бьющий половодьем митинговый демократизм масс вышел из берегов. Попытки же взять его под контроль приводили к обратному эффекту: кандидат в депутаты оказывался в стане гонимых, что заранее обеспечивало ему успех.

В этой разбушевавшейся стихии, когда неискушенные в политике и по-детски доверчивые массы готовы были клюнуть на любую наживку, когда народ просто-напросто истосковался по живому, не по бумажке произнесенному слову, люди типа Собчака почувствовали себя как рыба в воде. Платформа многих оказавшихся на гребне волны кандидатов строилась по следующему незамысловатому рецепту: в первой, обличительной части кандидат в пух и прах разносил (и, надо сказать, не без оснований) административно-командную систему, причем чем хлеще это делалось, тем больше было шансов на успех. Мне не раз приходилось быть в гуще людей, слушавших очередного пророка. Если оратор был остер на язык, не щадил аппаратчиков, травил «байки», в которых иногда была и доля правды, о дачах, машинах, валютных счетах, любовницах, взятках и т. д. сильных мира сего, то это вызывало неизменное одобрение слушателей и сопровождалось репликами: «во дает», «вот это мужик (или баба)» – в зависимости от пола кандидата и т. д.

Во второй части программы на доверчивых слушателей или читателей обрушивался град обещаний по части улучшения продовольственного положения страны, оздоровления условий труда и быта, скорейшего решения жилищной проблемы, коренного улучшения систем здравоохранения и народного образования, решения проблем экологии, военнослужащих, пенсионеров, многодетных матерей и т. д. Ни одно из этих обещаний, как правило, не было обосновано, обсчитано (во что оно обойдется и за счет каких источников его собираются выполнять), да и многие из кандидатов, как показали последующие события, вовсе не собирались их выполнять. Им было важно не упустить свой шанс, повысить свой рейтинг, занять депутатское кресло, а там видно будет. Разумеется, я далек от мысли бросить тень на всех кандидатов, участвовавших в избирательных баталиях, но то, что многие из них преследовали при этом свои прозаические цели, далекие от интересов избирателей, сомнений не вызывает.

В число кандидатов попало немало и лиц с неустроенной судьбой, в чем-то ущербных, которые не смогли, по их мнению, реализовать себя на избранном поприще; к сожалению, в их числе немало женщин, которые привнесли в предвыборную борьбу элементы истерии и излишней запальчивости.

Оказались среди них и люди сомнительной репутации – бомжи, шизофреники, лица, привлекавшиеся к ответственности и судимые за общеуголовные преступления – хищения, хулиганство, преступления против личности и т. д. Любопытно, что сейчас эти лица определяют иногда (по крайней мере, на муниципальном уровне) состав правоохранительных органов.

И, пожалуй, что самое печальное – в числе кандидатов, а впоследствии и депутатов оказалось немало людей субъективно честных, преисполненных благими намерениями, но совершенно не подготовленных к отправлению выпавших на их долю ответственных государственных функций.

Словом, и в самой избирательной кампании по выдвижению кандидатов, и в выборах, и, наконец, в работе наших представительных учреждений отражен весь спектр, все социальные срезы нашего общества, которое можно уподобить изрядно загрязненной и замутненной реке во время ледохода – столько грязи, отбросов, вредных микроорганизмов несет эта река, и трудно сказать, очистится ли она когда-нибудь.

Депутаты не могут быть выше избравшего их общества, они несут в себе его достоинства и пороки, они сыны и дочери своего времени.

Вернемся, однако, к А. А. Собчаку.

Нужно сказать, что выдвижение А. А. Собчака кандидатом в народные депутаты СССР на значительную часть коллектива нашего факультета свалилось как снег на голову. Результатом этого явилось подготовленное группой профессоров и преподавателей факультета заявление в окружную избирательную комиссию по поводу кандидатуры Собчака. Но прежде чем дать этому заявлению ход, один из наших коллег был снаряжен в партком университета, дабы согласовать нашу позицию с позицией парткома. Сработало десятилетиями привитое чувство обязательно заручиться поддержкой начальства. Премудрые пескари из тогдашнего состава парткома посоветовали не выносить сор из избы, сказав, что Собчак все равно будет «зарублен» на окружном собрании, поскольку ставка сделана на двух рабочих Балтийского завода – Никифорова и Николаева. Нашему заявлению так и не был дан ход. Как знать, может быть, если бы это заявление было оглашено на окружном собрании, Собчак и был бы забаллотирован…

Вот это заявление:

В Окружную избирательную комиссию

по выборам кандидата в народные депутаты СССР

по Василеостровскому избирательному округу № 47

г. Ленинграда

Заявление

Мы, группа профессоров и преподавателей юридического факультета Ленинградского государственного университета, считаем необходимым поставить в известность членов окружной избирательной комиссии и участников окружного предвыборного собрания о следующем.

16 января 1989 г. на юридическом факультете Ленинградского университета состоялось собрание членов трудового коллектива, на котором кандидатом в народные депутаты СССР был выдвинут доктор юридических наук, профессор А. А. Собчак.

К сожалению, об этом собрании многие члены трудового коллектива вообще не знали, а потому не могли принять участие в обсуждении выдвинутых кандидатур. Объявление о собрании было вывешено накануне, причем даже не было указано, какие вопросы будут на нем обсуждаться. В результате из почти тысячного коллектива профессоров, преподавателей, аспирантов, студентов и сотрудников факультета на собрании присутствовало всего 72 человека.

Собрание было проведено наспех. В поддержку кандидатуры А. А. Собчака высказались главным образом члены возглавляемого им юридического кооператива, организованного при факультете.

О проведении же общеуниверситетского предвыборного собрания коллектив факультета, на котором работает А. А. Собчак, вообще не был поставлен в известность. Неоправданная спешка в организации и проведении собраний, явное стремление выключить из обсуждения тех, кто мог бы критически оценить кандидатуру А. А. Собчака, приводят к выводу, что демократический порядок выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР в данном случае был нарушен.

Зная А. А. Собчака в течение многих лет, считаем необходимым поставить участников окружного предвыборного собрания в известность о том, что по своим личным качествам он не соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляются ныне к кандидатуре народного депутата.

А. А. Собчак нетерпим к критике, заносчив, в его выступлениях и предложениях много такого, что не основано на знании дела, а преследует лишь одну цель – выпятить самого себя, сработать на публику.

По изложенным основаниям считаем, что А. А. Собчак не может и не должен представлять трудящихся Василеостровского района г. Ленинграда на Съезде народных депутатов.

Просим довести настоящее заявление до сведения участников окружного предвыборного собрания.

Как видите, заявление составлено в довольно сдержанных выражениях (надо сказать, что оно тщательно редактировалось и в его подготовке участвовали многие лица), причем последующие события, по-видимому, подтверждают, что сделанные в нем оценки не лишены оснований.

Прогнозы же относительно того, что Собчак не пройдет, оказались беспочвенными. Я и сейчас считаю, что для него самым трудным барьером был как раз наш факультет, где многие из нас досконально знали его и сильные, и слабые стороны, а дальнейшее, если учесть его ораторские данные, умение вести полемику, наличие сильной команды, которая подкупала своей молодостью и свежестью, было уже делом техники. Ведущую роль в этой команде опять-таки играли члены кооператива «Юридическая помощь», который Собчак возглавлял. Надо сказать, что помощь ему они действительно оказали. Партия была успешно доведена до конца, хотя конкуренты у Собчака были довольно сильные – Рачин, Подобед и тот же Никифоров. Нужно также отметить, что Собчак, если учесть, что рекламировавшие его портреты, программы и другие материалы издавались в очень большом количестве, по-видимому, не испытывал недостатка в финансировании своей избирательной кампании, в отличие от других кандидатов, которые в своих средствах были весьма ограничены. Весь Васильевский остров был буквально обклеен Собчаком, который источал одно обаяние и подавался как друг народа (прямо новый Марат!), как адвокат народа, как враг партаппарата (хотя к тому времени он еще не успел выйти из партии) и т. д. Должен сказать, что даже когда Сталин незадолго до своей кончины согласился баллотироваться в Верховный Совет РСФСР по Кировскому избирательному округу Ленинграда, я не встречал в таком количестве изображений тогдашнего вождя. При проведении будущих избирательных кампаний необходимо очень тщательно проверять источники поступления средств в фонд финансирования избрания того или иного кандидата. Отсутствие таких сведений ставит претендентов заведомо в неравные условия. Немало усилий для создания эйфории вокруг Собчака, обеспечения ему наиболее благоприятного имиджа приложили средства массовой информации, в первую очередь телевидение. Все это, несомненно, сказалось на итогах выборов. При этом я исхожу из предположения, что никаких нарушений в ходе голосования и подсчета голосов не произошло, поскольку как юрист могу оперировать только фактами.

Но как бы там ни было, Собчак оказался в составе депутатского корпуса. Вскоре он был избран председателем Комиссии по расследованию трагических событий в Тбилиси (любопытно, что эти события произошли в тот же день, когда Собчак в результате повторных выборов был избран, – 9 апреля 1989 года). В стенах парламента он поначалу развил бурную деятельность, которая не может оцениваться однозначно. Осенью он выступал перед коллективом нашего факультета. Мне показалось тогда, что его суждения отличаются большей взвешенностью, что его не заносит. Так, он отказался комментировать события в Тбилиси, сославшись на то, что как председатель парламентской комиссии даст отчет о них только Съезду. Скептически отнесся он и к водружению Б. Н. Ельцина на пост Председателя Верховного Совета СССР, который занял тогда М. С. Горбачев, сказав, что Борису Николаевичу ввиду присущих ему методов руководства (если мне не изменяет память, речь шла даже об авторитарных методах руководства) куда более подходит пост председателя Комитета народного контроля СССР, который занял г. В. Колбин.

Не понравилась мне оценка событий в Прибалтике, которая, хотел того Анатолий Александрович или нет, объективно лила воду на мельницу сепаратистских тенденций. Забегая вперед, скажу, что на посту Председателя Ленсовета Анатолий Александрович сам убедился в том, насколько пагубно отражаются эти тенденции на жизнеобеспечении отдельных регионов страны, в том числе ленинградского и прибалтийского. Результатом явилось совместное обращение к Прибалтийским республикам, подписанное А. А. Собчаком и Ю. Ф. Яровым. Но в целом, повторяю еще раз, эта встреча мне понравилась, хотя и здесь не обошлось без упрощенного подхода к решению ряда весьма сложных проблем, в том числе в области законотворчества. Но это частное замечание.

Каково же было мое удивление, когда вскоре по телевизионным каналам прозвучали выступления Анатолия Александровича, где он давал, с моей точки зрения, одностороннюю оценку происшедших трагических событий в Тбилиси, сваливая всю или почти всю вину на тогдашних партийных и государственных руководителей и командование Вооруженных Сил! Да и по своей тональности эти телеинтервью, хотел того Собчак или нет, только подливали масла в огонь. Пишу об этом с болью в сердце, так как имею в Грузии много друзей и разделяю скорбь грузинского народа. Несомненно, однако, что толпы людей, собравшиеся на площади, отнюдь не представляли собой невинных овечек, многие из них, подогреваемые южным темпераментом, националистическими лозунгами, а возможно, и другими средствами, были готовы к решительным действиям. Преграждали же им путь безусые парни, не снабженные необходимыми в сложившихся экстремальных условиях средствами защиты. Вообще, post factum всегда значительно легче давать оценку событий, расставлять акценты, выступать в роли ментора или прокурора. Трудно сказать, что произошло бы, если бы Вооруженные Силы вообще были выведены с площади. Не исключаю, что в этом случае число жертв могло быть и большим.

Кстати сказать, когда в том или ином регионе страны на почве межнациональных или иных конфликтов происходят трагические события и проливается кровь, о чем все мы искренне скорбим, в одних случаях Вооруженные Силы упрекают в том, что они вмешались, в других – что они не вмешались или вмешались слишком поздно, и т. д. Повторю еще раз – значительно легче давать оценку событий после того, как они произошли, и неизмеримо сложнее принимать то или иное ответственное решение, когда промедление может быть смерти подобно.

Несомненно, однако, что события в Тбилиси, как, впрочем, и последующие, показали, насколько не отработан механизм привлечения правоохранительных органов и Вооруженных Сил к участию в разрядке возникающих экстремальных ситуаций. Справедливости ради отмечу, что сообщение Анатолия Александровича о работе Комиссии на Съезде народных депутатов (а я на этом заседании присутствовал) было более взвешенным и по тональности более спокойным, хотя и здесь, как мне кажется, ответственность каждой из сторон соразмерно степени вины распределена не была. А вот Главный военный прокурор выступил на Съезде неудачно, заняв явно одностороннюю позицию и возлагая едва ли не всю вину на собравшихся на площади людей. Выражаясь юридическим языком, мы сталкиваемся здесь с типичным случаем смешанной вины, в котором нельзя целиком ни обелить одну сторону, ни взвалить всю вину на другую.

Следующей заметной вехой в деятельности Собчака в парламенте явилась его полемика с Н. И. Рыжковым по поводу АНТа. К сожалению, в этой полемике Собчаку явно отказало чувство меры, что вызвало справедливую отповедь депутатского корпуса и сказалось на результатах голосования при выборах Председателя Верховного Совета СССР: Собчак не набрал и 3 процентов голосов. Выступавший в прениях маршал Ахромеев с присущей военному человеку четкостью и лаконичностью очень точно подметил некоторые негативные качества, присущие Собчаку: ему ничего не стоит, говорил маршал, унизить человека, он не считается с достоинством работающих с ним людей. Маршал дал эту оценку, не только наблюдая Собчака на заседаниях Съезда и Верховного Совета, но и опираясь на совместную работу с ним в Комиссии по Тбилиси. К сожалению, с этой оценкой приходится согласиться.

Собчак вошел в состав Комитета по законодательству, который первоначально возглавлял С. С. Алексеев, а затем (после утверждения С. С. Алексеева Председателем Комитета конституционного надзора СССР) возглавил Ю. Х. Калмыков, деятельность которого на этом посту заслуживает всяческих похвал. От оценки С. С. Алексеева воздержусь, поскольку работаю сейчас под его началом, и какую бы оценку я ни дал, мои слова могут быть истолкованы превратно. Вообще надо сказать, что такие юристы, как А. И. Лукьянов, В. Н. Кудрявцев и Ю. Х. Калмыков, в составе депутатского корпуса зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Это безотказные труженики. Одна из самых привлекательных их черт состоит в том, что ни один из них не работает на публику, всегда остается самим собой и тянет свой воз, пока хватает сил, а иногда и через силу. Трагизм их положения заключается в том, что, будучи юристами очень высокой квалификации, они нередко вынуждены убеждать далеких от юриспруденции депутатов в таких вещах, которые для профессионалов очевидны. Впрочем, я отвлекся от основного сюжета.

Собчак был избран в Комитете по законодательству председателем подкомитета по экономической реформе. И надо сказать, что когда он принимался за дело, он достигал немалого. Мне, в частности, импонировали его выступления при внесении поправок в Закон о кооперации. Весьма полезный вклад он внес в подготовку проекта Закона о конституционном надзоре. Особенно мне запомнилась его полемика с Ф. М. Бурлацким при принятии Закона о собственности. Здесь я был целиком на стороне Собчака, который в ответ на требования Бурлацкого подробно урегулировать в этом Законе отношения так называемой интеллектуальной собственности метко и образно заметил, что закон должен быть интеллектуально чист. Но, к сожалению, в этом Комитете Собчак далеко не всегда работал достаточно интенсивно. Видимо, слишком много времени отнимают политическая борьба, заграничные турне, а теперь и деятельность на посту Председателя Ленсовета. А жаль! Как говорил учитель Собчака О. С. Иоффе, для юриста не может быть более высокой оценки его труда, нежели воплощение его концептуальных положений в принимаемых законодателем решениях. Думаю, что именно в этой области Анатолий Александрович смог бы принести наибольшую пользу.

Мы подошли к завершающему этапу деятельности Собчака на посту Председателя Ленсовета. Но вначале несколько наблюдений, предшествовавших выдвижению Собчака на этот пост. Когда Собчак согласился баллотироваться в депутаты Ленсовета, стало ясно, что его прочат на пост его Председателя. В этот период у меня произошел любопытный обмен репликами с А. А. Щелкановым в буфете депутатского корпуса гостиницы «Москва». Встретились мы в очереди. После того как я ему представился, Щелканов мне сказал:

– Не понимаю Собчака: как он мог согласиться стать Председателем Ленсовета? Ведь это же безумие! Мне предлагали, но я отказался.

Думаю, что Щелканов здесь явно лукавил. Дело в том, что рейтинг Собчака по опросам общественного мнения был в Ленинграде в несколько раз выше, чем Щелканова (если я не ошибаюсь, чуть ли не в шесть раз). Поэтому конкуренции с Собчаком Щелканов явно не выдержал бы. Каково же было мое удивление, когда спустя некоторое время Щелканов согласился стать Председателем Ленгорисполкома, то есть выполнять при Собчаке роль толстовского холстомера! Думаю, что это еще большее безумие, чем согласие Собчака на пост Председателя. Но, видимо, никому еще не удалось измерить, в какой степени честолюбие движет поступками людей.

Вернемся, однако, к Собчаку. Вскоре после избрания Собчака депутатом Ленсовета, а возможно, и его Председателем (точно не помню), я встретил его в Комитете конституционного надзора, куда он пришел к С. С. Алексееву. Поздравив Собчака, я заметил:

– Теперь ваша основная задача состоит в том, чтобы подобрать себе работоспособную команду, а это при нынешнем составе Ленсовета будет далеко не просто.

У Собчака это вызвало неудовольствие, он сразу скривил физиономию (слишком хорошо за тридцать с лишним лет я его изучил!). Ну что же, без ложной скромности могу сказать, что я в данном случае как в воду глядел.

Собчак с самого начала допустил ошибку, взяв в качестве своего напарника Щелканова. В результате во главе города оказались два необычайно амбициозных, честолюбивых человека, ни один из которых не имеет необходимого опыта организаторской работы, не знает болевых точек города и чурается черновой работы. О Собчаке я могу сказать это с полной уверенностью. Впрочем, не исключаю, что в данном случае Собчак оказался заложником той части депутатского корпуса, которая условием избрания Собчака поставила его согласие на то, чтобы пост Председателя исполкома занял Щелканов. Не знаю! Любопытно, что уже после того, как эти заметки были написаны, я прочел в «Ленинградском рабочем» интервью с депутатом Е. Красницким, который по поводу взаимоотношений Собчака с частью депутатов Ленсовета высказал то же самое предположение.

Во всяком случае, хотя Собчак и представил Щелканова как своего единомышленника, никакого единомыслия не получилось. Одно дело – играть в политические игры, рвать чью-то шкуру (будь то Н. И. Рыжков или Е. К. Лигачев), будучи уверенным в своей безнаказанности, и совсем другое дело – делить реальную власть и к тому же отвечать за жизнеобеспечение города с пяти с половиной миллионным населением. Я уже не говорю о том, что сама идея разделения постов Председателя Ленсовета и Председателя Исполкома Ленсовета мертворожденна, приводит к путанице, бесконечным спорам о разграничении полномочий, к безответственности, а в конечном счете – к параличу власти. Но при существующем разграничении постов ясно, что на посту Председателя Исполкома Ленсовета должен быть крупный организатор и хозяйственник, попросту говоря, русский мужик, который не умеет очаровывать своими интервью экзальтированных дам, но тянет свой воз, думает, как накормить и обогреть город, обеспечить людей жильем, медикаментами, строить больницы. Кто это должен быть – Большаков, Хижа, Севенард, Ходырев или кто-то другой – судить не берусь, но во всяком случае это не должен быть ни Собчак, ни Щелканов, ни рафинированный вузовский политэконом Чубайс (кстати, как мне тогда казалось, симпатичный молодой человек).

Другая, пожалуй, еще более существенная ошибка Собчака на посту Председателя Ленсовета состоит в том, что он ухитрился восстановить против себя значительную часть депутатского корпуса. Конечно, не Собчак выбирал депутатов. Их избирали во многом обманутые избиратели. Качественный состав так называемого демократического Ленсовета оставляет желать много лучшего. Кстати сказать, у ряда из них, если судить по их поведению, по тем льготам и благам, которые они выбивают для себя и своих ближних, нет никаких оснований называть себя демократами. Достаточно сказать, что теперь и в Ленсовет нельзя пройти по паспорту, нужно, чтобы сверху «спустили» пропуск. Так что Собчак получил в составе депутатов далеко не лучший человеческий материал. В этих условиях его задача как руководителя состояла в том, чтобы пробудить в каждом депутате, будь то вчерашний бомж, аппаратчик или «демократ», его лучшие качества и поставить их на службу делу. К сожалению, он с этой задачей явно не справился. И здесь он пошел по пути выпячивания недостатков отдельных депутатов, их высмеивания, чем восстановил их против себя, а иных заставил и люто его ненавидеть. Эти его качества отмечали и его соратники по руководству Ленсоветом, в том числе и первый его заместитель Щербаков, который в одном из своих интервью, кажется «Рабочей трибуне», заметил, что Собчак обращается с депутатами, как со своими студентами. Должен, однако, сказать, что я не слышал, чтобы Собчак в бытность его преподавателем университета бестактно обходился со студентами.

Слабость Собчака как руководителя сказалась и в расстановке депутатов на ключевые посты в Ленсовете. Ну, разве можно было доверять пост Председателя Комиссии по продовольствию Марине Салье, которая в период, когда город должен был закладывать овощи на зиму, укатила в Соединенные Штаты?

Складывается впечатление, что то ли Собчак оказался заложником Ленсовета, то ли он настолько поглощен выполнением представительских функций, загранкомандировками, получением почетных дипломов, раздачей интервью и надиктовыванием страниц собственной жизни, что до такой «мелочи», как жизнеобеспечение ленинградцев, у него руки не доходят. По-видимому, он разделяет широко распространенное заблуждение, что рыночные рычаги, стоит их запустить, заработают автоматически и сами по себе выведут город и страну из того критического состояния, в котором они находятся. К сожалению, так не бывает. Пока рыночные рычаги привели к дальнейшему обнищанию граждан, безудержному росту инфляции, к тому, что с полок магазинов исчезли даже те товары, которые вчера были в избытке (например, соль). Разумеется, нельзя винить в этом одного Собчака, но то, что он внес свой «вклад» в разрушение старых структур без создания жизнеспособных ростков новых, несомненно.

Не принесла пока ощутимых плодов и идея создания в Ленинграде области свободной экономической зоны. Вообще, как мне кажется, эта идея находится в противоречии с поддержанием нормальных хозяйственных связей в масштабе всей страны, с тем, что ведущей тенденцией развития мирового хозяйства является интеграция, а не стремление к автаркии, то есть замкнутому хозяйству. К сожалению, многие, в том числе и Собчак, не понимают, что борьба с привилегиями – это всего-навсего ловля блох и что без оздоровления отношений в сфере производства совершенствование кредитно-финансового механизма (само по себе довольно сомнительное) ровным счетом ничего не даст. Элита должна быть во всяком обществе, без нее общество хиреет и гибнет, но только формироваться эта элита должна путем естественного отбора, а не в процессе митинговой демократии.

Собчак и другие деятели того же типа были вынесены на гребень волны популизмом, который, как я уже отмечал, сродни необольшевизму. Боюсь, что эти деятели не против того, чтобы под флагом борьбы с партократией мы вновь прошли тот путь, который был уготован нам с 1917 года.

Отсюда – расшатывание институтов союзной власти, подыгрывание сепаратистским тенденциям в республиках, мышиная возня вокруг заключения Союзного договора. К сожалению, эти деятели, возможно, и преисполненные самых добрых намерений, не понимают, что мы обречены на медленную мучительную эволюцию, альтернативы которой нет. Этим, помимо всего прочего, можно объяснить выход Собчака, Попова и других деятелей того же типа из партии, хотя не исключено, что решающими являются здесь чисто карьеристские мотивы.

Какие же наиболее характерные черты Собчака как человека и политического деятеля хотелось бы отметить?

Несомненно, что это даровитый человек, обладающий острым умом, способный улавливать настроения массы и играть на них. Это блестящий полемист, который может безапелляционно судить о сюжетах, о которых имеет довольно смутное представление. Это человек необычайно самолюбивый и честолюбивый, никогда не признающий своих ошибок. В известном смысле это политический наркоман, который превыше всего ставит упоение властью. В то же время это человек, не имеющий четкой долгосрочной программы, дилетант в политике, плохо разбирающийся в людях, падкий на лесть и угодничество, не умеющий и не желающий прислушиваться к чужому мнению и извлекать из него пользу в интересах дела.

Собчака можно сравнить с бенгальским огнем, который способен давать яркие вспышки. Но, к сожалению, у этого огня нельзя обогреться, да и пищу на нем приготовить нельзя.

Было бы любопытно сопоставить характеристику, которую один из лидеров кадетской партии, В. Д. Набоков, давал А. Ф. Керенскому, с качествами деятелей, вынесенных на гребень волны в период избирательной кампании 1988–1989 гг. и последующие годы. При этом я далек от мысли привязывать эту характеристику лишь к кому-то одному из них – по-видимому, она может быть отнесена ко многим. Любопытна и характеристика той социальной среды, которая взлелеяла Керенского и ему подобных (часто неожиданно для них самих). И здесь прослеживается много общего с днями нынешними. Вот выдержки из воспоминаний В. Д. Набокова, иногда даваемые в вольном пересказе, но точно передающие смысл соответствующих высказываний:

Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые недели и месяцы революции. В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его – не что иное, как психоз толпы, что за ним, Керенским, нет таких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение. Но несомненно, что с первых же дней душа его была «ушиблена» той ролью, которую история ему – случайному, маленькому человеку – навязала и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться.

Может быть, слишком мягко сказано, что в «идолизации» Керенского проявился какой-то психоз русского общества. Ведь, в самом деле, нельзя же было не спросить себя, каков политический баланс того, в ком решили признать «героя революции», что имеется в его активе… Если он действительно был героем первых месяцев революции, то этим самым произнесен достаточно веский приговор этой революции.

Отмечая самолюбие Керенского, огромное и болезненное, а самомнение – такое же, Набоков приходит к выводу, что при таких качествах в нем, Керенском, очень прочно укоренились такие чувства к своим выдающимся политическим противникам, с которыми довольно мудрено было совместить стремление к искреннему и единодушному сотрудничеству. Bete noire в полном смысле слова был для Керенского Милюков, поскольку при всей болезненной гипертрофии своего самомнения Керенский не мог не сознавать, что между ним и Милюковым – дистанция огромного размера. В Милюкове не было никогда ни тени мелочности, тщеславия – вообще личные его чувства и отношения в ничтожнейшей степени отражались на его политическом поведении; оно ими никогда не определялось. Совсем наоборот у Керенского: он весь был соткан из личных импульсов.

С упомянутым сейчас болезненным тщеславием в Керенском соединялось еще одно неприятное свойство – актерство, любовь к позе и вместе с тем ко всякой пышности и помпе. Актерство его, свидетельствует Набоков, проявлялось даже в тесном кругу Временного Правительства, где, казалось бы, оно было особенно бесполезно и наивно, так как все друг друга хорошо знали и обмануть не могли.

Керенский органически не мог действовать прямо и смело, и при всем его самомнении и самолюбии у него не было той спокойной и непреклонной уверенности, которая свойственна действительно сильным людям (Наше наследие. 1990. V. C. 72–73).

К этой характеристике трудно что-либо добавить, она достаточно поучительна.

Означает ли это, что Собчак как политик бесперспективен, что ему в лучшем случае будет отведено время для написания мемуаров? Однозначно на этот вопрос ответить нельзя. Многое зависит здесь от объективного развития событий, не подвластных ни Собчаку, ни кому другому. Но многое здесь зависит и от него. Если он сумеет преодолеть свои отрицательные качества (а их у него предостаточно), переболеть «звездной болезнью», помнить, что он не только дирижер пока еще не слаженного оркестра, но и чернорабочий, то он завершит свою политическую карьеру, пользуясь признанием и уважением. Во всяком случае, я искренне этого ему желаю. Если же он окажется на это не способен, то его ждет незавидная судьба. Лично я советовал бы ему сосредоточиться на работе в Комитете по законодательству Верховного Совета СССР, где он под руководством такого умного и тактичного человека, как Ю. Х. Калмыков, смог бы принести несомненную пользу.

И все-таки у меня из головы не выходит симпатичный и в то время еще робкий юноша, который входил в наш дом вместе со своей невестой, а впоследствии и первой своей женой, который искренне плакал, когда мы хоронили Юрия Константиновича на Охтинском кладбище, и в котором было заложено от природы много хорошего.

Может быть, не его вина, а его беда в том, что многому из этого хорошего не суждено было развиться.

Так пусть же тому юноше, которого я знал, способствует удача! Впрочем, если перефразировать слова поэта, ведь тот, которого я знал, не существует.

Апрель – май 1991 г., Ленинград

Август 1991 года

Заметки, с которыми вы только что ознакомились, были написаны в апреле – мае 1991 года. С тех пор прошло несколько месяцев, но насыщенных такими событиями, которые вместили в себя целую историческую эпоху и, по-видимому, на века изменили судьбы нашей Родины (если она вообще сохранится). Роковые августовские дни, разгон Съезда народных депутатов СССР (сентябрь 1991 года), Минские соглашения о Содружестве Независимых Государств, расширение круга участников этих соглашений в Алма-Ате, упразднение поначалу de facto, а потом и de jure Союза ССР, ликвидация Верхового Совета СССР, отставка Президента СССР – один только перечень этих событий показывает, какая нагрузка выпала на долю второй половины 1991 года. Но давайте постараемся по порядку разобраться в том, что же все-таки произошло, на каком витке исторического развития мы находимся и что ожидает нас и наших детей, если не в отдаленной перспективе (ибо нет пророка в своем отечестве), то хотя бы в ближайшем будущем.

Героя наших предыдущих заметок мы будем касаться и здесь, но в роли центрального персонажа он уже выступать не будет – он займет куда более скромное место, которое ему и подобает. Итак, мы начинаем.

После топорно проведенного обмена денежных знаков, повышения цен и введения карточной системы напряжение в обществе продолжало нарастать. Межнациональные конфликты вспыхивали то в одной части нашей страны, то в другой. Центробежные тенденции все более громко заявляли о себе, причем не только в отношениях между Союзом и республиками, но и в отношениях между республиками, а также внутри республик.

Центр становился все более недееспособным, сдавая одну позицию за другой. Президент страны подвергался непрерывному давлению как слева, так и справа, его бесконечные увещевания никто не воспринимал всерьез, он производил впечатление вконец растерявшегося человека. Проект Союзного договора, хотя полномочия Союза в нем были сведены к минимуму, встретил сопротивление едва ли не всех республик, которые в то время, по крайней мере на словах, выступали за сохранение Союза. Соперничество Горбачева и Ельцина продолжалось и после того, как последний был приведен к присяге в качестве Президента РСФСР, более того, оно даже усилилось. Все эти политические игры протекали в условиях продолжающегося спада производства, снижения производительности труда, разрушения хозяйственных связей, дальнейшего обнищания самых широких слоев населения. С другой стороны, продолжал складываться класс новых собственников, представители которого рекрутировались из дельцов теневой экономики, мафиозных групп, коррумпированного чиновничества, бывших аппаратчиков и новоявленных демократов, которые, не брезгуя никакими средствами и окончательно сбросив маски, встали на путь растаскивания общенационального достояния и перевода своих капиталов за рубеж. Наметился конфликт между органами власти на местах в лице Советов, которые как бы в насмешку продолжали именоваться Советами народных депутатов, и исполнительно-распорядительными органами в лице мэрий, причем внешне этот конфликт фокусировался на противостоянии Советов и глав администрации (например, Московского и Санкт-Петербургского городских Советов, с одной стороны, Гавриила Попова и Анатолия Собчака – мэров Москвы и Санкт-Петербурга, с другой). Словом, в воздухе пахло грозой. В этих условиях в центральной печати появляется заявление девяти известных политических деятелей, которые выступили в качестве фундаторов движения за демократические реформы. Не буду пересказывать содержание этого заявления. Решил откликнуться на него в печати. Подготовил на сей счет соответствующее письмо в «Правду» на имя тогдашнего редактора И. Т. Фролова. Какое-то время отправить это письмо было недосуг, но наконец решился это сделать. Отправил письмо 28 июля 1991 года, а в августе получил уведомление о том, что 6 августа оно было вручено. Думаю, что читателям записок будет небезынтересно узнать, как я оценивал в то время нараставшие, как снежный ком, события. Пусть они сами определят, в чем я был прав, а в чем заблуждался. Вот это письмо:

Многоуважаемый Иван Тимофеевич!

Направляю Вам отклик на заявление девяти. Буду признателен за его опубликование. Хотел бы, чтобы он был опубликован именно в том виде, в каком я его написал. Если же редакция сочтет необходимым внести в него изменения, прошу обязательно их со мной согласовать. Мои почтовые и телеграфные реквизиты указаны в конце статьи.

С уважением Толстой Юрий Кириллович, член Комитета конституционного надзора СССР, доктор юридических наук, профессор Ленинградского университета

28 июля 1991 г., Ленинград

К чему ведет заявление девяти

Опубликованное в печати заявление «За объединение сил демократии и реформ» девяти известных политических деятелей вызвало широкий и далеко не однозначный резонанс как в нашей стране, так и за рубежом.

Пожалуй, ни один из принципов, провозглашенных в заявлении девятки, не вызывает возражений по существу. Под ними готов подписаться едва ли не каждый честный, здравомыслящий человек. Почему же в таком случае к положительным эмоциям, вызванным заявлением, примешивается чувство горечи? Причем по мере того, как вчитываешься в заявление, это чувство нарастает. Постараюсь посильно на этот вопрос ответить.

Заявление девятки отражает трудности, с которыми столкнулась перестройка, и недовольство, охватившее широкие слои общества, которое поначалу пребывало в плену иллюзий и рассчитывало на то, что нам удастся за сравнительно короткий период более или менее безболезненно совершить переход от административно-командной системы к гуманному демократическому цивилизованному обществу с высоким уровнем благосостояния каждого из его членов. Этого не произошло, да и не могло произойти, кто бы ни стоял у руля государственности в столь непростое время. Почему не могло произойти? Да потому, что метастазами прежней системы заражен каждый из нас, причем те, кто подписали заявление девятки либо поддержали его, пожалуй, не в меньшей степени, чем остальные наши сограждане. Чтобы в жизни общества, его экономической, политической, духовной, социальной сферах, не говоря уже о такой деликатной и в высшей степени чувствительной области, как национальные отношения, действительно произошли коренные животворные перемены, каждый из нас должен как бы родиться заново, сбросить с себя чешую прожитых лет, взяв с собой в будущее то лучшее, что в нем заложено. А это, согласитесь, далеко не одномоментный акт, а сложный, мучительный для каждого процесс, рассчитанный на годы.

В ряду важнейших факторов, определяющих судьбы перестройки, а в конечном счете судьбы нашего общества и государства, я бы выделил два: во-первых, отношение к труду и, во-вторых, национальную терпимость. Уважительное отношение к труду и его общественно полезным результатам у значительной части общества утрачено. Преобладают рваческие тенденции, все хотят потреблять и все меньшее число наших сограждан, особенно среди молодежи, зараженной иждивенчеством, – производить. Не буду вдаваться в анализ причин, приведших к столь пагубному положению, но если в самое ближайшее время не будут задействованы мощные стимулы к высокоэффективному труду, мы просто-напросто не выдюжим.

Что же касается национальных взаимоотношений, то нужно наконец понять, что какой бы строй ни утвердился на нашей земле, жить нам придется бок о бок друг с другом: грузинам с осетинами и абхазцами, азербайджанцам с армянами, молдаванам с гагаузами, литовцам, латышам и эстонцам с русскими и поляками и т. д. Если мы до бесконечности будем предъявлять друг другу к оплате счета по историческим и национальным мотивам, сеять семена вражды и ненависти в нас самих, наших детях и внуках, то дело ни у кого на лад не пойдет.

Можно, таким образом, констатировать, что перестройка при всех допущенных в ходе ее проведения ошибках столкнулась с трудностями объективно. К тому же наше общество оказалось явно не подготовленным к восприятию демократии. Мы напоминаем дистрофика, которому сразу дали слишком много пищи. Организм не в состоянии ее переварить, отторгает ее, в результате чего может наступить и смертельный исход. Думаю, что наше общество не доросло до Горбачева, который с присущей ему совестливостью (а крестьянство на Руси искони было самым совестливым сословием) оказался не в меру доверчив в политике, за что и поплатился отступничеством целого ряда лиц из своего ближайшего окружения. В числе этих лиц есть и те, кто подписал заявление девятки.

Этим, однако, дело не ограничивается. Принципы, которые провозглашены в заявлении девятки, сами по себе возражений не вызывают. Суть вопроса состоит в том, как их претворить в жизнь или хотя бы приблизиться к их воплощению. А вот это как раз и составляет в заявлении девятки наиболее уязвимый пункт, если хотите, ахиллесову пяту заявления. Общих фраз и призывов о построении гуманного демократического общества, необходимости перехода к цивилизованному рынку, конвертируемости рубля, обеспечении каждому товаровладельцу экономического пространства, без которого немыслима нормальная хозяйственная деятельность, мы слышали за последнее время более чем достаточно. Весь вопрос в том, как этого достичь, каковы оптимальные пути и средства, с помощью которых общество наименее безболезненно и в сравнительно короткие исторические сроки могло бы перейти из одного качественного состояния в другое. Пока никто, в том числе и девятка, удовлетворительного ответа на этот вопрос не дал. И здесь невольно приходят на память известные слова Ленина о том, что каждый шаг реального движения в правильном направлении для нас важнее дюжины программ. Вспомним хотя бы печальную судьбу программ «100 дней» или «500 дней». Теперь каждому ясно, что эти программы не имели под собой надлежащего обоснования, не были обсчитаны и заранее были обречены на то, чтобы остаться на бумаге. Почему? Да потому, что опять-таки мы пытались действовать методом красногвардейской атаки на капитал, явно не замечая всей глубины кризиса, которым охвачено наше общество. На это, между прочим, с присущим ему тактом обратил внимание патриарх Алексий II на церемонии вступления в должность Президента РСФСР. А мы по-прежнему уповаем на то, что за несколько лет сумеем добиться коренных изменений к лучшему. К сожалению, сбыться этому не суждено. И это надо честно и прямо признать, а не обманывать себя и других побасенками о том, что вот-вот все коренным образом изменится. Причем в качестве мессии выдвигается у нас то одна достаточно спорная фигура, то другая, будь то Шаталин или Явлинский. Интересно, кто будет следующим.

Таким образом, заявлению девятки явно недостает деловитости и конкретности, понимания путей и средств, с помощью которых можно достичь то, что в этом заявлении провозглашается в качестве программных целей.

Наконец, об отношении девятки и тех, кто ее поддерживает, к КПСС. В отличие от подписавших заявление, в числе которых одни совсем недавно были членами КПСС (Попов, Собчак, Шаталин, Шеварднадзе), а другие формально состоят в КПСС и поныне, я никогда не был и не являюсь членом ни одной политической партии. Поэтому об эволюции подписавших заявление могу судить как бы со стороны, то есть достаточно объективно. Отдаю отчет в том, что читать мораль лицам, за плечами которых солидный и политический, и житейский опыт, по меньшей мере бесполезно. Замечу лишь, что из числа подписавших заявление у меня лично наибольшее уважение вызывают двое. Это А. В. Руцкой и А. И. Вольский. Путь других достаточно зигзагообразен.

Одна из самых загадочных фигур на политическом небосклоне последних лет – Александр Яковлев[27]. Деревенский паренек из Ярославщины воевал во время Отечественной войны в морской пехоте, был тяжело ранен. Нелегкими были возвращение к жизни, получение образования, многолетняя служба в партийных органах, которая сопровождалась взлетами и падениями. Пожалуй, переломной для Яковлева стала длительная стажировка в Соединенных Штатах, во время которой он увидел западный мир как бы изнутри, а не так, как он подавался у нас. Очевидно, именно тогда у него закрались сомнения в правильности избранного пути. Позднее он поставил своей целью помочь стране сделать верный выбор. Яковлев пришел к выводу, что модель казарменного полицейского социализма, которая утвердилась у нас, бесперспективна, что западный мир оказался более подготовленным к научно-технической революции, чем мы, и что, наконец, западная демократия в большей степени гарантирует права и интересы личности, чем тот строй, который царил у нас. Разумеется, в течение длительного времени ему приходилось тщательно скрывать существенную эволюцию своих взглядов и выполнять роль правоверного партийного функционера, хотя аппаратчики с обостренным политическим нюхом типа Лигачева давно уже перестали считать его своим. Это послужило одной из причин отставки Яковлева с довольно высокого поста в аппарате ЦК КПСС, который он занимал, и направления его послом в Канаду. Пребывание в Канаде еще более укрепило Яковлева в том, что в королевстве Датском далеко не все благополучно. По возвращении с началом горбачевской оттепели в Москву и стремительным возвышением в партийной иерархии Яковлев прилагает максимум усилий для расшатывания идеологических, политических и социально-экономических основ ставшей ему чуждой советской системы. Он с явным сочувствием относится к сепаратистским тенденциям в Прибалтике, удерживает Горбачева от принятия жестких мер против государств Балтии и с помощью обнародования и осуждения секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа подводит базу под те акции, которые в конечном счете привели к восстановлению независимости указанных государств. Будучи одно время по существу вторым лицом в партии и государстве, Яковлев делает все от него зависящее для ниспровержения КПСС, отказа КПСС от ее руководящей роли. В конечном счете он оказывается в числе одного из основателей движения демократических реформ и подписывает знаменитое заявление девяти, направленное своим острием против КПСС. Дальнейшие шаги Яковлева приводят к тому, что он выходит из партии. Во время августовских событий он выступает против ГКЧП и поддерживает акции Ельцина и других членов российского руководства, которые в конечном счете привели к распаду Союза ССР. Похоже, однако, что последующее развитие событий – подписание соглашений в Беловежской пуще, признание Союза ССР прекратившим свое существование, отстранение Горбачева от власти – заставило Яковлева насторожиться. По-видимому, он не ожидал, что сепаратистские тенденции зайдут так далеко. Этим можно объяснить, почему он не порывает связей с Горбачевым, принимает участие, хотя бы на первых порах, в деятельности Горбачев-фонда, выступает с рядом заявлений, предостерегающих против излишней поспешности в проведении реформ. С политической арены «архитектору перестройки», как его иногда называют, явно уходить не хочется. Он дает согласие баллотироваться по партийным спискам Российского движения демократических реформ, лидерами которого являются бывший мэр Москвы Гавриил Попов и тогдашний мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и которое включило в свой список такие разношерстные фигуры, как актер Олег Басилашвили, микрохирург Святослав Федоров и незадачливый главком СНГ, маршал авиации Евгений Шапошников. Как известно, этот блок потерпел сокрушительное поражение, не сумев преодолеть даже 5-процентный барьер, хотя лидеры его явно рассчитывали на то, что они его преодолеют и в Думе наверняка будут. Казалось, звезда Яковлева окончательно закатилась и ему остается лишь писать мемуары. А то, что ему есть, что сказать, и сказал он далеко не все, – не подлежит сомнению. И вот тут совершенно неожиданно Яковлеву поручают возглавить четвертую власть, т. е. радио и телевидение. По существу он возвращается на пост секретаря ЦК КПСС (а теперь президентской партии, если она будет образована) по вопросам идеологии. До этого он занимал куда менее заметный пост председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Не берусь судить, чем руководствовался Ельцин, сделав свой выбор на Яковлеве. Возможно, это означает откат от излишнего радикализма в политике и переход на более взвешенный и умеренный курс. Возможно, это попытка наведения мостов и установления контактов с более широкими слоями интеллигенции, а также с умеренными кругами в бывшей КПСС. Как говорится, поживем-увидим. Сейчас нас больше интересуют гносеологические корни многочисленных метаморфоз, которые происходили и происходят с Яковлевым, хотя ему и пошел восьмой десяток. Представители крайне левого крыла, которым он особенно ненавистен, поспешили объявить его агентом влияния, который якобы с потрохами был завербован ЦРУ и действует по указке западных спецслужб. Я не разделяю этих обвинений не только потому, что должен исходить из презумпции невиновности, но и потому, что эта версия очень уж не вяжется и с военной, и с гражданской биографией Яковлева. Не верится, чтобы морской пехотинец, проливший кровь за Родину, к тому же долгое время сражавшийся на идеологическом фронте, стал агентом иностранной державы. Так что в эту версию я не верю. Куда более правдоподобной выглядит другая версия. Впервые оказавшись за границей, Яковлев, будучи, несомненно, человеком достаточно проницательным, был ошеломлен тем, что увидел и что находилось в резком несоответствии с тем, что вдалбливали в головы своих сограждан идеологические трубадуры КПСС, в том числе и сам Яковлев. Это и предопределило все его дальнейшие шаги, правда, не всегда последовательные и взвешенные. Когда пришла пора горбачевской оттепели, он решил, что час его пробил, и выдал на-гора то, что в течение нескольких десятилетий накапливал внутри. Остальное известно. Как же нужно оценивать Яковлева и «вклад», внесенный им в происходящие у нас драматические процессы? В связи с семидесятилетием кое-кто поспешил назвать его отечественным Дэн Сяопином. Я склонен оценивать его значительно скромнее. До Дэн Сяопина ему, конечно, далеко, хотя в политической изворотливости не откажешь.

В связи с тем, что Яковлев родом из Ярославщины, в памяти всплыл такой эпизод. В начале войны в Ленинграде на базе школ, дошкольных и иных организаций создавали интернаты по эвакуации детей и последующему размещению их вдали от прифронтовой полосы. К сожалению, некоторые из них вследствие стремительного наступления немцев оказались на оккупированной территории. Нашему интернату повезло. Пунктом назначения эшелона, в котором мы выехали из Ленинграда, была Ярославская область. Интернат разместили в селе Белогостицы Ростовского района Ярославской области. Ближе к осени через село проходила без оружия воинская часть, точнее, то, что от нее осталось. Очевидно, это была разбитая часть, которую направляли для переформирования в тыл. Мальчишки и девчонки, жившие в селе, как деревенские, так и интернатские, выбежали на обочину дороги, по которой шли солдаты. Никогда не забуду их облик – обросшие, в лохмотьях, источавшие стойкий запах давно немытого тела. Многие – раненые, обвязанные грязными тряпками со следами крови. Самое ужасное – это их глаза с такой безысходностью и тоской, от которой мы, дети, онемели. Возможно, уже тогда у морского пехотинца Яковлева закрались сомнения, так ли уж безупречен строй, который он защищает. А возможно, они зародились еще раньше – когда родная Ярославщина испытала на себе прелести коллективизации.

Основной просчет Яковлева состоит в том, что он явно недооценил трудности, связанные с переводом общества из одного качественного состояния в другое, решив, что частная собственность, в нее он уверовал, – это панацея от всех зол, которая сравнительно быстро обеспечит достижение желаемых результатов. На этом архитектор перестройки и обжегся[28].

Почему же отношение девятки к КПСС представляется мне глубоко ошибочным? Да потому, что КПСС при всех допущенных ею трагических ошибках, при всех преступлениях, которые были совершены ее прежними лидерами, стремится (пусть и непоследовательно) стать более цивилизованной. Разве не по инициативе КПСС была начата перестройка, разве не КПСС отказалась от монополии на политическую власть и разве Горбачев не является первым лидером партии, допускающим в свой адрес далеко нелицеприятную, а порой и просто оголтелую, неприличную в нормальном человеческом обществе критику? Нам скажут: все это так, но перестройка застопорилась, и повинны в этом окопавшиеся в КПСС консервативные силы, которые спят и видят, чтобы повернуть события вспять. Поэтому мы, девятка, и те, кто ее поддерживает, выступаем не против КПСС как таковой, в рядах которой миллионы честных и порядочных, даже с точки зрения таких взыскательных судей, как девятка, людей, а именно против этих консервативных сил. Аргумент, на первый взгляд, неотразимый, но только на первый взгляд. Да, вести борьбу против консервативных сил нужно, но не разлагая партию либо извне, либо выполняя роль троянского коня, а сплачивая ряды партии, опираясь на все лучшее, что заложено едва ли не в каждом члене партии, будь то «аппаратчик» (который, кстати сказать, в своем деле часто профессионал – достаточно сослаться на А. И. Вольского), рабочий, крестьянин или интеллигент, а не исходя из пресловутого деления членов партии на наших и не наших, чистых и нечистых. Если мы вновь возьмем на вооружение лозунг: «Сгиньте, нечистые!» – то страшно подумать, к каким последствиям это может привести.

Разумеется, я не собираюсь выступать по отношению к КПСС в роли своего рода «отбеливателя». Свои грехи (а их немало) КПСС пусть замаливает сама. Главное же состоит в том, чтобы конкретными практическими делами утверждать свое право играть заметную благотворную роль в жизни общества. Если обнажить гносеологические корни заявления девятки, то оно, с одной стороны, появилось на волне популизма, который пока еще нарастает, а с другой, отражает растерянность широких слоев общества, которое не было подготовлено к тому, что перестройка столкнется с такими трудностями. Нужно, однако, отдавать отчет в том, что популизм произрастает из того же корня, что и необольшевизм. Объективно авторы заявления, быть может, сами того не желая, толкают нас к тому, чтобы мы вновь прошли весь тот путь, который начали в октябре 17-го. Но мы уже вдосталь нахлебались на этом пути и не хотим отбрасывать то положительное, что было достигнуто за годы перестройки. По существу авторы заявления предлагают взять на вооружение слова гимна, на которых мы десятилетиями воспитывались: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». При этом мы, к сожалению, не задумывались: а почему он был ничем и нужно ли ему становиться всем? Похоже, что не задумываются над этим и авторы заявления.

Подводя итоги сказанному, можно утверждать, что заявление в девятку не попало. Не попало потому, что в нем нет и намека на конкретные пути и средства, с помощью которых можно достичь провозглашенных в заявлении целей. Единственное, что отчетливо просматривается в заявлении, хотя и маскируется, – это разложение КПСС (извне с помощью тех, кто вышел или готов выйти из партии, и изнутри с помощью тех, кто формально остается в ней) и создание в противовес ей новой партии с крайне разношерстной и расплывчатой платформой, которая будет представлять собою нечто вроде Августовского блока. Но уже в силу этого такая партия с самого начала будет обречена на идейную и организационную разобщенность и по существу служить прикрытием для удовлетворения непомерных политических амбиций отдельных лиц, которых не устраивает их нынешнее положение. Призывы к разрушению КПСС, от кого бы они ни исходили и чем бы ни маскировались, право же, далеко не лучший путь консолидации здоровых сил нашего общества.

Толстой Георгий Кириллович,

доктор юридических наук,

профессор Ленинградского университета,

член Комитета конституционного надзора СССР

Направлено в «Правду» 28 июля 1991 г. Получено «Правдой» 6 августа 1991 г., подтверждением чему служат квитанция о приеме письма и уведомление о его вручении.

Чтобы у читателей не возникло сомнений относительно времени написания письма, сохранил квитанцию о времени отправления письма и уведомление о времени его вручения. К тому же письмо, по-видимому, хранится в архивах «Правды» за август 1991 года. Кстати сказать, само название письма «К чему ведет заявление девяти» тоже имело скрытый подтекст. Напомню представителям более младших, чем я, поколений читателей, что открытая полемика тогдашней ВКП(б) с руководством Компартии Югославии началась с опубликования в «Правде» статьи «Куда ведет национализм группы Тито в Югославии».

Рассчитывал на то, что письмо мое будет опубликовано, но последовавшие в августе события перечеркнули эти ожидания.

Как известно, на 20 августа было назначено подписание проекта Союзного договора, подготовленного в Ново-Огареве. К этому проекту я относился скептически, так как считал, что в нем явно недостаточно очерчены полномочия Союза. Забегая вперед, скажу, что почти целиком согласен с той оценкой проекта Союзного договора, которая была дана в Заявлении Председателя Верховного Совета СССР А. И. Лукьянова. Это заявление было передано по радио и телевидению 19 августа и опубликовано в газетах 20 августа 1991 года.

19 августа 1991 года я находился на даче в Комарово. Заснул поздно, так как сын желал смотреть телевизор и не давал мне спать. Поэтому проснулся поздно, уже в одиннадцатом часу утра, хотя обычно вставал летом значительно раньше. Как только вышел из комнаты, соседка по даче мне объявила, что Горбачев отстранен от власти и к власти пришел Государственный комитет по чрезвычайному положению. Для меня это сообщение прозвучало как гром с ясного неба. Прослушав по транзистору соседки материалы, которые передавались, начиная с заявления А. И. Лукьянова, и наскоро позавтракав, помчался на станцию, от которой жил примерно в двух километрах. Связаться с Ленинградом около дачи не мог, так как телефоны-автоматы вокруг разбиты. 19 августа выпало на понедельник, то есть на день, когда в Комарово закрыта почта. Поэтому позвонить в Москву в Комитет конституционного надзора было неоткуда (междугородный телефон-автомат рядом с почтой тоже не работал). Решил ехать в Ленинград, но к тому времени в движении электричек наступил перерыв. Попал в Ленинград только в третьем часу дня и сразу стал звонить в Москву, но дозвониться никак не мог. Стоило мне набрать цифру 8, и сразу после этого раздавались короткие гудки. Решил, что связь перекрыта. Стал звонить в Ленсовет, но в ответ по всем телефонам тоже раздавались короткие гудки. Позвонил моему коллеге Диме Медведеву, в то время одному из помощников Собчака, но его мать мне сказала, что Дима в больнице с переломом ноги, так как несколько дней назад был сбит машиной. Час от часу не легче! Наконец дозвонился до Комитета. Говорил с Н. А. Сыродоевым. Он сказал, что от имени Комитета подготовлено заявление, подписанное членами Комитета, оказавшимися в Москве. Это заявление ушло в ТАСС. Заседание Комитета созывается 21 августа, и было бы хорошо, если бы я на это заседание приехал. После этого я вернулся в Комарово и стал обдумывать происшедшее. Нужно сказать, что, будучи в городе (а я ехал от Финляндского вокзала до Охты и обратно), не заметил ни скопления народа, ни какого-либо передвижения милиции или войск. Итак, как реагировать на то, что произошло? К опубликованным документам (заявлению А. И. Лукьянова и обращению ГКЧП к народу) у меня было неоднозначное отношение. Заявление А. И. Лукьянова я почти целиком разделял, считая, что от суверенитета Союза в проекте Союзного договора мало что остается. Согласен был и с оценками сложившегося положения, данными в обращении ГКЧП. Настораживало утверждение о неспособности М. С. Горбачева ввиду болезни отправлять свои обязанности. Под этим углом зрения я и подготовил свое заявление. В нем я написал, что разделяю в основном оценки положения, в котором страна оказалась, а также то, что для его исправления необходимы чрезвычайные меры. В то же время отметил, что если Президент действительно не способен или не хочет выполнять свои обязанности, то для отстранения его от должности (хотя бы и временного) нужно использовать существующий конституционный механизм, а не прибегать к надуманному предлогу о болезни Президента. К тому же наличие болезни должно быть подтверждено авторитетным заключением медиков, квалификация и репутация которых не вызывала бы сомнений. В заявлении я отмечал, что даже праведные цели не могут быть достигнуты неправовыми средствами. Уже 19 августа, после того как я узнал, что никто из противников ГКЧП не интернирован, что в их распоряжении находятся средства массовой информации и что на 21 августа созвана сессия Верховного Совета РСФСР, пришел к твердому убеждению, что попытка направить развитие страны по иному руслу, предпринятая 19 августа, провалилась. В ночь с 20 на 21 августа я выехал в Москву для участия в заседании Комитета конституционного надзора СССР. Когда я в 8 часов 25 минут прибыл в Москву (поезд пришел без опозданий), пробирался в гостиницу, несколько раз предъявляя удостоверение Комитета патрулям, главным образом военным. Красная площадь была перекрыта бронемашинами, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу. К тому же шел сильный дождь, и солдаты укрывались от дождя в подземных вестибюлях метро. Когда я смотрел на этих безусых мальчишек, у меня сердце сжималось при мысли, что их могут бросить друг на друга и на жителей Москвы и что прольется кровь. То, что заговор обречен (далее я для краткости именно так буду именовать события 19–21 августа), сомнений у меня не вызывало, но я не исключал эскалации кровопролития и пришел к твердому убеждению, что мы должны сделать все, чтобы это предотвратить. Позвонив из гостиницы в Комитет, узнал, что заседание государственно-правовой секции назначено на 12 часов, а общее заседание Комитета – на 14 часов. Счел своим долгом принять участие и в том и в другом. В Комитет, хотя он находился в двух шагах от гостиницы «Москва», пришлось добираться под проливным дождем кружным путем – не вдоль Александровского сада (этот путь был перекрыт), а через улицу Горького (ныне Тверскую), улицы Огарева, Грановского и проспект Калинина – около часу. На заседании Комитета, куда я к 12 часам все-таки добрался, мы подготовили проект заявления Комитета и решили в кратчайший срок созвать заседание для подготовки заключения Комитета (не дожидаясь истечения предусмотренного процедурой двухнедельного срока).

Заявление, подготовленное 19 августа, было опубликовано цензурой только с купюрами, и к тому же были указаны члены Комитета, которые, будучи в Москве, смогли заявление подписать. Все это некоторыми средствами массовой информации и представителями депутатского корпуса было истолковано в том смысле, будто в оценке событий 19–21 августа Комитет занял половинчатую позицию и к тому же в самом Комитете в этом вопросе якобы наметился раскол. Видимо, разброда мнений в оценке позиции Комитета не произошло бы, если бы заявление от 19 августа 1991 года подписал только Председатель Комитета. Принять же заявление от имени Комитета 19 августа было нельзя ввиду отсутствия кворума. Что же касается существа заявления от 19 августа, то члены Комитета в тех экстремальных условиях, в которых они оказались, сделали максимум возможного. Если бы заявление было составлено в более жестких выражениях, оно просто-напросто вообще не увидело бы свет. Ведь с 19 августа уже действовала цензура, и даже заявление, составленное в достаточно сдержанных тонах, было опубликовано с купюрами.

21 августа на 16 часов было назначено заседание Президиума Верховного Совета СССР. Находясь на Манежной в здании Комитета, мы не знали, как будут разворачиваться события. Поэтому в числе возможных вариантов обсуждался и такой, как принятие на себя Комитетом посреднических функций в целях предотвращения кровопролития. Это предложение было выдвинуто мною и поддержано другими членами Комитета. Выполнить эту нелегкую миссию, если в том будет необходимость, мы доверили С. С. Алексееву, заявив, что каждый из нас готов ему в этом помочь. Этим объясняется, почему заявление Комитета, принятое между 14 и 15 часами 21 августа, также было составлено в достаточно сдержанных тонах, хотя в нем с полной определенностью отмечалась антиконституционная направленность предпринятых членами ГКЧП мер. Каждому здравомыслящему политику должно быть ясно, что нельзя выступать между враждующими сторонами в роли посредника, заранее махая перед одной из них красной тряпкой, которая действует на нее как на быка.

На этом заседании я передал С. С. Алексееву и свое заявление, сказав, что оно, возможно, ему пригодится. Мы уполномочили также С. С. Алексеева, Б. М. Лазарева и, кажется, М. И. Пискотина принять участие в заседании Президиума Верховного Совета СССР, которое должно было состояться в тот же день в 16 часов, и предложить при необходимости свое посредничество. На этом мы и разошлись. Было это около 15 – в начале 16 часов 21 августа. Я отправился к себе в гостиницу. Когда я шел вдоль Александровского сада, видел, как бронемашины на полной скорости покидали места своей дислокации, причем на улицах и площадях, прилегающих к гостинице, было довольно много людей. Они переходили площадь и улицы, предпочитая не пользоваться подземным переходом. На милицию, которая регулировала движение, внимания не обращали. Слава богу, что в этот момент никого не задавили.

Вернувшись в гостиницу, я стал слушать трансляцию заседания сессии Верховного Совета РСФСР, на котором обсуждался вопрос, ехать Б. Н. Ельцину в Форос или не ехать. Все дальнейшее подробно описано средствами массовой информации, и мне трудно добавить к этому что-либо существенно новое.

Вскоре мы вновь приехали в Москву, где принимали участие в работе не только Комитета, но и Внеочередного съезда народных депутатов, который оказался если не автором, то соавтором собственной эпитафии.

Думаю, что именно в эти дни произошла прелюдия государственного переворота, эпилог которого завершился подписанием Минских и Алма-Атинских соглашений, ликвидацией Союза ССР (вопреки общесоюзному референдуму!) и отстранением от власти Президента Союза ССР, отставка которого, несомненно, была вынужденной. Что дает основание для такого вывода?

Помимо того, что Съезд путем выкручивания рук заставили сделать себе харакири, по существу столь же антиконституционным путем грубо нарушили принципы формирования Верховного Совета СССР, отдав его на растерзание Верховным советам республик. Уже тогда Верховный Совет СССР был обречен на постыдную роль политического импотента, всецело зависимого от усмотрения амбиционных лидеров республик. Грубо была попрана воля избирателей как территориальных, так и национально-территориальных избирательных округов, поскольку избранные ими народные депутаты были лишены возможности представлять их в высшем органе государственной власти страны. А чтобы депутаты не очень роптали, им бросили кость – обещали сохранить их статус до истечения срока полномочий. Однако очень скоро, как мы увидим, и это обещание было нарушено.

А что же Горбачев? После того как его освободили от затворничества в Форосе и привезли в Москву, он не перестал быть пленником – теперь уже московским. Преисполненный чувства благодарности к своим «освободителям», наш крестьянский сын наивно полагал, будто Ельцин и его тогдашнее окруждение стеной встали на защиту своего Президента и сделали все, чтобы вернуть его к власти. В действительности же эти демократы спасали себя и меньше всего думали о том, как удержать у власти Горбачева. На первых порах он был нужен им, чтобы продемонстрировать единение, которое якобы было достигнуто в дни путча, показать, что путчисты не имели прочных корней в широких слоях общества. Но как только Горбачев согласился на все те назначения, которые продиктовал ему Ельцин, то есть выпустил власть из рук, он перестал быть им нужен. К тому же он был подвергнут унизительному перекрестному допросу в Верховном Совете РСФСР, где опьяненные победой «демократы» разговаривали с ним, как с нашкодившим школьником младших классов. По существу заговор пошел на пользу Ельцину и его команде. Как в таких случаях говорят, если бы заговора не было, то его нужно было бы выдумать.

А теперь и о самом так называемом заговоре, его корнях, причинах и следствиях. Прежде всего, нельзя утверждать, будто заговорщики действовали за спиной Горбачева. Никто, в том числе и сам Горбачев, не отрицает того, что они пытались убедить его в необходимости чрезвычайных мер и осенить их президентским указом. Если бы Михаил Сергеевич на это решился, легитимность этих мер не вызывала бы сомнений. Во всяком случае, Михаил Сергеевич был куда более в курсе намерений заговорщиков, нежели тогда, когда в Беловежской пуще, действительно за его спиной, подписывали соглашение о создании СНГ, которое изначально было направлено на ликвидацию Союза, а следовательно, и на отстранение Президента СССР от власти. Если бы у Михаила Сергеевича хватило воли и политической решимости санкционировать чрезвычайные меры, то вполне возможно, что Союз удалось бы спасти. С облегчением вздохнули бы и наши западные партнеры, которые, возможно, для приличия и поморщились бы, но были бы чрезвычайно рады тому, что ядерная кнопка по-прежнему находится в одних руках и им не грозит образование на территории Союза множества государств с непредсказуемыми Хусейнами. Чрезвычайные меры отрезвили бы любителей разжигать межнациональные конфликты. Интересная деталь – как только о введении чрезвычайных мер было объявлено, были освобождены заложники, захваченные на почве конфликта в Нагорном Карабахе.

К сожалению, Горбачев на это не пошел. Трудно сказать, что оказалось доминантой его поведения – нерешительность или желание до конца остаться демократом, хотя можно ли говорить о демократии, когда во всех уголках страны льется кровь, а люди доведены до последней черты нищеты и отчаяния? Вполне возможно, что он решил столкнуть лбами противостоящие друг другу группировки с тем, чтобы впоследствии сыграть роль миротворца на белом коне. Сейчас об этом можно гадать, хотя, по-видимому, вскоре появятся свидетельства и документы, которые помогут обнажить роль во всей этой истории и Михаила Сергеевича Горбачева.

Неверно также, будто заговорщики пошли на путч, стремясь любой ценой удержать в своих руках власть. Власти у них хватало. По существу все ключевые посты, кроме поста Президента, были в их руках. Думаю, что ими двигала в первую очередь серьезная и вполне обоснованная озабоченность положением в стране, которое становилось все более катастрофическим.

Ну, а что же сами заговорщики? Среди них не оказалось ни одной притягательной для народа фигуры. Павлов напрочь вошел в сознание людей как автор обмена денежных знаков и повышения цен. Янаев воспринимался как фигура чисто декоративная, на которой Горбачев сделал свой выбор просто потому, что выбирать было не из кого. Что же касается Язова, Пуго и Крючкова, то наша пресса еще до переворота сделала все, чтобы создать им самый неблагоприятный имидж. Нужно сказать, что и внешность у этих лиц отнюдь не способствовала их популярности. Заговор с самого начала приобрел характер опереточного. Заговорщики хотели и невинность соблюсти, и капитал приобрести. В печати уже говорилось, что, идя на чрезвычайные меры, они так и не удосужились перечитать (а кое-кто – и прочесть в первый раз) опус Ленина «Марксизм и восстание», в котором непревзойденный мастер политических интриг и переворотов предостерегал, что оборона – смерть вооруженного восстания. Наши доморощенные стратеги думали достичь своих целей в лайковых перчатках и накрахмаленных манишках и жестоко просчитались. Они хотели зажарить яичницу, не разбив яйца. Вместо того чтобы немедленно интернировать лидеров противостоящей группировки, лишить их средств связи, захватить Белый дом, они дали им возможность беспрепятственно вернуться в Москву, осесть в Белом доме, созвать сессию Верховного Совета РСФСР, выступить с обращением к народу. Не были перекрыты и средства массовой информации. Собчаку дали возможность вернуться в Ленинград и там сыграть роль героя толпы. Словом, все было сделано настолько топорно, в духе комсомольско-молодежной стройки, что поневоле задаешься вопросом: а был ли это заговор вообще?

Особо следует сказать об Анатолии Ивановиче Лукьянове, который, несомненно, является самой крупной политической фигурой из тех, кто томится сейчас в «Матросской тишине». Он поистине оказался между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, сорокалетние тесные контакты с Горбачевым, хотя бы они и не переросли в дружбу, несомненная приверженность начатому Горбачевым делу перестройки, каждодневные (по достоинству еще никем не оцененные) усилия превратить парламент в профессиональный. С другой – происходящий на глазах развал Союза, нарастание сепаратистских тенденций и межнациональных конфликтов, распад хозяйственных связей, обнищание людей, падение международного авторитета страны, война законов и парад суверенитетов – все это Анатолий Иванович наблюдал, разумеется, не мог этому сочувствовать и мучительно искал выход из кризиса. Добавьте к этому нерешительность Президента, его непоследовательность и пассивность, и вы поймете весь трагизм положения Анатолия Ивановича. К тому же он постоянно подвергался травле и в средствах массовой информации, и со стороны наиболее радикальных депутатов, в первую очередь Собчака, многие из которых (да простят мне непарламентское выражение) просто-напросто бесились с жиру и сами не знали, чего они хотят. Вследствие амбициозности и вопиющей юридической неграмотности многих депутатов Анатолию Ивановичу приходилось терпеливо разъяснять им самые элементарные вещи, которые профессионалам понятны с полуслова. Вот в каких условиях ему приходилось работать. Ясно, что это была работа на износ, и Анатолий Иванович с честью нес свою нелегкую ношу. Будучи государствоведом самого высокого класса, Анатолий Иванович не мог не понимать, что подготовленный к подписанию проект Союзного договора несет на себе печать компромисса и может стать впоследствии яблоком раздора. Эти опасения Анатолий Иванович и высказал в своем заявлении, и я почти целиком с ним согласен.

Анатолий Иванович, несомненно, понимал, что в сложившейся в стране экстремальной ситуации без чрезвычайных мер не обойтись, но, будучи юристом до мозга костей, считал, что эти меры должны быть строго легитимными. В этом, как мне кажется, трагизм и двойственность его положения по возвращении в Москву с 18 на 19 августа. С одной стороны, документы ГКЧП появились в обрамлении документов, подписанных Лукьяновым (заявление о проекте Союзного договора и постановление о созыве сессии Верховного Совета СССР). Все это создавало внешнее впечатление, будто Анатолий Иванович вместе с заговорщиками. С другой – отказ войти в состав ГКЧП, настойчивые предупреждения в адрес заговорщиков, что из их затеи ничего не выйдет, не менее настойчивые попытки связаться с Горбачевым, борьба за то, чтобы ни один из депутатов не был лишен парламентской неприкосновенности. Не случайно Б. Н. Ельцин заявил, что от заговорщиков по существу отмежевался Лукьянов. Кажется, это заявление было сделано 20 августа. Не думаю, чтобы это был только ход Ельцина в шахматной партии. К сожалению, Ельцин забыл об этом заявлении, Лукьянов был арестован. Ну что ж, в политике за добро никогда не платят добром, хотя Анатолий Иванович много сделал, чтобы ни один волос не пал с головы депутатов, в свое время причинивших ему немало зла.

В известной мере роль Лукьянова можно сравнить с ролью Сперанского в деле декабристов. С одной стороны, великий реформатор, несомненно, сочувствовал многому из их программ. С другой, для него как законника до мозга костей были совершенно неприемлемы методы борьбы декабристов, замышлявших цареубийство, и другие нелегитимные средства борьбы за власть. Не случайно именно Сперанскому царь, который отнюдь не был глуп, поручил разработку всего ритуала суда над декабристами. Хорошо, что хоть от этой участи Анатолий Иванович был избавлен![29]

Поспешно данная санкция на его привлечение к уголовной ответственности и арест была одной из самых позорных акций в истории бесславно почившего в бозе Верховного Совета СССР. Выдать на поток и разграбление своего Председателя, который делал все, чтобы придать этому форуму цивилизованный облик, мог только орган, не уважающий самого себя. В таком случае он и не заслуживает участи лучше той, которая была уготована ему историей. И уж совсем непонятно, какие есть законные основания, чтобы содержать Анатолия Ивановича в «Матросской тишине» после того, как парламентская комиссия Верховного Совета СССР, состоящая отнюдь не из расположенных к нему лиц (достаточно сказать, что в ее состав входил небезызвестный депутат Оболенский, с которым Анатолий Иванович не раз схватывался), признала, что А. И. Лукьянов в числе заговорщиков не был, хотя они в своих замыслах и отводили ему достаточно видную роль. Во всяком цивилизованном обществе после такого заявления подследственный (особенно если речь идет о бывшем Председателе парламента) должен быть немедленно освобожден, ему должны быть принесены извинения, возмещен материальный и моральный ущерб. То, что у нас этого не происходит и, по-видимому, не произойдет, еще раз подтверждает, как далеко нам до демократического правового общества и государства. Трагизм Лукьянова как политического деятеля, ученого и человека состоит в том, что он явно переоценил силу закона и права, сбросив со счетов, что ныне у нас правит бал не закон, а власть толпы. То, что Лукьянова до сих пор держат в «Матросской тишине», вызвано, на мой взгляд, двумя факторами: во-первых, сведением счетов и, во-вторых, желанием обезопасить себя от более сильного конкурента. Расправа над ним – одна из позорнейших страниц периода перестройки.

Не могу не поделиться здесь впечатлением о встрече с Анатолием Ивановичем, состоявшейся до принятия в первом чтении Основ гражданского законодательства. Анатолий Иванович вызывал меня главным образом для того, чтобы выяснить, готовы Основы для принятия в первом чтении или нет. Без каких бы то ни было колебаний я ответил на этот вопрос утвердительно. Принятию Основ Анатолий Иванович придавал исключительно большое значение, считая, что они помогут сохранению и упрочению единого экономического пространства в масштабе Союза. Помнится, он сказал:

– Удастся сохранить единое экономическое пространство – сохраним Союз. Не будет единого экономического пространства – не будет и Союза.

Во время этой встречи Анатолий Иванович очень тепло говорил о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Я понял, что Горбачев составляет наиболее важный пласт его жизни. Говорил он и о трудностях, связанных с руководством Верховным Советом, но говорил без какого бы то ни было озлобления, а, напротив, подчеркивал, что Верховный Совет заметно вырос и стал куда более профессионален. Вскользь Анатолий Иванович обронил:

– Может быть, зря я во все это ввязался?

Сейчас эти слова звучат в какой-то мере пророчески, во всяком случае, гораздо лучше понимаешь, какой тревогой они были проникнуты.

Из беседы, которая длилась около часа, я вынес совершенно твердое убеждение: в лице Анатолия Ивановича мы имеем очень крупного политического деятеля, по-настоящему обеспокоенного судьбой Отечества и готового служить ему не за страх, а за совесть. Тем горше становится при мысли, какая судьба его постигла.

Простить себе не могу, что у меня не хватило мужества и решительности открыто выступить в защиту Анатолия Ивановича, когда над ним готовилась расправа, используя свое положение члена Комитета конституционного надзора. Хотя и с опозданием, делаю это сейчас.

А. И. Лукьянов глубоко верил в то, что именно с помощью Советов мы сможем радикально преобразовать всю нашу общественно-политическую систему. Эта идея получила разработку и обоснование во многих его трудах. Можно по-разному относиться к ней (я, например, считаю, что ныне в социальном управлении все более возрастает значение профессиональных начал), но нельзя не отдать должное последовательности и настойчивости, с которой Лукьянов, ученый и государственный деятель, эту идею внедрял.

Вскоре после августовских событий мне довелось участвовать в работе внеочередного Съезда народных депутатов, с помощью которого попытались придать видимость легитимности дальнейшему распаду общесоюзных структур, а по существу происшедшей на наших глазах смене общественного и государственного строя.

В дни работы съезда на проспекте Калинина, 4, где находился ряд комитетов и подразделений Верховного Совета СССР и его Президиума, мне довелось встретиться с Собчаком. Он обрушился на меня с упреками за то, что я не выступил с заявлением, осуждающим августовский путч.

– Если бы вы в дни путча это сделали, я бы дал указание, чтобы ваше заявление немедленно опубликовали. Почему вы до сих пор не подали в отставку? – гневно вопрошал меня Собчак, чувствуя себя спасителем Отечества и демократии.

Мои попытки объяснить, как было дело, были им отвергнуты.

– Вы можете говорить об этом своему сыну, но не мне, – заявил Собчак в завершение нашей «теплой» беседы. Впрочем, ничего иного я от него и не ожидал.

После того как Съезд народных депутатов СССР подписал себе смертный приговор, распад Союза стал происходить с неимоверной быстротой. Ельцин постепенно прибирал к рукам все атрибуты власти. Горбачев терял одну позицию за другой. Он еще пытался сопротивляться, подготовив очередной проект Союзного договора, в котором Союз мыслился уже не как федерация, а как конфедерация, однако и это не устраивало сепаратистов. Украина отказалась подписать и этот куцый документ. Вслед за этим Ельцин заявил, что без Украины Россия Союзный договор подписывать не будет. После этого стало ясно, что Союз, а вместе с ним Горбачев и другие союзные структуры, включая и Комитет конституционного надзора СССР, которому с самого начала была уготована роль мальчика для битья, обречены, и дело лишь за тем, сколько они еще протянут. Счет пошел уже на дни, а то и часы. И вот этот час пробил с подписанием за спиной Президента СССР соглашения в Беловежской пуще об образовании Содружества Независимых Государств. Президенты Беларуси, Украины и России тогда же объявили о прекращении Союза, допустив непростительную юридическую оплошность. Они забыли о том, что учредителем Союза помимо трех поименованных республик была и Закавказская федерация и что, кроме того, республики, позднее присоединившиеся к Союзу, обладают в нем такими же правами, что и учредители. Но как бы там ни было, дело было сделано. Распад Союза был завершен подписанием Алма-Атинских соглашений, в результате которых участниками СНГ стали одиннадцать республик бывшего Союза. Попытки Горбачева и ряда народных депутатов СССР добиться вынесения этого вопроса на общесоюзный референдум, а также созыва внеочередного Съезда народных депутатов СССР ни к чему не привели, Союз, а вместе с ним союзные структуры, включая и Президента СССР, свое существование прекратили[30].

Августовский путч привел к результатам, прямо противоположным тем, к которым стремились его инициаторы. Союз распался, КПСС по существу была объявлена вне закона, а ее имущество национализировано, центробежные тенденции и межнациональные конфликты вспыхнули с новой силой. Достаточно напомнить о событиях в Нагорном Карабахе, Приднестровье, Северной и Южной Осетии, Чечено-Ингушетии и других регионах. Ожесточенная борьба за власть развернулась в Грузии, причем обе противостоящие группировки не раз обвиняли друг друга в том, что они являются агентами Москвы.

На новый виток вышел процесс приватизации. Было объявлено о предстоящей либерализации цен и снятии ограничений с роста заработной платы. Продолжается спад производства, снижение производительности труда, нарастание дефицита и инфляции. В обществе растет социальная напряженность с самыми непредсказуемыми последствиями.

В каком же обществе мы живем и что ожидает нас хотя бы в ближайшем будущем?

Не подлежит сомнению, что ныне происходит процесс первоначального накопления капитала, причем он протекает в самых грубых, варварских, недостойных цивилизованного общества формах[31]. К власти вместо партократии пришли охлократия и плутократия. Трудно сказать, с кем лучше иметь дело – с жирными котами, страдающими от пресыщения, или сворой голодных псов, которые, чувствуя себя временщиками, гребут все под себя, не брезгуя при этом никакими средствами. Сколачивается класс новых собственников. В этом не было бы ничего плохого, ибо в перспективе общество, которое покоится на частной собственности, намного прогрессивнее уродливой модели полицейского социализма, которая в свое время утвердилась у нас. Беда, однако, в том, что мы и здесь пытаемся действовать путем красногвардейской атаки на капитал, не понимая, что двигаться к новым цивилизованным формам производства и обмена нужно взвешенно, осмотрительно, не разрушая старых структур, пока не появились хотя бы первые ростки новых. В нашем обществе произошло, пожалуй, самое страшное, что только могло произойти. За истекшие 70 с лишним лет у нас не только утвердился режим самой бесчеловечной тирании, но и был вытравлен, выжжен каленым железом частный собственник. Поэтому наш переход к более высоким формам цивилизации не имеет исторических аналогов и прецедентов. И гитлеровский режим в Германии, и франкистский в Испании, и режим Пиночета в Чили, не говоря уже о том, что наш не уступал им по своей бесчеловечности, не уничтожили главного – частного собственника, более того, все эти режимы в известной мере диктовались потребностями частного собственника (вспомним хотя бы, что Пиночет свергнул режим Альенде благодаря поддержке владельцев грузовых автомобилей). У нас же тирания утвердилась на костях частных собственников – и крупных, и средних, и мелких (вспомним хотя бы коллективизацию). Помимо того, в условиях социализма – реального, развитого, зрелого и еще черт знает какого – люди просто-напросто разучились работать. Воровать, пьянствовать, сачковать, придуриваться, тащить с производства все, что плохо лежит, – пожалуйста. А вот добросовестно вкалывать – нет уж, увольте! И их можно понять, ибо плоды труда миллионов людей в течение многих десятилетий самым беззастенчивым образом присваивались правящей паразитической верхушкой.

Поэтому перед обществом стоит неимоверно трудная задача – возродить уважение людей к труду. А в одночасье это не делается, точно так же как в одночасье нельзя перевести общество из одного качественного состояния в другое. Этого наши доморощенные демократы, вышедшие из недр административно-командной системы, никак не могут понять. В условиях когда рост богатства на одном полюсе сопровождается ростом нищеты на другом, когда десятки миллионов людей далеко отброшены за черту бедности, говорить о победе в нашем обществе демократии по меньшей мере странно. Все зависит от того, что понимать под демократией. Если понимать под демократией для одной сравнительно небольшой части общества свободу грабить собственный народ, а для другой, подавляющей части – свободу умирать от голода, то я решительный противник такой демократии. Это не торжество, а разгул демократии с самыми трагическими последствиями и потрясениями.

Мысленно возвращаясь к победе демократии в августовские дни, невольно проводишь параллель между днями нынешними и тем, что происходило в России после подавления корниловского мятежа. Воссоздадим в памяти страничку истории. Корниловский мятеж был подавлен благодаря тому, что Керенский, который постоянно колебался и был даже прозван главноуговаривающим, вступил в альянс с радикальными кругами, среди которых тон задавали большевики. Керенский был им уже не нужен. Придя к власти, они, как от назойливой мухи, избавились от Керенского и вскоре развязали такой террор, который не снился не только Керенскому (по-видимому, демократу по своим убеждениям), но и самому Лавру Георгиевичу Корнилову. Поистине, история повторяется. Расстановка политических фигур – буквально одно к одному: путчисты – это маленький Корнилов (правда, без Георгиевского креста за храбрость), вечно уговаривающий (царь Федор Иоаннович!) – наш Михаил Сергеевич и, наконец, радикалы – это Ельцин и К°. Смотрите, господа демократы, как бы история не повторилась! Причем если наши демократы развяжут террор, то они в первую очередь и падут его жертвами, ибо революция прежде всего пожирает собственных детей.

Вернемся, однако, к СНГ и его перспективам. Думаю, что они безрадостны. Без центра, наделенного хотя бы минимумом суверенных полномочий в области обороны, командования вооруженными силами, управления жизненно необходимыми системами (энергетической, транспортной и т. д.), образование СНГ лишено смысла. Отнюдь не случайно, что уже началась драчка по поводу разделения флотов, принесения присяги, контроля над ядерным оружием (стратегическим и тактическим) и т. д. Вновь во имя непомерных амбиций недальновидных политиков приносятся в жертву интересы десятков миллионов людей, сеются ядовитые семена вражды, злобы и недоверия. Зачем? И неужели и здесь ради «чистой» проституированной демократии нельзя употребить власть?!

Ну что же, Ельцин, который прилагал максимум усилий, чтобы спихнуть Горбачева, столкнулся с теми же проблемами, что и он. Посмотрим, как он с ними справится. Одно дело – играть роль героя толпы, люмпена от политики и совсем другое – нести ответственность за судьбы многих миллионов людей, принимать взвешенные и выверенные государственные решения. К вершинам власти Ельцин пришел на волне популизма, который, как я уже говорил, сродни необольшевизму. Сильно сомневаюсь в том, что он сможет оказаться проницательным государственным деятелем. Справедливо заметил недавно экономист и писатель Н. Шмелев, что на нашем политическом небосклоне пока не просматривается мужей, которые хотя бы отдаленно приближались к фигурам такого масштаба, как С. Ю. Витте или П. А. Столыпин, М. М. Сперанский или М. Т. Лорис-Меликов, добавлю от себя. Ох, как их сейчас не хватает!

По существу, при проведении экономических реформ Ельцин и К° действуют теми же административно-командными методами, которые они сами, по крайней мере на словах, осуждали. Борис Николаевич продемонстрировал, что сам он – дитя этой системы. Нельзя действовать как слон в посудной лавке – выражаясь языком шахматистов, нужны этюдные решения возникающих проблем.

Вернемся теперь к «программе» либерализации цен и снятия ограничений с роста зарплаты. Слово «программа» не случайно взято в кавычки, ибо программы как системы действий с выделением древа целей и средств их достижения, по существу, нет. Причем взамен Шаталина и Явлинского в качестве новых спасителей Отечества выдвинуты очередной рафинированный экономист Гайдар и его команда. К чему сводится программа Гайдара? «Отпустим цены и снимем ограничения с роста заработной платы. В результате у людей появится стимул к высокопроизводительному труду, производство забьет ключом, товары хлынут на рынок». Какие умные деятели, купавшиеся в славе и гонорарах своих отцов и дедов, и как простодушен очередной крестьянский сын Борис Николаевич, который, по-видимому, так же как и его предшественник, благоговеет перед ученостью! А тут еще подвернулась книга Людвига Эрхарда, отца германского экономического чуда, – вроде бы все сходится. Не учел Борис Николаевич, что Людвиг Эрхард опирался на бюргера, который уцелел и во времена гитлеризма, и в условиях оккупационных зон. А ведь у нас-то его нет! К тому же хозяйственные связи разрушены, сырье взять неоткуда, а если и взять, то заломят такую цену, что не обрадуешься.

Юноши, которые проводят сейчас экономические реформы, не учли, что первичными являются отношения в сфере собственно производства, что прежде чем распределять, обменивать и потреблять, нужно произвести. Будучи в Москве, я слушал по московской программе выступление Гавриила Попова, который ратовал за приватизацию торговли и общественного питания. Вот ход его рассуждений: «Сейчас продавцам наплевать, есть товар или нет, – зарплата им идет и тогда, когда они стоят руки в боки. А вот если магазин будет приватизирован, они будут рыскать в поисках товара и хотя бы из-под земли его достанут». Когда я слушал этого вроде бы известного экономиста, то в голову приходила одна мысль: либо он сам не верит в то, что говорит, и считает, что имеет дело с простолюдинами, которым можно вешать на уши какую угодно лапшу, либо, несмотря на все свои степени и звания, он глубоко невежествен. Думаю, что скорее все-таки первое. Либерализация цен и снятие ограничений с роста зарплаты при катастрофическом падении производства, снижении производительности труда, распаде хозяйственных связей ни к чему другому, кроме безудержной инфляции и дальнейшего оскудения магазинов, не привели, да и не могли привести. Что же делать?

То, что нам нужно переходить к экономической системе, основанной на частной собственности и рыночной экономике, сомнений не вызывает. Весь вопрос в том, как это сделать. И вот здесь мне хотелось бы вызвать из небытия некоторые мысли Ленина о нэпе. Можно по-разному относиться к этой далеко не однозначной политической фигуре, но то, что он был изворотлив, как угорь, не подлежит сомнению. Достаточно вспомнить о похабном Брестском мире и о том, что нужно найти то звено, ухватившись за которое, можно вытащить всю цепь. Таким основным звеном в нынешних условиях, несомненно, являются земельная реформа и сельское хозяйство. Пока мы повсеместно не сумеем провести столыпинскую реформу, создать крепкие товарные хозяйства фермерского типа, нечего и помышлять о переходе к рыночной экономике. Кто-то из журналистов правильно сказал, что переход к рыночной экономике немыслим без увеличения емкости потребительского рынка. Мы же хотим перейти к рыночной экономике путем гипертрофированного вздутия цен, то есть сужения емкости рынка. Налицо противоречие, которое всю экономическую реформу заводит в тупик. Вначале нужно народ мало-мальски накормить, насытить рынок, обеспечить здоровую конкуренцию, а затем уже переносить реформу на другие отрасли народного хозяйства, в которых кругооборот капитала занимает куда больший временной цикл. Сейчас же реформа осуществляется самыми грабительскими средствами. У людей, главным образом пенсионного и предпенсионного возраста, выкачивают последние сбережения, оседающие у дельцов теневой экономики, которые, в свою очередь, получают возможность по дешевке (если исходить из курса доллара по отношению к рублю) скупать предприятия, здания, сооружения, средства транспорта, природные ресурсы, в результате чего и происходит образование нового класса и ограбление всего общества мафиозными группами вкупе с коррумпированным чиновничеством, которого отнюдь не поубавилось.

Дабы избежать социального взрыва, необходимо немедленно заморозить цены на продукты, отпускаемые по карточкам (в пределах норм), на уровне, существовавшем до либерализации цен (словечко-то какое придумали – и здесь не обошлось без псевдодемократической фразеологии; нет, чтобы сказать прямо о повышении цен!). Все остальные продукты продавать по коммерческим ценам через государственные магазины, с тем чтобы вырученные суммы расходовались на выполнение социальных программ помощи малоимущим, инвалидам, многодетным и т. д. При этом продажу через коммерческие магазины товаров, отпускаемых по карточкам, осуществлять лишь при условии полного обеспечения отпуска соответствующих товаров по карточкам. Следует немедленно заморозить и рост заработной платы, поскольку при нынешней крайне низкой производительности труда многие не зарабатывают даже тех денег, которые получают.

Таким образом, мои предложения в этой области смыкаются с тем, что говорил вице-президент РСФСР А. В. Руцкой в интервью, опубликованном в «Независимой газете» под характерным названием «Ни демократии, ни власти». Из этого интервью недвусмысленно вытекает наличие в российском руководстве коренных разногласий по вопросам, относящимся к средствам и темпам проведения реформ.

Что же касается политических реформ, то поскольку СНГ оказалось чисто эфемерным образованием, нужно пойти на восстановление общесоюзных структур – воссоздать пост Президента СССР, созвать Съезд народных депутатов, произвести ротацию Верховного Совета СССР, немедленно восстановить разрушенные хозяйственные связи.

Президентам же независимых государств хотелось бы рекомендовать почаще задумываться над судьбой Президента Грузии Гамсахурдиа, которому отдали свои голоса 87 процентов избирателей и который тем не менее очень скоро оказался на обочине истории. Думаю, что ни один из Президентов или Председателей Верховных Советов 15 республик, входивших некогда в Союз, не заинтересован в том, чтобы повторить судьбу Гамсахурдиа. А для этого нужно перестать играть судьбами народов во имя удовлетворения непомерных амбиций и честолюбия, помнить, что терпение народов небезгранично и за все рано или поздно придется держать ответ.

7–8 декабря 1991 г., Санкт-Петербург

P. S. Уже после завершения заметок я прослушал телеинтервью Собчака, в котором он вспомнил об интересах России, обрушился на Кравчука, выступил против дележа Черноморского флота, за сохранение единой энергосистемы и т. д. Для многих эти нотки прозвучали неожиданно. К сожалению, нынешние лидеры ни слова не говорят о том, что сами они в свое время вольно или невольно способствовали нарастанию центробежных тенденций.

Позиция Собчака, на мой взгляд, продиктована тем, что он уже начал примериваться к президентскому креслу. Ясно, что если хочешь стать Президентом России, то нужно в глазах россиян прослыть русофилом. Оправдан ли мой прогноз – покажет будущее.

11 декабря 1991 г.

Исповедь на незаданную тему

Автор книги – ученый-юрист рассказывает об истории своей семьи и собственной жизни на фоне событий, которые в ХХ веке потрясли мир.

Первая мировая война и Октябрьская революция, убийство Кирова и ежовщина, Вторая мировая война и послевоенные годы, перестройка и нынешние реформы – такова лишь часть событий, о которых подробно сказано. Перед читателем проходит галерея государственных и общественных деятелей, ученых и студентов, людей, жизненный путь которых трагически оборвался, и тех, кто дожил до глубокой старости.

Дана нелицеприятная оценка не только минувших дней, но и переживаемого нами сложного и противоречивого этапа отечественной истории. Предпринята попытка ответить на вопрос, куда мы идем и что нас ждет.

Книга рассчитана на тех, кому небезразличны судьбы нашего Отечества, кто хочет найти свое место в жизни.

Много раз мысленно принимался писать эту книгу, но каждый раз меня останавливал какой-то психологический барьер. То казалось, что, как только останусь один на один с листом бумаги, меня охватит немота и сказать будет нечего. А иногда наоборот: воспоминания надвигались друг на друга такой тесной чередой, что хотелось рассказать обо всем взахлеб. Столь бессвязное изложение едва ли могло бы представить интерес для читающей публики. Было немало и других причин, которые удерживали от написания книги. Назову из них только две, во многом соприкасающиеся.

Рассказывая о своей жизни, человек, кто бы он ни был, не может полностью отвлечься от той среды, в которой он рос, формировался как личность и дожил до седых волос. Дать же оценку этой среды, оценку, которая сложилась в течение десятилетий и соответствует твоему мироощущению, до самого последнего времени было нельзя. Точнее, оценку дать было можно, но вот изложить ее на листе бумаги страшно. К тому же я и сейчас до конца не разобрался в обществе, в котором живу.

С этим связана и другая причина. Книга не зря названа «Исповедь». В ней я постарался быть взыскательным прежде всего по отношению к самому себе. А решиться на это смог лишь тогда, когда понял, что выхожу на финишную прямую и терять, собственно, ничего. Расценивайте это как слабость, но, поверьте, выносить себя на людской суд со всеми своими потрохами и тайниками далеко не просто. Наконец, в книге очень часто говорится о людях, которых уже нет в живых и которых я знал с их достоинствами и человеческими слабостями. Как рассказать об этих людях, ничего не утаивая и в то же время не тревожа их прах, соблюдая тот такт, который необходим в отношении усопших? Впрочем, я слишком увлекся и если не поставлю точку на изложении причин, мешавших написанию книги, то так ничего и не напишу[32].

I. Корни

О родных отца мне известно немногое. Прадед со стороны отца, Василий Александрович Введенский, окончил Институт путей сообщения в Петербурге. Учился на медные гроши и подрабатывал репетиторством. Это не помешало ему успешно окончить институт. Женился на немке Юлии Карловне. От брака было трое детей – две дочери, Юлия и Зинаида (моя бабушка), и сын Александр. Долгое время Василий Александрович жил в Воронеже, где дослужился до начальника Управления Юго-Восточных железных дорог (по нынешним меркам – начальника управления дороги). Бабушка с золотой медалью окончила в Воронеже гимназию и вышла замуж за графа Николая Алексеевича Толстого, моего деда. От брака с ним имела троих детей – двух дочерей, Татьяну и Анастасию, и сына Кирилла, моего отца. Дед вел довольно беспутный образ жизни, увлекался охотой, цыганами, карточной игрой, любил выпить и поволочиться за женщинами. Бабушке его бесконечные измены надоели и в конце концов она с ним разошлась. Вступила в гражданский брак с Николаем Федоровичем Басовым, который в ту пору, насколько известно, был мировым судьей. Впоследствии это обстоятельство тщательно скрывалось. Узаконить их отношения удалось лишь после революции, бабушка из графини Толстой превратилась в гражданку Басову.

Дед, выпускник юридического факультета Московского университета, служил в Министерстве уделов. Был лесничим в одной из центральных губерний, кажется, Курской. После того как они с бабушкой расстались, он не изменил своим привычкам. В лесные угодья, которые находились в его ведении, нередко съезжались такие же кутилы, как и он, многие принадлежали к великосветскому обществу и были носителями известных в то время фамилий. Приезжали поохотиться и поразвлечься.

В один из таких наездов вся честна́я компания, отдав после охоты дань Бахусу, улеглась спать. Неожиданно охотничий домик, в котором они размещались, загорелся. День был погожий, и дом оказался мгновенно охваченным огнем. Спьяну постояльцы деда не сразу разобрались, что к чему, а когда пришли в себя, было уже поздно. Вдобавок в доме оказались бутыли с бензином, которым перед охотой натирали собак. Словом, весь дом был объят пламенем. Дед, который находился на втором этаже, все же пришел в себя и нашел силы выбросить в окно свою любовницу княгиню Шиловскую, которая при этом сломала ногу. Выскочил из дома и он сам, но тут же вновь бросился в огонь. Трудно сказать, что им в этот момент руководило: то ли он хотел кого-то спасти, то ли вынести казенные бумаги, которые хранились в доме. Мы никогда этого не узнаем… В тот момент, когда он бросился в огонь, кровля рухнула, и все, кто не успел выскочить из дома, в том числе и дед, сгорели. Так его жизненный путь и закончился[33]. Княгиня Шиловская была автором известных романсов, которые исполнялись на театральных подмостках. Памяти деда она посвятила романс, который одно время пользовался популярностью. Ее жизненный путь тоже закончился трагически – во время революции она была расстреляна в своем имении.

Размышляя о судьбе деда, задаюсь вопросом: что могло свести таких разных людей, как дед и бабушка? Скорее всего, состояние (прадед Введенский к моменту вступления дочери в брак был состоятельным человеком) обменяли на графский титул. В то время это было не в диковинку.

Бабушка, оставив троих детей на попечение Василия Александровича и Юлии Карловны, прислуги и гувернанток, уехала завершать образование в Швейцарию. Незадолго до Первой мировой войны она оказалась в Германии, где жила в пансионате, который в то время был наводнен немецкими генералами и офицерами. Они наперебой за ней ухаживали. Вскоре многие из них оказались на русско-германском фронте во главе соединений, которые вели войну против русской армии.

К этому времени семья Введенских переехала в Петербург и обзавелась собственным домом на Большой Пушкарской. Прадед служил в Министерстве путей сообщения, где занимал довольно высокий пост. Воспитанием детей – Татьяны, Анастасии и Кирилла – занималась Елизавета Александровна Глинкова, которая впоследствии заменила мне мать и память о которой для меня священна. Елизавета Александровна была сиротой. Воспитанница Смольного института, она вначале жила в семье тверских помещиков Лошаковых, где было четверо детей – Варвара, Ольга, Николай и Нил Федоровичи, а затем перешла в семью Введенских-Толстых, где на ее попечении оказались мой отец и две мои тетки. О Елизавете Александровне (Татля, как я ее называл), по мере того как повествование будет развертываться, я еще не раз скажу.

Началась революция. Прадеда, как и положено, забрали в Чека. В Петрограде свирепствовали голод, холод, и к тому же над каждой «буржуйской» семьей был занесен карающий меч пролетариата, который держал в своих руках Железный Феликс. В один из зимних дней 18-го или 19-го года бабушка возвращалась с Гороховой, где была размещена Петроградская Чека. Ходила в это не очень привлекательное учреждение, чтобы передать своему отцу какие-то пожитки и узнать о его судьбе. Возвращалась сумрачная, озабоченная, вся погруженная в невеселые мысли, озябшая и голодная, и вдруг совершенно неожиданно ей чуть ли не в объятья бросается благоухающая, прекрасно одетая женщина, от которой так и веет сытостью и благополучием: «Зинаида Васильевна, здравствуйте, вы меня не узнаете?» Бабушка действительно не узнала, кто стоит перед ней. «Я Сверчкова». Фамилия эта тоже бабушке мало о чем говорила. Оказалось, это жена мелкого служащего Сверчкова, который за политическую неблагонадежность был выслан в Воронеж и которого прадед устроил на своей дороге. Надо сказать, что Василий Александрович был человеком демократических убеждений и «трудоустраивал» у себя на дороге многих политических. Сверчкова забросала бабушку расспросами, и в первую очередь – как Василий Александрович? «Он в Чека», – ответила бабушка. «Не может быть, – верещала Сверчкова, – ведь это такой человек! Пойдемте к мужу, он близок к Троцкому, Василий Александрович будет немедленно освобожден». Прадеда действительно освободили и предложили вновь работать в железнодорожном ведомстве. Но он сказал, что хочет уехать за границу. Сверчков предложил ему свой вагон. Прадед уехал, причем взял с собой одну из своих внучек – Анастасию. За границей прадед участвовал в строительстве железных дорог. Скончался 18 июня 1927 года. Похоронен в Берлине на православном кладбище Тегель рядом с могилой В. Д. Набокова (отца знаменитого писателя), который погиб от рук террористов, заслонив собой П. Н. Милюкова. Кладбище осталось в неприкосновенности при всех режимах, которые с тех пор довелось пережить Германии. Сохранились и все могилы. Прабабушка Юлия Карловна Введенская (урожденная Егер) скончалась 17 января 1918 года в Воронеже, где и похоронена.

Эта история имеет свое продолжение. Судьба Сверчкова заинтересовала моего двоюродного брата, который, как и я, – правнук Василия Александровича Введенского. И вот какие сведения ему удалось почерпнуть в Интернете. Дмитрий Федорович Сверчков (1882–1938) – из дворян, внук адмирала Невельско́го, известного исследователя Дальнего Востока[34]. Учился в Санкт-Петербургском и Лозаннском университетах. С юных лет участвовал в революционном движении, неоднократно арестовывался и высылался. В 1905 году с Львом Троцким входил в состав исполкома Петроградского Совета. Затем примкнул к меньшевикам. В 1907–1910 годах жил в эмиграции, где познакомился с В. И. Лениным. В 1910 году вернулся в Россию, но вскоре в результате провокации Малиновского был арестован и сослан на каторгу сроком на три года. По ходатайству родных и близких и вследствие болезни каторга была заменена ему поселением внутри России (так в Интернете). 3 марта 1917 года амнистирован Временным правительством, после чего вновь стал участвовать в политической жизни России. В 1920 году принят в РКП(б). Работал в Наркомате путей сообщения (в 1922 году – заместитель комиссара Петроградского округа путей сообщения) и Верховном Суде СССР. Публиковался в периодической печати. Автор нескольких книг, изданных в 20-е годы. По-видимому, годы службы в железнодорожном ведомстве под началом нашего прадеда В. А. Введенского не прошли для него бесследно. Этим можно объяснить, почему при Советской власти он занимал ответственный пост в Наркомате путей сообщения, а публиковался зачастую под псевдонимом Введенский.

Жизненный путь Д. Ф. Сверчкова-Введенского, как и большинства тех, кто в молодости был воодушевлен идеями революционного преобразования России, закончился трагически – в 1938 году он был необоснованно репрессирован, а реабилитирован спустя много лет посмертно.

Оставим теперь на время семью Введенских-Толстых и перенесемся в Закавказье, где в тогдашнем Тифлисе жил Израил Иванович Санджанов, 1835 года рождения, мой прадед, генерал-артиллерист русской армии. Из послужного списка прадеда (он значится как Санджанов Исраэл Агапарунович) можно почерпнуть, что он в возрасте 18 лет окончил в 1853 году кадетский корпус. Дальнейшая его служба проходила на Кавказе. Участник четырех кампаний на Кавказе в 50–60-х годах XIX века. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В 1888 году произведен в генерал-майоры, в 1899 году уволен в отставку с производством в генерал-лейтенанты. Награжден восемью орденами (Св. Анны – четырежды; Св. Станислава – трижды; Св. Владимира). В 1878 году награжден Золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1896 году Золотой звездой I степени (Бухара). Умер в 1920 г. оду в Тифлисе.

Бабушка рассказывала мне, что во время русско-турецкой войны походная палатка прадеда была неподалеку от той, в которой расположился принимавший участие в походе композитор Ипполитов-Иванов. Прадед напевал полюбившийся ему мотив. Композитор его услышал и положил в основу одного из своих произведений, которое посвятил моему прадеду. Израил Иванович жил в Тифлисе и был близок к наместнику Кавказа великому князю Михаилу Николаевичу. Женат Израил Иванович был на француженке, урожденной Бенуа. От брака с нею у него было несколько дочерей и один сын Михаил, с которым мне довелось познакомиться уже после войны. Как звали всех дочерей и сколько их было, не знаю. В их числе были Аделаида, моя бабушка, и Наталья, тетя Наташа, о которой речь впереди[35]. В семейном альбоме сохранилась фотография сестер Санджановых. Почти все они, кроме, пожалуй, моей бабушки, – ярко выраженные армянки, и, надо сказать, очень красивые. Бабушка тоже была миловидной, но в ней черты национальности, к которой принадлежал прадед, так отчетливо не проступали. Бабушка вышла замуж за Леонида Викторовича Глушкова, военного инженера, выпускника Военно-инженерной академии в Петербурге. По национальности дед – украинец, родом с Харьковщины, происходил из обедневшей дворянской семьи. Учился в Петербурге, очень нуждался и пробавлялся репетиторством. От брака родились две дочери – Наталья, моя мать, Ирина и сын Виктор, которого называли на французский манер Викто́р. Забегая вперед, скажу, что его я никогда не видел и называл, когда о нем заходила речь, дядя Викто́р. Мать моя родилась в крепости Карс, которая в то время принадлежала России. Там дед проходил службу.

Впоследствии семья Глушковых переехала в Финляндию, куда перевели деда. В то время Финляндия входила в состав России, хотя и имела особый статус Великого княжества Финляндского. Семья Глушковых жила в Гельсингфорсе (так называли тогда Хельсинки). Дед, как военный инженер, руководил фортификационными работами и, помимо этого, по заказам частных фирм проектировал сооружение ряда объектов жилищно-гражданского строительства (если выражаться современным языком). В частности, по его проектам было возведено здание Учительской семинарии в Выборге. Фотография этого здания до войны у нас хранилась. 18 августа 1992 года моя жена и сын побывали в Выборге и это здание разыскали. Оно расположено неподалеку от сквера с аляповатым памятником Калинину. Так что здание уцелело.

В Гельсингфорсе Глушковы жили на широкую ногу. У них была квартира из двенадцати комнат и довольно большая обслуга, в том числе няня и гувернантка-француженка для детей. Вместе с ними жила бабушкина сестра, тетя Наташа, которая после вступления в брак с племянником генерала Брусилова получила фамилию Брусилова. У тети Наташи были две дочери, Людмила и Ксения, и сын Юрий, гвардейский офицер, в честь которого я был назван Юрием (при крещении – Георгием). О его судьбе расскажу позже. С мужем своим тетя Наташа, кажется, разошлась и жила с Глушковыми одной семьей, уделяя много внимания воспитанию детей. Глушковы были вхожи в высшие слои тогдашнего русско-финляндского общества, многих принимали у себя, да и сами, по-видимому, любили выезжать в свет, или, как говорят теперь, быть на́ людях. В частности, бабушка не раз упоминала фамилию финляндского генерал-губернатора фон Зеена, с женой которого была дружна. После революции фон Зеена в числе других посадили на баржу и утопили, а его вдова, кажется, жила в Ленинграде до убийства Кирова, после чего следы ее затерялись. По-видимому, она была выслана. Впрочем, я забежал вперед.

Бабушка рассказывала мне, что финны были на редкость честными и порядочными людьми, умевшими за добро сторицей платить добром. Никакого антагонизма между русскими и финнами (по крайней мере, в тех слоях, в которых вращалась семья Глушковых) в то время не чувствовалось.

К периоду пребывания в Финляндии относится драматический эпизод в жизни Глушковых. Произошел он во время Первой русской революции, которая захватила и Финляндию. Бабушка с тремя малолетними детьми и своим отцом, который приехал к дочери на побывку (никак не могу отрешиться от современной терминологии!), была во время этих событий в крепости Свеаборг, где вспыхнуло восстание. Дед, кажется, находился в отлучке. Семья оказалась в осаде и под огнем в буквальном смысле слова. Прадед не потерял присутствия духа. Воспользовавшись короткой передышкой между обстрелами, он в полной генеральской форме вышел к солдатам, которые вели огонь, угостил их папиросами из своего портсигара и договорился с ними, что они на время прекратят стрелять и дадут возможность молодой матери с малолетними детьми перейти в безопасное место. Жизнь семьи была спасена. Уже этот эпизод говорит о том, что прадед был не робкого десятка. Ведь его самого запросто могли пустить в расход как его превосходительство.

У деда не все клеилось по службе. Причиной разлада с начальством послужило то, что дед настаивал на укреплении Аландских островов, с тем чтобы подводные лодки и корабли возможного противника не могли беспрепятственно шастать по Финскому заливу. Однако военно-инженерное управление в Петербурге этот проект не поддерживало. Не берусь судить, почему. То ли потому, что не было средств, то ли потому, что в военных и придворных кругах были сильны пацифистские иллюзии, которые особенно усилились после встречи Николая II с императором Вильгельмом, то ли вследствие влияния при дворе немецкой партии. Но как бы там ни было, проект деда не получил поддержки. Кажется, дед обращался по этому поводу с прошением на Высочайшее имя, но и там потерпел фиаско. А это задержало его представление к очередным воинским званиям. На Первую мировую войну дед отправился полковником и был произведен в генералы лишь во время войны незадолго до Февральской революции. Впрочем, нет худа без добра. Может быть, это обстоятельство впоследствии и спасло семью от расправы. События Первой мировой войны показали, что по существу дед, по-видимому, был прав. Отсутствие оборонительных сооружений привело к тому, что немецкие подлодки получили возможность шнырять по всему Финскому заливу. Если я не ошибаюсь, до войны проекты деда где-то у нас хранились, хотя это и было небезопасно. Какая судьба их в дальнейшем постигла – судить не берусь.

А вот с рабочим людом, в том числе и с финскими рабочими, дед ладил отлично. Он нанимал их в большом количестве для осуществления своих проектов – как военных, так и гражданских. При расчетах не мелочился, не придирался по пустякам, словом, был строг, но справедлив. Видимо, не забыл свои молодые годы в Петербурге в период обучения в Академии. Его подчиненные это помнили, и когда в Финляндии во время войны стала ощущаться нехватка продовольствия, а дед находился на фронте (был он на Южном фронте), систематически снабжали семью деда продуктами, говоря при этом: «Мы не можем допустить, чтобы семья нашего инженера голодала». Спустя несколько десятилетий бабушка со слезами об этом рассказывала.

Дед и бабушка систематически наезжали в Петербург, иногда брали с собой и детей. Бабушка с детьми навещала Николая Леонтьевича Бенуа, который приходился братом бабушкиной матери. Николай Леонтьевич был человеком состоятельным и делал детям очень богатые подарки. Насколько я мог установить, моя бабушка приходилась двоюродной сестрой Александру Николаевичу Бенуа, который в возрасте 90 лет умер в Париже. Следовательно, его сын Николай Александрович Бенуа, главный художник знаменитого миланского Ла Скала, – троюродный брат детей Глушковых, в том числе и моей матери[36].

Впоследствии бабушка не раз рассказывала о посещении вместе с дедом Петербурга. Располагались они в гостинице при Офицерском собрании (ныне там находится Дом офицеров, пребывающий в крайне запущенном состоянии). Бывали они и в петербургских домах. Из рассказов бабушки мне врезался в память такой забавный эпизод. На одном из приемов, как в то время было принято, объявлялось, кто из господ изволил прибыть. В числе других прибыли отец и сын по фамилии Сукины́. Лакей или кто-то другой объявляет: «Сукин-отец, Сукин-сын». Но, разумеется, при этом все приглашенные сохраняли невозмутимость. И прислуга, и гости были вышколены.

Началась Первая мировая война (или, как говорили представители старшего поколения, Первая германская война). Дед, как я уже сказал, попал на Южный фронт. После Февральской революции он вернулся в Финляндию, где в то время брали верх антирусские настроения. Несмотря на это, депутацией именитых финских граждан деду было предложено место главного архитектора Гельсингфорса. Дед от этого во всех отношениях заманчивого предложения отказался, заявив, что его место в России. Бабушка была против того, чтобы покинуть насиженное место в Гельсингфорсе, но дед настоял на своем. В довершение ко всему дед все деньги, которые хранились у него в банке и предназначались для того, чтобы дать детям образование за границей, обратил в керенки.

Бабушка перед отъездом со слезами раскрыла своим товаркам один семейный секрет. Как я уже писал, Глушковы любили принимать у себя гостей. Особым успехом среди угощений, которыми потчевали гостей, пользовались пирожки с грибами. Бабушкины подруги умоляли ее раскрыть секрет приготовления пирожков, но она его не выдавала. Секрет оказался очень простым. В кондитерской Фацера (эта фирма существует в Финляндии и сейчас) закупали в большом количестве полые пирожки без начинки, после чего их набивали грибами, приготовленными на домашней кухне кухаркой. Не знаю, перешел ли к кому-то этот секрет. В Гельсингфорсе Глушковых провожала тетя Наташа с дочерьми и любимец семьи – шотландская овчарка Чарли. В Финляндии дед решил ехать на Украину – то ли потому, что добраться в Петроград прямым путем было нельзя, то ли потому, что его потянуло на Родину. А надо сказать, что, по словам бабушки, он был большим националистом. Любимой его песней была «Дивлюсь я на небо…». Так что доживи он до сегодняшних дней, вполне возможно, оказался бы или в рядах Руха, или в команде Кравчука. По прибытии на Украину семья осела в Виннице. Дед поступил на службу в Красную Армию и был начальником инженерных частей Подольской губернии. Но, видимо, он с ужасом воспринимал все происходящее, постоянный переход власти из одних рук в другие. Бабушке он не раз говорил, что за один год жизни в Финляндии он отдал бы всю свою оставшуюся жизнь, и просил у нее прощения за то, что подверг семью таким испытаниям. Жить ему оставалось совсем немного. В одной из командировок он заразился сыпным тифом. Едва переступив порог дома, сказал, чтобы к нему никто не подходил, а одежду его нужно сжечь. Вскоре он умер. Произошло это в Виннице в 1919 году, там он и был похоронен.

А вскоре семью постигло новое испытание. Однажды к дому, где жила осиротевшая семья, подъехали вооруженные бандиты, которые подчистую ее ограбили. Бабушку и детей (старшей среди них была моя мать, которой исполнилось 17 лет) заперли. От бабушки потребовали ключи от помещений, где хранились вещи. Поначалу она отказалась это сделать. Тогда предводитель банды поднес к ее виску револьвер и сказал, что если она не отдаст ключи, то ее дочери на глазах матери тут же будут изнасилованы. После этого бабушка сразу отдала все ключи. Много лет спустя она говорила мне, что до сих пор чувствует прикосновение холодного металла револьвера к своему виску. Когда бандиты уехали, семья оказалась нищей. Все мало-мальски ценное было вывезено. Через несколько дней бабушку вызвали для опознания одного из задержанных бандитов. Но она сказала, что его в числе тех, кто их ограбил, не было. Негодяй вздохнул с облегчением.

После смерти мужа и ограбления бабушка решила пробираться с детьми в Петроград. У нее была охранная грамота, которая свидетельствовала о том, что дедушка умер, находясь на службе в Красной Армии, а посему его семье надлежит оказывать всяческое содействие. Но в то время она мало что значила. Втайне бабушка надеялась из Петрограда выехать в Финляндию и воссоединиться с сестрой. Выезду в Петроград помог случай. В Виннице был расквартирован корпус Примакова. Моей матерью увлекся то ли сам Примаков, то ли его помощник, который помог выправить подорожную и достать билеты на поезд до Москвы. В пути бабушка познакомилась с женой какого-то высокопоставленного советского чиновника, которая прониклась к ней сочувствием. Благодаря ее протекции удалось получить билеты в Петроград. Итак, семья оказалась в Петрограде без всяких средств к существованию. На руках у бабушки, не имевшей никакой специальности, было трое детей. К тому же на нее, несмотря на охранную грамоту, смотрели как на классово чуждый элемент. Попытка вырваться в Финляндию не увенчалась успехом. Человеку, который обещал устроить нелегальный переход через границу, отдали последнюю семейную драгоценность. Своего обещания он не выполнил, а драгоценность преспокойно присвоил. Капкан захлопнулся. Нужно сказать, что в то время многие выбирались за границу через Финляндию. Именно так сумел вырваться композитор Зилоти. Бабушке с семьей и здесь не повезло.

Соблюдая хронологическую последовательность, должен сказать несколько слов о судьбе Юрика Брусилова, двоюродного брата моей матери. Во время войны он стал георгиевским кавалером. Жизнь его оборвалась трагически: в городе Глухове, в одной из центральных губерний, он был расстрелян матросами. Подчиненные ему солдаты, спасая свою шкуру, не защитили своего командира. У нас дома хранится несколько фотографий красавца офицера с Георгиевским крестом, одна из них – с дарственной надписью дяде Лене, моему деду. Незадолго до своей гибели он был помолвлен. Невеста его оказалась за границей, где у нее от другого человека родился сын, которого она назвала Юрием. В честь и память Юрика Брусилова Юрием (Георгием) нарекли и меня, чем горжусь. Когда я вспоминаю о судьбе пленных офицеров в «Оптимистической трагедии», расстрелянных по приказу Вожака, мысленно воссоздаю в памяти образ моего дяди.

Ну, а как же сказалась революция на семье Введенских-Толстых? Частично я этот вопрос уже затрагивал. Прадед успел познакомиться с Чека, после чего эмигрировал, взяв с собой одну из своих внучек – Анастасию. Бабушка, спасаясь от голода в Петрограде, жила в Лодейном Поле, на севере Петроградской губернии. Там вторая ее дочь, Татьяна, влюбилась в сына тамошнего подрядчика, который стал впоследствии ее мужем.

Мой отец к началу революции был правоведом. Училище правоведения, как и следовало ожидать, разогнали. Отец, которому было пятнадцать лет, остался не у дел. Чтобы прокормиться, а заодно и получить рабочий стаж, он стал рабочим на Волховстрое. В дальнейшем это помогло ему поступить в Политехнический институт.

А теперь пришло самое время сказать о моем отношении к Октябрьской революции, ее причинах и следствиях. Разумеется, неверно изображать жизнь в дореволюционной России как сплошную идиллию. Было и социальное расслоение, и безземелье в центральных губерниях, и скученность в рабочих кварталах, и дискриминация инородцев, и черта оседлости, и многое другое, что не делает чести моему Отечеству. Тем не менее, к началу Первой мировой войны страна находилась на подъеме и входила если не в пятерку, то по крайней мере в десятку наиболее развитых стран мира. Столыпинская реформа при всей ее половинчатости дала мощный импульс развитию сельского хозяйства, повышению его доходности и товарности. Внешнеполитическое положение страны, оправившейся от позора Русско-японской войны, было достаточно прочным. Я уже не говорю о том, что Россия имела интеллигенцию, которой, пожалуй, не располагала ни одна страна в мире. Не случайно после революции многие деятели науки, литературы и искусства, вынужденные уехать за границу, стали во главе научных школ, новых направлений в искусстве, Нобелевскими лауреатами. Трагедия страны состояла в том, что во главе ее был безвольный монарх, человек интеллигентный, образованный, добрый, но постоянно находившийся под чьим-то влиянием (причем далеко не всегда благотворным и бескорыстным). Трагедия усугублялась неизлечимой болезнью наследника, чем ловко пользовались проходимцы и фанатики типа Распутина. Все это привело к тому, что двор находился в состоянии глубокого разложения. Добавьте к этому постоянные конфликты с Государственной думой, в которой кадеты, несомненно, вобравшие в себя все лучшее в русском политическом движении, так и не сумели добиться действенного влияния на политику. Невольно приходят на память слова Керенского: «Без Распутина не было бы никакого Ленина».

Россия не хотела войны и всячески стремилась ее избежать. В этом были единодушны и Алиса (Александра Федоровна), и Распутин, и влиятельные государственные деятели, и торгово-промышленные круги. К тому же и баланс сил складывался явно в пользу стран Антанты. Казалось, войну удастся предотвратить. Однако роковое убийство в Сараево спутало все карты. События вышли из-под контроля, и Первая мировая война началась. Большевики воспользовались этим для захвата власти, взяв на вооружение лозунг превращения войны народов в гражданскую войну. С начала войны Ленин и его ближайшее окружение не без основания сочли, что война предоставляет им, пожалуй, единственный шанс, чтобы опрокинуть существующий строй. Исходя из этого они делали все, чтобы подорвать военно-промышленный потенциал своей страны. Пораженческая пропаганда на фронте и разложение армии, саботаж на военных заводах, подстрекательства к забастовкам – все это звенья одной цепи, которая была призвана парализовать способность нашего Отечества к сопротивлению германскому нашествию. Революция в своей стране рассматривалась ими как начало вселенского пожара, который охватит весь мир. В результате на смену власти эксплуататоров придет власть трудящихся и человечество обретет свое подлинное освобождение. Этим замыслам вряд ли суждено было бы осуществиться, если бы во главе революционного движения в России не стоял Ленин. Едва ли не все современники Ленина, соприкасавшиеся с ним, как его соратники, так и враги, отмечают, что это был фанатик, который совершение революции поставил целью своей жизни. Нагнетанию этого фанатизма, по-видимому, способствовали два обстоятельства: не знающее границ честолюбие и властолюбие и гибель любимого брата, желание отомстить за него, обязательно оставить свой след в истории, причем чем глубже, тем лучше. Добавьте при этом постоянную зависимость от меценатов, которые оказывали партии финансовую поддержку и на средства которых Ильич и Крупская жили (втайне он всех их презирал, хотя и приходилось делать вид, что воспринимает их всерьез, в частности Горького). Силы подтачивала неизлечимая болезнь, то ли наследственная, то ли благоприобретенная. Напомню, что и Илья Николаевич, и все дети Ульяновых, кроме Ольги, скончавшейся в юности, умерли от паралича головного мозга. Вспоминаю свое посещение квартиры Ленина в Кремле. В комнате Марии Ильиничны (Маняши) я обратил внимание на фотографию какого-то мужика с ярко выраженными чертами дегенерата, стоявшую, помнится, на комоде. Я спросил экскурсовода (в комнате нас было двое), кто это. Она ответила: это Владимир Ильич во время болезни, но мы не разрешаем переснимать эту фотографию.

Годы эмиграции для такой деятельной натуры, как Ленин, были мучительными. Постоянная борьба за партийную кассу, бесконечные диспуты за кружкой пива, которые зачастую заканчивались потасовками, неудовлетворенность в личной жизни – не этого ожидал будущий вождь мирового пролетариата от своей более чем двадцатилетней деятельности на политическом поприще. Нередко его охватывал пессимизм, прогнозы бывали довольно мрачными. Например, в докладе о революции 1905 года, сделанном незадолго до Февральской революции, он прямо говорил, что нынешнему поколению революционеров, к которому причислял и себя, не суждено дожить до победы грядущей пролетарской революции. И вдруг в Швейцарию приходит известие о Февральской революции и отречении государя от престола. Эта весть пронзает Ильича, как электрическим током. Он боится упустить свой шанс и предпринимает отчаянные усилия, чтобы с группой своих единомышленников пробраться в Россию. При посредстве социал-демократов (главным образом, из тех стран, которые находились с Россией в состоянии войны) удается достигнуть договоренности с германским правительством о проезде группы так называемых интернационалистов через территорию Германии в особом вагоне, который впоследствии получил название запломбированного. В ходе переговоров одним из решающих доводов в пользу того, чтобы разрешить такой проезд, послужило то, что Ильич и К° выступают за поражение России в войне, считая именно Россию цитаделью реакции.

Не берусь судить, финансировал ли германский генеральный штаб деятельность партии большевиков, в том числе и эту злополучную поездку, но несомненно одно – возвращение в Россию группы политических эмигрантов, которая на протяжении войны вела пораженческую пропаганду, делала все, чтобы разложить государственный механизм своей страны, было на руку кайзеровской Германии, с которой Россия находилась в состоянии войны. Именно поэтому такой проезд и был разрешен. Германия никогда не разрешила бы проезд политическим деятелям, которые ратовали за войну до победного конца. Представляется также очевидным, что такой проезд группы эмигрантов, начиненных пораженческими лозунгами, если и не содержит признаков состава преступления, то во всяком случае не может вызвать сочувствия в общественном мнении. Интересно, как бы мы в 1941–1945 годах отнеслись к лицам, которые с благословения Гитлера вернулись бы в Советский Союз с целью вести там пораженческую пропаганду. Не сомневаюсь в том, что эти люди были бы схвачены, едва пересекли границу, и не без оснований осуждены за измену Родине (если мне память не изменяет, по статье 58 1а тогдашнего УК РСФСР). Вполне возможно, что и сам народ совершил бы над ними самосуд. Нашим же «героям» устроили торжественную встречу на Финляндском вокзале с участием представителей Петроградского Совета. Как наивна и как слаба была только что народившаяся русская демократия и какой горькой ценой впоследствии за это ей пришлось расплачиваться! Один из тех, кто вернулся с Ильичом из Швейцарии, небезызвестный политический авантюрист Карл Радек (он же Собельсон), перед отправкой в Россию говорил: «Либо через полгода будем министрами, либо будем висеть на телеграфных столбах». Сбылось, к сожалению, первое. Что же касается версии о том, что деятельность партии большевиков была замешена на германских деньгах, то я не придаю большого значения тому, так ли это или нет. К сожалению, партия с самого начала своих выступлений на политическом поприще запятнала себя большим количеством преступлений. При таком раскладе наличие еще одного в сущности ничего не прибавляет и не убавляет. Достаточно напомнить об экспроприациях, которые систематически совершались ради пополнения партийной кассы, средства которой шли главным образом на содержание функционеров. А ведь в результате таких экспроприаций гибли безвинные люди – мелкие банковские служащие, случайные прохожие и т. д. Если бы Ленин предстал перед судом и было установлено, что немцы действительно финансировали деятельность партии, то он бы, лукаво сощурившись и засунув пальцы рук в проймы жилета, сказал: «Ну и что такого? Мы считаем моральным все, что способствует победе пролетариата. Цель оправдывает средства». Вот так-то, господа хорошие!

Попытки привлечь Ленина и Зиновьева (товарища Григория!)[37] к суду за пораженческую деятельность окончились провалом. На суд эти господа так и не явились, мотивируя тем, что не верят в объективность и беспристрастность буржуазного суда и не исключают внесудебной расправы.

Благодаря слабости Временного правительства, недовольству широких слоев населения трудностями военного времени, неудачам на фронте, чему большевики в немалой степени способствовали, но, пожалуй, главным образом благодаря социальной апатии, при которой вольготно чувствуют себя всякого рода экстремисты, Октябрьская революция, а точнее, Октябрьский переворот, произошла. Сразу скажу, что считаю Октябрьскую революцию величайшей трагедией, когда-либо постигшей мир, особенно Россию.

К сожалению, Временному правительству, в состав которого входили далеко не худшие умы тогдашней России (достаточно вспомнить П. Н. Милюкова, В. И. Вернадского, Д. И. Шаховского, С. Ф. Ольденбурга и других), не хватило воли и решимости для принятия элементарных охранительных мер, которые оградили бы общество от разложения. Для этого было бы достаточно до конца мировой войны (а ее конец, как показали последующие события, был близок) интернировать тех, кто прибыл в запломбированном вагоне, чтобы любой ценой добиться ниспровержения существующего в России строя ради достижения мифической цели – победы мировой социалистической революции. Заброшенные в Россию авантюристы были одержимы жаждой власти и ради этого готовы на все. Изоляция этих господ спасла бы не только десятки миллионов жизней, но и их самих, поскольку едва ли не все они, как и их родные и близкие, стали жертвами неуемной борьбы за власть. Достаточно вспомнить о судьбе прибывших в пресловутом вагоне Зиновьева и Радека. Были уничтожены не только они сами, но и их семьи, в том числе сын Зиновьева и Лилиной, которого Ленин и Крупская, будучи бездетными, хотели усыновить. Став после Октябрьского переворота руководителем школьного дела в Петрограде, Лилина всячески поощряла поход против сложившихся старорежимных школ с их традициями, в том числе и против гимназии и реального училища Карла Мая. После революции гимназия получила статус фабрично-заводской семилетки, а затем и десятилетки ¹ 217. Одним из ее учеников был Николай Сергеевич Алексеев, впоследствии доктор юридических наук, профессор Ленинградского университета, декан юридического факультета, мой шеф по журналу «Правоведение». В 1929 году Н. С. Алексеев был учеником седьмого класса этой школы, что явствует из фотографии в статье «Полеты майского жука. Советская история одной петербургской гимназии», опубликованной в альманахе социального партнерства «Русский меценат», июнь 2009 г., вып. 1. С. 77–80. Автор статьи Н. В. Благово – выпускник школы Мая и ее летописец, много сделавший для возвращения из небытия ее славной истории. Лилина успела вовремя умереть и была похоронена на Поле жертв революции (ныне – вновь Марсово поле). плита, под которой она покоилась, вскоре после того как Зиновьев попал в стан врагов народа, исчезла. Нужно ли оплакивать этих господ, которые, встав на путь тягчайших преступлений, сами оказались их жертвами? Пускай каждый сам решает для себя этот вопрос. Мне же остается напомнить не столько им самим, если они нас слышат, но в первую очередь ныне живущим политическим наркоманам и авантюристам, как опасно разжигать в обществе низменные страсти, раскачивать государственный корабль, раздавать заведомо невыполнимые обещания. Пока не поздно, одумайтесь, господа!

Несколько десятилетий назад мы шли вместе с моим коллегой профессором Иоффе, с которым в то время были дружны. Не помню уж в связи с чем, я ему сказал: «Трагедия России в том, что она не остановилась на Феврале». Иоффе на это ответил: «Представьте себе, то же самое говорил мой отец». Но это к слову.

Что же дает основания для такого вывода? Начать с того, что для совершения в России социалистической революции (если таковая вообще возможна) не было решительно никаких предпосылок, причем по мере так называемого социалистического строительства шансы на появление таких предпосылок не только не возрастали, но и, наоборот, убывали. Вообще идея построения социализма представляется мне насквозь утопичной. Напомню, как Ильич проводил различие между утопическим и так называемым марксистским социализмом. Он говорил: «Если утопические социалисты считают, что вначале нужно переделать природу человека, а затем, опираясь на эту преобразованную идеальную природу, строить идеальное общество, то марксисты считают, что социализм можно строить исходя из наличного человеческого материала, поскольку никакого иного нет, с тем чтобы в ходе построения нового общества изменялась в лучшую сторону и природа самого человека». Трудно сказать, кто впадал в больший утопизм: утопические или марксистские социалисты. Во всяком случае, утописты принесли человечеству неизмеримо меньший вред, чем марксисты. Если утописты не шли дальше создания единичных коммун, которые очень скоро распадались, то марксисты ввергли мир в величайшие катаклизмы и катастрофы, которым несть числа. Что же касается природы человека, то марксистам действительно удалось ее изменить, но только не в лучшую, а в худшую сторону.

Ни один из лозунгов, начертанных на знаменах Октября, так и не был претворен в жизнь. Народ не получил ни мира, ни земли, ни хлеба, ни свободы. Сепаратный мир с Германией, который сам Ленин называл похабным и который, несомненно, был предательством по отношению к союзникам, обернулся для России колоссальными материальными и людскими потерями. Россия потеряла целый ряд исконных своих территорий. Надежды на то, что революционный пожар охватит весь мир, не оправдались. Революции в Германии и Венгрии в конечном счете были подавлены. Теория перманентной революции потерпела сокрушительное поражение. Забегая вперед, замечу, что по крайней мере во внешнеполитической области мы до самого последнего времени на деле исповедовали эту теорию, хотя на словах от нее и открещивались. Страна была ввергнута в опустошительную гражданскую войну, которая сопровождалась колоссальными потерями с обеих сторон и массовыми жестокостями. В довершение ко всему большевики в подавляющем числе оказались никудышными государственными деятелями, которые просто-напросто не знали, как практически организовать дело, как управлять громадной, поднятой на дыбы страной. Это, кстати, роднит их с нынешними демократами. Отсюда бесконечные шараханья из одной крайности в другую, издание прорвы декретов, которых никто не исполнял, непрерывные реорганизации, в результате которых управленческий аппарат без какой бы то ни было полезной отдачи возрастал во много раз. На заре своей революционной деятельности Ильич говорил: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию». Ну что ж, перевернуть перевернули, а вот на ноги до сих пор не поставили.

Несмотря на предательство со стороны России, страны Антанты поставили кайзеровскую Германию на колени.

Попытаемся теперь представить себе, как разворачивались бы события, если бы Октября в России не было. Россия оказалась бы в числе стран-победительниц. Союз государств Антанты сохранился бы и после войны, что исключило бы приход Гитлера к власти в Германии. Но если бы он и пришел к власти, то был бы задушен и уж во всяком случае не смог бы с таким успехом развязать Вторую мировую войну, поскольку ему противостоял бы прочный блок стран Антанты. В России после выборов в Учредительное собрание были бы проведены глубокие демократические преобразования.

Отдаю отчет в том, что, оценивая исторические события, нельзя оперировать сослагательными наклонениями, но сделанные мною выводы напрашиваются сами собой.

А ведь нашей стране нужно было продержаться совсем немного. Замечу, что через двадцать лет в ходе Второй мировой войны России, отражая тевтонское нашествие, пришлось решать те же исторические задачи, которые она вследствие трагедии в Октябре не сумела решить в Первую мировую войну. И самое ужасное в том, что наша Родина не сумела воспользоваться плодами Победы, за которую было отдано по меньшей мере двадцать миллионов жизней, и вновь оказалась на обочине мировой истории с протянутой рукой на паперти.

Не могу не рассказать здесь истории, которую услышал от О. С. Иоффе. Тому, в свою очередь, поведал ее известный арбитр Я. А. Донде. В арбитраже часто появлялся одетый с иголочки юрисконсульт, но почему-то без галстука. Донде это заинтриговало. Его так и подмывало спросить, почему он без галстука. Однажды, когда они были одни, Донде этот вопрос задал. Юрисконсульт ему ответил: «Знаю, что вы человек порядочный, поэтому отвечу начистоту. Когда я узнал об отречении государя императора, то дал себе слово, что галстук больше не надену».

Ну, а теперь самое время вернуться к семьям Глушковых и Толстых и посмотреть, что с ними сталось «в нашей буче, боевой и кипучей». Глушковы поселились на Кирочной улице. Девочки – Ляля, моя мать, и Ира – пробавлялись уроками, Виктор занимался коммерцией, бабушка освоила шляпное производство и подрабатывала изготовлением шляп. Глушковы завели довольно широкий круг знакомств. Среди них Мися Милорадович, одна из потомков генерала Милорадовича, застреленного на Сенатской площади. Впоследствии она вскормила меня своей грудью. Захаживал в дом на Кирочной и Андрей Алексеевич Желябужский, муж Марии Федоровны Андреевой, вступившей в гражданский брак с Горьким. В ту пору, когда Андрей Алексеевич бывал у Глушковых, он был глубокий старик. Горького он считал порядочным человеком и увлечение им Марии Федоровны объяснял тем, что актрисам Художественного театра не давали покоя лавры Книппер, которая сумела выйти замуж за Чехова. Андрей Алексеевич был стар, и молодежь подтрунивала над ним. Когда он должен был появиться, все наперебой предлагали моей матери взять суповую ложку, чтобы собирать его, когда он развалится. Ну, что ж, молодежь жестока во все времена. Жизненный путь Андрея Алексеевича закончился печально. Он сделал операцию по омоложению, по-видимому, неудачно. Поначалу у него бурно заколосилась растительность, но очень скоро он развалился буквально на глазах. К моменту кончины он настолько изменился, что просил, чтобы гроб его не открывали.

В числе других посетителей назову поэта Маслова-Миниха, или, как его называли, Сашу Маслова. Саша любил поухаживать за женщинами, не оставлял он без внимания и мою тетку Ирэн, но, к сожалению, из этого ничего не получилось, она так и прожила старой девой.

В семейном альбоме хранится несколько стихов Саши Маслова, переписанных от руки или написанных им собственноручно. Одно из них – «Ода грядущему», написанное в 1922 году, звучит поистине пророчески. Вот оно:

Лет через двадцать так же я уйду,

Как малые иль как большие люди.

Но и в две тысячи двадцать втором году

О наших днях все славной память будет.

И педагог, одетый в синий фрак,

С нашивками серебряными даже,

Неторопливо нюхая табак,

О нас урок истории расскажет.

Не веря, будут слушать школяры

Про странности эпохи незнакомой,

Про нашу жизнь, и нищие пиры,

И горький хлеб, замешанный соломой.

Про то, как был тревожен каждый день,

И по ночам в окно хлестало пламя,

И с цветом трупов схожая сирень

Цвела двойными страшными цветами,

Как на тяжелых жутких поездах

Чума и тиф вершили злое дело,

И как для них привычная Звезда

Над нашим небом в первый раз зардела,

Как горяча была у нас любовь

И как в плодах и овощах смиренных

Вкушали мы запекшуюся кровь

Вчера живых, сегодня убиенных.

Так взвесится на правильных весах

Все то, за что мы гибли в лютом споре,

И в этих самых, может быть, стихах

Найдет печать высокого историк

И ученик расплачется его

…… расплатой[38],

Забывшего рожденья моего

И гибели торжественные даты.

Уже после войны в «Литгазете» была воспроизведена мраморная доска с именами московских писателей, погибших в Отечественную войну. В их числе имя Саши Маслова, погибшего под Москвой в 1941 году. Так что Саша, называя тот срок, который ему отпущен, ошибся всего на один год. Не без гордости Саша говорил о том, что о его «Оде грядущему» в одном из своих выступлений одобрительно отзывался Луначарский. О пребывании Саши на фронте сравнительно недавно рассказывалось в мемуарных заметках, опубликованных в «Новом мире». Маслов-Миних был первым переводчиком стихов Мусы Джалиля на русский язык[39].

Вскоре Саша перебрался в Москву. В один из своих наездов в Ленинград он вновь побывал на Кирочной и посвятил моей тете следующее стихотворение:

Выросшей Ирэн! А. Миних.

14/XI 1927 г. Санкт-Петербург

Сквозь дымок запретной папиросы

Здесь, в тиши уютных этих стен,

Мне цвели твои тугие косы,

Девочка веселая Ирэн.

И когда домой я шел, вздыхая,

Думал я, хоть снег мне бил в глаза, —

Кирочная – улица такая,

Где живут большие чудеса.

Дни прошли. Меня в шальную вьюгу

На три года замела Москва,

Хоть к тебе, как к девочке, как к другу,

Все тянулись мысли и слова.

Дни все шли в трудах и донжуанстве,

Но разлуки боль всегда остра,

И к себе меня из дальних странствий

Вновь призвал великий град Петра.

Кирочная дремлет в полусвете…

Та ли Ира предо мной стоит

Звонкой и стремительной, как ветер,

Стройной, как серебряный камыш?

И слова в бессилье умолкают.

Выхожу на ветер, на мороз.

Кирочная – улица такая,

Где цветут редчайшие из роз!

Мать моя пользовалась немалым успехом. В числе других за ней ухаживал Сергей Тимофеевич Павлов, ставший впоследствии генералом медицинской службы. Однако их сближению всячески противилась его сестра, то ли из ревности, то ли из каких-то других соображений. Словом, этот флирт ничем не закончился.

Виктор уехал за границу к бабушкиной сестре тете Наташе. Как сложилась его судьба, я тоже не знаю. Кажется, вначале он жил во Франции, куда переехала тетя Наташа с дочерьми, и увлекался автогонками. Вообще он с детских лет был большим спортсменом. Затем перебрался в Бельгию и женился на дочери бельгийского фабриканта. Как-то бабушку, по ее рассказам, вызывали в Ленинграде в Большой дом и интересовались Виктором. Ей показали его фотографии, на которых он был изображен в окружении собак, но фотографий, посланных, очевидно, в письме, не отдали. Переписка с ним оборвалась. Видимо, он понимал, что для его родных поддерживать связь с ним небезопасно. Последняя неожиданная весточка от него пришла в Ленинград во время блокады то ли в 41-м, то ли в 42-м году, в виде телеграммы из Лондона, в которой были на французском языке такие слова: «Все идет хорошо». Бабушке и тете Ире, умиравшим в то время от голода, от этого не стало легче. Тетя пыталась навести справки о нем через одну нашу знакомую, переехавшую на постоянное жительство во Францию. Кажется, дядя Виктор жил в Англии, был совладельцем фирмы «Джерси» и умер не то в 70-х, не то в 80-х годах. Больше я о нем ничего не знаю.

Отец мой поступил в Политехнический институт. Во время обучения его в институте там происходила чистка, в ходе которой все социально чуждые элементы беспощадно изгонялись. Вычищали главным образом лиц, происходивших из дворянского и духовного сословий. Председателем комиссии по чистке был рабочий Путиловского завода. Когда очередь дошла до моего отца, всех его приятелей успели вычистить, и он был уверен, что чаша сия не минует и его. Однако фортуна на этот раз была к нему милостива. Отец, по отзывам знавших его в те годы лиц, был внешне очень симпатичный, но страшно худой из-за постоянного недоедания и ходивший в обносках. Достаточно сказать, что когда он отправился делать предложение моей матери (просить ее руки, как в то время было принято говорить), он одолжил брюки для этого случая у своего отчима. Так вот, когда очередь дошла до моего отца, председатель комиссии по чистке спросил его, граф ли он. Отцу не оставалось ответить ничего другого, что граф. После этого председатель спросил, графский ли у него карман. Отец столь же чистосердечно ответил, что не графский. Затем ему был задан вопрос, от какого Толстого он происходит – от Алексея или от Льва. И тут отец слукавил, сказав: «От Льва». После чего председатель сказал: «Давайте его оставим. Ведь все-таки Лев Толстой стоял за народ, да и парень больно симпатичный». Так мой отец остался в институте[40].

Окончил он институт в 1926 году и в том же году обвенчался в церкви с моей матерью, Натальей Леонидовной Глушковой. От этого брака я и родился 24 сентября 1927 года.

II. Детство

В архиве отца, который перешел ко мне, хранится справка из родильного дома, из которой следует, что мать моя разрешилась доношенным младенцем мужского пола. Это и есть я. У матери моей, как я уже сказал, не было молока, и меня подкармливала своим молоком подруга матери, Мися Милорадович. Ей повезло: она была замужем за иностранным дипломатом, кажется, шведом, и скоро уехала с ним за границу. А вот ее престарелой матери выезд с дочерью не разрешили и выслали в Башкирию. По окончании университета, когда мои финансовые дела поправились, я несколько раз посылал Мисиной матери небольшое денежное вспомоществование.

Семейная жизнь матери и отца продолжалась недолго. Кажется, еще до родов мать заболела туберкулезом. Вполне возможно, что если бы ее вовремя направили на лечение, скажем, в Давос (Швейцария) или на кумыс в Башкирию, ее и удалось бы спасти. Однако никаких средств и возможностей для этого не было. К тому же мать подружилась с теософкой Ольгой Александровной Бартеневой, которая проповедовала отказ от приема лекарств и считала, что исцеление человека полностью зависит от него самого. По-видимому, мать какое-то время свое заболевание скрывала, а когда это стало известно окружающим, было уже слишком поздно. 23 марта 1929 года мать моя в возрасте 26 лет скончалась. До сих пор содрогаюсь при мысли, как страшно было ей умирать, оставляя полуторагодовалого ребенка, которого она безумно любила. Похоронили ее на Смоленском кладбище (почему-то лютеранском – видимо, там нашлось место). Она положила начало семейному захоронению. Теперь там покоятся моя бабушка со стороны отца, моя двоюродная сестра Мариночка, две мои тети – одна со стороны отца, Татьяна, умершая в блокаду, другая со стороны матери – Ирина, скончавшаяся сравнительно недавно, в 1988 году. Захоронена там и урна с прахом мужа Татьяны Николаевны – Александра Петровича, а в 2017 году – урна с прахом их сына, моего двоюродного брата Петра Александровича Ваганова. Он скончался 13 сентября 2017 года. По-видимому, скоро этот склеп приютит и урну с моим прахом.

После смерти матери семья наша распалась. Отец уехал работать на Урал. Вначале он служил в Свердловске (ныне Екатеринбург), а затем перешел на строительство Магнитогорского металлургического комбината, где дослужился до начальника паросилового цеха. Меня отдали на воспитание в семью моей тети со стороны отца и ее мужа, где я рос вместе с моей двоюродной сестрой Мариной, которая была на год старше меня. Воспитывала нас Елизавета Александровна Глинкова, которая вплоть до своей кончины заменила мне мать. Мы с Мариночкой очень любили друг друга, хотя иногда я ее и обижал, чем до сих пор казнюсь. Но она мне, как младшему, все прощала.

Кроме того, обслуживанием семьи занимались домработница Марфуша и приехавшая из Финляндии няня, на руках которой выросли дети Глушковых. Няня эта была русская крестьянка родом, кажется, из Тверской губернии. Как ее занесло в Финляндию, не знаю. Когда она вернулась в Петроград, она застала семью своей барыни, моей бабушки, в бедственном положении. Детям, после того как семью в Виннице ограбили, буквально нечего было надеть. Няня приехала с большим количество сундуков, заполненных главным образом подарками барыни. Прослезившись, няня открыла сундуки и одела своих бывших господ, впавших в нищенство. Вот так-то!

Отец мой зарабатывал в Магнитогорске немалые деньги, бо́льшую часть которых отправлял сестре Татьяне, Тусе, как ее звали, в семье которой я жил. Как мне говорили потом мои родственники по материнской линии, на эти деньги семья в основном и жила, так как Алекандр Петрович зарабатывал мало, а тетя пробавлялась случайными заработками. Иногда ей перепадали чертежные работы. Так что я был в семье желанным ребенком. Жившая в Париже тетя Наташа присылала нам с Мариночкой заграничные вещи, которые в то время были в диковинку. Когда Елизавета Александровна выводила нас гулять в парижских костюмчиках, окрестная детвора сбегалась на нас смотреть. Если судить по фотографиям, то мы, несмотря на трудные времена (начало 30-х годов), выглядели как очень ухоженные дети из благополучной семьи. Достаточно было посмотреть на наши лица, чтобы определить, что мы из «бывших». Отец изредка приезжал в командировки. До сих пор помню, какое ощущение счастья охватывало меня, когда он, большой и сильный, брал меня на руки и ходил по комнатам нашей квартиры. Его наезды были для нас, детей, праздником. Он навозил кучу подарков, шутил, заразительно смеялся. В его присутствии даже сумрачный Александр Петрович преображался, становился другим. Светлела и тетя Туся, которую в то время я называл мамой. В один из своих приездов отец повел нас, тетю Тусю, Мариночку и меня в фотографию, которая была расположена на Литейном, неподалеку от Спасо-Преображенского собора. Там мы все сфотографировались. Фотографии эти сохранились: мы с Мариночкой в парижских костюмчиках, тетя Туся и отец.

Лето мы проводили в Тярлево, вблизи Павловска, где снимали дачу. Там же был расположен теннисный корт. Дядя Саша и тетя Туся увлекались игрой в теннис. На тамошних кортах в то время блистали молодые Галина Коровина и Татьяна Налимова, составившие женский дуэт и долгое время бывшие чемпионами страны в парном женском разряде. Налимова была очень больших размеров, а Коровина – хрупкая и миниатюрная. Когда эту пару вызывали на корт, то остряки злословили, что играют Коровина и Налимов.

Жизнь нашей семьи вроде бы протекала благополучно, и мы даже не подозревали, какие страшные трагедии надвигаются на нас. В 1932 году от скарлатины неожиданно умерла Мариночка. Произошло это так. В семью дворника, жившего в нашем доме, дали перестегать ватное одеяло. Мы и не знали, что в этой семье ребенок болел скарлатиной. По-видимому, это и послужило причиной инфекции. В майский день 1932 года Елизавета Александровна (Татля) повела меня и Мариночку гулять в Летний сад. Как обычно, она взяла с собой бутерброды и то ли чай, то ли кофе. Проголодавшись, мы с Мариночкой ели бутерброды, причем, запивая их, пользовались одной чашкой. Вернувшись домой, Мариночка почувствовала себя плохо. Вызванный врач (кажется, это был доктор Георгиевский, наш домашний врач) определил скарлатину в тяжелой форме и сказал, что меня нужно немедленно изолировать. Меня тут же переправили к Глушковым, которые жили по соседству на Кирочной. Когда я уходил, Мариночка полулежала на диване, который стоял в столовой. Помнится, она махнула мне на прощанье рукой. Так она и врезалась в мою память на всю оставшуюся жизнь. Болезнь оказалась скоротечной. Александр Петрович был в то время на Урале, и несчастную девочку всю искололи, чтобы отец мог с ней проститься. Но, кажется, она умерла еще до его приезда. На похороны меня не взяли. Помню только, что Татля вернулась с похорон вся в слезах, долго меня обнимала и целовала.

Перед смертью Мариночка звала меня, называя именем героя одной из сказок, которое она мне дала. Хотя с момента ее кончины прошло 60 лет, я до сих пор остро ощущаю боль этой утраты. Ведь я по-детски безумно ее любил. Вспоминаю такой эпизод. Мариночка за что-то была наказана. А вечером у нас были пироги с маком. Тетя Туся не разрешила дочери сесть за стол. Она тайком, как нам казалось, примостилась под столом, у стула, где я сидел, а я незаметно передавал ей под стол куски пирога. Взрослые, по-видимому, это заметили, но сделали вид, что ничего не произошло, решив, что добрые чувства нужно поощрять. Родилась Мариночка 13 сентября 1926 года. Ровно через пятьдесят лет, день в день, у меня родился сын! Ну как не верить после этого, что в жизни что-то есть и сына принесла мне не только моя жена, но и моя незабвенная сестра!

Примерно через пятьдесят лет после ее кончины я познакомился с дочерью моего двоюродного брата, который приходился Мариночке родным братом, то есть встретился с ее племянницей. Передо мной стояла живая Мариночка!

Я не мог сдержать слез.

После смерти Мариночки в нашем доме поселились скорбь и печаль. Помню, летом мы с Елизаветой Александровной были в Летнем саду. Я продолжал жить у Глушковых. И вдруг на аллее сада я увидел Александра Петровича, дядю Сашу и тетю Тусю. Только потом я понял, что шли они очень грустные, погруженные в свои мысли. Я бросился к ним, так как без них соскучился. Ведь мне было около пяти лет. Увидев меня, помнится, они заплакали. Ведь они привыкли видеть нас вместе, а тут я был один.

Но на этом страшные испытания, которые посылала нам судьба, не закончились. В 1933 году не стало моего отца. Более двух десятков лет я думал, что он умер от простудного заболевания. И только во второй половине 50-х годов из документов, которые мне передал Александр Петрович, я узнал, что на самом деле произошло. Отец, как я уже говорил, работал на Магнитогорском металлургическом комбинате и занимал там довольно видное положение. Но, конечно, после смерти матери был он очень одинок. Не знаю, была ли у него женщина или нет. Одно время он ухаживал за женой своего троюродного брата Еленой Михайловной Миллер (которая тоже звалась Лялей), но из этого ничего не вышло. У меня хранятся фотографии отца в Магнитогорске, заснятые в цеху, которым он руководил. Он мало на себя похож. Лицо загнанного, вконец измученного человека, на худом лице большие глаза, полные какой-то невысказанной скорби. Тем не менее отца на работе, видимо, ценили и наградили памятной доской, отлитой из первого чугуна Магнитогорского металлургического комбината им. т. Сталина, как значилось на лицевой стороне доски. На оборотной стороне доски надпись: «Ударнику, инженеру-теплофикатору т. Толстому». Эта доска хранится у меня как самая дорогая реликвия, как память о моем отце. Заместителем отца по цеху был человек по фамилии Иванов и с редким именем Антонин. На одной из фотографий он изображен рядом с отцом.

В свой последний приезд в Ленинград (было это зимой 1932–1933 года) отец перед отъездом занемог. У него разболелся живот. Он лежал в маленькой комнате на диване. Таким я его и запомнил. Потом он уехал, и, как вскоре оказалось, навсегда. В марте к нам на Кирочную неожиданно приходит телеграмма о том, что отец серьезно заболел. После получения телеграммы Елизавета Александровна пошла со мной в Спасо-Преображенский собор, который расположен неподалеку от дома, где мы жили. Там она горячо молилась за здоровье отца, не зная, что его уже нет в живых. Ведь он был ее воспитанник. А вскоре пришла вторая телеграмма с извещением о смерти отца. Кажется, она пришла утром. Я сидел в столовой и завтракал. Александр Петрович подошел ко мне и погладил меня по голове. Помнится, я был удивлен его неожиданной лаской. Потом пришла Елизавета Александровна. Узнав о телеграмме, она зарыдала. Так я остался круглым сиротой.

Более двух десятков лет я был в неведении о подлинной причине смерти отца. Мне говорили, что он умер от простуды. И лишь в 50-х годах, когда я был у своего дяди, он сказал, что настало время, чтобы я узнал всю правду, и передал мне папку с документами, касавшимися моего отца. Из них я узнал, что мой отец повесился в номере гостиницы, где он жил, после того как был издан приказ о его увольнении за развал работы цеха, которым он руководил. В папке оказался и этот приказ, и письмо Антонина Иванова, в котором он сообщал о подробностях происшедшего, и тексты телеграмм, написанных собственноручно отцом и отправленных после его смерти в Ленинград (одна – о его болезни, другая – о кончине). Привожу полностью и текст приказа, и письмо Иванова, ничего в них не меняя[41].

Приказ № 52

по Магнитогорскому металлургическому заводу

«__» марта 1933 г.

г. Магнитогорск

Плохое руководство Паросиловым цехом, выражающееся: в отсутствии дисциплины, неиспользовании прав единоначалия, в исключительно плохом присмотре за эксплоатируемыми агрегатами, что приводило к порче и выходу из строя, не принятии мер к уборке и приведению в порядок паровоздуходувной станции, пыль, грязь, бревна и т. п. Эксплоатируемый пароводопровод находится в безобразно-плохом состоянии, это привело к тому, что воздуходувная станция имела целый ряд перебоев в своей работе, из-за чего неоднократно нарушался режим работы доменных печей. Несмотря на неоднократные замечания и указания Главного энергетика завода Начальнику паросилового цеха на вопиющие безобразия в цехе, начальник паросилового цеха не принял к исполнению и не принял решительных мер к их изжитию.

Дальнейшее пребывание в цехе К. Н. Толстого считаю нетерпимым, поэтому приказываю:

§ 1. – К. Н. Толстого с работы снять.

§ 2. – Начальником паросилового цеха назначить Н. И. Булгакова.

§ 3. – В пятидневный срок произвести прием и сдачу дел. Акт приема представить Главному энергетику завода

.

П. п. Директор з-да: Маннес

Управделами: Шустикова

Верно… (Буянова)

А вот письмо Антонина Ник. Иванова, адресованное сестре отца, моей тете Татьяне Николаевне, в семье которой я в то время воспитывался:

г. Магнитогорск 10/IV 1933 г.

Простите, что вместо обещанного 5-го апреля высылаю Вам письмо с большим опозданием, были некоторые причины, да и вместе с этим трудно писать письмо о таком неприятном вопросе. Напишу, постараюсь подробно, что произошло.

Кирилл Николаевич приблизительно с 19-го марта немного заболел ангиной. 22 марта он уже был почти совсем здоровый, но мы с ним договорились, что 23-го он еще будет дома, 24-го день отдыха, а 25-го он должен был выдти на работу. Неожиданно 23-го марта был получен в цех приказ о снятии его с работы. Причем, как оказалось после, его хотели перебросить на другую работу. Вечером 23-го марта я и еще двое сидели у него. Обсуждали этот приказ, а также говорили о других вопросах. Ночью, около часу, я с ним говорил по телефону, было все спокойно, 24-го марта в выходной день я был вызван на производство. Затем вечером я к нему пробовал три раза зайти, но дверь была закрыта. Мы с товарищем подумали, что он уехал в «Березки». На другой день 25/III утром около 9 часов у него дверь так же оказалась закрытой. Тогда я с товарищем решили войти в комнату, где увидели ужасную картину. Оказалось, что он повесился на полотенце у двери. Это нас, конечно, ужасно поразило и мы даже не догадались посмотреть, что им было оставлено.

Похоронили мы его 30-го марта. Группа товарищей отдала ему последний долг. В гробу с него сделано несколько снимков, но только сейчас затруднение с бумагой – высылаю пока один экземпляр.

На мое имя он оставил доверенности на получение зарплаты, облигации и деньги 1001 руб. из Сберкассы, а также была им лично составлена телеграмма на Ваше имя (которую я Вам посылаю; вставка 30 сделана мною). Текст оставленного письма мне для прочтения не дали, думаю, что было письмо на мое имя. Адреса я Вашего не знал до 2-го апреля. Текст составленной им телеграммы я получил 3-го апреля. Следствие по этому делу велось в ОГПУ.

Вещи получу завтра, вышлю Вам не ранее 15-го апреля. Деньги вышлю 12–13-го, получаю завтра.

После отсылки всех вещей и денег составлю Вам об этом подробное письмо.

В виду того, что я оставленного им письма не читал, поэтому причину его самоубийства не знаю, могу только предполагать.

По этому неожиданному случаю для Вас, а также и для меня, выношу Вам глубокое соболезнование.

Прошу передать привет Юрочке и надеюсь, что Вы его не оставите и дадите соответствующее воспитание. Должен сказать, что он часто вспоминал о своем сыне и о Вас. Если пожелаете приехать, могу представить Вам все, чем располагаю и оказать полное содействие, а также могу ответить Вам письмом на интересующие Вас вопросы.

С уважением к Вам

г. Магнитогорск, Центральная гостиница, комн. ¹ 191,

Антонин Ник. Иванов.

Для меня ознакомление с этой папкой было страшным потрясением, хотя мне уже было под тридцать. Я места себе не находил. Вначале я хотел ехать в Магнитогорск, встретиться с людьми, которые знали отца, разыскать его могилу, поклониться его праху. Но потом у меня не хватило на это душевных сил. Я так и не поехал. Теперь же, когда с момента его кончины прошло почти шестьдесят лет, это и бесполезно. Все быльем поросло. Прости меня, отец…

Думаю, что мой отец стал жертвой неуверенности и страха, которые в преддверии 37-го года охватывали наше общество. Над ним явно сгущались тучи. Он, видимо, понимал, что дело не ограничится увольнением с работы. Почти уверен в том, что если бы тогда и пронесло, то в 37-м репрессии не обошли бы отца стороной. Его замели бы за одну фамилию. Кстати сказать, почти все командиры производства, которые строили Магнитку, вскоре пали жертвами репрессий, которые особенно усилились после гибели Серго Орджоникидзе. Возможно, что отец решился на этот шаг ради меня, чтобы обеспечить меня какой-никакой пенсией и избавить от клейма сына врага народа. Не исключаю, однако, что мои предположения и неоправданны. Отец был большим поклонником комбината и говорил о нем с нежностью. То, что он был отлучен от дела, которому служил, несомненно, больно ударило по его самолюбию. Не нужно забывать, что ему было всего тридцать лет. А в таком возрасте (да и более позднем) не всегда хватает рассудительности. Но все это только предположения. Мы так никогда и не узнаем, что подвело отца к роковому концу. Скорее, это был комплекс причин, которые сплелись в тугой узел. И развязала его только смерть.

Сравнительно недавно из газетной публикации узнал о том, что 14 марта 1933 года ЦК ВКП(б) принял постановление «Об ответственности служащих в государственных учреждениях и предприятиях за вредительские акты». Не исключено, что мой отец стал жертвой разнарядки, которая во исполнение этого постановления была спущена на места, – ведь нужно было докладывать, что установка принята к неукоснительному исполнению и борьба с вредителями усилена.

Припоминаю встречу, которая произошла у меня незадолго до войны. Со своей бабушкой по линии матери (бабушкой Глушковой) возвращался на трамвае от каких-то гостей, кажется, с Петроградской стороны. Трамвай шел полупустой. Рядом с нами ехал мужчина с обильной проседью в волосах. На лацкане его пиджака было несколько орденов, в том числе и орден Ленина, – орденские планки тогда еще не ввели. В то время люди с несколькими орденами встречались редко. Меня, как мальчишку, он, конечно, заинтересовал. Наш попутчик это заметил. Завязался разговор. Я спросил, за что он награжден. Помнится, он ответил: «За Магнитку». Сказал ему, что там работал мой отец, и назвал его фамилию. Незнакомец после этого с какой-то растерянностью произнес: «Ты сын инженера Толстого?» Всецело поглощенный рассматриванием орденов, я, видимо, не заметил, когда бабушка дала ему понять, что о причинах смерти отца я ничего не знаю. Незнакомец как-то замялся и вышел из трамвая еще до нас, пожав мне на прощанье руку. Кто это был, я так и не узнал. Больше я его не видел.

В 2001 году я получил приглашение из Уральского отделения Российской школы частного права принять участие в научно-практической конференции «Российское гражданское право на рубеже тысячелетий», посвященной обсуждению третьей и четвертой частей проектов Гражданского кодекса, 60-летию со дня рождения Станислава Антоновича Хохлова – первого исполнительного директора исследовательского центра частного права, и 10-летию центра частного права – разработчика Гражданского кодекса. Были определены место и время проведения конференции – Магнитогорск, 6 и 7 декабря 2001 года. Сердце мое екнуло, но, как это ни прискорбно, приехать не смог и обратился к участникам конференции со следующим письмом.

Кажется мне, что оно актуально и сегодня, особенно в части призыва следовать не на словах, а на деле заветам так рано покинувшего нас С. А. Хохлова, а потому приведу его полностью:

Уважаемые коллеги! Сожалею, что нездоровье помешало мне принять участие в столь представительной конференции, происходящей к тому же в близком моему сердцу Магнитогорске. Обращаюсь к вам не как собрат-цивилист (с моей стороны это было бы нескромно), а как сын одного из строителей Магнитогорского металлургического комбината, инженера Кирилла Николаевича Толстого, который был на комбинате начальником паросилового цеха. Отец мой трагически погиб в Магнитогорске в 1933 году, в возрасте тридцати лет. Как самую дорогую реликвию я храню память об отце – памятную доску, отлитую из первого чугуна, выплавленного в Магнитогорске. Отец был награжден ею как ударник, что значится на оборотной стороне доски и приложенной к ней почетной грамоте, подписанной тогдашним руководством комбината.

Когда мой отец погиб, мне не было еще и шести лет, и я остался круглым сиротой. О гибели отца я узнал лишь в 1956 году, до этого мне говорили, что он умер от простудного заболевания. Живу с болью в сердце, часто вижу его во сне, восстанавливаю в памяти мельчайшие детали его редких приездов в Ленинград, где я тогда жил.

Отец мой пал жертвой клеветы и наветов, хотя нежно любил свой комбинат, отдавал ему все свои силы и знания. По отзывам людей, его знавших, он был подлинным русским интеллигентом, глубоко образованным человеком, и завистники не могли ему этого простить. Вспоминая трагическую судьбу моего отца, мне хочется пожелать всем нам, в том числе и участникам настоящей конференции, независимо от возраста, степеней, званий и должностного положения, побольше доброты, подлинного уважения друг к другу. Не делить цивилистов на наших и не наших, а опираться на заложенные в каждом лучшие качества, сообща думая над тем, как использовать их на благо нашему делу.

Этими качествами в полной мере обладал безвременно ушедший от нас Станислав Антонович Хохлов, с которым мы рука об руку работали в Комитете конституционного надзора СССР. Он, как никто другой, умел привлекать к себе людей, сплачивать их, не придавая ни малейшего значения тому, к какой диаспоре они относятся. Было бы хорошо, чтобы у него наконец нашлись достойные преемники.

Ноябрь 2001 г.

В память об отце устроители конференции прислали мне часы, изготовленные к 70-летию Магнитогорского металлургического комбината, за что я безмерно им благодарен.

После кончины отца мое положение в семье тети резко изменилось. Из курочки, приносившей золотые яйца, я превратился в нахлебника со скромной пенсией в 125 рублей в месяц. Няня вскоре должна была уехать к себе на родину, так как содержать ее было не на что. К тому же я постоянно чувствовал со стороны тети молчаливый упрек – почему судьба распорядилась так, что Мариночка умерла, а я остался жив. Правда, меня никто пальцем не тронул, но жить в семье стало невмоготу. Я был нежеланным и нелюбимым и остро это чувствовал.

Летом мы с тетей отправились на Урал, в город Сатки, где на заводе «Магнезит» служил дядя Саша. Кажется, он возглавлял там конструкторское бюро. У меня в памяти осталась извозчичья пролетка, которую подавали, когда мы с тетей отправлялись за покупками. Видимо, мы жили в поселке, где размещались работавшие на комбинате специалисты, в том числе и немецкие. Я очень нравился одной сердобольной немецкой чете, которая со мной возилась. По приезде в Сатки со мной случился такой казус. Помнится, приехали в Челябинск, когда там шел сильный дождь, от которого мы где-то укрывались. Дядя Саша не сразу нас нашел. Не помню, как мы добирались до Саток – то ли на поезде, то ли на машине, то ли на запряженной лошадью пролетке. Я, конечно, очень устал и, наскоро поужинав, заснул. Уложили меня спать в одной комнате, а дядя Саша и тетя Туся улеглись в другой. Ночью я захотел писать, но боялся их потревожить. И вдруг обнаружил в полу недалеко от моей кровати спасительную дырочку, куда с облегчением и вылил содержимое своего мочевого пузыря. Видимо, в последующие дни мне ставили ночной горшок и следили за тем, чтобы я подготовился ко сну. Через какое-то время дядя Саша с группой своих сослуживцев, среди которых было несколько молодых женщин, отправился в окрестные леса на охоту. Одна из них мне ненароком рассказала, что наша квартира находилась как раз над тем бюро, где работал дядя Саша, и то, от чего я в ту злополучную ночь освободился, пролилось на чертежи, лежавшие на чертежных досках. Жгучий стыд охватил меня, но с не меньшей благодарностью я оценил такт взрослых, которые не наказали меня за мой невольный проступок.

Сатки запомнились мне своей поразительной природой, в которую были вкраплены всевозможные минералы. Более чем через пятьдесят лет я вспомнил об этом, посетив в Свердловске минералогический музей, в котором множество экспонатов было как раз из Саток.

Помнится, дядя Саша и тетя Туся ездили из Саток на могилу моего отца в Магнитогорск. Приехали они оттуда какие-то присмиревшие. Кажется, это был первый и последний случай, когда могилу отца посетил кто-то из родных.

Впереди был 1934 год, который проложил страшную борозду в жизни нашего общества. Елизавета Александровна (Татля) продолжала меня обихаживать. Без нее мне бы пришлось совсем плохо. Получала она нищенскую пенсию (у нас она ничего не получала и, кажется, даже не питалась) и, чтобы как-то существовать, поступила на работу в семью Тимченко, у которых было двое детей – Нина и Юра, мои ровесники. Поступила на работу под условием, чтобы она занималась не только детьми Тимченко, но и мною. С тех пор мы в течение нескольких лет росли вместе. Тимченко жили на Кирочной рядом с нами, в том же доме, где жили обе мои бабушки, и Глушкова, и Басова (на Кирочной, 17). Татля утром приводила меня к Тимченко (в той же квартире жила бабушка Басова, но она в то время работала переводчицей на Урале на том же заводе, что и Александр Петрович), мы ходили вместе гулять, затем обедали, а вечером она отводила меня на Кирочную, 24, где я жил у тети Туси.

1 августа у дяди Саши и тети Туси родился сын Петр, которому все были несказанно рады. После кончины Мариночки тетя Туся долго не могла забеременеть. Помогла ей забрюхатить, как говорят в народе, одна ясновидящая, которая до революции жила у бабушки в прислугах. Я сразу полюбил своего двоюродного брата, которого в семье звали Тептик, или Петрусик.

Зимой, как известно, в жизни страны произошло роковое событие – был убит Киров. Хорошо помню, что всех охватило чувство надвигающейся беды, после этого убийства все находились в состоянии какого-то оцепенения. Через несколько дней после убийства Кирова мы пошли гулять и вышли к улице Воинова (ныне опять Шпалерной). Гроб с телом Кирова был выставлен для прощания в Таврическом дворце. По всей улице (а мы вышли на нее на пересечении с проспектом Чернышевского) растянулась плотная вереница людей, которые шли прощаться с Кировым. Стояли сильные морозы, колонны двигались медленно, и чтобы обогреться, люди прямо на улице разжигали небольшие костры. На убийство Кирова я откликнулся стихотворением, в котором были такие строки:

Не стало кировской улыбки

На дорогом его лице,

И лишь слеза из глаз скатилась

При виде траура в стране.

Отнеситесь к ним снисходительно – они написаны семилетним ребенком.

Несколько десятилетий спустя после убийства Кирова я побывал в его квартире-музее на Кировском (ныне Каменноостровском) проспекте. При посещении музея мне больше всего запомнился один непритязательный экспонат. Киров состоял на партийном учете в одной из заводских партийных организаций. На его учетной карточке как основание для снятия с учета написано одно слово: «Убит».

После убийства Кирова в Ленинграде начались страшные вещи. Стала проводиться паспортизация. Те, кто получил талоны на паспортизацию, оставались в Ленинграде, а те, кто не получил, подлежали высылке. Моих родных беда обошла стороной, но многие из друзей и знакомых были высланы. К бабушке Глушковой приходили прощаться ее старинные подруги. Судьба многих семей зависела от расположения дворников. Те семьи, которые вели себя заносчиво и чем-то дворнику не угодили, вынуждены были с Ленинградом расстаться. Бабушку Глушкову спасло то, что она была демократична и обходительна и всегда старалась угостить дворников, которые приносили дрова. Ее промеж себя они называли хорошей, или доброй, барыней. А вот многие заносчивые барыни за свою спесивость поплатились. После того как начались массовые высылки и аресты, бабушка Глушкова не раз говорила: «Киров этого никогда бы не допустил». Сказывался ее армянско-галльский темперамент. Вообще она была очень невоздержанна на язык, и только чудо спасло ее и тетю Иру от расправы.

Как-то бабушка поехала в дом отдыха. Там она познакомилась со старушкой, работавшей в секретариате Ленина. Они подружились, и ее товарка рассказывала ей, что Ильич не раз говорил: «Сталин Россию до добра не доведет». Бабушка повторяла это направо и налево, не задумываясь о последствиях. Как-то к нам в дом пришла женщина. Я запомнил следующий ее рассказ. Высылке подлежали два сотрудника академика И. П. Павлова, который обратился к тогдашнему председателю Совнаркома СССР В. М. Молотову с просьбой оставить их в Ленинграде. Молотов ответил, что сделать ничего не может, так как комиссию по чистке возглавляет Ворошилов.

А теперь отвлечемся от эмоциональной стороны дела и попытаемся разобраться в убийстве Кирова, его причинах и следствиях[42]. Сразу скажу, что я не придаю особого значения, совершил ли это убийство Леонид Николаев из ревности или по политическим мотивам, был ли это убийца-одиночка или убийство было кем-то организовано и подготовлено, в частности Сталиным или Ягодой. На счету Сталина такое количество преступлений, что наличие или отсутствие еще одного из них едва ли прибавит что-либо к его палитре. Гораздо важнее другое – это убийство Сталину было как нельзя кстати, и он извлек из него максимальные дивиденды. Оказался выбитым один из самых заметных его конкурентов, который пользовался популярностью в народе (другое дело, заслуженно или нет). Появлялся убедительный повод для проведения массовой чистки как в партии, так и в обществе в целом, для нарастания в обществе массового психоза, создания образа врага, что подготовило почву для появления вскорости «ежовых рукавиц». Кирова впоследствии, особенно после ХХ съезда партии, упрекали в том, что он не дал бой на XVII съезде партии, когда вроде бы на его стороне было большинство делегатов съезда. Думаю, что этот упрек неоснователен. К тому времени вокруг Сталина сложилось прочное руководящее ядро в лице Молотова, Ворошилова, Калинина, Кагановича, Куйбышева, Орджоникидзе, Андреева, Микояна и других, которые за Кировым бы не пошли. К тому же в руках Сталина были армия, органы внутренних дел и госбезопасности. Делегаты съезда в большинстве своем были заражены конформизмом, и если бы Киров открыто бросил Сталину вызов, он потерпел бы сокрушительное поражение. Киров это прекрасно понимал. Этим объясняется тот вдохновенный панегирик в адрес Сталина, которым он разразился на XVII съезде партии. Помните: «Трудно представить себе фигуру гиганта, каким является Сталин», – и т. д. Поэтому я не склонен переоценивать ни самого Мироныча, ни его перспектив в борьбе со Сталиным. Несомненно, однако, что гибель Кирова окончательно развязала Сталину руки. Во главе Ленинграда был поставлен Жданов, доминирующей чертой которого была трусость. Город трех революций надолго был поставлен на колени.

В 1935 году я пошел в школу – 32-ю школу Дзержинского района (ныне 203-я школа имени Грибоедова). Уже тогда вовсю развернулись репрессии, которые достигли своего пика в 37–38-м годах. Только много лет спустя я узнал, что в нашем классе почти у половины моих соучеников кто-то в семье был репрессирован. Причем дети тщательно скрывали это друг от друга. Представляю себе, какой леденящий холод вселялся в их души.

В школе моей первой учительницей была Павла Андреевна Покровская, которая вела нас по 4-й класс включительно. Из моих соучеников выделялся Вадик Сапрыкин, на редкость одаренный мальчик, который прекрасно учился и великолепно рисовал. Один из его рисунков был опубликован в «Ленинградской правде» в дни столетия смерти Пушкина. Рисунок назывался «Пушкин на берегу Невы». О нем несколько десятилетий спустя в одной из телепередач вспомнил Ираклий Андроников. Вадик был мальчиком очень скромным и, хотя намного превосходил всех нас, старался никак не выделяться. Мы все его любили. Отец Вадика был военным. Вскоре его перевели по службе, и Вадик покинул нашу школу. С тех пор следы его затерялись. А так хотелось бы встретиться, если он, дай бог, жив!

Не могу не рассказать здесь о судьбе семьи моего школьного товарища, о чем он мне сам поведал в зрелом возрасте после войны[43]. Дед его происходил из крестьян, во время Русско-японской войны служил в штабе Стесселя писарем и вел подробный дневник. Пережил осаду Порт-Артура, был в плену в Японии. Был произведен в офицеры и стал дворянином. В Первую мировую войну занимал должность казначея полка. Женился на женщине, происходившей из сибирских крестьян. От брака с нею имел троих детей – Виктора, Владимира и Тамару. После революции служил бухгалтером на Китайско-Восточной железной дороге. Семья жила в Харбине в полном достатке, дети росли и учились. Сын Виктор стал инженером, Владимир подавал надежды как художник, Тамара преподавала языки, овладев, помимо европейских языков, также и китайским. Во время конфликта по поводу КВЖД служащим компании была предоставлена возможность выехать в какую-либо другую страну. Компания выплачивала им солидную страховку в английских фунтах, с помощью которой они могли бы завести собственное дело и безбедно начать новую жизнь. Однако дед моего приятеля Павел Дмитриевич возглавил на дороге комитет, который ратовал за возвращение на Родину. Он считал, как в свое время и мой дед, что его место в России. К тому времени старший сын Виктор женился на еврейке Рахили, дочери мелкого тамошнего торговца. Родители не могли простить дочери, что она вышла замуж за русского, и молодые нашли приют в доме Павла Дмитриевича и его жены Степаниды Ивановны. У них родился сын, с которым меня и свела судьба.

Павел Дмитриевич с семьей вернулся на Родину. И что же? Его самого и троих его детей арестовали. Все они погибли. Жену выслали. После ареста мужа Степанида Ивановна уничтожила дневник мужа, в котором рассказывалось о Русско-японской войне, в том числе и об осаде Порт-Артура. Поскольку в дневнике постоянно упоминались фамилии русских генералов, в частности Стесселя, она боялась, что он может еще более навредить ее мужу. Бесценный исторический документ был уничтожен. Детям Павла Дмитриевича и Степаниды Ивановны к моменту гибели было: Виктору – 29, Владимиру – 27, а Тамаре – 25 лет. Виктор был талантливым инженером и работал в той же области, что и С. П. Королев, Владимир – живописцем, а дочь Тамара была ученицей знаменитого китаиста академика В. М. Алексеева, подававшим большие надежды ученым-востоковедом. Владимира арестовали в Саратове, причем жене давали стирать его окровавленное белье. Легко представить себе, как его истязали, добиваясь признания в совершении вымышленных следователями преступлений. Страховка Павла Дмитриевича, которая выражалась в немалой по тем временам сумме – более двух тысяч фунтов стерлингов, была присвоена не то казной, не то сотрудниками НКВД.

Пострадали вернувшиеся в Советский Союз и родные Рахили. Сама она с малолетним сыном уцелела, может быть, потому, что к моменту репрессий брак ее с Виктором распался, но жила в постоянном страхе за свою судьбу. Так Советская Родина «отблагодарила» своих сынов и дочерей, сохранивших ей верность. Все они посмертно реабилитированы. И такая судьба постигла едва ли не всех вернувшихся на Родину из Харбина.

Приятеля моего Владимира Викторовича, которому столько же лет, сколько и мне, воспитала его бабушка Степанида Ивановна, замечательная русская женщина, преисполненная достоинства, доброты и благородства. Дожила она до старости и скончалась на руках у внука. Но каково же ей было жить, постоянно помня и оплакивая невинно убиенных мужа и троих детей, отнятых у нее в самом расцвете сил. Одна судьба этой семьи может служить бесспорным доказательством того, что утвердившийся в нашей стране режим проводил политику геноцида против собственного народа и заслуживает вечного проклятия и осуждения.

А вот история еще одной исковерканной жизни. Юлия Макаровна Николаенко (ныне Захарова) родилась в 1908 году в семье железнодорожного служащего на одной из станций Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). В семье было 7 детей – 5 сестер и два брата. В дальнейшем семья переехала во Владивосток. По окончании средней школы Юлия Макаровна с 19 лет работала бухгалтером. В 1930-е годы вышла замуж. Муж – моряк, к моменту женитьбы второй помощник капитана. В 1931 году у супругов родились близнецы – девочка и мальчик, а в июле 1938 года Юлию Макаровну арестовали как японскую шпионку. Около года продержали в тюрьме во Владивостоке, а в 1939 году отправили на Колыму в Магадан. Особое совещание при НКВД определило Юлии Макаровне меру наказания в виде лишения свободы на 8 лет за контрреволюционную деятельность. С мужем после ареста разошлись. Дети пошли по рукам. В 1938 году арестовали и брата Юлии Макаровны, который жил в Кисловодске. 8 лет Юлия Макаровна провела на Колыме. Участвовала в самодеятельности, танцевала. На одном из концертов заключенных-участников художественной самодеятельности присутствовал сам Берия, причем заключенных выдавали за вольнонаемных. По отбытии наказания вернулась во Владивосток, где провела три месяца. Вынуждена была уехать из-за отсутствия прописки. Переехала в Тулу, где работала на строительстве шахты в 40 км от Тулы. В 1951 году арестовали вторично. 4 месяца провела в тюрьме, после чего по этапу была направлена в Казахстан в бессрочную ссылку. На положении ссыльной жила в селе Елизаветинка Акмолинской области.

В ссылке вторично вышла замуж за ссыльного Захарова Игоря Петровича из Ленинграда, который был осужден за контрреволюционную агитацию и пропаганду по ст. 5810 УК РСФСР на 10 лет. Арестовали его за то, что сын Игоря Петровича, школьник, распевал стихи Пушкина «У лукоморья дуб зеленый», которые были переиначены на современный лад. Почему-то особое внимание привлекли строки: «Златую цепь в Торгсин снесли». Очевидно, усмотрели в этом намек на то, что с материальным обеспечением людей не все обстоит благополучно.

В 1954 году Юлию Макаровну реабилитировали за отсутствием состава преступления.

Игорь Петрович после своей реабилитации получил в Ленинграде однокомнатную квартиру, где они с Юлией Макаровной и поселились. Умер он в 1970 году.

А вот судьба еще одной семьи, которая принимала во мне живейшее участие и которой я очень многим обязан. Как я уже упоминал, заменившая мне мать Елизавета Александровна по окончании Смольного института жила в семье тверских помещиков Лошаковых, где занималась воспитанием четверых детей – Ольги, Варвары, Николая и Нила. После революции Елизавета Александровна жила в семье Ольги, вышедшей замуж за инженера Василия Вячеславовича Желватых. Жили они на Надеждинской улице, дом 15. Вторая сестра, Варвара Федоровна, была замужем за Ильей Дмитриевичем Палтовым. Он был офицером, но еще до окончания Первой мировой войны уволен в отставку по болезни и служил по гражданской части. Нил после революции эмигрировал за границу, и следы его затерялись. Николай Федорович успел побывать в Соловках, но чудом оттуда выскочил и работал в скромной должности на Заводе имени Карла Маркса. Варвара Федоровна с мужем вынуждены были уехать в Ялту, так как у него был процесс в легком. Там его и арестовали. О его судьбе вплоть до посмертной реабилитации так ничего и не удалось узнать. Варвара Федоровна рассказывала мне, что в Крыму, чтобы добиться у арестованных нужных показаний, их опускали в люк с испражнениями.

Василий Вячеславович служил в Электротоке (ныне Ленэнерго), где заведовал отделом. Он продержался дольше. Но в ночь с 31 октября на 1 ноября 1938 года арестовали и его.

Помню, как Елизавета Александровна, придя ко мне, как обычно, утром, со слезами сказала, что Василий Вячеславович арестован. Верховный Суд, который рассматривал его дело, прекратил дело производством за отсутствием состава преступления. Тем не менее ему дали срок – восемь лет. Когда он обратился с вопросом, как его могли осудить, когда дело его прекращено, ему ответили: «Тебя наш суд осудил». Под «нашим судом» имелась в виду тройка. По возвращении из мест заключения он рассказывал мне, что вместе с ним сидело довольно много инженеров из конструкторского бюро А. Н. Туполева, который сам в то время был арестован. Немало людей попадалось совершенно случайно. Так, в камере вместе с Желватых и другими интеллигентными людьми сидел один неграмотный татарин, плохо понимавший русский язык. За что его арестовали? На вечере в заводском клубе он случайно задел бюст вождя, который упал и разбился. Татарину пришили дело, не знаю, по какой статье – то ли по ст. 58 10 УК (антисоветская агитация и пропаганда), то ли по какой-то другой, еще более страшной. Когда его посадили, он так и не мог понять, что от него хотят следователи, и, по-видимому, раздражал их своей тупостью. Его жестоко избивали и после допросов окровавленного бросали в камеру. Его сокамерники из чувства сострадания всячески советовали ему признаться во всем, что от него требуют, иначе его забьют, но он и их не мог понять. Когда же, наконец, он уразумел, чего от него хотят, и признался, его стали истязать за то, что он так долго не признавался. Видимо, его и забили.

Поначалу Василий Вячеславович попал в одну из шарашек при Большом доме. Их хорошо кормили и даже прокручивали иностранные фильмы, которые не пускали на широкий экран. Руководил этой шарашкой какой-то бывший моряк, который втайне, видимо, сочувствовал своим подопечным. Будучи уверен в том, что они никуда не сбегут, он иногда в виде поощрения устраивал им встречу с семьей. Он брал кого-то из них с собой в машину и спрашивал: «Хотите ли увидеть своих родных?» Получив, разумеется, утвердительный ответ, он говорил: «Ну, хорошо. Сейчас я отвезу вас на вашу квартиру, а к такому-то часу за вами заеду». Преисполненный благодарности счастливчик раньше положенного времени встречал своего шефа в условленном месте и вместе с ним возвращался в казенный дом.

Помню, как незадолго до войны я был у Ольги Федоровны (тети Оли) на Надеждинской в день ее рождения. Раздался телефонный звонок. Я побежал в спальню, где был телефон. Когда я снял трубку и сказал «алло», раздался голос: «Юра, это дядя Вася, попроси скорее тетю Олю». Оказывается, он с разрешения начальства звонил жене, чтобы поздравить ее с днем рождения. Накануне войны у тети Оли был работник Большого дома, который сказал ей, что муж ее скоро будет освобожден. Видимо, дело к этому и шло, так как в те годы кое-кого выпускали (слишком уж многих схватили). Но судьба распорядилась иначе. Началась война. Шарашку расформировали, и Василия Вячеславовича отправили в Мариинские лагеря, где он и отсидел срок в срок. Как знать, может быть, это его и спасло от голодной смерти в блокаду. Правда, надо сказать, что больше положенного тройкой срока его держать не стали. Думаю, что здесь сработало не столько чувство справедливости и жалости к старику, которому к моменту освобождения перевалило за шестьдесят, сколько необходимость освобождать места для новых партий заключенных из числа несчастных военнопленных, лиц, оказавшихся на оккупированной территории, безродных космополитов и т. д.

По возвращении из мест заключения Василий Вячеславович застал умиравшую от рака жену, которую вскорости и похоронил. Над ним самим «висел» 101-й километр, и он проживал в Ленинграде тайком, постоянно опасаясь соседей, которых приходилось всячески задабривать, чтобы они не выполнили свой гражданский долг и не донесли о проживании без прописки человека, вернувшегося из мест заключения. Спустя какое-то время Василий Вячеславович устроился работать на Свирской ГЭС, где проработал до реабилитации. Будучи реабилитирован, он получил в Ленинграде комнату в коммунальной квартире (взамен отдельной квартиры, которую занимал до ареста). Умер он глубоким стариком. В последние годы почти не двигался вследствие перелома шейки бедра, вызванного тем, что на улице его кто-то толкнул и он упал. Так и завершился его жизненный путь – в одиночестве, нищете и заброшенности. А был он высокообразованным человеком, окончившим до революции Политехнический институт в Петербурге и учившимся в Германии.

Когда я задумываюсь над тем, было ли неизбежным то, что произошло в нашей стране, начиная от коллективизации, унесшей миллионы жизней и сопровождавшейся колоссальным разрушением производительных сил в сельском хозяйстве, последствия чего мы расхлебываем до сих пор, затем ежовщина и кончая террором военных и послевоенных лет, направленным на истребление целых народов, или этот террор был вызван тем, что во главе партии и государства оказался такой величайший тиран всех времен и народов, как Сталин, я прихожу к выводу, что тот путь, который мы прошли в послеоктябрьский период, был неизбежен. Начать с того, что террор начался буквально с первых дней Октября, причем его поощряли едва ли не все тогдашние руководители, в том числе и Ленин. Я уже не говорю о таких зловещих фигурах, как Троцкий, Зиновьев и тот же Сталин. Да и те, кто до последнего времени были окутаны какой-то романтической дымкой и многие из которых впоследствии сами пали жертвами террора, на поверку оказались его провозвестниками и ревностными проводниками. Вспомним хотя бы призывы Якова Свердлова (товарища Андрея) к поголовному истреблению казачества, усилия любимца партии Николая Ивановича Бухарина, направленные на расширение карательных функций ВЧК, расправы с санкции Фрунзе (товарища Арсения), Бела Куна и Розалии Землячки[44] с пленными врангелевскими офицерами и солдатами, которым обещали сохранить жизнь, а вместо этого расстреливали и безоружными топили в Черном море. Интересно, вспоминал ли в свой смертный час Крыленко (товарищ Абрам), как он выдал несчастного генерала Духонина на растерзание солдатам, поднявшим его на штыки; вспоминал ли Тухачевский, как он подавлял кронштадтский мятеж и мятеж Антонова на Тамбовщине; вспоминал ли Иона Якир, как на преступном февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) он голосовал за то, чтобы Бухарин и Рыков были расстреляны?

Было что вспомнить Троцкому после того, как в Мексике агент Сталина нанес ему ледорубом смертельный удар по голове, в частности, как по его приказам топили баржи с пленными и просто заложниками, Зиновьеву (товарищу Григорию), который, будучи неограниченным властелином в Петрограде, учинял расправы над жителями города, в первую очередь интеллигенцией, инспирировав пресловутое дело Таганцева, жертвой которого пал Николай Гумилев.

Эти примеры можно умножить в тысячи раз!

А что говорить о самом основоположнике, который вкупе с Яковом Свердловым санкционировал злодейское убийство в Екатеринбурге царской семьи вместе с обслугой, которая была повинна только в том, что сохранила верность своему государю!

Перечитайте ленинские документы послереволюционных лет (хотя бы опубликованные), и вы убедитесь в том, как часто повторяются в них призывы, а то и прямые команды сгноить мерзавцев в тюрьме, расстрелять, усилить революционный террор и т. д.

Все эти «лобастые мальчики революции» вели счет на миллионы и нимало не задумывались над ценностью и неповторимостью каждой человеческой жизни до тех пор, пока смертельная угроза не нависала над их собственной жизнью и жизнями их родных и близких. А чего стоят парилки, введенные в обиход с первых лет революции! Людьми, которых подозревали в сокрытии ценностей (очень часто по ложному навету), набивали камеры, где можно было только стоять, и держали там до тех пор, пока подозреваемые не отдавали все, что у них было. В самом ужасном положении оказывались те, кому отдавать было нечего. Многих из этих камер не выводили, а выносили, причем иных прямо в морг. Лишь немногие выдерживали эту пытку. О пребывании в парилке десятилетия спустя с ужасом рассказывал отец моего школьного приятеля Александр Борисович Лившиц, у которого при нэпе было свое небольшое дело. «Я выдержал только потому, – вспоминал Александр Борисович, – что отличался в те годы недюжинным здоровьем». Впрочем, чего не сделаешь и на что не пойдешь ради братьев по классу в странах капитала, которые подвергаются чудовищной эксплуатации и спят и видят, чтобы их освободили! Ради достижения этой благородной цели можно жертвовать жизнями тысяч, а то и миллионов собственных рабов!

Как проницательно писал Сергей Есенин в поэме «Инония»:

Веслами отрубленных рук

Вы гребете в страну грядущего!

Невольно вспоминаются также слова Евтушенко:

Так гибнут люди, их не возвратить,

Их тайные миры не возродить.

И каждый раз мне хочется опять

От этой невозвратности кричать.

Дело, однако, не только в том, кто стоял во главе происходивших в стране процессов, но и в том, что революция произошла в стране без прочных демократических традиций, народ которой благодаря трем столетиям татарского ига и трехсотлетию дома Романовых в значительной своей части был заражен рабской психологией. Забегая вперед, замечу, что благодаря большевистскому террору он в еще большей степени заражен ею сейчас, что и дает возможность власть предержащим проделывать с ним самые чудовищные эксперименты вроде упразднения Союза в Беловежской пуще[45] или увеличения цен в десятки, а то и в сотни раз.

Когда революция происходит в сравнительно отсталой стране без прочных демократических традиций, совершенно неизбежно появление особой касты, которая желает снимать сливки с общественного производства и нуждается для этого в чудовищном аппарате подавления. Я бы даже сказал так: чем глубже, на первый взгляд, размах революции, тем ужаснее та контрреволюция, которая неизбежно следует за ней. А то, что роль Кавеньяка русской революции сыграл Сталин, – это в значительной мере случайность. Не он, так кто-то другой сидел бы на его месте и делал то же самое. В словах «Сталин – это Ленин сегодня» – заключена глубокая сермяжная правда.

Интересно, что, борясь с Троцким, Сталин, в сущности, проводил троцкистскую политику как внутри страны, так и вовне. Ограбление крестьянства, сверхиндустриализация, помощь экстремистским группировкам в любой части земного шара во имя приближения мировой социалистической революции – все это было взято дядей Джо из арсенала Льва Давидовича. Можно даже сказать, что Сталин был куда большим троцкистом, чем сам Троцкий. И после убийства Троцкого Сталин не мог отделаться от него, ибо Троцкий сидел в нем самом.

О беспредельном цинизме партийных бонз свидетельствует такой факт. В 1937 году Комиссию, образованную Пленумом ЦК ВКП(б), которая выдала Бухарина и Рыкова на расправу органам НКВД, возглавлял Микоян. И что бы вы думали? Когда в 1956 году после ХХ съезда КПСС образовали комиссию по подготовке материалов для посмертной реабилитации Бухарина и Рыкова, ее поручили возглавить тому же Микояну. У того не оказалось ни капли совести, ни элементарного политического такта, чтобы от этого поручения отказаться. Вследствие венгерских событий работа комиссии застопорилась, реабилитация Бухарина и Рыкова произошла много лет спустя. Вообще надо сказать, что Микоян принадлежал к числу наиболее изворотливых членов сталинского руководства. Какое-то время он удержался на плаву и после падения Хрущева. Не зря в народе о нем ходила такая байка: «От Ильича до Ильича – без инфаркта и паралича»[46]. И после этого дети августейших особ выступают с воспоминаниями о своих родителях, где они предстают если не как герои, то по крайней мере как подлинные реформаторы, искренне стремившиеся перевести страну на демократические рельсы. Вот уж поистине, яблочко от яблоньки недалеко падает. Кстати сказать, из этих сынков, а то и внуков, которые всю жизнь как сыр в масле катались, рекрутируются ныне те, кто близок к верхам.

Расхожим является мнение, будто все наши беды проистекают от того, что Ленин рано умер: проживи он еще лет десять – и дело социалистического строительства было бы поставлено на прочные рельсы. Сейчас я это мнение считаю ошибочным, хотя в свое время к нему тяготел. Конечно, Ленин был куда более изворотлив, чем Сталин. Вполне возможно, что он и не свернул бы так быстро политику нэпа и не стал бы проводить коллективизацию столь драконовскими методами. Не будем, однако, забывать, что и Ильич был склонен к импровизациям, которые опрокидывала сама жизнь. Чего стоит попытка перейти от нормальных рыночных отношений к продуктообмену, о которой сам Ленин впоследствии говорил, что она провалилась, что продуктообмен вылился в обыкновенную куплю-продажу! А ведь эта попытка явилась одной из основных причин того, что экономика страны буквально через год после прихода большевиков к власти (если не раньше) оказалась в состоянии полного расстройства. И здесь напрашивается аналогия с днями нынешними. Можно было бы привести немало других примеров грубых промахов Ильича во внутренней и внешней политике. Так что давайте не переоценивать роль личности в истории, да еще такой противоречивой и импульсивной. Ведь это шло бы вразрез с марксизмом, который Ильич исповедовал.

Особо следует сказать о завещании Ленина, которое, как мне кажется, свидетельствует не о его проницательности, а является одной из последних судорожных попыток смертельно больного человека удержать в своих руках власть. Из завещания следует непреложный вывод: в партии нет человека, который его, Ильича, мог бы заменить. Все лидеры партии, которые были тогда на виду, страдают такими пороками, которые исключают выдвижение кого-либо из них на роль первого лица. Поведение одних (Каменева и Зиновьева) в октябрьские дни, которое Ленин назвал штрейкбрехерством, не случайность. Как и не случайность небольшевизм другого (Троцкий). Любимец партии (Бухарин) дьявольски доверчив в политике. Наконец, тот, о котором Андрей Вознесенский впоследствии написал: «Надвигался на профиль Ленина неразгаданный силуэт», – Сталин – слишком груб. Если с этим недостатком еще можно мириться в отношениях между товарищами, то он становится нетерпимым по отношению к массе. Нужно сказать, что на момент написания письма этот недостаток выглядел более безобидно, чем пороки, выявленные у других соратников. И ведь вот что интересно – предлагая заменить Сталина, Ильич кандидатуры его возможного преемника не назвал. В самом таком предложении верхи партии могли усмотреть сведе́ние счетов, вызванное тем, что Сталин оскорбил Крупскую. Словом, если обнажить гносеологические корни письма, то они сводятся к тому, что без меня вам, ребята, не обойтись.

Нельзя также сказать, что Ильич безошибочно разбирался в людях. Вспомним хотя бы историю Малиновского, который был агентом царской охранки и которого Ильич взял под свою защиту.

Так что сейчас можно лишь гадать, как пошло был развитие событий, будь Ленин жив. Во всяком случае, есть немало доказательств в пользу того, что нас ожидали бы не меньшие потрясения, чем при Сталине.

1937 год запомнился бесконечным числом плакатов с изображением славного сталинского наркома Н. И. Ежова, в ежовых рукавицах которого извивались всякого рода гады – изменники Родины, шпионы, диверсанты, вредители и прочая нечисть.

Отец моего друга Пекова Григорий Васильевич Пеков до революции работал с Калининым на одном заводе. Станки их стояли рядом. Михаил Иванович, видимо, не очень любил вкалывать и к тому же занимался, как теперь говорят, общественной работой. Так что Григорий Васильевич нередко выполнял норму и за себя, и за Михаила Ивановича, чтобы ему было что получать в получку и на что кормить семью. После революции Григорий Васильевич был красным директором, в частности, опытного завода по производству синтетического каучука и работал рука об руку с академиком Лебедевым. Пеков был близок к Кирову. Он чудом уцелел, но был задвинут на второй план. Во время приезда Калинина в Ленинград в связи с избирательной кампанией он увидел на предвыборном собрании Пекова. Узнал его, поздоровался, а затем тихо спросил: «Гриша, тебя еще не посадили?» У самого Калинина, как известно, посадили жену. Но справедливости ради надо отметить, что Михаилу Ивановичу были свойственны и добрые побуждения. Так, он опекал семью Мордухай-Болтовских, в доме которых одно время жил до революции. Когда главу семьи сажали или хотели посадить, он его вызволял.

12 декабря 1937 года под сенью сталинской Конституции 1936 года состоялись первые выборы в Верховный Совет СССР. В честь выборов я разразился такими стихами:

Есть дни прекраснее других,

Которые нам славу воспевают.

Они поют о соколах стальных

И о сынах, которых выбирают.

Они поют о Сталине родном,

О человеке мудром и простом.

Как видите, я ничего не утаиваю, что было, то было. По нашему избирательному округу депутатом избрали престарелую актрису Театра драмы имени Пушкина (бывшего Александринского театра) Е. П. Корчагину-Александровскую, думаю, неожиданно для нее самой.

Правда, иногда в моих стихах звучали и другие нотки. Бабушка моя работала секретарем юридической консультации, и благодаря общительному характеру у нее было много друзей среди адвокатов, в их числе такие, как Филипп Моисеевич Рабинович, Островская, Фукс (которого бабушка звала Фуксик), Баранцевич (сын писателя Баранцевича), Хватовкер и другие.

Среди адвокатов начались аресты. Был арестован и Рабинович, но через какое-то время его выпустили. Бабушка звала его Филиппушка. Когда после ареста он пришел к бабушке, меня поразила мертвенная бледность его рук. Его освобождению я посвятил стихи, в которых были такие строки:

И Вы вернулись, радость бьет ключом,

Слеза счастливая искрится.

Охвачен счастьем Ваш служебный дом,

И жизнь потухшая резвится.

Несколько стихотворений я посвятил своей бабушке. Одно из них касалось нехваток продовольствия и попыток бабушки купить что-либо к обеду:

Идет по Кирочной, вздыхает,

Продукты ищет на обед.

Ходить по лавкам продолжает,

Но ничего буквально нет.

Интересно, что бы я написал на сей счет сейчас.

Это стихотворение показали С. Я. Маршаку, и оно, кажется, ему понравилось.

В школу я шел по Кирочной обычно пешком, но иногда вскакивал на ходу на трамвай и опять же на ходу спрыгивал с трамвая, так как он останавливался немного дальше школы. Так вот, когда я шел пешком, я частенько встречал у парадных один, а то и два «черных ворона», которые ждали очередных клиентов. Дело в том, что за жертвой приезжали поздно вечером, а то и ночью. Проходило время, пока вызывали понятых и дворника, а затем приступали к обыску, который к утру не всегда успевали закончить. Потому-то «черные вороны» и дежурили. Анна Ахматова называет их «черными Марусями», но думаю, что то название, которое было в ходу среди нас, детей, точнее.

В это время состоялся мой переезд от родственников со стороны отца к родственникам со стороны матери, Глушковым – бабушке и тете. Вызван он был главным образом тем, что моим родственникам по материнской линии казалось, видимо, не без оснований, что в семье Александра Петровича и Татьяны Николаевны я стал нежеланным ребенком. С Кирочной, 24, я переехал на Кирочную, 17. Елизавета Александровна, меня воспитывавшая, любила меня без меры и безумно ревновала ко всем родственникам. Для меня она тоже была дороже всего. Поэтому и отношения с Глушковыми, особенно с моей тетей Ириной Леонидовной, складывались далеко не гладко. Я оказался как бы между двух огней и остро это переживал. В той же квартире, где Глушковы, жили их знакомые еще по Виннице Юцевичи. Отношения были настолько дружеские, что я не ощущал, что живу в коммуналке.

Приближалась война, вначале Финская, а потом и Отечественная. Из громкоговорителей лилась песня «Если завтра война» из одноименного фильма. Правда, если вначале пели: «С нами Сталин родной, и железной рукой нас к победе ведет Ворошилов», – то после Финской войны, в которой первый маршал опростоволосился по всем статьям, слова переиначили: «С нами Сталин родной, Тимошенко-герой, с нами друг боевой Ворошилов».

Я посещал литературную студию Дворца пионеров. Нашими занятиями руководили литературный критик Тамара Казимировна Трифонова, дочь адмирала Кетлинского, сестра Веры Кетлинской, и Елена Павловна Серебровская, поэтесса, в то время молодая женщина, красивая и статная. В литературной студии занимались Надежда Полякова, Вера Скворцова, Николай Леонтьев, Абрам Плавник, Юрий Капралов. Наиболее талантливой считалась Вера Скворцова, безвременно умершая. Она часто печаталась в «Ленинских искрах». Особенно мне запомнилось ее стихотворение, где она рассказывала о гибели любимого человека, письмо которого пришло после его смерти. Там были такие строки:

Я стою и в руке сжимаю сейчас

От восьмого числа конверт.

Я смотрю в эту радость лучистых глаз

И не знаю, отдать или нет.

Стихи эти были написаны под явным влиянием стихотворений Твардовского о Финской войне, опубликованных в библиотеке «Огонька».

У Николая Леонтьева особенно запомнилось стихотворение, посвященное Киплингу, а у Абрама Плавника мне запали такие строчки:

…две тугие девичьи косы.

Мы по всей проходили округе,

Но такой не видали красы.

Учился вместе со мной и Александр Горфункель, впоследствии известный историк, философ и книговед. Помню, Сашу Горфункеля в стихотворении одного из наших кружковцев особенно пленили такие строки:

…И золотом наливались

Молочные облака.

Мне они кажутся довольно сусальными.

Финская война, хотя мы и были юны и наивны, заставила нас многое пересмотреть. Мы видели раненых и искалеченных людей, во многие дома пришли первые похоронки. Стало ясно, что легкой победы в грядущей войне не будет. Но в победе мы не сомневались.

Ну, а теперь самое время сказать, как я оцениваю расстановку сил накануне войны и причины, которые привели к нашему столкновению с Германией, унесшему с обеих сторон столько жизней. Несмотря на разрыв с Троцким и лозунг о возможности победы социализма в одной отдельно взятой стране, партия во главе со Сталиным по существу продолжала исповедовать теорию перманентной революции, делая все для разжигания революционных очагов то в одной части земного шара, то в другой. Для этого не жалели ни сил, ни средств, засылая в страны, которые, по прогнозам теоретиков Коминтерна, были близки к революционной ситуации, хорошо обученные и вооруженные диверсионные группы для дестабилизации обстановки. Коминтерн еще со времен Зиновьева был заражен сектантством. Сотрудничество с социал-демократами, этими штрейкбрехерами дела революции, воспринималось как измена рабочему классу. Псевдотеоретическое обоснование эта политика получила в тезисе Сталина о необходимости наносить главный удар по промежуточным слоям, то есть по мелкобуржуазным элементам. Этой стратегической установки придерживался и Эрнст Тельман. С помощью этой установки мы и бросили мелкобуржуазные элементы в Германии, из числа которых формировались штурмовые отряды, составившие ядро нацистской партии и СС, в объятья Гитлера. Вообще надо сказать, что приход Гитлера к власти был в значительной степени реакцией буржуазных кругов на революцию в России. В преддверии войны стратегический курс правительств Англии, Франции и других стран с парламентским режимом был направлен на то, чтобы столкнуть Германию и Советский Союз. И Чемберлен, и Даладье, и в значительной мере Франклин Рузвельт стремились к тому, чтобы столкнуть Гитлера и Сталина, этих обербандитов, не без основания полагая, что ни тому, ни другому нельзя верить. Этим, как мне кажется, можно объяснить, почему переговоры между Англией, Францией и Советским Союзом, которые велись накануне войны, зашли в тупик и так ни к чему и не привели. Возможно, что если бы внешнеполитический курс страны осуществляли не такие твердолобые, как Сталин и Молотов, а куда более гибкие и изворотливые Ленин и Чичерин, то и удалось бы о чем-то договориться. Но это, конечно, чисто гипотетическое предположение. В этих условиях Советскому Союзу не оставалось ничего другого, как заключить с Германией пакт о ненападении. В отличие от многих я считаю заключение этого пакта победой советской дипломатии. Во всяком случае, на меня ни малейшего впечатления не производят сентенции вроде того, что заключением пакта мы пошли на сговор с нацистской Германией, предали своих братьев по классу за рубежом и т. д. Другое дело, насколько мы сумели воспользоваться полученной почти двухлетней передышкой. Именно в этот период началась Советско-финская война, которая не принесла нам ничего, кроме бесчестья, и явно подтолкнула Гитлера к нападению на Советский Союз. Анализируя итоги этой войны, которая обнаружила наше отставание по всем статьям, Гитлер не без оснований пришел к выводу, что Советский Союз – это колосс на глиняных ногах, и справиться с ним будет сравнительно легко. Как знать, не будь этой бесславной кампании, бесноватый фюрер, возможно, и не решился бы пойти с рогатиной на русского медведя[47].

Что же касается самой войны, то наши людские и материальные потери в несколько раз превысили потери Германии, хотя она и вела войну на два фронта. Здесь и элемент внезапности, и колоссальные стратегические просчеты, и тупость наших командных кадров, таких как Ворошилов, Буденный, Кулик, прошедших «школу» первой Конной Армии, и массовые репрессии, которые не прекращались во время войны, и многое другое. В мою задачу не входит анализ этих причин. Отмечу лишь, что мы не сумели воспользоваться плодами победы, доставшейся такой дорогой ценой, и очень скоро возбудили ненависть народов тех стран, в которые входили вроде бы как освободители. Впрочем, я забежал далеко вперед, и нужно вернуться к изложению событий в их хронологической последовательности.

Хотя после пакта о ненападении, подписанного Молотовым и Риббентропом, нас с Германией вроде бы связывала дружба, я с самого начала Второй мировой войны жалел англичан и французов, подобно тому как во время Гражданской войны в Испании был всецело на стороне республиканцев. Нутром чувствовал, что пакт с Германией недолговечен.

III. Война

Незадолго до войны наша литературная студия проводила вечер в Доме писателей имени Маяковского. Я сидел в Президиуме рядом с Николаем Тихоновым, от которого исходил запах табака и вина. Попал в Президиум не потому, что ходил в звездах (многие ребята были куда более способны к литературному творчеству, чем я), а, видимо, вследствие своей фамилии и хорошего отношения ко мне Т. К. Трифоновой, которая, как и я, была из бывших, но, конечно, никак это не выказывала.

А летом мы отправились в поход по Карельскому перешейку, по местам недавних боев. Поселки еще сохранили финские названия: Зеленогорск назывался Териоки, Репино – Куокала, Горьковское – Мустамяки. Здесь нас и застало известие о войне. Мы сбились в кружок и читали подходящие для этого случая стихи, Николай Леонтьев – о Киплинге. Прервав поход, мы без помех вернулись в Ленинград. Особых перемен в городе не заметили. Торговля в магазинах шла, как обычно. Не было заметно, чтобы кто-то скупал продовольствие. Никакой паники не чувствовалось. Видимо, люди еще не осознали в полной мере, какая страшная опасность на них надвигалась. А ведь многим из них, погибшим от голода, бомбежек и артобстрелов, оставалось жить всего несколько месяцев, а то и меньше.

В Ленинграде началась эвакуация детей. Встал вопрос, что со мной делать – эвакуировать или оставлять в городе. В конечном счете решили эвакуировать. Но с кем – со школой или с детьми адвокатов, судей и прокуроров? Дело в том, что бабушка и тетя работали в коллегии адвокатов: бабушка – секретарем юридической консультации на Фонтанке, а тетя – бухгалтером-ревизором президиума. Выбор пал на коллегию адвокатов. Перед отъездом я был у бабушки Басовой, где кроме нее и меня были ее муж Николай Федорович, моя тетя Татьяна Николаевна и ее муж Александр Петрович. Двоих, Николая Федоровича и тетю Тусю, я видел последний раз – оба умерли в блокаду.

Был я и на Надеждинской у тети Оли. Там, кроме нее, Варвары Федоровны и Елизаветы Александровны, были супруги Гальвас, супруги Ржевские, брат тети Оли и Варвары Федоровны Николай Федорович, их мать Мария Федоровна и домработница Ольга.

В блокаду умерли Елизавета Александровна, Томас Томасович Гальвас, супруги Ржевские, Николай Федорович и Мария Федоровна. Судьба Ольги мне неизвестна. Перед отъездом я вновь побывал у тети Оли и попрощался с моими друзьями собаками – доберманом Тролем и таксой Мулькой, которая незадолго до войны принесла очаровательных щенят. Троля во время блокады съели, а Мулька, кажется, околела.

Уезжал я 6 июля 1941 года. На Московском вокзале меня провожали бабушка Глушкова, тетя Ира и моя незабвенная Татля – Елизавета Александровна, которую я видел в последний раз.

Поезд держал путь на Ярославль. Интернат наш обосновался в селе Белогостицы Ростовского района Ярославской области, впоследствии описанном Ефимом Дорошем в «Деревенском дневнике». Началась моя жизнь в интернате.

Интернат наш состоял из детей прокуроров, судей, адвокатов, но, кроме того, из детей технического персонала соответствующих учреждений. Это видно было по гардеробу детей. У одних он был достаточно богатым и разнообразным, у других – более скудным. Вместе с нами поехали родители некоторых детей, главным образом жены адвокатов либо адвокатессы. Брали их под условием того, что в интернате они будут выполнять любую работу – убирать, готовить, стирать и т. д. Но как только мы приехали в Белогостицы, многие из них стали от выполнения этой работы отказываться, а другой просто-напросто не было. Вскоре выяснилось, что некому готовить обед, стирать белье, мыть полы. Да и дети, хотя среди них было немало таких, кто мог бы выполнять немудреные работы по дому, к труду приучены не были. Директор нашего интерната адвокат Яков Михайлович Ицков был поставлен в трудное положение. Его попытки заставить высокопоставленных мам выполнять свои обещания привели к конфликтам, результатом чего явились наезды в интернат из президиума коллегии адвокатов контролеров, которые проверяли, все ли у нас благополучно. Но все это, разумеется, продолжалось до тех пор, пока связи с Ленинградом не прекратились. Помню, в частности, приезд известного ленинградского адвоката Якова Семеновича Киселева (в интернате были его сын Орик и маленькая дочь). Яков Семенович принимал вместе с нами участие в тушении лесного пожара, причем мне запомнился его серый коверкотовый костюм, который был тогда в моде. Воспитателем в нашей группе, состоявшей из старших по возрасту мальчиков, была Тамара Георгиевна Хребтукова, жена адвоката, с малолетним сыном. Молодая эффектная женщина, она прекрасно пела под гитару всевозможные романсы, русские и цыганские. Многие из них мне навсегда запомнились. Жила она с нами, мальчиками, в одной комнате и не очень считалась с разницей полов. Меня это не трогало, так как я в своем физическом развитии сильно отставал, но для мальчиков, которые были постарше и намного здоровее, такое соседство, видимо, не проходило бесследно. Возможно, и самой Тамаре Георгиевне нравилось их дразнить. Наконец, парни взбунтовались и потребовали, чтобы их искусительницу отселили, что и было сделано.

В Белогостицах мы находились до октября. В связи с тем что фронт стремительно приближался к местам, где нас поселили, было решено эвакуировать интернаты с ленинградскими детьми в глубь страны. Начальником эшелона был назначен директор нашего интерната Ицков. Первым секретарем Ярославского обкома партии в то время был Николай Семенович Патоличев. Говорили, что Сталин ему звонил и интересовался, как идет эвакуация детей из Ленинграда. Но, возможно, это и легенда. Ехали в теплушках. Эшелон держал путь на Урал. Ехали через Киров, Молотов (ныне Пермь), Свердловск (ныне Екатеринбург), Челябинск. Местом назначения определили Курган, в то время Челябинской области. Помнится, в пути мы очень страдали от отсутствия горячей пищи и выходили на станциях в поисках съестного, хотя это было и рискованно, так как иногда эшелон отправлялся в дальнейший путь без предупреждения – можно было и отстать. Это и произошло со мною и моим товарищем по интернату, года на два старше меня – к счастью, незадолго до окончания нашего пути. Мы с Левой, так звали моего напарника, пошли на станцию, где давали горячую похлебку с куском хлеба. Получив по миске похлебки, мы, обжигаясь, опростали наши миски и, разомлевшие от еды, направились к месту, где стоял эшелон. Его там не было. Оказалось, что он ушел. Что делать? Понурые, мы отправились по железнодорожным путям в сторону станции. И вдруг мы увидели состав, который отличался от других непривычной парадностью своих вагонов. На площадке одного из них стоял мужчина. От его папиросы исходил запах хорошего табака, от которого мы отвыкли. Мы с Левой, хотя и жили почти месяц в теплушке, видимо, производили впечатление городских мальчиков из интеллигентных семей. Не помню, то ли мы обратились к мужчине в тамбуре, то ли он нас окликнул, но мы поведали ему свою грустную историю. Когда мы назвали конечную станцию нашего маршрута, он предложил взять нас с собой: «Мы вас высадим на промежуточной станции, а оттуда до вашей рукой подать». Неожиданно для себя мы оказались в купе начальника санитарного поезда (это и был принявший в нас участие мужчина), нам принесли по стакану крепкого чая с большим куском колотого сахара и с белой булкой. От всего этого мы отвыкли. В купе было тепло. Вскоре мы тронулись. Разомлев от еды и тепла, вздремнули. Не помню уж, сколько проехали, но нас разбудили и сказали, что сейчас будет станция, на которой нам выходить. Объяснили, что нужно дойти до полустанка, и обходчица посадит нас на поезд, который будет идти до нужной нам станции. Вышли мы с Левой на этом полустанке. К тому времени сильно завьюжило (дело было в ноябре), и мы сразу почувствовали холод. К счастью, полустанок был неподалеку. Обходчица вскоре посадила нас на поезд, и мы оказались в переполненном, насквозь прокуренном, смрадном вагоне. Ехать пришлось недолго. Прибыв на станцию (кажется, это был Челябинск), мы разыскали наш эшелон. Директор интерната на радостях, что мы нашлись, не стал нас ругать и послал за пшенной кашей. Мы тоже были рады-радешеньки, что наша одиссея закончилась благополучно, и вскоре принесли большое ведро пшенной каши, поверх которой было налито много масла. Все постояльцы нашего вагона принялись уписывать эту кашу.

По прибытии в Курган местом нашей дислокации определили село Лисье, что находится в 25 километрах от станции Лебяжье. Наш интернат объединили с интернатом одной из ленинградских школ, что на первых порах приводило к выяснению отношений, но постепенно все сжились. Я пошел в седьмой класс тамошней школы. Одно время в интернате верховодил Валя Петрушин, сын члена Ленинградского городского суда Марии Васильевны Петрушиной, с которой я познакомился много лет спустя. Валя неплохо пел. Особенно задушевно он исполнял романс «Пара гнедых». Когда я его слушал, на глаза навертывались слезы, но показать это было нельзя, так как было бы расценено как проявление слабости. Спали мы на двухъярусных нарах. Некоторые из младших писались. Бывало поэтому так, что те, кто спали внизу, попадали ночью под теплый дождичек. Но постепенно с этим разобрались, писунов стали укладывать внизу. А через какое-то время у каждого появился свой отдельный топчан или кровать. В те годы многие проблемы решались проще, чем сейчас.

Вскоре по прибытии в Лисье интернат постигла первая смерть. Умер мальчик по фамилии Августис. У него было простудное заболевание – то ли ложный круп, то ли воспаление легких. Помню, как мы, дети, сбились зимой в кучку на маленьком сельском кладбище. Ицков произнес прощальное слово.

Кормили нас все хуже и хуже. Многим, особенно тем, кто быстро рос, еды явно не хватало, и мы промышляли, кто как мог. Кое-кто менял на продукты свои вещи, а кое-кто подворовывал у жителей села. Я занимался обменом на продукты вещей, которых у меня было довольно много. Жили мы в помещении школы, а столовая находилась в здании бывшей церкви, где зимой стоял невыносимый холод. Обычно нам давали на ужин кашу, сваренную на воде (чаще всего ячневую). Повариха разрешала нам чистить котел, в котором варилась каша. Для чистки котла был установлен график, причем каждый норовил попасть в число счастливчиков. До сих пор помню, как возвращаешься домой после чистки котла и хрустишь коркой, слаще и желанней которой, кажется, ничего нет.

С добычей хлеба насущного связано и падение нашего недолговечного кумира Вальки Петрушина. У многих ребят стали пропадать вещи. Оказалось, что похищал их не кто иной, как Валька, для обмена на продукты. Над ним устроили суд. В большой комнате он был раздет догола и положен на топчан лицом вниз. Каждый мог подойти к нему, ударить его, плюнуть – словом, выказать ему свое презрение. Некоторые делали это не без трепета, помня, что еще совсем недавно ему поклонялись, и не исключая, что все может перемениться. Дошла и моя очередь до совершения экзекуции. Когда я подошел к Вальке и увидел его тело, которое содрогалось от рыданий и было вовсе не таким мощным, как нам казалось, и сжалось в комок, у меня не поднялась рука. «Что же ты? – подбадривали меня те, кто еще недавно трепетал перед Валькой. – Ведь он утащил у тебя больше, чем у других». Но я не мог себя пересилить и отошел, не говоря ни слова, за что заслужил насмешки в непечатных выражениях. Бить меня не стали, так как я учился в одном классе с наиболее сильными парнями и частенько выручал их на уроках.

А вскоре Валька исчез. Видимо, не пережил позора, который выпал на его долю. Много лет спустя я узнал от Марии Васильевны, его матери, что за совершение преступления он был осужден на длительный срок и к моменту нашего разговора находился в местах заключения. Она просила меня написать ему, поддержать и ободрить. Я обещал, но, каюсь, своего обещания не выполнил. Да и что я мог ему написать?

С пребыванием в Лисьем связан и другой запомнившийся мне эпизод. Ранней весной я с двумя товарищами (кажется, это были Евстифеев и Митрофанов) отправился в поход за птичьими яйцами. Дело это было явно не гуманное, но голод не тетка. Залезать на деревья я не умел. Видимо, Евстифеев и Митрофанов взяли меня из желания подкормить, а, возможно, и придать всей операции большую респектабельность. Впервые я попал на птичий базар и ошалел от гомона птичьих голосов самой различной тональности. Особенно он усиливался, когда мы разоряли очередное гнездо. Товарищи передавали мне яйца, а я складывал их то ли в шапку, то ли в мешок, выполняя роль депозитария.

Вокруг нас были болотца, покрытые тонкой кромкой льда. Стало темнеть, а мы никак не могли выбраться на дорогу. Поняли, что заблудились. Было страшно, хотя виду и не подавали. Наконец где-то вдали забрезжил одинокий огонек, на который мы и пошли. Наткнулись на полуразвалившуюся избу. Недалеко от нее заметили несколько других неприметных построек. Но изба, судя по всему, была жилой. Постучались. Дверь открыла женщина. Мы попросились переночевать, сказав, что заблудились. Когда она узнала, откуда мы, оказалось, что мы ушли в сторону от Лисьего на много километров. Войдя в избу, мы увидели несколько пар больших детских глаз, с испугом устремленных на нас. Час был поздний, и дети улеглись на печи. Их у хозяйки оказалось трое – мал мала меньше. Хозяйка угостила нас кипятком, больше у нее ничего не было, мы сварили птичьи яйца и съели их чуть ли не со скорлупой. Наутро хозяйка показала нам дорогу, и к середине дня мы добрались до своего интерната, где по поводу нашего исчезновения забили тревогу. Выяснилось, что мы, находясь в избе, изрядно завшивели. Пришлось поэтому срочно идти в баню и прожаривать всю одежду. Впрочем, нам это было не внове.

Голодные глаза детей, устремленные на нас, я запомнил на всю жизнь. Стараюсь по этим глазам сверять свои помыслы и поступки. И если поступаю нечестно, так и чувствую молчаливый укор в этих глазах. Не знаю, выжили ли эти дети. Боюсь, что они, как и их мать, перемерли от голода.

С этим ассоциируется и другое воспоминание. Когда я бываю на могилах моих родных на Смоленском кладбище, я обязательно останавливаюсь у памятника ленинградским детишкам 5–6 лет, жизнь которых 9 мая 1942 года оборвал фашистский снаряд. Всегда думаю о том, что и эти дети внесли свой вклад в нашу Победу, плодами которой мы так и не сумели воспользоваться. Мне кажется, что своими маленькими телами они заслонили тех, кто сумел дожить до Победы.

В Лисьем меня настигло страшное известие о кончине в феврале 1942 года моей родной Татляши. Это была поразительная женщина. Еще когда я был в Белогостицах, она с оказией посылала мне в сентябре остававшиеся у нее скудные запасы конфет и шоколада, хотя на Ленинград уже надвигался голод. Очень поддерживали меня и ее письма, которые я храню как самую дорогую реликвию. Летом в Лисье приехала бабушка одной из наших девочек – Тамары Бегун. Она привезла мне копию предсмертного письма Елизаветы Александровны, написанного за несколько дней до смерти. Подлинник не стали пересылать, боясь, что он затеряется. И надо же, копия дошла, а подлинник, оставшийся у Варвары Федоровны и Ольги Федоровны, затерялся, видимо, во время переездов из одной квартиры в другую. Вот это письмо:

Это, конечно, мое предсмертное письмо – чудо только может свести нас! Ищу слов, чтобы вложить в них всю силу моей глубокой любви к тебе, и не нахожу, но ты поймешь!

Я даже не знаю, через кого и от кого ты его получишь, – это город смерти – все умирают, всех оставляют силы. Не можем видеться с бабушкой, с тетей Ирой, с которой мы горячо, горячо помирились и простили и поняли друг друга. Придется тебе жить среди других людей, у тебя чудная голова и сердце, и, имея это, везде будет хорошо.

Борись, крепись, бодрись!

Будь хорош, и с тобой будут хороши, и проживешь еще лучше многих. Только анналы расскажут тебе наши ужасы. Мы не проживем! Не забывай, всю себя отдала тебе без остатка, больше любить не могла, любила, как своего ребенка. Крепко, крепко целую Вас.

Твоя Татля[48]

4 февраля 1942 г.

Седьмой класс я закончил на одних пятерках. Это было немудрено, так как уровень требований в сельской школе был, конечно, ниже, чем в ленинградской. В Лисьем была только семилетка. Поэтому встал вопрос о переводе меня и другого мальчика в интернат, где была средняя школа. Выбор пал на село Елошное, которое также расположено в 25–30 км от Лебяжьего. В тамошнем интернате были дети работников кондитерской фабрики имени Самойловой. Там я учился в восьмом классе. Вместе со мной учился чудесный парень Володя Бунаков, с которым я сдружился. Володя был очень рослым и красивым. Он так и источал доброту и силу. Я всегда надежно чувствовал себя под его защитой. Володя прекрасно играл на гармони и недурно пел. Особенно мне запомнились в его исполнении песни, в которых были такие слова:

Где облака вершат полет,

Снаряды рвутся с диким воем.

Смотри внимательно, пилот,

На землю, взрыхленную боем.

А вот слова другой песни:

Когда мы покидали наш родимый край,

Когда мы уходили на восток,

За тихим Доном, за старым кленом

Мелькнул знакомый твой платок.

Так и вижу перед собой широкоплечего Володю, который растягивает гармонь, и от этого плечи его кажутся еще шире.

В Володю без памяти влюбилась молоденькая учительница литературы Варвара Яковлевна Карпова, очень миловидная и женственная. Мне она тоже нравилась, но даже в мыслях я не смел конкурировать с Володей.

Мать Володи Анна Михайловна Скрябина обладала неплохим голосом. Особенно запомнился мне в ее исполнении романс «Ямщик, не гони лошадей…». Володин отец Иван Филиппович Бунаков, член партии с 1915 года, оставался в Ленинграде. Анна Михайловна говорила о нем с уважением и нежностью. По возвращении в Ленинград из эвакуации она узнала, что муж сошелся с другой женщиной. Это было для нее страшным ударом.

Варвара Яковлевна последовала за Володей в Ленинград, но он вступил в брак с другой женщиной, от которой у него родился сын. Брак оказался неудачным. Какое-то время мы с Володей встречались, а затем пути наши разминулись, сам не знаю почему. Сравнительно недавно я узнал, что Володя умер. Мир праху твоему, дорогой мой товарищ!

Во время пребывания в Елошном я на своей шкуре узнал, что кроется за выражением «белены объелся». Недалеко от интерната нас послали раскапывать участок земли, чтобы там что-то посадить. Раскапывая участок, мы наткнулись на множество белых корней, которые на вкус оказались сладкими. Так как никаких конфет мы давно не видели, а сахару нам давали ничтожно мало, мы на эти корни накинулись. Особенно усердствовали младшие. А вскоре мы почувствовали дурман и тошноту. Оказалось, что мы сосали корни белены. Когда взрослые спохватились, некоторым стало совсем плохо. Кто-то сказал, что нас нужно отпаивать молоком, и наши воспитатели бросились в село всеми правдами и неправдами добывать у колхозников молоко. У меня в это время была совершена очередная бартерная сделка – одну из своих вещей я обменял на молоко и ежедневно приходил к хозяйке, которая выставляла крынку топленого молока. К счастью, она жила недалеко. С трудом до нее доплелся и произнес: «Молока!» Напился молока, после чего меня стало рвать. Сразу полегчало. У нас в интернате смертельных исходов не было, но где-то в соседнем, как говорили, кто-то из детей умер.

В интернате я научился хорошо пилить дрова и при этом почти не уставал. Можно сказать, что тогда я впервые познал прелесть физического труда. То же относится и к колке дров, которые особенно хорошо колоть с мороза. Тогда самые большие чурки разлетаются от несильного удара топора. Когда нас отправили на лесозаготовки (а мне не было и шестнадцати лет), то при всей своей слабосильности я выполнял норму, за что получал дополнительную порцию похлебки, которую нам привозили в лес из интерната.

Летом меня с несколькими другими ребятами (не помню, уж с кем) призвали на учебные военные сборы, которые проходили в одном из районов Курганской области. На сборах нас почти не кормили и к тому же ночью поднимали по тревоге, не давая выспаться. Мы совсем отощали. Я еще переносил голод сравнительно сносно, но на рослых парней прямо было жалко смотреть. С благодарностью вспоминаю моих товарищей по сборам. Никто из них меня пальцем не тронул, не попрекнул физической немощностью (мне стоило больших трудов разобрать и собрать затвор винтовки). Более того, простые парни из крестьянских преимущественно семей всячески старались облегчить выпадавшие на мою долю нагрузки. Ни о какой дедовщине и речи не было. Помню, был среди нас парень по фамилии Езовских, у которого был каллиграфический почерк и который выполнял для начальства работы по переписке всякого рода документов.

На сборах со мной приключился инцидент, который закончился, слава богу, благополучно. Мне поручили охранять ночью какой-то склад, в котором, как выяснилось, ничего не было. Для этого мне выдали винтовку. Ночью я заснул, поставив винтовку рядом с собой. А когда проснулся, винтовки не было. Меня охватил ужас. Обыскался – винтовки нет. Делать нечего – пошел докладывать о случившемся старшине. Это был здоровенный детина, украинец по национальности. Вообще большинство старшин, которые мне встречались, почему-то были украинцы. Он, как и следовало, покрыл меня матом: «Под трибунал пойдешь, мать твою так!» И тут я заревел. Старшина смягчился: «Вот твоя винтовка», – и тут опять последовало непотребное выражение. Оказывается, он сделал ночной обход и «увел» у меня винтовку. «Столько-то нарядов вне очереди!» Я был на седьмом небе. «Есть!» – выпалил я и опять допустил какое-то нарушение воинского артикула. После этого я получил от старшины здоровенный пинок в зад, который сопровождался непотребными выражениями, и пулей вылетел из помещения, где находился. Все говорили, что я дешево отделался.

На сборах мы были, кажется, два или три месяца. После сборов мы настолько отощали, что, приехав в Лебяжье, едва могли передвигаться. А до своего села нужно было идти пешком 25–30 километров. Два моих товарища, едва мы вышли со станции, наотрез отказались идти дальше, ссылаясь на то, что нет сил. Нам приходилось многократно делать остановки, и когда мы дошли до интерната, свалились замертво. Хотя в интернате было очень туго с продуктами, нас поставили на дополнительное довольствие, и какое-то время мы получали сверх нормы пайку хлеба и тарелку каши или супа.

К пребыванию в интернате (не помню точно, в Лисьем или Елошном) относится эпизод, который не могу забыть. Отощав по весне, я отправился по селу выменять кое-что из своих вещей на хлеб и картошку. Но колхозники сами не сводили концы с концами, и никто в сделку со мной вступать не хотел. Иногда мне предлагали такие условия, которые, выражаясь юридическим языком, можно назвать кабальными. Отчаявшись, я дошел почти до края села и постучался в один из домов. Дверь мне открыла женщина, которая, помнится, жила со своей сестрой. Узнав, что я из интерната, и о цели моего прихода, она усадила меня за стол и досыта накормила. После этого взяла мой вещевой мешок, полезла в подпол и набила мешок картошкой. Когда я предложил ей в обмен вещи, она ничего не взяла и сказала, что если будет туго, могу прийти еще. Я как мог поблагодарил эту женщину, но больше не пришел, так как понимал, что, в сущности, это подаяние, или, выражаясь современным языком, гуманитарная помощь. Подаянием поделился со своими товарищами по интернату, но не сказал им, где мне удалось так разжиться. Вообще, я много раз убеждался в том, что в народе при всей его забитости и дикости много добра, которого так и не удалось вытравить.

Бабушка Глушкова и тетя Ира летом 1942 года эвакуировались по Ладожскому озеру из Ленинграда и осели в Минусинске Красноярского края. Попали они туда по протекции ленинградской адвокатессы Рудельсон, с которой тетя предварительно списалась. Вначале тетя работала в эвакогоспитале, а затем в ленинградском Доме ребенка, где жили эвакуированные из Ленинграда малолетние дети. Возглавляла Дом ребенка доктор Елена Петровна Юревич, которая приняла большое участие в моей судьбе. Тетя и бабушка хотели, чтобы я соединился с ними. Они прислали мне вызов, и я стал хлопотать пропуск для проезда в Минусинск. В то время это было не просто. Но в конце концов подорожная была выправлена, и я с оставшимися пожитками отправился к своим родным. Доехал до Красноярска, а оттуда с большим трудом пересел на поезд, который держал путь на Абакан. В Абакан приехали к ночи, а переправляться в Минусинск, который раскинулся по другую сторону Енисея, можно было только с утра. Моей напарницей оказалась ленинградка, эвакуированная вместе с Лесотехнической академией в Красноярск. Она отправилась в Абакан обменять кое-какие вещи на продукты, и в поезде мы держались друг друга. Так вот, когда ночью приехали в Абакан, город словно вымер. Все ставни закрыты, ворота – тем паче. На улочках ни души, лишь лаяли и выли псы. Что делать? Моя напарница предложила искать дом, где она могла остановиться, но у меня уже не было сил дальше куда-то идти. Увидев у дороги кучу с углем, я решил зарыть в уголь мешок, чтобы меня не ограбили, а самому примоститься где-то рядом. Только расположился – услышал скрип телеги. На сердце кошки скребли, и я окликнул ехавших на телеге людей. Лошадь остановилась. Подошел к ним и объяснил, в чем дело. Меня с моими пожитками посадили на телегу. Подъехали к дому хозяев, который оказался совсем рядом. Накормив ужином, уложили в чистую постель, а утром дочь хозяев проводила меня на пристань, от которой отходил паром на Минусинск. Ну разве можно забыть такое!

Итак, после двухлетнего перерыва я оказался вновь с бабушкой и тетей. Как же складывалась моя жизнь в Минусинске? Тетя, как я уже сказал, работала бухгалтером в Доме ребенка, которым руководила Елена Петровна Юревич. Она меня поставила в Дом ребенка на довольствие, благодаря чему мы и смогли продержаться. Ей я обязан тем, что окончил десять классов. Вначале мы жили в сторожке или складе при каком-то доме, но к зиме нам удалось перебраться в комнату к старушке, которая вот-вот должна была уехать к сыну. Она действительно уехала, и комнату по улице Красных Партизан, 45, закрепили за нами. Была она на втором этаже довольно большого по тогдашним минусинским меркам дома. На втором этаже жило три семьи, а несколько семей занимали первый этаж. Жильцы в доме постоянно менялись. Вначале нашими соседями были женщина-инженер с дочерью на несколько лет младше меня. У этой женщины первый муж, отец девочки, был репрессирован, а второй погиб на фронте. Затем поселилась семья землемера из Курска. В комнатах, выходивших на улицу, жила семья какой-то прокурорши, эвакуированной из Киева, затем семья из Томска по фамилии Одежкины и, наконец, работник Минусинского отдела государственной безопасности Степан Петрович Ежак с молодой женой и малолетним ребенком. К нему я еще вернусь. Печь на наши комнаты была общая, и топили мы ее поочередно: наши соседи – две недели (у них было две комнаты), а мы – одну. В печь за одну топку входило чуть ли не полкубометра дров, да еще нужно было подсыпать уголь. Но я после школы, полученной в интернате, справлялся и с заготовкой дров, и с топкой печи. В Минусинске я пошел в девятый класс, а затем в десятый, перейдя для этого в другую школу.

Весной нам выделили земельные участки под огороды. Пашня была в нескольких километрах от города. Я был оформлен на лето рабочим подсобного хозяйства Дома ребенка. Мне шел семнадцатый год. К осени был отправлен в Красноярск в свою первую командировку. Мне было поручено выбить наряд на бензин, чтобы вывезти урожай из Дома ребенка и сотрудников и, кроме того, раздобыть мыло, так как нечем было ни детей мыть, ни стирать белье. Как ни странно, оба поручения я выполнил: привез сто кусков хозяйственного мыла, которое было на вес золота, и наряд на 100 литров бензина. Урожай был спасен. Преуспел я и на огородном поприще. Урожай картофеля выдался на славу, хотя нам и пришлось отражать нашествие колорадского жука, который впервые появился в здешних местах.

В 1944 году я перевелся в другую школу, которая располагалась на той же улице, что мы жили, но только в другом ее конце, почти напротив Минусинского музея, основателем которого был известный краевед Мартьянов, кажется, общавшийся с Лениным в период пребывания его в минусинской ссылке в селе Шушенском. Так вот, я учился в этой школе и был, что называется, на виду – и как мальчик, эвакуированный из Ленинграда, и как ученик, который претендовал на золотую медаль. Как раз в это время после долгого перерыва вновь были учреждены золотые и серебряные медали. Видимо, моя «популярность» и сыграла со мной злую шутку, которую я и сейчас воспринимаю как дурной сон. В моей школе училась сестра лейтенанта Власова, который, как и мой сосед Ежак, был работником госбезопасности. Однажды меня вызвали в управление госбезопасности, которое помещалось в особняке на берегу Енисея в двух шагах от дома, где я жил. Не помню уж, как меня вызвали: то ли я получил повестку, то ли через кого-то передали, чтобы я зашел. Когда я туда пришел (меня вызвал лейтенант Власов), после расспросов о моем житье-бытье он предложил мне сотрудничать с органами. «Я знаю, – сказал он мне, – что ты хочешь стать дипломатом (а такая мыслишка у меня была, и я делился с нею в школе со своими товарищами), – так вот, все дипломаты прошли через органы. Тебе от нашей системы никуда не деться». В момент нашей беседы к Власову в кабинет зашел Ежак, который поздоровался со мной, как с близким своим знакомым. Так оно и было – ведь мы жили бок о бок. «Беседуете, – сказал Ежак, – ну что ж, не буду вам мешать». Власов говорил мне, что вокруг нас орудуют враги и в то время, как он со мной беседует, в соседнем кабинете допрашивают агента, который работал на иностранную разведку не один десяток лет. Он убеждал меня в том, что от меня как патриота, к тому же ленинградца, требуется немногое: я должен систематически информировать органы о том, что происходит в нашей школе и, в частности, в моем классе. Я говорил ему, что если узнаю что-нибудь неладное, то и так буду считать своим гражданским долгом информировать об этом. Власов мне возразил: этого недостаточно. Мы должны быть уверены, что у нас есть там свой человек.

После чего он продиктовал мне текст краткого обязательства, суть которого сводилась к тому, что я обязуюсь информировать органы госбезопасности о том, что происходит в нашей школе, и подписывать свои реляции псевдонимом «Ученик».

После этого Власов меня отпустил. Как только я вышел, меня охватил жгучий стыд. Что я наделал! Ведь я согласился стать доносчиком, предал своих товарищей – вершил суд над самим собой. Хотя я и обещал никому не говорить о своем визите, но все же не удержался и рассказал об этом Елене Петровне, адвокату Рудельсон и моей тете. Хотя все они и пережили ежовщину, но сохранили все же веру в справедливость. Все они в один голос заявили, что Власова мне бояться нечего и я, конечно же, должен отказаться от возложенного на меня «почетного поручения». Милые мои женщины, как наивны и как чисты они были! Они не понимали, что я был на волосок от гибели. И все же я до гробовой доски буду благодарен за совет, который они дали, не сговариваясь друг с другом, и который только укрепил меня в моих намерениях. Через несколько дней после первого визита я отправился к Власову и наотрез отказался от сотрудничества с ним. После этого он стал совсем другим – жестким, по лицу заходили желваки, в глазах все время вспыхивал злобный огонек, хотя, в сущности, он был такой же мальчишка, как и я, всего на несколько лет старше. В завершение нашей второй беседы он посоветовал мне хорошенько подумать, иначе он загонит меня, куда Макар телят не гонял. Кажется, он называл Норильск и какие-то рудники, расположенные в Красноярском крае, не помню какие. Через несколько дней я вновь зашел к нему, на этот раз на квартиру, где он жил (он жил почти напротив моего дома, адрес я знал через его сестру). Пришел я к нему утром и застал его пьяным. Он сказал мне: «Садись», – и налил в стакан водки. К тому времени я еще не выпил ни капли не только водки, но даже вина. Разумеется, пить я отказался. После этого я вновь сказал ему, что его поручений выполнять не буду и он может делать со мной, что хочет. Выслушав меня, он как-то обмяк, затем покрыл меня матом и сказал: «Ну, хорошо, иди, но помни, если кто-то о наших разговорах узнает…» И вновь в его глазах вспыхнул злобный огонек. Я дал ему слово, что никто об этом знать не будет. Обет молчания я нарушаю почти через пятьдесят лет.

Возвращаясь сейчас к этой истории, задаю себе два вопроса: устоял бы я, если бы Власов на меня нажал, прибег бы, как теперь говорят, к незаконным методам воздействия, физическим или психическим, хотя и то, что он со мной проделал, было незаконно? И второй вопрос: какую роль во всей истории сыграл Степан Петрович Ежак, мой сосед? Вывел ли он Власова на меня или, напротив, прикрыл, когда решалась моя судьба, поскольку в то время за отказ сотрудничать с органами на меня запросто могли состряпать дело? Теперь-то я хорошо понимаю, что действительно был на краю пропасти. Даже спустя полвека не могу с полной определенностью ответить ни на первый, ни на второй вопрос. Устоял бы я? Не знаю. Видимо, я был примерно в том же положении, что и Солженицын, которого тоже пытались завербовать в сотрудники органов, о чем он сам с предельной откровенностью написал. Что же касается Власова и Ежака, то, даже если последний и свел Власова со мной, я благодарен и тому и другому за то, что они в данном случае не переступили нравственной черты и не позволили себе расправы над семнадцатилетним мальчишкой.

Три мои встречи с Власовым, о которых я только что написал, состоялись зимой 1944/1945 года (не помню точно – то ли в конце 44-го, то ли в начале 45-го). На этом мои контакты с органами прекратились. Никто ни в студенческие, ни в аспирантские, ни в последующие годы меня не вызывал и не беспокоил. Совесть моя чиста. Могут спросить, зачем я это пишу, зачем бередить душу и себе, и другим. Делаю это потому, что назвал книгу «Исповедь» и тем самым принял обет писать, ничего не утаивая. Вот так-то!

Итак, из страшной истории, в которую я попал, мне удалось вырваться. С годами все больше склоняюсь к тому, что спас меня мой ангел-хранитель, который не без оснований решил, что сиротства, выпавшего на мою долю, и военного лихолетья для одного человека более чем достаточно. Не берусь судить, кто поспешил мне на помощь – несчастные родители, или двоюродная сестра, или заменившая мне мать Елизавета Александровна, но то, что кто-то из них меня прикрыл и отвел беду, не вызывает сомнений. А у скольких тысяч, а возможно, и миллионов людей такого ангела-хранителя не оказалось, и они на долгие годы, а многие до конца жизни попали в тиски органов, которые посулами и угрозами выпотрошили из них душу, заставили попрать собственное достоинство, предать самих себя и своих близких! Системе, которая удерживала власть с помощью таких рычагов, нет оправдания. Духовное растление людей не менее страшно, чем их физическое истребление. В свое время Гитлер мечтал уничтожить в мозгу человека то место, где гнездится протест. Наши правители преуспели в этом черном деле куда больше, чем Гитлер. Чудовищная операция по омертвлению у людей способности мыслить неплохо показана в фильме «Мертвый сезон».

Минусинская котловина отличается резко континентальным климатом. Зимой морозы доходят до 50 градусов, но так как воздух сухой, они переносятся легче, чем в Ленинграде мороз в 10–15 градусов. А летом в Минусинске вызревали великолепные арбузы и дыни. Минусинские помидоры не уступают астраханским, причем в то время, когда мы там жили, еще не перевелись умельцы, которые их солили и мариновали. Не знаю, как обстоит дело сейчас.

В Минусинске я заболел тропической малярией. Заразился летом 44-го года, когда сторожил поля Дома ребенка и жил в землянке. Вокруг было довольно много болотцев и комаров, в том числе и малярийных. Один из них меня и достал. Малярия – ужасная болезнь. Когда начинает бить лихорадка, не спасет никакое одеяло и никакая шуба. Зуб на зуб не попадает. Во рту горечь, тошнит, и даже если выпьешь воды, начинает рвать. После приступа – неимоверная слабость. Не помню уж, сколько акрихина и хины мне пришлось проглотить, чтобы приглушить болезнь. Забегая вперед, скажу, что приступы у меня периодически повторялись вплоть до 50-х годов, стоило мне попасть в сырое место или перегреться на солнце.

Продолжал писать стихи. Одно из них было обращено к моему современнику, под которым подразумевался я сам. В нем были такие строки:

Любимый вождь тебя зовет

К вершинам солнечных высот.

Тебя там столько счастья ждет!

Вперед, мой друг, вперед!

Что было, то было – врать не хочу.

Но иногда в моих стихах звучат и другие мотивы. В одном из них, имея в виду отцов города, я писал:

Здесь уж вы, создатели законов,

Здесь уж вы, вершители судеб.

Ваша власть – бесправие и стоны,

Сила власти – карточки на хлеб.

Конечно, если бы об этих стихах узнали Власов и Ежак, то они разговаривали бы со мной иначе.

В Минусинске я вплотную столкнулся с социальным расслоением. Большинство из моих товарищей по классу, как и я, жили впроголодь. Мы с нетерпением ждали, когда на одной из перемен (правда, далеко не всегда) нам выдадут по булочке, чаще всего из отрубей или самой низкосортной муки. Но одна из девочек, учившихся в нашем классе, булочек никогда не ела. Она приходила в школу в котиковой шубке, дорогих платьях, на которые девочки, ходившие в обносках, смотрели с завистью, сытая и благоухающая. Это была Валя Шуруп, дочь первого секретаря Минусинского горкома партии. Она никаких тягот военного времени не ощущала. Помню сыновей заведующего горторготделом Когана, которые были младше меня. Эти мальчики по тогдашним меркам были одеты как денди и относились к своим соученикам с плохо скрываемым презрением. Социальные изгои, к которым принадлежал и я, это остро ощущали.

Одним из моих товарищей в Минусинске был не то поляк, не то польский еврей примерно того же возраста, что и я. Каким ветром занесло его семью в Минусинск – не знаю. До войны они жили в Польше. От него я впервые узнал правду о трагедии в Катынском лесу и с тех пор не верил официальной версии, будто убийство польских военнопленных – дело рук немцев. Марек (так звали тогда моего товарища) предупредил меня, чтобы я никому об этом не говорил. Я ответил, что хорошо это понимаю (пережил ежовщину!), и держал язык за зубами.

Упоминание об этом знакомстве в предшествующих изданиях моих воспоминаний получило неожиданный отклик более чем через шестьдесят лет. Вот какое письмо я получил из Израиля в 2006 году от товарища, с которым коротал время в Минусинске. Воспроизвожу его предельно точно, исправляя лишь те погрешности стиля, которые затрудняют усвоение смысла написанного. Вызваны они тем, что автор письма отвык выражать свои мысли по-русски. В его оправдание замечу, что я не смог бы выразить их ни на идише, ни на иврите. Но колорит письма постарался сохранить. Опустил то, что не представляет общего интереса. Вот это письмо.

Дорогой Юра! Я пробовал писать тебе рукой, но, отвыкнув, рука все переходит на латинские буквы. Я больше смазывал, чем писал, и то больше писал биографию, чем письмо. После нескольких дней я решился на перестройку и купил трехъязычную клавиатуру для моего компьютера и вот начинаю писать тебе, как надо. Пока идет очень медленно, но все лучше.

Меня звали Марек Фишлер, но я перевел имя на иврит и теперь зовусь Мордехай Кафри. Я тебя хорошо помню и особенно две беседы между нами, которые имели влияние на мое мышление. Однажды мы разговаривали об атеизме (я атеист) и ты меня спросил, как я объясняю совесть. Я не был готов к ответу на такой вопрос и попросил у тебя несколько дней, чтобы продумать его. Мой ответ был таков: когда человек осознает, что, кроме собственного интереса, существует и общий интерес, тогда соотношение между ними может восприниматься как совесть. Ты принял мой ответ как «логичный», что означало: «логичен, но не убеждает меня». Иными словами, мой ответ тебя не убедил. Я возвращался к этому вопросу в начале моих тридцати лет, когда я перестал быть марксистом и, между прочим, понял, что эта теория, по сути, нейтральна к морали, хотя и убеждает обычно морализированием.

Вторая беседа состоялась после того, как ты был на базаре и увидел, сколько евреев там занималось торговлей. Ты мне сказал, что, может быть, я должен стать общественным деятелем и пробовать изменить такую ситуацию[49]. Когда я встретился снова с еврейской общиной в Польше и потом в американской зоне (оккупации. – Ю. Т.) в Германии, а дальше в самой Америке, я узнал, что это, уже сто лет, – большая тема дебатов в еврейской общественности. Позже я понял, что она может быть решена только в собственной стране. Оказалось в действительности, что ее невозможно решать, пока мы живем как национальное меньшинство во многих странах мира.

В Нью-Йорке я вступил в Еврейское юношеское движение социалистов-сионистов, чья идеология утверждает, что менять социологию (видимо, психологию? – Ю. Т.) своего народа надо собственным примером, а не наказанием другим людям (так у автора письма). Мы решились уйти из университетов (я учился антропологии) и пойти на физическую работу. В 1951 году мы поехали в Израиль жить в сельскохозяйственной коммуне (кибуц на иврите) – в них половина израильского сельского хозяйства.

Так я и живу уже 55 лет и, до пенсии в 70 лет, работал в разных отраслях агрокультуры – 30 лет в куроводстве.

В войне погибла почти вся моя семья. Из семьи отца остался только я. Из семьи матери те люди, которых ты видел (их я не помню. – Ю. Т.), и один дядя, которому удалось пережить 11 концлагерей. От него мы узнали о судьбе остальных. Я решил постараться народить детьми новую семью (так у автора письма. – Ю. Т.). Трудная задача со многими драмами, но у меня теперь 5 детей и все женатые, и у них 14 внуков и еще один в 3-м месяце беременности (так у автора. – Ю. Т.). Кибуц оказался для меня очень хорошей средой для воспитания детей. Я был дважды женат и теперь я уже три года вдовец.

Мои дети живут в городах, как и большинство уроженцев кибуцев. В их глазах коллектив – это прошлое. Я знал, что и я приближаюсь туда же, но довольно здоров и не тороплюсь. Теперь пробуем вжить кибуц в современный капитализм, и это нам удается ценой потери общих элементов нашего быта (замечу от себя, что идеи коллективизма, которым, по-видимому, остался верен автор письма, не очень совместимы с капитализмом, особенно современным. Ведь он и сам признает, что коллектив в глазах поколений, пришедших нам на смену, – это прошлое).

Письмо Марека (так буду называть его по старой привычке) оживило беседы, которые мы вели и которые в то время были далеко не безопасны. Поразительно (особенно в сопоставлении с днями нынешними) то, что шестнадцатилетние мальчишки, ходившие в обносках, полуголодные, искали ответы на вопросы, над которыми тысячелетиями бьется все человечество. Все-таки во многом мы были чище и совестливее поколений, которые ныне правят бал.

На письмо Марека я ответил, но на этом переписка оборвалась, а попытки найти его пока ни к чему не привели. Не теряю надежды на то, что он жив и сохранил добрые чувства к стране, которая приютила его и уцелевших членов его семьи, хотя на долю всех нас выпали тягчайшие испытания. Судя по полученному письму, он остался нашим другом, несмотря на горькие разочарования в идеалах юности.

Будучи в Минусинске, мне удалось разыскать мою бабушку со стороны отца – бабушку Басову. Она похоронила мужа, умершего от голода, после чего переехала жить к своей дочери Татьяне Николаевне и ее мужу Александру Петровичу, который на почве голода был почти невменяем. Бабушка круто с ними повздорила и уехала с одним из ленинградских детских домов в качестве воспитательницы в Ханты-Мансийский национальный округ, где в селе Лиственичном и разместили детский дом. Звала она с собой и свою дочь с детьми Петей и Таней, но она не решилась бросить мужа, хотя и натерпелась от него немало. Вскоре она умерла. Мы стали с бабушкой переписываться. И бабушки, и Александра Петровича давно нет в живых. Не берусь судить, кто был прав в их споре. Замечу лишь, что спустя много лет после войны они благодаря моему посредничеству свои отношения восстановили и умерли, примирившись друг с другом. Мир их праху! На Смоленском кладбище урны их лежат рядом в могиле, где была похоронена Татьяна Николаевна. Но до этого еще должно пройти несколько десятилетий. Из эвакуации бабушка в Ленинград не вернулась. Ей тяжело было возвращаться в квартиру, где умер ее муж и где умерла половина обитателей. В их числе отец и сын Тимченко, о которых я писал. Их трупы лежали в ванной, причем Наталья Александровна, жена и мать умерших, относилась к этому равнодушно. Вот какая атрофия чувств происходила у людей в блокаду на почве голода!

Бабушка переехала в Москву и стала жить в семье двоюродной сестры своего первого мужа Николая Алексеевича Толстого – Евгении Ивановны (по мужу Грейнерт). Евгения Ивановна жила с семьей своего старшего сына Бориса Николаевича Миллера. Вместе с семьей Грейнерт-Миллер бабушка и прожила последние двадцать лет своей жизни. Но об этом речь впереди.

Пока же вернусь к последним месяцам жизни в Минусинске. В 1945 году окончил с золотой медалью среднюю школу. Думаю, что медаль мне все-таки натянули. Например, астрономию у нас вообще не преподавали. Неожиданно выяснилось, что отметка по астрономии идет в аттестат, и мне автоматом поставили пятерку. Но как бы там ни было, я получил «золотой» аттестат, дававший мне право поступать в вуз без экзаменов. Впоследствии это меня очень выручило.

После экзаменов на аттестат зрелости был устроен грандиозный по тем временам банкет, где столы ломились от яств. Я как именинник сидел в окружении городских бонз, которые, изрядно выпив, наперебой прочили мне большое будущее. Заставили впервые в жизни выпить и меня. Разумеется, я сразу же захмелел (от волнения до этого я почти ничего не ел) и отправился со своими товарищами на берег Енисея, где меня, помнится, вырвало. Но надо сказать, что городские власти действительно ко мне хорошо относились. Узнав, что я собираюсь поступать в университет, но гол как сокол, разут и раздет, они по протекции Елены Петровны, нежно меня опекавшей, хотя и державшейся строго, решили меня экипировать. Я получил довольно много по тем временам одежды, в том числе и овчинный полушубок, который был мне велик. Из американских или канадских подарков выдали меховую шапку, которая налезала на глаза. С полушубком и шапкой связаны довольно забавные истории, случившиеся со мной в университете, о которых впоследствии расскажу.

Жить в Минусинске оставалось совсем немного. Вскоре Дом ребенка со своими повзрослевшими обитателями, которые благодаря попечению Елены Петровны были на редкость ухожены, отправился в Ленинград. Вместе с ними тронулись и мы – бабушка, тетя и я. Вновь после четырехлетнего перерыва начинался ленинградский период моей жизни.

IV. Университет

Итак, в августе 1945 года мы вернулись в Ленинград. С поезда я угодил в больницу с очередными приступами малярии. Провалялся в больнице около месяца и выписался лишь в сентябре. И вот здесь мой золотой аттестат пригодился. Без каких бы то ни было проволочек меня без экзаменов зачислили на юридический факультет Ленинградского университета, который в то время, как и сейчас, был безымянным. Одно время университет носил имя тогдашнего наркома просвещения А. С. Бубнова. После того как Бубнов попал в стан врагов народа, его имя было снято, а имя А. А. Жданова, которое университету присвоили после смерти Андрея Александровича в 1948 году, впоследствии тоже сняли. Будем надеяться, что впредь университет навсегда останется безымянным. Он вобрал в себя такое созвездие имен, что вполне этого заслужил. Нужно сказать, что я испытывал колебания, куда мне поступать – на филологический или юридический. Решающую роль в моем выборе сыграло влияние Александра Владимировича Тюфяева, давнего знакомого нашей семьи, настоящего петербуржца, который помогал бабушке и тете во время блокады и вместе со своей женой, которую тоже звали Александра Владимировна, принял в нас живейшее участие по возвращении в Ленинград. Александр Владимирович был очень крупным юристом, окончившим юридический факультет Петербургского университета. Происходил он из дворянской семьи, отец его занимал довольно видное положение. Сам Александр Владимирович после революции не раз попадал на крючок, главным образом за свою коммерческую деятельность, которая ныне вполне легальна. В частности, он был составителем и издателем очень неплохого справочника по строительному законодательству, который продавался по договорным ценам, говоря современным языком, заинтересованным организациям и лицам. Затем эту деятельность прикрыли. Мать Александра Владимировича после убийства Кирова была выслана, но сам он уцелел. Во время войны к нам в Минусинск прислали номер «Ленинградской правды», в котором был опубликован фельетон журналиста Л. Никольского под названием «Нет ли у вас Тюфяева?». В нем говорилось, что Александр Владимирович работает юрисконсультом более чем в десяти местах, а чтобы избежать ситуации, при которой ему пришлось бы вести спор с самим собой (когда его клиенты выступали по одному делу в качестве истца и ответчика), он в некоторых из них в качестве подставного лица оформил свою жену Тюфяеву Александру Владимировну. В результате в процессе интересы одной организации представлял Тюфяев Александр Владимирович, а интересы другой – Тюфяева Александра Владимировна. Фельетонист это обстоятельство ловко обыграл. Как мы узнали по возвращении в Ленинград, по материалам фельетона в отношении Александра Владимировича возбудили уголовное дело, которое было прекращено лишь в связи с его смертью в 1946 году. Но когда в 1945 году мы вернулись в Ленинград, деятельность Александра Владимировича на юрисконсультской ниве была в полном разгаре, причем он и не думал ее сворачивать. Руководители организаций, которые он обслуживал, наперебой упрашивали его, чтобы он их не бросал. Работник он был действительно превосходный. Александру Владимировичу пытались пришить, что он в нескольких местах получал продовольственные карточки. Но в этом вопросе он был предельно щепетилен: карточку, правда, литерную, получал только в одном месте, и мы с его женой иногда ездили в магазин на улице Пестеля, где литерные карточки отоваривали, и, надо сказать, неплохо. Так вот, Александр Владимирович и склонил меня к поступлению на юридический факультет, сказав, что у меня в руках будет настоящая специальность. Для меня он был очень большим авторитетом, и его мнение оказалось решающим.

По возвращении в Ленинград для нашей семьи со всей остротой встал вопрос: где жить и на что жить? Мы были в буквальном смысле слова нищими. Из двух комнат, которые мы занимали на Кирочной, вселившаяся в них семья освободила только меньшую – около 11 квадратных метров. Бабушка устроилась в больницу хроников (Дом инвалидов) на улице Смольного, где провела пять лет до окончания мною университета. Тетя Ира переживала далеко не лучшую пору своей жизни. Ей исполнился 41 год, она была по-прежнему одинока и заявила, что ей пора подумать и о себе. Отношения наши разладились. Руку помощи протянули Тюфяевы, которые предложили мне жить у них в квартире в бывшей ванной комнате, примыкавшей к столовой. Так я прожил у них почти год, но понимал, что долго это длиться не может. Весной Александр Владимирович умер от уремии. Вдова осталась без средств с дочерью Сусанной, довольно непутевой, и шестилетней внучкой. Понятно, что оставаться в этой квартире я больше не мог. Жильцы, которые занимали комнату, где мы с бабушкой жили до войны, освободить ее отказывались, мотивируя тем, что их переселили из разбомбленного дома.

И тут мне повезло: удалось получить из домохозяйства справку, что квартира их цела и они держат ее про запас. Предъявил иск в суде о выселении их из комнаты. Дело мое на общественных началах вела адвокат Валентина Павловна Грейсер, хорошо знавшая бабушку, тетю и меня еще до войны. Дело мы выиграли, и я смог поселиться в комнате на Кирочной, 17, которую занимал до войны. Рядом жила моя тетя, но я по-прежнему был с ней в разладе, и каждый из нас имел свой кошт. Жил я на стипендию. Кроме того, бабушка Басова ежемесячно присылала мне из Москвы 100 рублей. Изредка приходили небольшие переводы от Елены Петровны Юревич, уехавшей работать в Коканд, и подруги моей матери Ольги Александровны Бартеневой, которая была освобождена из мест заключения и на положении поднадзорной жила в Уфе. Она преподавала языки в Нефтяном институте (даже заведовала там кафедрой) и находилась под крылом довольно высокопоставленных лиц, давая уроки английского языка либо им самим, либо их детям. Помнится, в числе ее учеников были будущий академик Трофимук и дети тогдашнего первого секретаря Башкирского обкома партии. Видимо, поэтому ее и не трогали. Мне пришлось бы совсем худо, если бы шефство надо мной не взяла Варвара Федоровна Палтова, одна из воспитанниц моей незабвенной Татли. Твердо верю, что Татля ей меня завещала. Варвара Федоровна обшивала меня, подкармливала, навещала во время моих болезней – словом, относилась ко мне как мать. Без нее я бы пропал. Были моменты, когда я был близок к отчаянию, чувствовал себя никому не нужным, заброшенным и одиноким.

Ну а как шли мои дела в университете? Курс, на котором я учился, был довольно разношерстным по своему составу. На нем была большая прослойка фронтовиков, тоже очень разных, среди них много инвалидов с тяжелыми ранениями. Немало было и зеленой молодежи, как я. Заметно было и имущественное расслоение. Были дети вполне обеспеченных родителей, но была и голь перекатная, вроде меня. Надо сказать, что до отмены карточной системы в декабре 1947 года я жестоко голодал и нередко ел один раз в день.

Лекции проходили у нас в знаменитой 88-й аудитории, в главном здании Университета (Здании XII коллегий). Когда бываю в главном здании, захожу в эту аудиторию. Ничего в ней не изменилось, видимо, еще с досоветских времен – те же обшарпанные столы со скамьями, на которых приходилось сидеть в три погибели, с надписями множества поколений студентов. Выход из аудитории один – в университетский коридор, на одной стороне которого впритык друг к друг размещены до потолка шкафы с книгами. Ниши между шкафами предназначены для статуй ученых. На другой стороне коридора проемы между окнами заполнены портретами наиболее видных ученых и выпускников Университета. Сейчас почти все места для портретов и статуй заняты, так что шансов попасть в эту галерею практически нет ни у кого.

В перерывах между лекциями я стремился одним из первых выскочить в коридор и совершал прогулки до конца коридора и обратно. Иногда проделывал это не один раз, чтобы вернуться в аудиторию к самому концу перерыва. Делал это, чтобы те мои сокурсники (особенно девушки), которые использовали перерыв для чревоугодия, не могли перехватить мой голодный взгляд. Курильщики, обычно бывшие фронтовики, притупляли чувство голода курением в коридоре, хотя это и наказывалось. Многие из нас состояли на рационе в знаменитой «восьмерке» – университетской столовой, которая и по сию пору находится по левую руку от главного здания университета. В столовую мы сдавали свои карточки (кроме талонов на сахар и хлеб) и за это получали там завтрак, обед и ужин. На деле же все это нам в столовой давали вкупе. Лекции и семинары обычно длились до трех часов. После этого мы мчались в «восьмерку», но когда прибегали туда, все столы были заняты, а нередко были заняты места и за теми, кто сидел. Так что мы попадали чуть ли не в третью очередь и нередко получали еду что-то около пяти часов вечера. На подносах нам сразу приносили завтрак, обед и ужин, но так как все это было малокалорийное, а аппетит у нас был волчий, то все, что нам приносили, мы мгновенно сметали могучим ураганом. Помню, распорядительницей в зале была дородная дама, которая прохаживалась между столами. Я сочинил про нее такое двустишие:

Я совершаю моцион,

Чтоб скушать полный рацион.

Оно ей очень нравилось, и она ко мне благоволила, но никакого навара от этого я не имел.

После прожорливо съеденного рациона мы шли заниматься в фундаментальную библиотеку либо в библиотеку нашего факультета, благо все это было рядом. У меня было одно большое преимущество. В кабинете научного работника, который располагался в главном университетском коридоре вблизи помещений нашего факультета, трудилась Софья Александровна Гальвас, знавшая меня с детства. Она пускала меня в этот кабинет, который обычно никогда не бывал заполнен до отказа. Так что у меня было место, где я мог спокойно заниматься. Ко времени поступления в университет я изрядно пообносился. Как ни мало я рос, но из некоторых вещей все-таки вырос. Стыдно сказать, но на первый курс я ходил в брюках, купленных в канун войны. Во всех местах они мне жали. Прохудилась и обувь, и я частенько оставлял после себя мокрый след, словно собачка, сходившая в неположенном месте. Однажды я пришел в деканат в дождливую погоду. Заместителем декана был тогда Михаил Исаевич Ельевич, участливо смотревший на мои ноги. Через несколько дней мне вручили ордер на ботинки. Когда я спросил, кто это обо мне позаботился, представитель профбюро ответила, что распорядился на сей счет Михаил Исаевич. Я был тронут до глубины души и много лет спустя, уже после его кончины, смог помочь в одном деле его семье. Добро никогда нельзя забывать, а зло надо по возможности прощать.

Более неприятная история случилась с моими брюками. Как Варвара Федоровна мне их ни чинила, они в один прекрасный день лопнули. И надо же случиться этому на лекции! По окончании лекций я, придерживая брюки, в окружении своих товарищей отправился домой. Несколько дней мне не в чем было выйти из дому. Затем мне вручили ордер на хлопчатобумажный костюм. Кажется, никогда в жизни, ни до, ни после, я не радовался так ни одной обновке. Когда я его выкупил (а стоил он по тем деньгам 30 или 40 рублей, так что легко представить, из какой дерюги он сшит), был на седьмом небе. Надев костюм, я, не веря самому себе, мог вертеть своим тощим задом, как хочу, без угрозы того, что брюки лопнут.

На лекции, где это произошло, я как раз и пал жертвой собственной неосторожности, позволив себе слишком резкое движение. Когда я шел в этой дерюге, мне казалось, что красивее никого нет и все на меня смотрят, хотя я был заморыш.

Ну, а теперь самое время рассказать об эпизодах, связанных с полушубком и шапкой, которыми меня одарили перед отъездом из Минусинска. Добираться до университета было далеко не просто. В то время и по Невскому, и по Университетской набережной ходили трамваи. Вагонов с автоматически закрывающимися дверьми почти не было. Народ висел гроздьями по обеим сторонам вагонов и на «колбасе». Часто к такому способу передвижения прибегал и я. На Университетской набережной между путями стояли столбы, и только чудом я ни разу, едучи с задней стороны трамвая, не столкнулся со столбом. Если бы это произошло, то мне, скорее всего, был бы каюк. Несмотря на героические усилия вовремя попасть на лекции, это не всегда удавалось. По прибытии в университет нас ожидала страшная толчея в студенческой раздевалке. Особенно я боялся пропустить лекции нашего любимого профессора Иннокентия Ивановича Яковкина, который читал курс отечественной истории государства и права. И вот однажды, чувствуя, что опаздываю, я решил бежать на лекции в своем полушубке, который волочился по полу. Тем не менее я опоздал и буквально ворвался в знаменитую 88-ю аудиторию, когда лекция уже началась. Иннокентий Иванович на секунду остановился. И тут при гробовом молчании аудитории, забитой до отказа, кто-то произнес: «В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам – с ноготок».

Зал буквально взорвался от хохота.

Другой инцидент мог закончиться для меня куда более печально. Ректором университета был Александр Алексеевич Вознесенский, профессор политической экономии, брат председателя Госплана Н. А. Вознесенского. Пожалуй, за почти полувековой период, в течение которого моя жизнь связана с университетом, порядок в университете был лишь в бытность ректором Вознесенского. Не берусь судить о его качествах как ученого, так как мне не довелось слушать его лекции, но недюжинных организаторских способностей у него не отнимешь. К тому же немалую роль играло и родство с таким влиятельным человеком, как Николай Вознесенский. Жизнь братьев, как известно, закончилась трагически. Николай проходил по сфабрикованному Берия, Маленковым и Абакумовым ленинградскому делу и был расстрелян, а Александр скончался в камере после очередного допроса с пристрастием. Оба погибли в расцвете сил.

Александр Алексеевич, статный дородный мужчина привлекательной внешности, не разрешал появляться в университетском коридоре в верхней одежде и в том же коридоре вел непримиримую борьбу с курильщиками. Наш факультет он недолюбливал, так как во время перерывов студенты высыпали в коридор, который и начинался с помещений факультета, и закуривали. Дым стоял коромыслом. Ректор нередко появлялся к началу занятий и ловил опоздавших студентов в верхней одежде. Штрафнику маячили выговор, снятие со стипендии, а иногда и более жесткие санкции. И вот однажды я мчался по университетскому коридору в полушубке и надвинутой на глаза шапке, боясь опоздать на лекцию, кажется, того же Яковкина. И вдруг передо мной оказался Вознесенский, с которым я чуть было не столкнулся. От ужаса я оцепенел. Видимо, он прочел в моих глазах такой страх, что, ни слова не говоря, величественно проплыл дальше.

Впрочем, я слишком вдарился в бытовку и ни слова не говорю ни о царившей в университете атмосфере, ни о духовной пище, которой мы питались.

Чтобы читателям, далеко отстоящим от поколения, к которому я принадлежу, стали понятны мысли и чувства моих современников в первые послевоенные годы, приведу два стихотворения из многих, написанных мною в тот период.

Одно из них навеяно Лермонтовым и носит явно подражательный характер. Вот оно.

Люблю Отчизну я, за что, не знаю сам.

Но только жить я без нее не в силах.

Сравнить ее могу с невестой милой,

Всю жизнь свою я за нее отдам.

Люблю ее поля, луга, леса,

Родной земли нет для меня желанней.

Люблю я голубые небеса,

Когда заря встает порою ранней.

Люблю природы русской торжество

И летний зной, и золотую осень.

Люблю, и сам не знаю, отчего,

Стремленье к жизни наших русских весен.

Родной народ навеки дорог мне,

Герой в труде, герой боев кровавых.

Скажите мне, друзья: какою славой

Измерить подвиг русских на войне?

Искать напрасно, не найти мерила.

Прекрасней моего народа нет.

В нем столько мужества и скрытой силы,

Что хватит их на тысячи побед.

Здесь я как в воду глядел. Нам постоянно приходится одерживать победы, но… какой ценой!

К написанию другого из них подвигла газетная заметка. В ней сообщалось, что парламентская делегация Верховного Совета СССР посетила Великобританию, где в честь нее экс-премьер Уинстон Черчилль дал обед. Написано оно было вскоре после фултонской речи Черчилля, по существу, положившей начало холодной войне.

Нынче в газете заметку читаю:

Черчилль в честь русских устроил обед.

Эта заметка меня убеждает,

Что ничего невозможного нет.

Мир зарубежный то воет, то злится,

Слухами полн о грядущей войне.

Вдруг неожиданно лезет мириться,

Льстит, славословя великой стране.

Черчилль махает атомною бомбой[50],

Русскую силу он хочет сломать.

Нас, испытавших войны катакомбы,

Черчилль, ничем нас нельзя запугать!

Нас, победивших в ночах Ленинграда,

Насмерть стоявших в блокадном аду.

Мистеры, право, страшить нас не надо,

Вам не затмить нашей славы звезду.

Каждый в войне этой нами отмечен,

Знаем отлично, кто враг наш, кто друг.

Нас не обманут хвалебные речи,

Рукопожатья холеных рук.

Нас не обманут ни ложь, ни обеды,

И я говорю открыто и смело:

Мы доживем до всемирной победы

Нашего пролетарского дела!

Как видите, в то время я был не так уж далек от теории перманентной революции.

Отдаю отчет в том, что с точки зрения поэтического мастерства стихи оставляют желать лучшего. Привел их лишь для того, чтобы показать, насколько одномерным в то время было наше восприятие окружающего мира.

К началу революции юридическая наука в России находилась на очень высоком уровне. А это было залогом того, что страна в конечном счете пойдет по пути глубоких демократических преобразований. К сожалению, после революции наиболее квалифицированные юридические кадры (никак не могу отделаться от въевшейся во всех нас терминологии) либо оказались в эмиграции, либо подверглись репрессиям, либо не смогли перестроиться и влачили жалкое существование. На авансцену выдвинулись леваки, которые ратовали за отмирание права, либо те, кто до революции успел сделать на научном поприще лишь первые шаги. Справедливости ради отметим, что именно из числа последних впоследствии выросли крупные ученые. Судьба же многих представителей старой юридической школы оказалась печальной. Так, И. А. Покровский, известный романист и цивилист, автор фундаментальных трудов «История римского права» и «Основные проблемы гражданского права», умер в Москве, карабкаясь по обледенелой лестнице то ли с вязанкой дров, то ли с мерзлой картошкой. Основатель психологической школы права Л. И. Петражицкий, слушателями которого были И. П. Павлов и В. М. Бехтерев, эмигрировал в Польшу, где как русофил был подвергнут остракизму со стороны шовинистически настроенных кругов. Это явилось одной из причин его самоубийства.

Известный цивилист И. Н. Трепицын был выслан в Среднюю Азию и буквально умирал от голода. Правда, этому ученому повезло. Было принято решение организовать в Ташкенте юридический институт. Организацию института поручили Б. В. Шейндлину, в то время прокурору Узбекской ССР. Впоследствии Шейндлин мне рассказывал, что он сразу же столкнулся с тем, где взять кадры. И тут вспомнили о высланных ученых, в том числе и о Трепицыне. Его привлекли к преподаванию, и это спасло старика от голодной смерти. Умер он в Ташкенте либо во время войны, либо вскоре по ее окончании.

Лидеры юридической науки 20-х – начала 30-х годов, к сожалению, нередко третировали старую профессуру, объявляя ее представителей сменовеховцами, носителями чуждой идеологии и т. д. Очень скоро, однако, и сами эти лидеры пали жертвами репрессий.

Учились мы в период культа личности и под завязку были насыщены ароматом той страшной эпохи, в которую жили. Счастье наше в том, что мы не осознавали, в какое время живем. По существу, дамоклов меч был занесен над каждым и благодаря неосторожному слову, чьему-то навету, а то и просто так мог опуститься. Профессорско-преподавательский состав был довольно сильный, но уйму времени отнимало штудирование трудов классиков марксизма-ленинизма, их конспектирование и выискивание в них гениальных мыслей, которых на самом деле не было. Насквозь политизированы были курсы теории государства и права, который читал профессор М. Я. Раппопорт, и государственного права, который читал доцент С. М. Равин. Только теперь понимаешь, какой мертвечиной нас пичкали. Основным руководством по курсу теории государства и права был учебник Голунского и Строговича, написанный по установкам пресловутого совещания по вопросам права в 1938 году. По курсу государственного права рекомендовался учебник под редакцией А. Я. Вышинского. Оба эти пособия были насквозь политизированы, нашпигованы цитатами из произведений великого вождя народов. От права в них мало что оставалось.

Лектор М. Я. Раппопорт был никудышный. Он постоянно терял нить изложения, перескакивал с одного предмета на другой, конспектировать его лекции было практически невозможно. Помню, он читал нам лекцию, в которой излагал суждения И. В. Сталина о фазах и функциях развития Советского государства. Как известно, с этими откровениями вождь выступил в канун войны на XVIII съезде партии. Одно из них сводилось к тому, что функция подавления внутри страны отпала, так как подавлять стало некого. И вдруг в аудитории прозвучал вопрос нашего сокурсника Миши Ильмера: «Почему же в таком случае такой большой аппарат подавления?» Раппопорт заметался на кафедре: «Что такое, что такое? Слушайте внимательно!» Надо сказать, что эту фразу он на лекциях повторял многократно, так как аудиторией не владел. Думаю, что для Ильмера эта реплика осталась без последствий, поскольку он был инвалидом Отечественной войны. Его просто пожалели.

Противоположностью Раппопорту был С. М. Равин. Лекции его отличались чеканностью формулировок. Он явно подражал автору «Вопросов ленинизма». Но с точки зрения содержательной его курс, как я теперь понимаю, не выдерживал никакой критики. Много лет спустя он подарил мне свою брошюру «Сущность советского государственного права», положенную в основу защищенной вскоре докторской диссертации. Уровень науки государственного права в то время был у нас крайне низким. Но даже на этом уровне брошюра Равина выделялась своей абсолютной бессодержательностью. Пишу об этом с горечью, так как и Раппопорт, и Равин относились ко мне по-доброму. Но было бы неверно оценивать положение дел на факультете исключительно в мрачных тонах.

Преподавали у нас и действительно крупные ученые – А. В. Венедиктов, И. И. Яковкин, В. К. Райхер, С. И. Аскназий, В. М. Догадов, Я. М. Магазинер, М. Д. Шаргородский и другие. Правда, теперь я понимаю, что почти все они к тому времени, о котором идет речь, были психически, а то и физически надломлены и в той или иной степени заражены конформизмом. Но не будем к ним слишком строги: едва ли не каждому из них приходилось вести борьбу не просто за выживание, а за жизнь. Кое-кто успел побывать в казенном доме. Многие из коллег наших учителей, с которыми они работали бок о бок, были репрессированы.

К сожалению, встречались среди наших преподавателей и выдвиженцы, начисто лишенные какой бы то ни было культуры. Например, один из доцентов, подвизавшихся в области истории государства и права, упорно говорил в своих лекциях – нуво́руши (нужно: нувори́ши). Пожалуй, легендарной фигурой, выделявшейся даже среди этой когорты, был член партии с 1919 года А. И. Подшивалов, занимавший пост заместителя декана по студенческим делам. Один из моих сокурсников, который в своем интеллектуальном развитии недалеко ушел от Подшивалова, с уважением говорил о нем: он три чистки прошел. Ну что ж, в то время это было свидетельство не только абсолютной благонадежности, но также высокой духовности и культуры.

После кончины профессора нашей кафедры Надежды Вениаминовны Рабинович мне довелось разбирать ее архив. У Надежды Вениаминовны была пишущая машинка, на которой она сама печатала. Поэтому ей обычно поручали вести протоколы всякого рода собраний, которые она потом отстукивала на машинке. Так вот, в архиве я наткнулся на протокол общего собрания Ленинградского юридического института, в котором Надежда Вениаминовна работала. Собрание состоялось в апреле 1938 года, после выхода известного постановления ЦК партии, в котором на словах вроде бы осуждались перегибы в массовых чистках. Из протокола я узнал, что в числе вузов, практикующих грубейшие нарушения прав трудящихся, институт занял в Ленинграде «почетное» второе место. Вот какие были времена!

Показательна в этом отношении судьба профессора Б. С. Мартынова, крупного цивилиста, печатавшегося еще до революции. Его стали сажать буквально с первых лет революции, так что даже Ленин, который отнюдь не был сентиментален, в одной из своих записок запрашивает о судьбе Мартынова. Последний раз его выпустили незадолго до войны. У нас он преподавал очень недолго (кажется, вел семинары) и производил впечатление человека окончательно сломленного. Вскоре он умер.

И все же научная жизнь на факультете в те годы била ключом. У нас, студентов, был неподдельный интерес к науке. Едва ли не каждый считал честью выступить с докладом в студенческом научном кружке. Особой популярностью пользовались кружки по истории государства и права, гражданскому праву и уголовному праву. Руководили ими И. И. Яковкин, А. В. Венедиктов и М. Д. Шаргородский. Научные конференции собирали многочисленные аудитории, диспуты затягивались до позднего вечера, а то и до ночи. Как правило, они происходили в 88-й аудитории, забитой до отказа. На одной из них аспирант Борис Хаскельберг (впоследствии профессор Томского университета) выступал с докладом о clausula rebus sic stantibus (оговорка о неизменности условий обязательства). Я слушал и почти ничего не понимал. Это меня раззадорило, и я решил всерьез заняться гражданским правом. Пожалуй, Хаскельберг одним из первых пробудил у меня интерес к цивилистике. Помню диспут о вине и причинной связи, который собрал столь многочисленную аудиторию, что его перенесли в актовый зал. С докладом на нем выступал О. С. Иоффе, которого не без оснований считали восходящим светилом.

Лучшим лектором, которого мне приходилось слушать в студенческие годы, был, несомненно, профессор В. К. Райхер. Он читал общий курс по иностранному гражданскому и торговому праву и спецкурс по страховому праву.

Я почти ничего не пишу о своем учителе Анатолии Васильевиче Венедиктове, так как предполагаю повествование о нем специально выделить. Отдельно буду говорить впоследствии и о профессоре О. С. Иоффе. Но все же не могу не рассказать здесь, как произошло мое знакомство с А. В. Венедиктовым. Мне, как и другим студентам, он казался глубоким стариком, хотя ко времени моего поступления в университет ему еще не было и шестидесяти. Возможно, такому впечатлению способствовали совершенно лысый череп Венедиктова, кустистые белые брови и большие очки в роговой оправе. Анатолий Васильевич был крупного телосложения, выше среднего роста, ширококостный. Сквозь стекла очков поблескивали умные, живые, всепроникающие глаза, которые с лукавинкой и хитринкой посматривали на собеседника. В один из дней (не помню уж, какого времени года) я стоял на Университетской набережной и ждал трамвая. Неожиданно ко мне подошел наш заместитель декана В. А. Иванов, рядом с которым был А. В. Венедиктов. «А вот это тот самый Толстой, за которого вы хлопотали», – сказал Иванов. «Все в порядке, – продолжал Вадим Александрович, обращаясь уже ко мне, – тебя освободили». Дело в том, что я подал заявление об освобождении от платы за обучение. Плата была мизерной, ее вычитали из стипендии, но для меня и это было ощутимо. После слов Иванова я окончательно растерялся и подал Венедиктову руку. Ему не оставалось ничего другого, как ее пожать. На этом встреча закончилась.

Первые два года пребывания в университете я по-настоящему так и не смог определиться. Лишь к концу второго курса окончательно остановил свой выбор на гражданском праве. До этого больше всего тяготел к истории права. Много сил отнимала история партии. В то время в фундаментальной библиотеке можно было свободно получить стенограммы партийных съездов и Пленумов ЦК партии, которые потом попали в спецхран. Когда мы прорабатывали очередной уклон, я отправлялся в библиотеку и прочитывал стенограмму подходящего для этого случая партийного форума. Помню, когда мы вели борьбу с оппозицией Зиновьева – Каменева, я, читая стенограмму съезда (кажется, XV), наткнулся на выступление Жданова, в котором он говорил примерно следующее. Оппозиция не случайно направляет основные удары против Бухарина. Это объясняется тем, что товарищ Бухарин является одним из лучших теоретиков нашей партии. Я задавался вопросом: как же так, один из лучших теоретиков – и вдруг оказался агентом иностранных разведок, шпионом, диверсантом, замышлявшим убийство Ленина и прочее? Уже тогда мне стало ясно, что речь шла о беспринципной борьбе за власть, в которой противоборствующие стороны не гнушаются никакими средствами, а сегодняшние палачи назавтра сами становятся жертвами. В самом деле, в борьбе с Троцким Сталин опирался на Зиновьева и Каменева и только благодаря их поддержке остался у власти; борясь с последними, вступил в альянс с Бухариным и Рыковым; наконец, громя Бухарина и Рыкова, опирался на послушное ему партийное ядро в лице Молотова, Кагановича, Ворошилова и других. После же разгрома правого уклона начался террор, который косил всех подряд и достиг своего апогея в 1937–1938 годах. Равного ему, пожалуй, не было в истории. Когда я стал учеником Венедиктова, я как-то задал ему вопрос: «Не понимаю, как люди, вместе с Лениным делавшие революцию, оказались врагами народа?» И вот что ответил мне Анатолий Васильевич: «Как вы думаете, выиграли бы мы войну, если бы во время войны Сталин говорил одно, Троцкий – другое, Бухарин – третье? Мы победили благодаря тому, что все было подчинено единой воле». Кроме того, по мнению Анатолия Васильевича, Сталин видел образование нового класса из привилегированных слоев партийного и государственного аппарата и стремился это предотвратить. Не берусь судить, был ли Анатолий Васильевич откровенен до конца. Ведь он вполне мог думать, что, задавая этот вопрос, я выполняю роль подсадной утки. Только сейчас понимаю, что с моей стороны задавать Венедиктову такие вопросы в то время было по меньшей мере бестактно. А очень скоро события подтвердили мои оценки.

31 августа 1948 года умер Жданов. Нужно сказать, что с его именем я связывал надежды на благие перемены. Только сейчас понимаю, что это был маленький партийный функционер, который смертельно боялся Сталина и готов был на все, только бы удержаться у власти. Не знаю, умер ли он своей смертью или ему помогли в этом товарищи по партии, как у нас принято. Несомненно, однако, что его конец был ускорен поражением, которое сын соратника вождя Юрий Жданов потерпел в робкой борьбе с Лысенко, которую он вел[51]. Ясно, что скрытая борьба за престолонаследие велась еще при жизни Сталина. Вскоре после войны оформились две группировки – Берии и Маленкова, с одной стороны, Жданова, Вознесенского и А. А. Кузнецова, с другой. После смерти Жданова участь лидеров второй группировки была предрешена. Из тех, кого в свое время выдвигал Жданов, чудом уцелел только Косыгин. При этом я не склонен идеализировать и тех, кто входил в группу Жданова. И Вознесенский, и Кузнецов оказались на гребне волны и быстро пошли наверх благодаря чисткам 30-х годов. Что же касается старой партийной гвардии в лице Молотова, Ворошилова, Кагановича, Андреева, Хрущева, Микояна, то она в тот период борьбы за власть занимала выжидательную позицию, что и позволило ей выжить.

Сын Жданова, Юрий, вспоминает, что отец любил по утрам напевать песенку из кинофильма «Встречный». Помните: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…». К сожалению ни отец, ни повзрослевший сын так и не задумывались над тем, что слова этой песни принадлежат Борису Корнилову, который, когда они ее распевали, либо уже был безвинно уничтожен, либо над ним надругались в застенках Ежова – Берии. Поэт был арестован в 1936 году, обвинен в терроризме и приговорен к высшей мере наказания, в 1938 году – расстрелян. Борис Корнилов был мужем Ольги Берггольц, которая тоже была арестована, подверглась издевательствам, в результате чего у нее произошел выкидыш. Впоследствии она стала музой блокадного Ленинграда.

Даже такой проницательный писатель, как Василий Гроссман, в романе «Жизнь и судьба» не смог избавиться от ностальгии по Николаю Ивановичу (Бухарину), Григорию Евсеевичу (Зиновьеву), Льву Борисовичу (Каменеву), Льву Давыдовичу (Троцкому). Лишь однажды вырвалось полупризнание: «Все мы были беспощадны к врагам революции. Почему же революция беспощадна к нам? А может быть, потому и беспощадна… А может быть, не революция, какая же этот капитан (один из тех, кто мучил Крымова. – Ю. Т.) революция, это – черная сотня, шпана» (Гроссман В. С. Жизнь и судьба. М., 2012. С. 777). Гроссман так и не осознал, что капитан, который выбивал из Крымова нужные показания, – это и есть порождение той самой революции, которая была исчадием ада и плодила палачей-нелюдей по образу своему и подобию. Те, по которым он тосковал, – тоже преступники, на совести которых сотни тысяч, а в конечном счете миллионы безвинно загубленных жизней.

Профессора ЛИИЖТа (Института инженеров железнодорожного транспорта в Ленинграде), многие из которых подверглись репрессиям по наводке сталинского наркома пути Лазаря Кагановича, вспоминали о нем с ужасом и содроганием… Иные так и не вернулись и были реабилитированы лишь посмертно. Профессор ЛИИЖТа Яков Моисеевич Баскин после того как Каганович со своими подельниками (Молотовым, Маленковым и другими) в 1957 году был изгнан Хрущевым из руководства, говорил: «Я благодарен Хрущеву уже за то, что он не даст Кагановичу умереть со спокойной совестью». Впрочем, и сам Никита Сергеевич, работая в Москве и на Украине, был в числе тех, кто активно раскручивал маховик репрессий. На его счету тоже немало безвинных жертв. Причем в 30-е годы Хрущев работал в Москве именно под началом Кагановича. Так что все они одним миром мазаны.

На крючке находился и сам Каганович. В книге ученых-социологов А. В. Дмитриева и А. А. Сычева приводится одна из шуток Сталина. На приеме, устроенном в 1944 году в честь генерала де Голля, вождь, находясь в хорошем настроении, представил де Голлю Кагановича: «Этот человек руководит всеми нашими железными дорогами, и они работают как часы. А будут работать плохо, мы его расстреляем. Выпьем за товарища Кагановича» (Дмитриев А. В., Сычев А. А. Смех. Социофилософский анализ. М., 2005. С. 447).

В дни работы XX съезда КПСС, который положил начало развенчанию культа личности Сталина, верхи партии, занимавшие места в президиуме, желая продемонстрировать близость к низам, во время перерывов смешивались с остальными делегатами и гостями съезда. Многие из них, прослушав доклад Хрущева, находились в полушоковом состоянии и осаждали вождей вопросами. Кагановича спросили, почему же он, зная и видя, что происходит, не выступил против беззакония и произвола. Каганович, быть может, впервые в своей жизни не кривя душой, ответил: «Не хотел умереть с клеймом врага народа».

В то же время и Жданова нельзя малевать одной черной краской. Видимо, едва ли не в каждом человеке низменное и порочное уживаются бок о бок с добрым и милосердным. Вспоминаю в связи с этим эпизод, рассказанный бабушкой. Недалеко от нас жили дочери генерала Черняева, которые в Первую германскую войну были сестрами милосердия. К началу Отечественной войны обе они достигли преклонного возраста. В блокаду умирали от голода. И вот одна из сестер написала Жданову в Смольный о том, что дочери покорителя Крыма генерала Черняева умирают от голода. И что бы вы думали? Очень скоро из Смольного прибыл нарочный. Сестрам помогли продуктами, определили в пансионат. Их спасли. Я встречал их на Кирочной уже после войны. Они выделялись благородной внешностью и одеянием сестер милосердия Первой германской войны, которое сейчас можно увидеть лишь в кинофильмах или театральных постановках. Так что все было не так просто.

Кстати, в воспоминаниях о маршале Жукове я прочел, что единственный из ближайшего окружения Сталина, кто накануне войны высказывал иную, чем Сталин, Молотов, Маленков, Каганович, точку зрения о возможности нападения немцев, был Жданов. Он неизменно говорил о немцах очень резко и утверждал, что Гитлеру нельзя верить ни в чем. Так что в оценке Жданова, как и любой другой личности, какие бы за ней ни числились грехи, нельзя впадать в крайности.

Критика Жданова впервые прозвучала публично в речи, которой Молотов 5 октября 1952 года открывал XIX съезд партии. Правда, до этого она сквозила на закрытом процессе, по которому в качестве обвиняемых проходили руководители ленинградской партийной организации, а также ряд других близких Жданову лиц. На этом процессе Жданова, которого к тому времени уже не было в живых, упрекали в попустительстве обвиняемым. Впрочем, если бы Жданов был жив, то, возможно, и самого этого процесса не было бы, а если бы и был, то с участием других действующих лиц.

В речи же Молотова критика Жданова прозвучала косвенно. О том, что она имела место, можно судить по следующему фрагменту этой речи. Из числа умерших между XVIII и XIX съездами партии видных деятелей партии Молотов назвал А. С. Щербакова, М. И. Калинина и А. А. Жданова и выделил наиболее характерную их черту. Говоря о покойном Щербакове, Молотов отметил, что он хорошо известен партии как выдающийся руководитель Московской партийной организации, о Калинине – что его знала и любила вся наша партия. В отношении же Жданова прозвучала довольно сухая характеристика: умер А. А. Жданов, один из талантливых представителей сталинского руководящего ядра нашей партии. Из этого мог быть сделан вывод, что Жданов выдающимся руководителем Ленинградской партийной организации не был, хотя и возглавлял ее без малого десять лет (к тому времени, когда проходил XIX съезд, она была разгромлена), и что партия по сравнению с Калининым не очень его любила и жаловала. Закончил этот фрагмент своей речи Молотов следующими фарисейскими словами: «Мы помним имена всех других умерших друзей и товарищей, жизнь которых была неразрывно связана с партией». При этом, разумеется, он умолчал о том, что в умерщвлении многих этих друзей и товарищей он принимал самое непосредственное участие.

С этой точки зрения далеко не все ясно в причинах смерти Жданова, последовавшей 31 августа 1948 года. В материалах, опубликованных в журнале «Родина», признается, что врачи «просмотрели» инфаркт, который у Жданова был. Кроме того, лечение Жданова на Валдае было поставлено из рук вон плохо. Лечащий врач занимался не столько своим пациентом, сколько рыбалкой. В версию, по которой Жданов был намеренно умерщвлен в результате неправильного лечения, я не верю. Но то, что безответственность и разгильдяйство в его лечении имели место (а где их у нас нет?), сомнений не вызывает. Но, пожалуй, решающим являлось то, что Маленков и Берия в борьбе с группой Жданова – Вознесенского – Кузнецова постепенно начинали брать верх. Жданов как опытный аппаратчик это чувствовал и понимал, чем это может кончиться и для него, и для его сподвижников. А это не способствовало его выздоровлению. Показательно, что после покушения на лидера Японской компартии Токуда соболезнование от имени ЦК ВКП(б) было подписано Маленковым. Если учесть, что то же соболезнование в адрес итальянских коммунистов после покушения на Пальмиро Тольятти подписал Сталин, то тем самым было показано, кто в партии являлся вторым лицом. Жданов, вне всякого сомнения, все это глубоко переживал.

К концу 1947 – началу 1948 года относится мое первое выступление на научном поприще. В кружке, руководимом А. В. Венедиктовым, я сделал доклад о владельческой защите в гражданском праве. Неожиданно этот доклад был вынесен на студенческую научную конференцию, которая состоялась в марте 1948 года. Случайно сохранилась программа этой конференции. В числе докладчиков по секции юридических наук значатся студенты, которые впоследствии составили себе имя в науке, в том числе И. И. Карпец. По секции физических наук с докладом выступал студент Марчук, будущий президент Академии наук Союза ССР. Да и по другим секциям натыкаешься на имена, которые приобрели известность. Хорошо помню, как протекала эта конференция. Чтобы выступить на ней, мне пришлось продать золотую медаль, которой был удостоен по окончании средней школы. На вырученные деньги я купил себе роскошный по тем временам костюм-тройку, который стоил сравнительно недорого, так как имел один дефект: внутренняя сторона одной из брючин имела рубец – видимо, хозяин костюма где-то напоролся на гвоздь или проволоку. А так он был совсем новый. Заседания конференции продолжались допоздна. От желающих выступить в прениях отбоя не было. Причем никто не сгонял студентов на эту конференцию, как бывает сейчас. Все-таки в чем-то, несмотря на суровость времени, в которое мы жили, наше поколение было чище нынешних, зараженных страстью к наживе, падких на модные тряпки, стерео, видео и прочие атрибуты современной молодежи.

Первые три года учебы в университете были сравнительно спокойными. Роковым оказался сорок девятый год, который открыл тур борьбы с космополитизмом и породил ленинградское дело, непосредственно затронувшее и наш университет.

После смерти Жданова группа Маленкова – Берии решила расправиться с Ленинградской партийной организацией, которая считалась оплотом поверженной группировки. В Ленинграде начались чистки. Правда, они не приняли такого размаха, как в 1935–1937 годах, но как раз для университета оказались достаточно ощутимыми. Был арестован А. А. Вознесенский, бывший ректор университета, который к моменту ареста занимал пост министра просвещения РСФСР. После этого начались аресты на экономическом факультете, профессором и деканом которого в свое время был Вознесенский. В частности, были арестованы профессор Рейхардт, читавший у нас курс политической экономии социализма, и профессор Некраш, читавший курс статистики. Наш факультет аресты обошли стороной. Во всяком случае, никто из профессоров и преподавателей арестован не был. В этом несомненная заслуга А. В. Венедиктова, который занимал пост декана с 1944 по 1949 год, и сменившего его на этом посту доцента С. И. Игнатова. В научном отношении они несопоставимы, но роднило их то, что оба были глубоко порядочными людьми. Правда, некоторым профессорам пришлось уйти в отставку, в том числе профессору Я. М. Магазинеру, ученику М. М. Ковалевского, и профессору М. Я. Раппопорту, которого я упоминал. Но все же факультет, в отличие от других, в частности экономического, филологического и биологического, отделался сравнительно легко. Причины погромов на факультетах были разными. Биологи «погорели» (не уверен в том, что это выражение здесь уместно) главным образом на почве вейсманизма-морганизма, филологи – на борьбе с космополитизмом, экономисты – на ленинградском деле и космополитизме.

Жертвами погромов оказались, помимо уже упомянутых ученых, экономист Бортник, биологи Полянский и Насонов, филологи Шишмарев, Эйхенбаум, Жирмунский, Азадовские и многие другие. Не обошли стороной и ученых, которых уже не было в живых, в частности филолога А. Н. Веселовского, одного из фундаторов компаративистского направления в литературоведении и языкознании. Внешне это выразилось в том, что статуя А. Н. Веселовского, стоявшая в университетском коридоре неподалеку от фундаментальной библиотеки, была убрана. Правда, опала почтенного ученого продолжалась недолго. После опубликования работ И. В. Сталина по вопросам языкознания, в которых сравнительный метод был восстановлен в своих правах, ученого реабилитировали. Таким образом, Веселовский был и осужден, и реабилитирован посмертно. К сожалению, гораздо чаще ученых осуждали при жизни, а после смерти только реабилитировали. У филологов одно из сборищ, на котором громили космополитов, проходило в актовом зале. Народу набилось битком. Некоторые из студентов, помнится, сидели даже на полу. Аудитория раскололась примерно на две равные половины. Одни поддерживали космополитов, которые хотя и оправдывались, но держались достойно, другие – тех, кто их громил. Внешне это выражалось в реакции на выступления. Выступает космополит, одна часть аудитории хлопает, другая безмолвствует, выступает кто-то из «авангардистов» – обратная картина. Я стоял в конце зала и, «каюсь», горячо аплодировал космополитам. И вдруг мне на плечо легла чья-то тяжелая рука. Я обернулся. Рядом со мной стоял Венедиктов. «Вы что тут делаете?» – сурово спросил он меня. Я ответил вопросом на вопрос, хотя это и было нахальством: «А вы?» – «Я должен выступать на факультете с докладом о борьбе с космополитизмом в юридической науке и хочу поинтересоваться, как это происходит в других науках». Теперь-то я понимаю, что в зале было полно стукачей и «искусствоведов» в штатском и меня могли засечь как приверженца космополитов. Анатолий Васильевич хотел меня от этого уберечь.

В докладе, с которым Анатолий Васильевич вскоре выступил, он в первую очередь вызвал огонь на себя, признав, что в монографии «Государственная социалистическая собственность» чрезмерно цитировал иностранных авторов, хотя иногда без этого и можно было обойтись. Пожурил он (куда более мягко, чем себя) и профессора Шаргородского за тот же грех в его книге «Преступления против жизни и здоровья». Анатолий Васильевич явно хотел спустить эту постыдную кампанию на тормозах, и в значительной степени ему это удалось. Вообще расклад на факультете в то время был такой. В одном лагере находились Венедиктов, Аскназий, Шаргородский и только что защитивший кандидатскую диссертацию молодой О. С. Иоффе. В качестве основной ударной силы другого, как это ни странно, выступали профессор Л. И. Дембо и М. Я. Раппопорт, у которых, как я теперь понимаю, срабатывал инстинкт самосохранения. Впрочем, Раппопорту это не помогло, вскоре он был уволен. Дембо и Раппопорта особенно раздражал Иоффе, которого, как они говорили, на них выпускают. Помню, как на одном из очередных бдений, посвященных борьбе с космополитизмом, произошел следующий эпизод. Заседание шло в 88-й аудитории. Присутствовал секретарь парткома химик Первеев, который ровно ничего не понимал в происходивших дебатах и думал только о том, как бы скорее все кончилось. На лице его явно просматривалось желание выпить. И вдруг во время выступления очередного оратора или во время паузы между выступлениями к столу президиума откуда-то сверху спустился Иоффе, налил себе из графина стакан воды и медленно ее выпил. Помнится, это ошеломило всех, но никакой внешней реакции ни с чьей стороны не последовало. Вообще надо сказать, что Иоффе рвался в бой. Видимо, я в большей степени, чем он, был заражен конформизмом и во время перерывов стремился удерживать его от опрометчивых шагов. Хотя я в то время был студентом (или аспирантом), он ко мне прислушивался.

И все же главным носителем космополитизма на факультете считался Венедиктов, несмотря на свое сугубо славянское происхождение. Кое-кто жаждал его крови. Мишенью должны были избрать ту же «Государственную социалистическую собственность». Наметили заседание, на котором Венедиктова должны были громить, распределили роли, выделили тех, кто призван был обрушить критические дубинки. Словом, оставалось лишь нажать спусковой крючок. И надо же такому случиться: буквально за несколько дней до чистилища объявляется постановление Совета Министров СССР о присуждении Анатолию Васильевичу за эту книгу Сталинской премии. И что бы вы думали – те, кто должен был громить Венедиктова, выполняют новое ответственное поручение – выступают со славословиями в его адрес. Поистине, пути Господни неисповедимы!

Под обстрел попала книга О. С. Иоффе «Правоотношение по советскому гражданскому праву», изданная в 1949 году. Оценивая ее несколько десятилетий спустя, видишь ее основное достоинство в том, что она учила мыслить. В основу ее были положены идеи немецких ученых Бирлинга и Тона и отечественных – Магазинера и Аскназия. И хотя сам автор от многих идей этой книги впоследствии отказался, а кое-что уточнил, ее значение в развитии общей теории права и цивилистики несомненно. Так вот, при обсуждении книги Иоффе опять-таки подсчитывали, сколько раз автор ссылался на иностранных ученых, а сколько на отечественных, и на этом основании пытались «пришить» ему дело.

И все же, несмотря на проявления мракобесия, научная жизнь на факультете била ключом.

Хочу рассказать здесь о забавных историях, которые связаны с именами крупных ученых, работавших в университете.

Петербургский университет всегда славился школой востоковедов, равной которой не было в мире. Несмотря на репрессии, она по-прежнему занимала ведущие позиции в мировой науке. Один из самых известных ученых-востоковедов носил фамилию Струве, которая ассоциировалась с легальным марксистом Струве, эмигрировавшим после революции за границу и слывшим заклятым врагом советской власти. Носить ту же фамилию было далеко не безопасно. Когда ученого Василия Васильевича Струве спрашивали, не имеет ли он какое-либо отношение к тому Струве, он отвечал: «Не только не родственник, но даже и не однофамилец».

В университете работал известный иранист А. А. Фрейман. Однажды на восточном факультете защищалась довольно слабая диссертация по таджикской литературе. По национальности сам диссертант был таджик. Фрейман отзывался о диссертации отрицательно. Желая его смягчить, говорили, что таджикский язык диссертант все-таки знает. Это верно, отвечал ученый, но не всякая рыба может быть ихтиологом.

Как-то на собрании университетского актива (я, разумеется, на нем не был, так как в актив никогда не входил и не вхожу) тогдашний заведующий отделом пропаганды и агитации обкома КПСС С. А. Малинин выступал с сообщением о положении в стране. Ему был задан вопрос, как обстоят дела с заготовкой на зиму кормов для скота. Малинин, который от этого был более чем далек, тем не менее ответил: «Скот в основном кормами будет обеспечен». После этого прозвучала реплика одного из самых уважаемых наших профессоров Сергея Васильевича Валландера: «А что по этому поводу думает скот?»

С именем Валландера связан и такой эпизод. После отставки А. Д. Александрова место ректора оказалось вакантным. В числе его возможных преемников называли Валландера, но потом его кандидатура отпала. Сергею Васильевичу ленинградские руководители объяснили это так: «Мы-то знаем, кто вы такой, но наверху каждый раз придется объяснять, что Валландер – это не Валландер. А это, сами понимаете, хлопотно». Но эта история, конечно, далеко не забавная.

Приближалась пора написания дипломной работы. Темой ее под несомненным влиянием работ Венедиктова я избрал приобретательную давность. Написал работу объемом 200 машинописных страниц (бабушка из Москвы прислала деньги на перепечатку). Рецензентом был назначен профессор В. К. Райхер. Отзыв Венедиктова и рецензия Райхера каждый по своему объему были не менее 1 печатного листа. Райхер сделал около 30 замечаний. Защита длилась несколько часов, причем Райхер следил, чтобы я ответил на все его замечания. И когда на одно из них я не ответил, он настоял на том, чтобы я дал ответ и на него. Вот как профессора относились в то время к своим обязанностям! А ведь и тому и другому было уже за шестьдесят.

Пришла пора распределения. Анатолий Васильевич прочил меня в аспирантуру. Чтобы поднять свое идеологическое реноме, я незадолго до окончания университета вступил в комсомол. Анатолий Васильевич мне сказал, что если я этого не сделаю, дорога в аспирантуру закрыта. Помнится, я тогда спросил Венедиктова: «А почему вы не вступаете в партию?» Он отшутился: «Потому что не хочу быть проректором университета. К тому же, – добавил он, – из комсомола по возрасту вы сможете выйти», – что я впоследствии и сделал.

Опять же для повышения своего рейтинга или создания благоприятного имиджа (называйте, как хотите) я отправился на первомайскую демонстрацию, хотя, честно говоря (повинную голову не секут!), до этого в таких мероприятиях не участвовал. Здесь произошли два события, которые врезались в память.

Во время демонстрации ко мне подошел наш декан Сергей Иванович Игнатов и сказал: «Я знаю, что ты хочешь поступать в аспирантуру. Так вот, тебя готовы взять либо Самуил Исаакович Аскназий, либо Владимир Константинович Райхер» (первый заведовал кафедрой гражданского права в Юридическом институте, а второй – кафедрой советского права в Финансово-экономическом институте). На это я ответил: «С большим уважением отношусь и к тому и к другому, но мой учитель Анатолий Васильевич, и я пойду в аспирантуру только к нему либо никуда не пойду». Сергей Иванович засмеялся, похлопал меня по плечу и сказал: «Не беспокойся, мы тебя рекомендуем на кафедру в университете». Я понял, что он брал меня на понт.

Другой эпизод мог окончиться для меня более чем печально. Мое появление на демонстрации не прошло незамеченным, и меня решили проверить на прочность. Мне дали нести портрет Берии. Портрет был на очень тяжелом, плохо выструганном, сыром древке. В то время, да и в последующие годы демонстранты либо стояли, либо должны были чуть ли не бежать. Люди от этого изрядно уставали и выматывались. День выдался холодный, и я был в зимнем пальто (демисезонного вообще не было). Промучившись с Берией несколько часов, изрядно устал. К тому же сильный ветер постоянно старался вырвать злополучный портрет у меня из рук. Все пальцы были в занозах. По заведенному тогда церемониалу, после того как колонна прошла мимо трибун, все реквизиты в виде портретов, транспарантов и прочей муры подлежали сдаче в положенном месте ответственному за них лицу. Нам их нужно было сдавать у Ростральных колонн на Пушкинской площади. Поэтому с площади мне нужно было по Дворцовому мосту добраться туда, где я должен был сдать портрет. Когда я шел по мосту, ветер усилился. Портрет удерживал с трудом. К тому же мне страшно хотелось писать. Когда я добрался до положенного места, мне до того все осточертело, что я, забыв всякую осторожность (вспомним, что это был 1950 год!), вместо того чтобы бережно уложить портрет в общей куче, где уже находились другие вожди, его почти швырнул. В тот же миг мне кто-то сильно сжал плечо. Я обернулся. Передо мной стоял Борис Ушков, фронтовик, здоровенный тогда детина, который как раз и отвечал за сохранность реквизита. «Ты кого бросаешь?» – гневно спросил он. Я ничего не мог сказать в свое оправдание, так как был кругом виноват. «Иди», – смилостивился он. Я понуро побрел от рокового места, забыв обо всех естественных надобностях. Меня охватил жуткий страх. Ведь если Ушков расскажет об этом кому следует, мне крышка. Прощай не только аспирантура, но, возможно, и вольная жизнь (я помнил ежовщину!). Что делать? Решил посоветоваться с Венедиктовым. Набрал из автомата его телефон (А-1-67-44) и попросил о встрече. Понимал, что по телефону о таких вещах не говорят. Когда я ему об этой истории рассказал, он заметно помрачнел, но, как мог, меня ободрил. «Ничего не предпринимайте, не посоветовавшись со мной», – сказал Анатолий Васильевич. Эта история осталась без последствий, Ушков меня не заложил, за что я по гроб жизни ему обязан[52].

А вот еще один примечательный эпизод. В годы хрущевской оттепели я жил в коммунальной квартире, без ванной и ходил в баню. Приходилось выстаивать очередь. Как-то, стоя в очереди, готовился к лекции по римскому праву и читал труд то ли Покровского, то ли Хвостова. За мной стоял мужчина лет сорока, который старался заглянуть в то, что я читаю. Поскольку он так и не мог в этом разобраться, неожиданно задал вопрос: что я читаю. Показал ему название книги. Тогда он ошарашил меня новым вопросом: не запрещена ли она? Ответил: да нет, не запрещена, взял ее в библиотеке. Он продолжил разговор, настроившись на миролюбивый лад: знаешь, я ведь так недавно одного выявил. Он Есенина читал. В свою очередь спросил его: а где вы работаете, если так всем интересуетесь? Он жестко ответил: в органах. Около нас крутился мальчишка лет десяти-двенадцати. К ответу отца он добавил: папа на молокозаводе работает, за что получил подзатыльник. Я понял, что он, по-видимому, работник органов, которого в ходе чистки отправили в отставку и трудоустроили на молокозавод, возложив на него обязанности осведомителя. Очевидно, на заводе он не прижился и скучал по прежней работе. Мне оставалось, разумеется, про себя, его пожалеть. Надо сказать, что в те годы я довольно часто встречал таких «лишенцев», выбитых из привычной колеи, которые нередко вслух выражали несогласие с новой властью (им можно!), распустившей народ. Вот в какое время мы жили!

Любопытная история произошла с моим однокурсником Мирзой Аваковым, армянином по национальности. Мирза специализировался в области международного права. На преддипломную практику он должен был поехать в Венгрию. Его анкетные данные были безупречны. Незадолго до отъезда в первую заграничную командировку ему выдали в МИДе подъемные, чтобы он мог приодеться и выглядеть прилично. По нашим студенческим меркам это была громадная сумма – 3000 руб. Часть ее наш Мирза сразу потратил, купив костюм и кое-что еще. При оформлении в МИДе подорожных ему сказали, что в соответствующем отделе ЦК партии на Старой площади он должен представиться, чтобы с ним познакомились. Работник МИДа при этом заметил: это формальность, так как вопрос о командировке решен. Мирза в приподнятом настроении, надев, по-видимому, новый костюм, отправился на Старую площадь. Работник ЦК, к которому он попал, очевидно, старый кадровик, провел с ним беседу. Мирза решил, что дело в шляпе. Кадровик попросил документы, после чего сказал: документы останутся у нас, а вы можете быть свободны. Этим, однако, дело не закончилось. С него в МИДе стали требовать возврата подъемных. Мирза ответил: я все-таки думал, что имею дело с солидной организацией, и денег не вернул. Очевидно, мидовцы решили не выносить сор из избы и не стали предъявлять к нищему студенту иск о возврате неосновательного обогащения, что делает им честь. Впоследствии Мирза не без удовольствия рассказывал эту историю. Кандидатские диссертации мы защищали с ним в один и тот же день, причем первым его оппонентом был знаменитый ученый Сергей Борисович Крылов, внесший весомый вклад в подготовку документов, положенных в основу создания Организации Объединенных Наций. Мирза Аваков, которого, к сожалению, уже нет в живых, известен как автор содержательной монографии о правопреемстве в международном праве.

Моим отдохновением в студенческие, да и последующие годы был футбол. Сам я в футбол не играл, но болел до умопомрачения, забывая все на свете. В первые послевоенные годы матчи на первенство страны проходили на стадионе «Динамо» (стадион имени Кирова еще не был отстроен), который вмещал 25–30 тысяч зрителей. Во время центральных матчей стадион был забит до отказа, яблоку негде было упасть. Достать билеты было очень трудно, к тому же мне были доступны лишь стоячие места, которые такими же голодранцами, как и я, раскупались нарасхват. Обычно я стоял на трибунах четвертого или пятого сектора, которые располагались напротив трибуны, именовавшейся Вороньей горой. Особенно памятны мне два матча сезона 1949 года с участием моей любимой команды «Зенит». Один из них «Зенит» со счетом 5: 0 выиграл у московского «Спартака», а другой сыграл вничью (3: 3) с прославленной тогда командой ЦДКА. Второй матч складывался особенно драматически. В нападении ЦДКА играла знаменитая армейская пятерка – Гринин, Николаев, Федотов, Бобров, Демин. Да и другие линии были представлены высококлассными игроками, такими как Башашкин, Нырков, Чистохвалов и другие. Ворота надежно защищал Владимир Никаноров. «Зенит» к середине второго тайма проигрывал со счетом 3: 0. Все считали, что игра сделана, и заметно приуныли. И надо же случиться, что примерно за 20 минут до окончания игры левый крайний нападающий «Зенита» Александр Орлов, игравший под одиннадцатым номером, подряд всадил Никанорову три мяча метров с 15–17 в один и тот же нижний правый от вратаря угол. Мне повезло. Я стоял в четвертом или пятом секторе, расположенном как раз за воротами, где происходили драматические перипетии матча, и чувствовал себя едва ли не соавтором забитых голов. Представляете себе, что творилось на стадионе! Александр Орлов был долговязый парень, двигался по полю вразвалку, бил с левой ноги и обладал удивительным рывком, что позволяло ему неожиданно для вратаря и защиты выходить на ударную позицию. К сожалению, проиграл он в «Зените», если не ошибаюсь, всего два сезона, а затем сошел на нет из-за болезни. А так бы этого игрока ожидало большое будущее. Запомнился мне игрой головой и полузащитник Левин-Коган и, конечно, страж зенитовских ворот Леонид Иванов.

Позднее пришло увлечение филармонией, в которой я и познакомился со своей женой. Помню таких прославленных дирижеров, как Франц Конвичный, Игорь Маркевич, Джордж Сэлл, Николай Малько и другие. Большие мастера даже заигранную вещь могут подать так, что она звучит как бы заново. Помню, например, как кливлендский оркестр под управлением Сэлла исполнял увертюру к опере Россини «Сорока-воровка». На меня обрушился целый водопад звуков, все инструменты оркестра обнаружили поразительную мелодичность и певучесть.

Потряс меня и американский скрипач Исаак Стерн, выходец из России. Когда он вышел на сцену, я не обнаружил в нем никакого артистизма. Перед публикой стоял местечковый еврей с брюшком, в засаленной, как мне показалось, фрачной паре. Но как только смычок коснулся струн, произошло какое-то волшебство. Артист мгновенно преобразился, куда-то исчез его живот, лицо озарило внутреннее вдохновение. Перед нами был гигант, который делал с публикой все что хотел, полностью завладев нашими душами. То же чувство я испытал в первый приезд Игоря Маркевича. Физически ощущал, как вдохновение дирижера вливается и в каждого из оркестрантов, и в публику.

В те годы дирижерами филармонического оркестра были Евгений Мравинский и Курт Зандерлинг. Мравинский был представителем аскетического направления, Зандерлинг – типичный романтик. Поначалу я увлекался Зандерлингом и лишь в более зрелые годы по достоинству оценил Мравинского. Думаю, что расцвет творчества Зандерлинга пришелся на годы пребывания в Ленинграде. Когда впоследствии он приезжал к нам как дирижер Берлинского симфонического оркестра, былого впечатления не произвел.

Памятны и гастроли Леонарда Бирнстайна (Бернштейна), возглавлявшего Нью-Йоркский симфонический оркестр. Происходили они в 1959 году. Я тогда отдыхал под Москвой и был едва ли не на всех выступлениях этого оркестра. Бирнстайн открыл мне Пятую симфонию Шостаковича, которая остается любимой.

Раз уж я перешел к культурной программе, не могу не рассказать о забавной истории, приключившейся со мной при посещении выставки художника Натана Альтмана. Ему позировали и Ленин, и Ахматова. Выставка происходила незадолго до смерти Альтмана. Когда я поднимался по лестнице на второй этаж, где располагалась выставка, навстречу мне шел человек импозантной внешности с проседью в волосах. Я обратился к нему с вопросом, где начало выставки. Он смерил меня презрительным взглядом и ответил: «Здесь нет начала и нет конца». Оказалось, что это был Альтман.

Подбор кадров в аспирантуру был далеко не оптимальным. Решающее значение придавалось анкетным данным. Если в анкете не было извилин, то шансы попасть в аспирантуру (а в то время это было престижно) резко возрастали. А то, что у претендента помимо этого не было извилин в мозгу, никого не смущало. Более того, кое-кто, осуществлявший подбор кадров по деловым и политическим признакам, по-видимому, считал, что оно и лучше. Можно не бояться, что аспирант что-то откаблучит. Когда в 1950 году я кончал университет, рекомендация в аспирантуру находилась всецело в руках партбюро. Возглавлял его мой сокурсник, инвалид Отечественной войны В. Г. Безбородов, который по возрасту был значительно старше большинства из нас. Ко мне он относился хорошо, считая, видимо, что я представляю собой благодатный материал для воспитательной работы. Безбородов был верный солдат партии, который, не задумываясь, был готов выполнить любое задание, пусть даже ценой собственной жизни. Пребыванием на фронте он это доказал, вернувшись без руки и с большим количеством боевых орденов. Я действительно относился к нему с уважением, так как считал, да и теперь считаю, что такие, как он, при всей их твердолобости, а может быть, и благодаря ей спасли Отечество в годину войны. А вот агитатор нашей группы, был тогда такой институт, тоже инвалид, меня терпеть не мог. Он составил мне такую характеристику, с которой об аспирантуре нечего было и мечтать. И вот тут за меня вступился Безбородов, который пересоставил характеристику и поддержал рекомендацию в аспирантуру. Вообще я замечал, что у многих моих товарищей-фронтовиков при всей их жесткости в решающий момент срабатывала порядочность. Много лет спустя я написал такое шутливое стихотворение:

Нас венчали не в церкви,

Нас растил Безбородов.

И среди нас, поверьте,

Нет духовных уродов.

Алексеев лелеял

Наши юные души,

И в дерьме оказались

Мы по самые уши.

(Н. С. Алексеев занимал во времена Безбородова пост заместителя декана.)

Так что с аспирантурой мне повезло. Но происходили и курьезы. В аспирантуру по кафедре трудового права был рекомендован мой сокурсник, инвалид Отечественной войны, который от науки был более чем далек. За дипломную работу по трудовому праву он ухитрился получить тройку. Тут не выдержал даже заведующий кафедрой трудового права, тишайший Василий Михайлович Догадов, который пытался против этого возражать. Но здесь Безбородов был непреклонен. Раз человек прошел войну и с честью преодолел выпавшие испытания, то с трудностями в науке он наверняка справится. Как и следовало ожидать, с возражениями Догадова не посчитались. Кандидат партбюро стал аспирантом. Пребывание в аспирантуре он завершил, так ничего и не защитив (кажется, был отчислен досрочно). На каком поприще он впоследствии подвизался, не знаю.

Не меньшие курьезы происходили и при укомплектовании аспирантуры в Ленинградском юридическом институте, который носил имя М. И. Калинина, слывшего за крупного теоретика в области государственно-правового строительства. Один мой приятель, участник Отечественной войны, был рекомендован в аспирантуру на кафедру уголовного процесса и криминалистики, а его приятель, который хотел заниматься криминалистикой, – на кафедру земельного и колхозного права. Моему приятелю он предложил: «Давай махнемся!» Так как тому было без разницы, по какой кафедре идти в аспирантуру, они совершили полюбовный обмен. Так мой приятель стал ученым-аграрником, а его – криминалистом.

К сожалению, последствия подбора кадров в аспирантуру по анкетным данным крайне отрицательно сказываются и по сию пору. Многие из тех, кто в свое время был рекомендован в аспирантуру, присосались к науке и, что, пожалуй, самое страшное, наплодили учеников, себе подобных, которые едва ли сумеют обогатить науку новыми перспективными идеями и разработками. Что посеешь, то и пожнешь!

Возвращаясь к кадровому обеспечению нашей науки, хотел бы заметить, что многие из тех, кто пришли в нее в 50–60-е годы, связали свою судьбу с юриспруденцией случайно. Некоторые из них до войны учились в совершенно иных вузах и успели закончить один-два курса по специальности, не имеющей к праву никакого отношения. По возвращении из армии кое-кто успел обзавестись семьями, которые нужно было содержать. А сочетать обучение в техническом вузе с работой было непросто. Гуманитарный вуз в этом отношении заслуживал предпочтения. Этим во многом и объясняется тяга молодежи, прошедшей дорогами войны, к юридическому образованию, которое позволяло быстрее встать на ноги и отвоевать свое место в жизни.

Далеко не лучшим образом складывался путь многих из нас и в науке. Показательна в этом отношении судьба двух моих коллег по юридическому факультету – А. И. Королева и В. С. Петрова. Первый, слава богу, здравствует[53], а второго уже нет в живых.

В студенческие годы Королев заявил о себе работой, посвященной анализу Декрета о земле. Пошел в аспирантуру по кафедре земельного и колхозного права. Защитил кандидатскую диссертацию на тему «Правовое положение должностных лиц колхоза». Подумывал заняться Столыпинской реформой, но понял, что такой пласт ему не поднять, и перескочил на модные в то время вопросы, связанные с государством диктатуры пролетариата и перерастанием его в общенародное государство. Защитил по этой теме докторскую диссертацию, написанную главным образом путем сопоставления высказанных в литературе точек зрения и их критики. В действительности же наше государство никогда не было ни государством диктатуры пролетариата, ни тем более общенародным. Это было орудие в руках сменявших друг друга клик, которые вели между собою ожесточенную борьбу за власть, не брезгуя при этом никакими средствами и проводя политику геноцида в отношении собственного народа. Полушутя-полусерьезно не раз говорил Королеву: «Если бы ты занялся в свое время Столыпинской реформой, то мы были бы с хлебом и не пришлось бы тратить валюту на закупку зерна за бугром». Во всяком случае, проку от такой работы было бы намного больше.

Другой ученый – В. С. Петров защитил кандидатскую диссертацию на тему «Ленин и Сталин о форме социалистического государства». Затем хотел исследовать в общетеоретическом плане вопросы юридической ответственности, но пришел к выводу, что эту тему ему не осилить, о чем сам мне говорил. Защитил докторскую диссертацию на тему, близкую к кандидатской, и вскоре умер.

А ведь А. И. Королев и В. С. Петров представляли собой далеко не худшее пополнение послевоенной поросли нашей науки. Оба были не бесталанны, но так и не сумели раскрыть своих возможностей.

Кстати, и мне Иоффе не раз говорил, что я не оправдал возлагавшихся на меня надежд, и это служит источником моего постоянного раздражения. Ну, что ж, со стороны, как говорится, виднее. Возможно, он и прав.

1950 год ознаменовался для меня окончанием университета и поступлением в аспирантуру. Я влился в состав кафедры, которой руководил А. В. Венедиктов. Состав кафедры в то время был исключительно сильным. Помимо Венедиктова, на кафедре работали С. И. Аскназий, В. К. Райхер, Н. В. Рабинович, Л. И. Картужанский, О. С. Иоффе и другие. Коллектив кафедры работал дружно и слаженно, хотя теоретические разногласия между отдельными членами кафедры были достаточно велики. Это не мешало поддерживать на кафедре здоровый микроклимат. Правда, иногда ученые и подтрунивали друг над другом. Сплоченность кафедры особенно сказалась, когда в журнале «Советское государство и право» в 1951 году была опубликована статья Я. Ф. Миколенко «Советские цивилисты в долгу перед Родиной», направленная против книги А. В. Венедиктова «Государственная социалистическая собственность». Ответы А. В. Венедиктова на эту статью, по существу, были продуктом коллективных усилий кафедры. Вскоре после опубликования статьи Миколенко Анатолия Васильевича свалил инфаркт. То, что ему удалось выкарабкаться, во многом является заслугой замечательной женщины, работавшей на факультете, – Евгении Александровны Барышниковой. После инфаркта Анатолия Васильевича нельзя было перевозить в другое место, и Евгения Александровна, работавшая секретарем факультета, добилась того, что помещения, где размещался деканат, были отведены под больничные покои. Анатолий Васильевич пролежал на факультете несколько месяцев. Это его и спасло.

5 марта 1953 года умер Сталин. Не могу сказать, что я встретил это событие с ликованием. Было такое чувство, что умер тиран, который держал в страхе весь мир. Многие, в том числе и я, находились в состоянии оцепенения. В начале июля пришло сообщение о падении Берии, а незадолго до этого была предпринята первая попытка ГДР вырваться из социалистического рая, жестоко подавленная одним из подручных Берии – Гоглидзе. Я всегда считал, что держать Германию расколотой крайне опасно и что в конечном счете не исключено появление нового Бисмарка, который пожелает объединить ее, на этот раз не железом и кровью, а с помощью атомной бомбы. Вскоре после ареста Берии мне довелось слушать по Би-Би-Си комментарий по поводу того, что произошло. Проницательные британцы достаточно сдержанно отнеслись к завершению карьеры советского Гиммлера. События в Кремле они расценивали не столько как победу демократии, сколько как очередной тур борьбы за власть. Мне запомнилась в комментарии такая фраза: трудно сказать, какую бы политику стал проводить Берия, если бы он одержал верх над своими противниками. Вполне возможно, что именно систематическое применение насилия убедило Берию в том, что на одном насилии далеко не уедешь.

Расхожей является версия, будто Берия был умерщвлен еще до того, как объявили о его разоблачении и аресте. Этой версии придерживался, в частности, сын Берии – Серго. Она сомнительна. Существует немало авторитетных свидетельств того, что суд над Берией, а не над его двойником все же состоялся, и он был расстрелян по приговору суда. Другой вопрос, насколько правосуден был сам этот суд. Берия был расстрелян по приговору, вынесенному ему специальной коллегией, образованной для суда над ним. Преступления, совершенные Берией, не заслуживают ни снисхождения, ни оправдания. Обратим, однако, внимание на два обстоятельства. Во-первых, смертный приговор был вынесен ему неправосудным органом. Во-вторых, соратники по партии сделали из него козла отпущения, поскольку такие зловещие фигуры, как Молотов, Ворошилов, Каганович, Маленков, Хрущев и другие заслуживали привлечения их к уголовной ответственности, разумеется, в установленном законом порядке не в меньшей степени, чем Берия. Однако этого по определению в то время не могло быть, поскольку вся полнота власти находилась в руках как раз тех лиц, которые сами подлежали привлечению к ответственности. Расправившись с Берией, его соратники отвели меч правосудия от себя. По-видимому, иначе тогда не могло быть, поскольку продолжение кровавых разборок привело бы к безвластию. Не случайно, оказавшись под арестом, Берия обращался за помощью прежде всего к другу Егору (Маленкову). Объясняется это тем, что в свое время Берия помог Маленкову вернуться во власть, когда последний оказался в немилости у Сталина. Маленков этому не внял, поскольку сам дрожал за свою шкуру, да к тому же по законам волчьей стаи, по которым они жили и правили, этого и не мог сделать.

После расстрела Берии познакомился в санатории с офицером, который в числе других охранял помещение, где Берия содержался после ареста. Он рассказал, что поначалу Берия вел себя вызывающе и грубо, но потом, поняв, что дела его плохи, заискивающе стал обращаться к сторожившим его офицерам со словом: голубчик. Так как Берия был сердечник, то его стражам было предписано следить, чтобы он не лежал на левом боку. Берия же этого указания не хотел выполнять. Затем на это махнули рукой, и поступила другая команда – пусть лежит как хочет. Стерегли Берию «голубчики» в звании не ниже майора.

Процесс над одним из подручных Берии Абакумовым происходил в ленинградском Доме офицеров. Мой приятель, работавший в то время в обкоме партии, был на этом процессе. Он мне рассказывал, что процесс достиг кульминации, когда показания на нем давал в качестве свидетеля главный маршал авиации Новиков, побывавший в застенках Берии – Абакумова. Новиков говорил о том, каким пыткам его подвергали. В частности, чтобы добиться нужных показаний, ему рвали ноздри. При этом человек в полной маршальской форме разрыдался. Всех присутствующих в зале, по словам моего приятеля, охватил леденящий ужас.

Приближался к концу срок моего пребывания в аспирантуре. Незадолго до распределения ко мне подошел наш декан С. И. Игнатов и сказал: «Мы хотим тебя оставить на факультете, но тебе нужно будет вступить в партию. Я и Королев (тогдашний секретарь партбюро) дадим тебе рекомендации». Поблагодарив за доверие, я ответил, что хотел бы, чтобы вопрос о моем оставлении на факультете решался независимо от того, вступлю я в партию или нет. Игнатов, видимо, не ожидал такого ответа, но, будучи человеком порядочным, оставил его без последствий. Другой бы на его месте меня просто-напросто схарчил. Почему я так ответил? Не могу сказать, что не разделял цели, которые были провозглашены партией в качестве программных. Но слишком уж часто убеждался в том, насколько средства неадекватны целям. Кроме того, на моих глазах в партию стремилось пролезть громадное количество проходимцев, что очень часто им удавалось. Считал также, что каждый член партии должен иметь право свободно высказывать свое мнение по любым вопросам внешней и внутренней политики (хотя бы в период предсъездовских дискуссий), будучи уверенным в том, что это не навлечет на него репрессий. Иными словами, я считал, да и считаю теперь, что правящая партия не может быть превращена в дискуссионный клуб, в противном случае она не сможет проводить в жизнь свою политику, но каждому члену партии должно быть обеспечено право высказывать свое мнение. Если он не согласен с принятым решением и не желает проводить его в жизнь, то, как говорится, скатертью дорога – он может выйти из партии, опять-таки никак за это не пострадав. Вот, как мне кажется, должны нормально строиться отношения в политической партии, стоящей у власти. Разумеется, всего этого я Игнатову не высказал (с моей стороны по отношению к нему это было бы слишком жестоко), но таковы были мотивы моего отказа, если говорить начистоту. Правильно ли я поступил? Не знаю. Ведь то, что такие, как я, фрондировали, создавало еще более благоприятные возможности для того, чтобы под крылом партии благоденствовали всякого рода проходимцы. В конечном счете, именно они и разложили партию изнутри.

В моих товарищах – членах партии меня всегда поражало одно обстоятельство. Стоило им выйти из зала, где проходило очередное партийное собрание, они становились нормальными людьми и зачастую говорили прямо противоположное тому, за что только что дружно голосовали. Понять причины этих метаморфоз мне помог знаменитый рассказ А. Яшина «Рычаги», в котором доходчиво показано, как достаточно разумные люди, подчиняясь какому-то стадному чувству, превращаются в послушные рычаги или винтики, слепо повинуясь самому нелепому решению. Двойственность положения едва ли не всех членов партии, с которыми связывала меня судьба, я особенно остро ощущал во время венгерских, чехословацких и афганских событий. Обсуждая эти события в узком кругу, те же члены партии, которые на собраниях выражали единодушную поддержку политическим и военным акциям, неразумность и безнравственность которых были очевидны, не могли сдержать своего негодования по поводу случившегося. Лишь один из моих коллег, до последнего времени считавший себя большим политиком, когда я выразил ему ужас и смятение по поводу вторжения в Афганистан (помнится, я сказал: «Ведь мы восстановили против себя весь мусульманский мир!»), мне ответил: «Забудут так же, как забыли Чехословакию». Жизнь показала, насколько он неправ. Не забыли ни Венгрию 1956 года, ни Чехословакию 1968 года, ни Афганистан. Вот уж поистине, никто не забыт и ничто не забыто.

На завершающем витке подготовки моей кандидатской диссертации был опубликован опус Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». При обсуждении на кафедре первого варианта диссертации (а она была посвящена главным образом вопросам собственности) указывалось, что труд Сталина учтен в ней недостаточно. Особенно убедительно это доказывал О. С. Иоффе. Мне пришлось диссертацию перерабатывать. После смерти Сталина в апреле – мае 1953 года начался первый виток борьбы с культом личности Сталина, и я под этим углом зрения вновь был вынужден заниматься чисткой диссертации: снимать цитаты, давать более сдержанные оценки и т. д. Вот какие были времена!

Надо сказать, что все мы в той или иной степени находились под влиянием гипноза. Помню, как наши учителя до хрипоты спорили между собою о том, что имел в виду Сталин, говоря, что колхозы фактически распоряжаются землей как своей собственной. Как известно, с этим откровением вождь выступил в «Экономических проблемах социализма в СССР». На самом деле ни о каком распоряжении землей со стороны колхозов как своей собственной и речи не могло быть. Колхозам предписывалось сверху, что сеять, когда сеять, когда убирать, сколько продукции и по каким ценам сдавать государству и т. д. Я уже не говорю о том, что колхозам строго-настрого было запрещено совершать какие-либо сделки с закрепленной за ними землей.

А сколько копий было сломано вокруг банальных положений о соотношении базиса и надстройки, изложенных Сталиным в брошюре «Марксизм и вопросы языкознания»! Все мы искали в этих положениях какой-то сокровенный смысл, которого на самом деле не было.

Работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» поначалу не была опубликована в открытой печати. Ее «спустили» для ознакомления в партийные организации. Каждый жаждал с нею ознакомиться, хотя это было далеко не просто. Поскольку работа была запущена незадолго до сдачи на кафедру моей кандидатской диссертации, я отправился в партком, который помещался тогда в ректорском флигеле, чтобы ознакомиться с этой работой. Надежд было мало. Но мне повезло. Тогдашний секретарь парткома А. Н. Глебов хорошо ко мне относился. Он согласился с тем, чтобы я ознакомился с работой в его кабинете. Вскоре он ушел, но сказал, что для верности запрет меня в кабинете. Я охотно на это согласился. То ли Глебов обо мне забыл, то ли его захватили неотложные дела, но вернулся он через несколько часов. Это позволило мне основные положения работы Сталина законспектировать. Какое-то время я был на факультете единственным более или менее достоверным источником сведений об этой работе, чем гордился. Замечу, кстати, что секретари парткома университета, несмотря на мою беспартийность, хорошо ко мне относились. С теплыми чувствами вспоминаю С. Б. Лаврова, В. А. Пешехонова, А. Ф. Бережного и других. Все они крупные ученые. Но были и такие функционеры, которых почти не коснулся ветер перемен. Так, в самом начале 60-х годов я оформлял документы на поездку за границу. Тогда это была очень сложная и унизительная процедура. Секретарем партбюро факультета был Б. И. Кожохин, добрейшей души человек. Он дал мне блестящую характеристику, которой я не имел ни до, ни после. Очень жалею, что не снял с нее копии. Секретарем парткома был С. А. Малинин. Он позвонил своему заму и сказал, чтобы тот мне характеристику подписал. Но не тут-то было. Когда я пришел в партком, то зам (не называю его, так как его нет в живых) стал из нее вычеркивать все, что меня положительно характеризовало. Я его хорошо знал, так как он окончил наш факультет. Говорю ему: «Что ты делаешь? Ведь ты вычеркиваешь все мое общественно-политическое лицо!» А он в ответ: «В отношении доцента университета это и так предполагается».

Кандидатская диссертация этого охранителя устоев была посвящена борьбе партии за укрепление партийного и государственного аппарата в 1935–1937 годах, хотя известно, что именно в этот период аппарат был пропущен через мясорубку, после которой уцелели лишь немногие.

Через много лет мне вновь пришлось столкнуться с оформлением выездных документов. Меня настолько разозлила эта процедура, что на заседании соответствующей комиссии парткома я заметил, что до революции, если человек не состоял под надзором полиции, ему для получения заграничного паспорта достаточно было обратиться к дворнику. (Я вычитал об этом из воспоминаний о Калинине, двоюродный брат которого, дворник, помогал политическим выхлопотать заграничный паспорт.) Оформление выездных документов я так ни разу и не доводил до конца, хотя не могу сказать, что кто-то мне чинил препятствия. Наоборот, старались помочь совершить восхождение на голгофу. Последний раз должен быть ехать в ФРГ в составе делегации Комитета конституционного надзора СССР, но поехать ввиду самороспуска Комитета не удалось. Так за границей я ни разу и не был. Возможно, это и к лучшему. Ведь многие едут туда не для приращения знаний и не для обмена идеями, а исключительно из меркантильных соображений. Бог им судья!

Многое из того, что сейчас может вызвать лишь недоумение, в те времена воспринималось как само собой разумеющееся. Например, в ходу была формулировка, согласно которой Сталин создал цельное и законченное учение о социалистическом государстве. На одном из заседаний кафедры государственного права аспирант кафедры В. Н. Филиппов подверг сомнению эту формулировку, сказав, что она противоречит задаче развития теории социалистического государства, поставленной Ждановым на философской дискуссии. Помню, нас всех это заявление ошеломило. Так что не хочу ни приукрашивать той среды, в которой мы жили и воспитывались, ни преуменьшать тлетворного влияния, которое она на всех нас независимо от возраста, степеней и званий оказывала.

Излагая события в хронологической последовательности, должен сказать, что в 1953 году я защитил кандидатскую диссертацию, а в 1954 году О. С. Иоффе – докторскую диссертацию на тему «Ответственность по советскому гражданскому праву».

В 1954 году произошло присоединение к университету Юридического института, который влился в наш факультет. Заведующим объединенной кафедрой гражданского права стал профессор Борис Борисович Черепахин, который после кончины С. И. Аскназия, последовавшей в 1952 году, возглавлял кафедру в Ленинградском юридическом институте. До этого Борис Борисович работал в Свердловском юридическом институте и по праву считался родоначальником тамошней школы цивилистов, представленной такими именами, как О. А. Красавчиков, С. С. Алексеев, В. С. Якушев, В. К. Мамутов, В. П. Шахматов, В. Ф. Яковлев и другие.

Борис Борисович активно публиковался в 20-е годы и был известен как автор многообещающих работ по теории права и гражданскому праву, а затем надолго замолчал. Дело в том, что он служил в армии Колчака и был лишен права заниматься преподавательской деятельностью. Подвизался на скромных должностях юрисконсульта, причем несколько раз был на волосок от расправы, о чем сам рассказывал. Вернулся в науку и преподавание лишь после первого Всесоюзного совещания работников права в 1938 году. В последние десятилетия это совещание оценивается сугубо отрицательно. Действительно, оно ознаменовало расправу над многими видными деятелями государственно-правовой науки, точнее, подвело итоги этой расправы. В их числе Пашуканис, Крыленко, Гинцбург и другие. Стучка к тому времени успел умереть. В то же время, следуя исторической правде, я не склонен оценивать итоги совещания только негативно. Именно в этот период к активной научно-педаогической деятельности были возвращены многие ученые, в свое время изгнанные леваками из науки. В их числе М. М. Агарков, В. И. Серебровский, И. Б. Новицкий, Б. Б. Черепахин и другие. Так что все обстояло намного сложнее. В 1940 году Борис Борисович опубликовал статью о приобретательной давности, а в 40-х годах защитил докторскую диссертацию, посвященную приобретению права собственности от неуправомоченного отчуждателя. Но, конечно, годы гонений не прошли для него бесследно. Он публиковался сравнительно редко и мог бы сделать в науке значительно больше. До конца своих дней он так и оставался большим ребенком, зачастую не понимавшим, каким опасностям себя подвергает.

Когда с Борисом Борисовичем случился инфаркт, я навещал его в клинике Военно-медицинской академии, где он лежал. Почему-то всякий раз его тянуло на воспоминания о Колчаке. В палате он лежал не один, и соседи, понятно, прислушивались к тому, что он говорил. Я всякий раз вытался увести его от этой скользкой темы, предлагал ему утку и т. д., но Борис Борисович вновь сворачивал на опасную колею. В частности, он говорил мне, что Колчак, предвидя надвигающийся конец, распустил свою охрану, состоявшую главным образом из интеллигентной молодежи, чем дал возможность некоторым из них спастись.

Вспоминаю эпизод, который произошел во время чехословацких событий. Собрались мы на первое заседание кафедры в подавленном состоянии. И вдруг тогдашний заведующий кафедрой профессор О. С. Иоффе объявил, что по указанию парткома каждый из нас должен будет выразить к этим событиям свое отношение. «Надеюсь, ко мне это не относится», – бросил я реплику, имея в виду свою беспартийность. «На этот раз вы не отвертитесь», – парировал Иоффе. После заседания ко мне подошел Черепахин (а он тоже был беспартийный) и сказал: «В такое время мы должны держаться друг за друга». Хотя на душе кошки скребли, я не мог сдержать улыбки, так как менее всего представлял себе Черепахина в роли бойца. Борис Борисович это заметил и, кажется, обиделся. К счастью, информация, полученная Иоффе, оказалась ложной, никто никаких объяснений от нас не потребовал. И только много лет спустя, прочитав в воспоминаниях профессора В. П. Шахматова, как мужественно вел себя Борис Борисович во время случившегося в Свердловском юридическом институте пожара, я понял, что он оказал мне высокую честь, предложив в трудные времена быть с ним рядом. Во время войны и в послевоенные годы он был заместителем директора Свердловского юридического института, а в 1954 году возглавил юридический факультет нашего университета. Деканом он был несколько лет. Как-то Иоффе рассказывал мне, что Черепахин жаловался ему на то, что у него много административных обязанностей. Иоффе посоветовал ему от них отказаться. Борис Борисович ответил, что он любит административную работу. Этот ответ Иоффе поразил. Весь облик Бориса Борисовича, его поведение и манера общения с людьми менее всего ассоциировались с отправлением административных функций.

Борису Борисовичу удалось пройти незапятнанным через самые трудные времена. Да и в науке он придерживался принципиальных позиций. Он, в частности, резко выступал против презумпции государственной собственности, которую многие из нас, в том числе и я, поднимали на щит. Видимо, в награду за праведную жизнь Бог послал ему легкую смерть (если она бывает легкой). Борис Борисович, как это ни странно, был страстным футбольным болельщиком. На стадион, конечно, не ходил, но болел дома у допотопного телевизора, который принимал не все программы. Если какой-то матч по его телевизору не показывали, то он нередко звонил мне и интересовался ходом матча. Я в те годы тоже отчаянно болел, но чаще всего на стадионе. Транслировали матч нашей сборной с какой-то зарубежной командой, причем австрийский судья явно подсуживал команде-сопернице. Борис Борисович не на шутку это переживал. Во время трансляции он и скончался, причем смерть наступила мгновенно.

В связи с совещанием 1938 года не могу не вспомнить о судьбе выдающегося русского цивилиста Михаила Михайловича Агаркова, который по праву занимает в нашей науке одно из первых мест. В начале 30-х годов Михаил Михайлович был «вычищен» по первой категории, то есть без права поступления на работу в советские учреждения. Однажды его встретил один из его коллег. Кажется, это был латинист профессор Розенталь. «Как живете?» – поинтересовался Розенталь. «Постепенно умираю от голода, – поведал Агарков. – Ходил грузить вагоны, а сейчас барахлит сердце, и не могу разрешить себе этот вид заработка». Розенталь с большим трудом устроил Агаркова на скромную должность претензиониста в каком-то солидном учреждении. Агарков есть Агарков, и очень скоро он там выдвинулся. После 1938 года он был возвращен в науку и многое успел сделать до своей преждевременной кончины в 1947 году. Горько становится при мысли, чего можно было бы ожидать от этого ученого, если бы он не был отлучен от науки и мог бы дожить до старости. При всей моей глубокой любви к Венедиктову думаю, что Агарков как ученый ему не уступал.

По окончании в 1950 году университета я впервые поехал в Москву к моей бабушке. Она жила на Никитском бульваре (впоследствии переименованном в Суворовский) в большой коммунальной квартире вместе с Евгенией Ивановной Грейнерт – двоюродной сестрой моего деда Толстого (тетей Женей) и ее семьей, состоявшей из сына, невестки и внука Андрея (семьей Миллер). Бабушка и тетя Женя занимали одну комнату, а семья Миллер – две комнаты по другую сторону коридора, проходившего через всю квартиру. Бабушка работала переводчицей, но в основном жила уроками немецкого, французского и английского языков, которые давала как взрослым, так и детям, в том числе детям довольно высокопоставленных лиц. Так, одно время она давала уроки в семье М. И. Родионова, занимавшего пост Председателя Совета Министров РСФСР. В августейшие семьи бабушка выезжала на правительственных машинах, которые ее привозили и увозили. Иногда бабушку вывозили на пригородные правительственные дачи. Машины мчались на большой скорости (как и машины нынешних демократов), и бабушка каждый раз не знала, довезут ее живой или нет. Как известно, М. И. Родионов проходил по ленинградскому делу и погиб. Он также считался тяготевшим к группировке Жданова. Бабушку это, к счастью, не коснулось.

Евгения Ивановна работала в Историческом музее. Директрисой музея в то время была старая коммунистка Карпова, вдова известного революционера. Сама Карпова была вхожа в семью Ворошиловых. К Евгении Ивановне Карпова хорошо относилась. Мимо дома, где жили бабушка и тетя Женя, проходила правительственная трасса, по которой ездил сам Берия. Поэтому в подъезде дома постоянно дежурили оперативные работники органов государственной безопасности. Квартира бабушки и тети Жени находилась на втором этаже, и комитетчики нередко приходили к ним погреться. Отношения между бабушкой и тетей Женей поначалу были самые дружеские. Но все-таки тетя Женя, чувствуя себя хозяйкой, иногда подпускала бабушке шпильки. Помню, я жаловался на то, что страдаю от гастрита и колита. Тетя Женя говорила: «У нас, Спиридовых, это наследственное (она имела в виду одного из наших предков, екатерининского флотоводца адмирала Спиридова). Зина (речь шла о бабушке) этого не понимает». Бабушка не на шутку сердилась.

Потом отношения испортились. Причин было несколько. Тетю Женю раздражали приходившие к бабушке ученики. И хотя они сидели в бабушкином закутке у двери, тетя Женя чувствовала себя не в своей тарелке. У каждой был свой круг знакомых. Словом, каждая из старушек хотела вести самостоятельную жизнь, а в одной комнате это было непросто. Тетя Женя нередко говорила бабушке: «Мы, Зина, с тобой зажились», – намекая на то, что пора и честь знать. Бабушку это раздражало. В моменты наивысшего гнева тетя Женя, человек по натуре добрый, предлагала бабушке убираться на все четыре стороны, заявляя, что она здесь никто. Бабушка на это отвечала, что у нас нет закона, по которому инвалида (а у нее развился сильный спондилёз) можно было бы выбросить на улицу. Тетя Женя комментировала это так: «Ну, что ж, пользуйся преимуществами, которые тебе дала советская власть». Для бабушки это было страшным оскорблением. Елена Михайловна Миллер, невестка тети Жени, объясняла это тем, что две старые барыни не могут ужиться друг с другом.

Как я уже сказал, бабушка давала уроки иностранных языков. Как-то ее упросили дать несколько уроков французского языка девушке, приехавшей из провинции. Она собиралась поступать в аспирантуру при Институте иностранных языков. Основным языком у нее был то ли английский, то ли немецкий, но для поступления нужно было сдать и второй язык. Французского она не знала. Бабушка была уверена, что на экзаменах она провалится. Так оно и случилось. После экзамена абитуриентка пришла к бабушке с большим тортом из «Праги» (старушки жили рядом с рестораном «Прага») и со слезами стала жаловаться на несправедливость: «Я ответила на все вопросы и почему-то мне поставили двойку. Я даже сказала, что такое тит-а-тет (нужно “тет-а-тет” – “с глазу на глаз”)».

В той же квартире жила семья с фамилией, вызывающей сочувствие, – Одиноковы. В этой семье нередко происходили пьянки. И вот однажды произошло ЧП. То ли сами Одиноковы, то ли их гости разбили унитаз. Когда бабушка и тетя Женя решили утром воспользоваться туалетом, сделать это было невозможно. Для старух, которые и по квартире передвигались с трудом, случившееся было смерти подобно. Они стали умолять Одиноковых нанять таксомотор (так они по старинке называли такси), купить в магазине унитаз (до перестройки это еще было возможно), привезти его и пригласить мастера для установки, давая деньги на оплату всех расходов. Но в ответ услышали: «А нам не надо». Каждый раз вспоминаю эту историю, когда люди умывают руки при решении вопросов, имеющих к ним прямое отношение.

На лето бабушка снимала дачу. Однажды сняли дачу, но она ей не подошла. Задаток за дачу (по тем временам довольно большой) был уже уплачен. Я сказал ей, что если она откажется от дачи, то потеряет задаток. Она не без сарказма ответила: «Запомни: после того как во время революции мы потеряли все, мы не можем потерять ничего, кроме своих близких». Тогда я понял, какая громадная дистанция нас разделяет.

В начале 60-х годов произошло событие, вроде бы и радостное, но ускорившее бабушкин конец. Она снимала под Москвой дачу и сидела в саду. В то время она уже почти ничего не видела. И вдруг она услышала женский голос: «Зина, ты совсем не изменилась». Затем заговорил какой-то мужчина. «Кто это?» – спросила бабушка. «А это Вася». – «Какой Вася, откуда он приехал?» – «Из Америки», – ответили ей. Бабушка перестала что-либо понимать. Оказывается, перед ней были ее сестра Юлия Васильевна, которую бабушка не видела с начала Первой мировой войны, и ее сын Вася, родившийся в канун войны. Они действительно приехали из Америки. Через бабушкину двоюродную сестру, жившую в Москве, они узнали, где находится бабушка, и типично по-американски, без всякого предупреждения, на интуристовской машине махнули к ней. На бабушку это произвело столь сильное впечатление, что с ней случился не то гипертонический криз, не то инсульт.

Юлия Васильевна была замужем за датчанином, известным экономистом Владимиром Федоровичем Гефдингом. У них было три сына – Василий, Владимир и Олег. С одним из них, Василием, профессором математической статистики, она и приехала. Сейчас в живых остался, кажется, только Олег. Через свою сестру бабушка восстановила связь с дочерью Анастасией, которая и сейчас живет в Брюсселе. Ей под девяносто лет[54].

С Юлией Васильевной и Василием Владимировичем мне довелось встретиться в Ленинграде. С Василием Владимировичем встречался несколько раз. Юлия Васильевна непрерывно курила, у нее было пергаментное лицо. Когда я заметил, что ей вредно курить, она сказала: «Я закурила во время революции». И вновь, как и при ответе бабушки по поводу задатка, я понял, какая дистанция нас разделяет.

Бабушка была незаурядным человеком. Уже в глубокой старости она увлеклась индийской философией. У нее собирался небольшой кружок старых интеллигентов, которые читали книги об индийской философии на английском языке (хинди они не знали) и комментировали их. В их числе были отец известного балетмейстера Игоря Моисеева, латинист Розенталь и другие.

К бабушке и Евгении Ивановне захаживал их давний знакомый, окончивший юридический факультет Московского университета. Он учился вместе с К. А. Граве и Д. М. Генкиным. Граве он считал человеком солидным, а вот Генкина оценивал невысоко. «Он уже в студенческие годы якшался с социал-демократами», – говорил их однокашник. Д. М. Генкин был действительно человеком примечательной судьбы. С его сестрой находился в гражданском браке Емельян Ярославский (Губельман). Во время Первой русской революции она занималась транспортировкой оружия и была растерзана монархистами. О ее судьбе рассказано в фильме «Товарищ Арсений». Сам Генкин давал рекомендацию в партию М. Ф. Шкирятову, впоследствии одной из самых зловещих фигур сталинского руководства[55]. Генкин был также делегатом Объединительного съезда РСДРП в Стокгольме (1907 год), причем проходил по списку меньшевиков. В дальнейшем он вышел из партии и вновь вступил в нее незадолго до своей кончины. Заявление Генкина о вступлении в партию поддержал М. А. Суслов, который слушал его лекции в Плехановском институте.

Бабушка моя, по линии отца, Зинаида Васильевна, 1881 г. рождения, была незаурядной женщиной. Родилась она в смешанном браке: отец Василий Александрович Введенский – русский, мать Юлия Карловна, урожденная Егерт – немка. Бабушка вступила в брак с моим дедом, графом Николаем Алексеевичем Толстым. Злые языки говорили, что обменяли состояние на титул: к моменту вступления бабушки в брак Василий Александрович был состоятельным человеком, и ее выдали замуж с приданым, а Николай Алексеевич мог предложить взамен только свой титул. Брак оказался неудачным и вскоре распался. Уж очень они были разными. Бабушка всю жизнь стремилась к знаниям. Окончив с золотой медалью классическую гимназию в Воронеже, где ее отец, мой прадед В. А. Введенский был управляющим Юго-Восточных железных дорог, бабушка, родив в браке с Н. А. Толстым троих детей – Татьяну, Анастасию и Кирилла, моего отца, продолжила образование в Швейцарии, в Лозаннском университете. Детей оставила на попечение своих родителей, прислуги и гувернанток. Дед, окончив юридический факультет Московского университета, служил в Министерстве уделов, в ведении которого находилось имущество царской семьи (до революции казенное имущество и имущество царской семьи строго различалось). Судя по воспоминаниям знавших его людей, дед вел довольно беспорядочный образ жизни: увлекался цыганами, карточной игрой и псовой охотой, менял женщин, любил кутежи и застолья, что и закончилось для него трагически. В 1907 году он сгорел во время пожара, охватившего дом, где он находился вместе с женой Татьяной Константиновной, урожденной Шиловской, по первому браку Котляревской, известной исполнительницей цыганских романсов, своим братом Никитой Толстым, братьями Шиловской, приятелями и друзьями. Большинство из них также погибли. В числе уцелевших жена Николая Алексеевича и его брат Никита.

После разрыва с Н. А. Толстым бабушка вступила в гражданский брак с потомственным дворянином Николаем Федоровичем Басовым, но узаконить отношения с ним смогла лишь после революции. В справочниках «Весь Петербург», издававшихся до революции, она по-прежнему значилась как графиня Толстая. Н. Ф. Басов умер от голода во время блокады Ленинграда.

После смерти бабушки в ее архиве осталось множество стихов, написанных ею как до революции, так и в последующие (20–30-е годы), а также сделанных ею переводов. Стихи и переводы дореволюционных лет перепечатаны на пишущей машинке со старым правописанием.

Одно из этих стихотворений, написанных за десять дней до начала Первой мировой войны (!), можно назвать провидческим. В нем сделан поразительно точный прогноз как на двадцатый, так и наступивший двадцать первый век. Бабушке было тогда 33 года. Вот оно.

Страшный призрак

В тумане встало грозное виденье,

Неотвратим кровавый страшный миг —

Ужели наступает час паденья

Того, что труд веков воздвиг?

Зловещим заревом объяты дали,

И криком брани полнится земля.

Навстречу смерти люди дружно встали,

Покинув мирные поля, —

Полки идут, за ними неутешно

Струятся слезы будущих сирот —

А страшный призрак близится неспешно

И жертвы новые берет.

Зачем? Каких велений тайных рока

Он, исполнитель грозный и слепой,

Несет плоды ужасного оброка,

Как бич взметнувшись над толпой?

Чем разрешится распря роковая?

Искупится ль содеянное зло,

И скоро ль жизнь, кровавый след смывая,

Вернется в мирное русло́?

20 июля 1914 года

О том, человеком какой силы воли была моя бабушка, красноречиво свидетельствует и такой факт. До войны бабушка преподавала в институте иностранных языков, который располагался недалеко от Смольного. Интересная деталь: в послевоенные годы в том же здании несколько лет находился юридический факультет нашего университета, где преподавал я. Диплома об окончании учебного заведения в дореволюционной России или в Советском Союзе, кроме аттестата об окончании классической гимназии, она не имела, а диплом, полученный в Швейцарии, у нас в то время не признавался. Чтобы продолжить преподавание в институте иностранных языков, бабушке нужно было получить диплом об окончании отечественного высшего учебного заведения. Для этого она в 1938 году поступила на заочное отделение того же института, в котором сама преподавала. Примечательно то, что диплом об окончании института, который у меня хранится, она получила 17 декабря 1941 года в период блокады Ленинграда, когда от голода, артобстрелов и бомбежек гибли тысячи людей (блокада началась 8 сентября 1941 года и была снята лишь 27 января 1944 года)[56]. По большинству предметов бабушка получила отличные оценки, по остальным, не связанным со знанием языков, – оценки «хорошо». В их числе основы марксизма-ленинизма. Вот какой была моя бабушка! В декабре 1964 года бабушка умерла, ненадолго пережив Евгению Ивановну. Из семьи Миллер тоже никого не осталось в живых. Андрей погиб в авиакатастрофе под Адлером вместе с девушкой, которая, возможно, стала бы его невестой. Самолет, еще не набрав высоты, рухнул в Черное море. Последней умерла Елена Михайловна.

Ну, а теперь самое время начать рассказ об Анатолии Васильевиче Венедиктове, моем незабвенном учителе, которому я стольким обязан. Отцом его был Василий Яковлевич Полферов, но так как мать Ольга Ивановна была в церковном браке за Венедиктовым, Анатолий Васильевич получил его фамилию. Отец был земский врач, а фельдшером при нем состоял не кто иной, как Поскребышев, ставший впоследствии секретарем Сталина, перед которым трепетали многие члены Политбюро. В молодости Анатолий Васильевич примкнул к революционному движению, но после поражения революции 1905 года всецело посвятил себя науке. Он был и экономистом, и юристом, окончив юридический факультет Санкт-Петербургского университета и экономический факультет Политехнического института. Едва ли не все работы Венедиктова, начиная с ранней «Слияние акционерных компаний», вышедшей в 1913 году, находились на стыке экономики и права. Солидно представлен в них и историко-правовой аспект. Всю жизнь Анатолий Васильевич и его ближайший друг Сергей Иванович Ковалев были влюблены в одну женщину – Елену Владимировну, ставшую женой Ковалева. Сергей Иванович был видный ученый-античник, автор капитальных работ по истории Древнего Рима. От брака с Ковалевым у Елены Владимировны родились сын, погибший во премя войны, и дочь, которая во время войны тоже была на фронте. Ирина Сергеевна Ковалева была медсестрой, а по окончании филологического факультета стала доцентом, крупным специалистом по французской литературе, в частности по творчеству Анатоля Франса. Она скончалась в 1991 году, так и оставшись одинокой – юноша, который за ней ухаживал до войны, погиб на фронте. Анатолий Васильевич ее боготворил, и надо сказать, что Ирина Сергеевна отвечала ему поистине дочерней преданностью.

Я рассказал, как произошло мое первое знакомство с Анатолием Васильевичем. Точнее, как был ему представлен. Когда я начал заниматься в кружке гражданского права, стал дипломантом, а затем и аспирантом Анатолия Васильевича, мне открылись и двери его гостеприимного дома на Большой Московской. У Анатолия Васильевича и Сергея Ивановича был один общий кабинет, перегороженный книжными полками и шкафами. Книги заполняли все пространство. Оставался лишь один небольшой закуток для мест у письменного стола Анатолия Васильевича и его собеседника. Большую роль в доме играла старшая сестра Елены Владимировны – Александра Владимировна, маленькая сухонькая старушка, но, по-видимому, с очень твердым характером. За стол садилось довольно много народу, причем в доме было в то время две домработницы, которые прислуживали за столом. Александра Владимировна по старой привычке нередко свое обращение к присутствующим начинала со слова «господа». В этот момент Анатолий Васильевич начинал кашлять в салфетку. Александра Владимировна его останавливала: «Толя, перестаньте кашлять, я все равно скажу то, что считаю нужным». Ко мне Александра Владимировна благоволила. В семейном кругу она говорила: «Все-таки чувствуется, что он граф».

Анатолий Васильевич имел обыкновение всем, кто к нему приходил, подавать пальто. Я чувствовал себя при этом крайне неловко и всячески старался забрать у него пальто и одеться сам. Но это было непросто, так как Анатолий Васильевич цепко держал пальто своими сильными крестьянскими руками. При этом он иногда говорил: «Ленин всем подавал пальто». И вот однажды, набравшись нахальства, я в ответ заметил: «Но ведь вы не Ленин». Анатолий Васильевич совершенно опешил и мгновенно выпустил пальто из рук. С тех пор он делал лишь робкие попытки подавать мне пальто, и я одевался сам.

В течение многих лет Ковалевы и Венедиктов жили в доме угрозы. Под домом проходила линия метро, и потолки дали трещину. Они были обшиты фанерой. Обитатели квартиры думали, что эта фанера их предохраняет. В действительности же она лишь усугубляла положение – если бы дом рухнул, то из-под фанеры было бы значительно сложнее выбраться.

Анатолий Васильевич сетовал на то, что из-за такого состояния квартиры он не может пригласить никого из зарубежных коллег и его, вероятно, считают страшным скупердяем. Исключение было сделано для поляка Куровского, который подивился тому, что Ковалевы и Венедиктов живут так просторно. Видимо, жилищные условия самого Куровского были еще хуже.

Когда я стал учиться в аспирантуре, Анатолий Васильевич подарил мне «Государственную социалистическую собственность» с такой надписью: «Дорогому ученику и товарищу по научной работе Юре Толстому для “зверской критики” от автора»[57]. И надо сказать, что эту надпись я старался «отработать», расходясь с моим учителем по очень многим вопросам. Только сейчас понимаешь, какой такт и терпение в отношении меня проявлял Венедиктов.

Анатолий Васильевич был трезвенник. В лучшем случае он выпивал небольшой бокал сухого вина. После этого приходил в благодушное состояние и любил надо мной подтрунивать. Он брал мою маленькую печоринскую руку в свою, большую и надежную, и лукаво спрашивал: «Все-таки признайтесь, сколько было десятин?» – намекая на мое происхождение. Я не на шутку сердился и доказывал, что у моих родителей ничего не было. Елена Владимировна становилась на мою сторону и выговаривала Анатолию Васильевичу за назойливость. Елена Владимировна любила советоваться со мной по всяким юридическим вопросам. Когда я, как мог, ей отвечал, она говорила: «Ну, вот, я все поняла, а у Толи никогда не добьешься толку». Однажды Анатолий Васильевич вспылил и сказал, обращаясь к Елене Владимировне: «Сколько раз я просил Вас, когда ко мне приходят мои ученики и товарищи по работе, не мешать нам своими вопросами!» – «Ухожу, ухожу», – отреагировала Елена Владимировна и величественно выплыла из кабинета.

Однажды ко мне по рекомендации Елены Владимировны обратилась давняя знакомая их семьи, только что реабилитированная. Ей с мужем принадлежал дом, кажется, где-то в Сибири, он был изъят, и она хотела получить за него компенсацию. Как раз в то время я этими вопросами занимался. Составил ей прошение. Она хотела уплатить мне какой-то гонорар, от которого я, разумеется, отказался. Уходя, она сказала: «Толя и Надежда Вениаминовна (речь шла о Н. В. Рабинович, в то время доценте нашей кафедры) – люди науки, а вы человек практический, поняли, что мне нужно». Когда я рассказал об этом Анатолию Васильевичу, он рассердился не на шутку. Вот так, даже в мелочах, он оберегал реноме своих учеников.

Не могу не рассказать здесь об одном забавном случае. В первые послевоенные годы Анатолий Васильевич был председателем рабочей подкомиссии по подготовке ГК СССР, образованной при Комиссии законодательных предположений Совета Союза Верховного Совета СССР. Председателем Комиссии в то время был А. Н. Поскребышев, и назначение Венедиктова на этот пост, по-видимому, произошло не без его рекомендации. Анатолий Васильевич относился к этой работе в высшей степени ответственно. В состав подкомиссии, которую возглавлял Венедиктов, от Ленинграда входили такие столпы, как Аскназий и Райхер, впоследствии к ним присоединился Иоффе. У меня хранятся подготовленные проекты ГК СССР 1946, 1947 и 1951 годов, испещренные громадным количеством сделанных Венедиктовым пометок. В связи с подготовкой проекта ГК СССР Венедиктову часто приходилось выезжать в Москву, где ему подавали тогда правительственную машину. Однажды машину, в которой ехал Венедиктов, обогнала другая, куда более шикарная. Шофер, который вез Венедиктова, молодой парень, заметил: «Патриарх поехал, – а затем добавил: – Вы знаете, ведь он член партии». Анатолий Васильевич при всей его осторожности в этом усомнился. «Да нет, – настаивал шофер, – он член партии с дореволюционным стажем, но тогда он подпольно работал». Анатолий Васильевич не без юмора рассказывал эту историю.

В 1957 году торжественно отметили 70-летие Анатолия Васильевича. Был устроен банкет, причем Анатолия Васильевича, совершенно не сведущего в практических делах, ободрали как липку.

А в 1958 году Анатолия Васильевича избрали академиком. Вот как это произошло. До этого он несколько раз баллотировался в члены-корреспонденты, но всякий раз предпочтение отдавалось лицу, занимавшему требуемый для этого пост директора Института права (ныне Института государства и права). Последний раз вырубал его Павел Ефимович Орловский, милый человек, работавший в Верховном Суде СССР и недавно назначенный директором института, но который, конечно, как ученый не шел с Венедиктовым ни в какое сравнение. И вот когда были объявлены очередные выборы, мы решили, что Венедиктов вполне заслуживает того, чтобы баллотироваться в академики, минуя стадию член-корра. Расчет оказался правильным. Хотя конкуренты у Анатолия Васильевича были сильными, причем все они уже были член-коррами (в их числе Голунский и Строгович), прошел Венедиктов. Правда, ему повезло. В то время существовало отделение экономики, философии и права. Академики-экономисты (в их числе Островитянов, Струмилин, Немчинов) хорошо знали Венедиктова по работам и отдавали ему должное. На отделении он прошел единогласно, что предрешило и его избрание на общем собрании. Я поддерживал постоянную связь с моим товарищем, работавшим в то время в аппарате Президиума Академии наук. Когда он сообщил о результатах, я тотчас же позвонил Венедиктову. Он уже знал об избрании и сказал: «На общем собрании я получил против столько же голосов, сколько и Куусинен». Незадолго до выборов в редакцию журнала «Правоведение» поступила так называемая объективка, в которой на все лады расхваливался другой претендент, С. А. Голунский, действительно достойный человек и ученый. Когда эта объективка пришла, многие приверженцы Венедиктова, в том числе профессор М. Д. Шаргородский, впали в уныние. Как одессит по натуре, он предложил мне заключить пари, что Венедиктов не пройдет, причем на условиях один к десяти. Речь шла о бутылках шампанского. Будучи информирован о несколько ином раскладе сил, я охотно на это пари пошел и выиграл. После этого позвонил Шаргородскому и попросил его доставить шампанское на заседание ученого совета, что ему, скрепя сердце, пришлось сделать. Мы поздравили Венедиктова с шампанским. А вскоре Анатолий Васильевич собрал у себя узкий круг учеников и друзей. Из более молодых были О. С. Иоффе и я. Присутствовали, кроме того, Райхер, Шаргородский, Черепахин и приехавшие из Москвы Е. А. Флейшиц и В. С. Тадевосян, которые не очень жаловали друг друга. Когда дошла моя очередь до тоста, я предложил его за то, чтобы М. Д. Шаргородский и впредь заключал столь же удачные пари. Михаил Давидович посмотрел на меня волком, а Анатолий Васильевич, как всегда, закашлялся, но в душе, кажется, был доволен.

Вскоре Анатолия Васильевича избрали доктором права honoris causa Варшавского университета. Происходила эта церемония в Петровском зале университета. От учеников поручили выступить мне, причем тогдашний декан профессор г. И. Петров сказал, что после официальной церемонии будет прием, на который меня, как выступавшего, пригласят. После того как официальная часть закончилась, никто меня и не думал приглашать. Чтобы напомнить о себе, я подошел к Венедиктову, поздравил его и сказал: «Надеюсь, мы увидимся», – на что он ответил: «Я всегда рад вас видеть». Я понял, что на приеме мне не бывать. Подойдя к Иоффе, который крутился тут же, я спросил, пригласили ли его. Он ответил, что нет. Вконец обиженные, мы ушли не солоно хлебавши и стали заходить в рюмочные, которые уютно располагались по Невскому и где можно было за весьма умеренную (особенно по нынешним меркам) плату получить рюмку водки с превосходным бутербродом на выбор: с севрюгой, ветчиной и т. д. – ввиду сильного слюноотделения дальше перечислять не могу. Так мы дошли до Московского вокзала и хотя заходили в рюмочные не один раз, не опьянели.

А через несколько дней Венедиктов обратился ко мне и к Иоффе с просьбой прочитать только что написанную им работу. Надо сказать, что мы были одними из первых его читателей. Сославшись на занятость, мы ответили отказом. Анатолий Васильевич сразу понял, где собака зарыта, и стал «каяться». «Вы оба, – говорил он, – были включены в список приглашенных на банкет, но партком, с которым согласовывали список, вас немедленно вычеркнул». Так что видите, с какого времени я имею «зуб» на партию.

Вообще надо сказать, что Анатолий Васильевич был предельно осторожен. Лишь иногда он, что называется, раскалывался. Так, во время венгерских событий он, помнится, сказал: «Ужасно, что мы стреляли в венгров». Как-то я настаивал на том, чтобы в дискуссии о системе права он занял более твердую позицию. Происходило это уже после того, как Венедиктов стал академиком. В качестве аргумента ссылался на то, что теперь-то ему бояться нечего и нельзя быть таким осторожным человеком. «Я осторожный человек?» – переспросил меня Венедиктов. Я с жаром стал доказывать, что так оно и есть. Он спокойно меня выслушал, а потом сказал: «Вы ошибаетесь, я очень осторожный человек».

Он любил анекдот, суть которого сводится к следующему. Вышел приказ подковать всех верблюдов, и они бросились наутек. Вместе с ними стремглав помчался заяц. Когда его спросили: «А ты-то зачем бежишь? Ведь на тебя этот приказ не распространяется!» – заяц ответил: «Подкуют, а потом докажи, что ты не верблюд».

Александра Даниловича Александрова, впоследствии ставшего нашим ректором, избрали членом-корреспондентом АН СССР в очень молодом возрасте. После избрания один академик в летах ему сказал: «Ну, Саша, теперь над тобой только Бог и ГПУ». Видимо, этой заповеди не забывал и Венедиктов.

Ирина Сергеевна Ковалева какое-то время работала в Петрозаводске, так как устроиться в Ленинграде было трудно. Постоянно курсировала между Ленинградом и Петрозаводском. Я как-то сказал Венедиктову, что, видимо, на это уходит вся ее зарплата. Он ответил таким анекдотом. Старый еврей ежедневно ходил на базар, покупал яйцо, варил его, а затем за ту же цену продавал. Когда его спросили, зачем он это делает, какой профит имеет, он ответил: «Как – какой? Во-первых, я имею навар от яйца, а во-вторых, при деле».

В 1958 году мы с Иоффе вместе с Венедиктовым оказались на конференции в Москве. Происходила она в Институте государства и права. Вышли вчетвером – Венедиктов, Братусь, Иоффе и я. Мэтры шли впереди, а мы с Иоффе брели сзади. Венедиктов предложил угостить всех в «Метрополе» мороженым. Братусь отказался, сославшись на занятость, а мы с Иоффе, разумеется, согласились. Не сговариваясь, решили «высадить» Венедиктова и, как только сели за столик, заявили, что чертовски проголодались. «Что же вы сразу не сказали?» – с напускной строгостью вопрошал Венедиктов, вроде бы давая понять, что в таком случае он нас бы не пригласил. Но, по-моему, сам был доволен. Мы очень хорошо за его счет поужинали.

Избрание в академики в какой-то степени стало для Венедиктова роковым. Он страшно переживал, чем окончатся выборы. Честно говоря, мы (я имею в виду команду Венедиктова) никогда не думали, что Анатолий Васильевич придает этому такое значение. Пытаясь отрезвить его, я нередко говорил ему: «Не все ли вам равно, чем завершатся выборы? Ведь к вашему авторитету в науке это ничего не прибавит и не убавит!» Напряженное состояние, в котором находился Венедиктов в период предвыборной борьбы, несомненно, сказалось. После этого он сильно сдал. Последовал гипертонический криз, затем инфаркт, который врачи прозевали. 9 августа 1959 года Анатолий Васильевич на 73-м году жизни скончался (родился он 30 июня 1887 года). Известие о кончине Венедиктова застало меня под Москвой в Переделкино, где я отдыхал вместе с бабушкой Басовой (по линии отца) и Варварой Федоровной, в течение многих лет бывшей моей домоправительницей. Помнится, в погожий летний день я вернулся на дачу из леса, где любил штудировать очередной юридический труд (в то лето я прочитал уйму литературы). И вдруг мне подают телеграмму: «Анатолий Васильевич скончался. Похороны тогда-то. Всеволод». (Телеграмму прислал В. Н. Смирнов, работавший в ректорате.) В тот же день я выехал в Ленинград и на следующий день стоял у гроба бесконечно дорогого мне человека, которому причинял столько хлопот и беспокойств. Похоронили Анатолия Васильевича на Серафимовском кладбище. А теперь там покоятся и остальные члены семьи Ковалевых. Анатолий Васильевич, Сергей Иванович, Елена Владимировна, Ирина Сергеевна опять вместе, на этот раз навсегда.

Г. В. Чичерин, будучи тяжело больным, в одном из писем брату приводил слова Бисмарка, которые сводятся к следующему: «Я любил в жизни вино и политику. Но политику у меня отняли, а вино запрещают пить врачи». Перефразируя слова Бисмарка, Чичерин писал: «У меня в жизни были революция и Моцарт. Революция – это настоящее, а Моцарт – это предвкушение будущего, и этого у меня не сможет отнять никто». Перефразируя слова Бисмарка и Чичерина и, разумеется, не ставя себя вровень с этими выдающимися людьми, могу сказать: «У меня в жизни были Анатолий Васильевич и гражданское право, и этого у меня не сумеет отнять никто!»

Как и многие наши учителя, Анатолий Васильевич сполна ощутил на себе чудовищный пресс репрессий. Вот только два эпизода. Один рассказан им самим, а другой после его смерти Еленой Владимировной. В 1935 году вышла книга Венедиктова «Договорная дисциплина в промышленности». Он зашел в книжный магазин поинтересоваться, как идет продажа книги. Знакомый книгопродавец, увидев Венедиктова, посмотрел на него, как на выходца с того света, и, улучив момент, когда поблизости никого не было, тихо сказал: «Вашу книгу приказано снять с продажи». В то время это могло означать, что очень скоро будет изъят и ее автор. Анатолий Васильевич, не потеряв присутствия духа, отправился домой и позвонил в Книготорг, чтобы узнать, в чем дело. Оказывается, изъята была книга Бенедиктова, но в магазине решили, что речь идет о Венедиктове, и книгу быстренько изъяли. Легко представить себе, что пережил Анатолий Васильевич.

А вот другой случай. Сергей Иванович был арестован. Его обвиняли в том, что он продал Финляндии какие-то наши острова, что он готовил заговор с целью захвата власти и намеревался прорыть туннель через Неву, чтобы вывести восставших на Дворцовую площадь (тогда площадь Урицкого). Сейчас все это воспринимается как фантасмагория, как шизофренический бред, но тогда эти обвинения предъявлялись на полном серьезе, и люди гибли тысячами и тысячами. В одну из белых ночей, когда Сергей Иванович сидел, Анатолий Васильевич работал за письменным столом. Подойдя к окну, он увидел, как к их парадной подъезжает «черный ворон». Квартир в парадной было немного, причем почти все мужчины в этих квартирах уже были арестованы. Анатолий Васильевич не без оснований решил, что настал и его черед. Он прошел в комнату Елены Владимировны, которая спала, и сказал: «Леля, сейчас за мной придут, будьте к этому готовы». Елена Владимировна оделась, и они стали ждать «гостей». Никто не приходил. Это не удивляло, так как нужно было поднять дворника и понятых. Время идет, а «гостей» все нет. После долгих раздумий решили послать на разведку домработницу Марусю, выяснить, что делается на лестнице. Все тихо. Проходит несколько часов, «черный ворон» уезжает. Оказывается, забрали врача, который проживал по этой парадной. Елена Владимировна, которая рассказывала эту историю почти четверть века спустя, с недоумением повторяла, как бы переживая заново: «Мы никак не могли подумать, что этого врача могут забрать». Так что не будем судить Анатолия Васильевича слишком строго за его осторожность, будем помнить, что ему пришлось пережить.

Сергей Иванович просидел свыше полутора лет. Затем его выпустили не без хлопот Анатолия Васильевича, которые в то время были далеко не безопасны. Их дружба прошла и сквозь это суровое испытание!

Я сознательно опускаю здесь оценку трудов Венедиктова, его вклада в науку. Это дело специального исследования.

Другим крупным ученым, с которым свела меня судьба, был профессор Олимпиад Соломонович Иоффе. Еще на младших курсах нам, студентам, довелось услышать о необычайно одаренном молодом ученом, блестяще защитившем кандидатскую диссертацию. Правда, на самой защите я не был, но слухами земля полнится. А вскоре я его увидел. В те далекие годы Иоффе был худ и страдал от нервного тика, полученного на почве контузии. Лицо его производило поначалу даже отталкивающее впечатление, и лишь приглядевшись, можно было сделать вывод, что в нем что-то есть. Он непрерывно курил, причем даже во время чтения лекций. Его учителями были С. И. Аскназий и Я. М. Магазинер, оба крупные ученые, по достоинству еще не оцененные. Постепенно между Иоффе и мною стали налаживаться более тесные отношения. К ученым старшего поколения он относился с уважением, но явно недолюбливал Дембо и Раппопорта. Они платили ему тем же. Лектор и полемист он был блестящий. Лекции его среди студентов пользовались большой популярностью. С блеском защитил он и докторскую диссертацию, а вскоре после этого приступил к написанию трехтомного курса по гражданскому и семейному праву, который не утратил своего значения и по сию пору. Словом, его научная карьера была вполне обеспечена. К сожалению, в полемике он иногда терял чувство меры, в результате чего нажил немало врагов. Студенты сочинили о нем такое двустишие:

Умен, велик, но хамоват

наш Соломон-Олимпиад.

Про меня впоследствии студенты тоже сочинили байку. Вот она:

Скатерть белая залита вином,

Цивилисты спят все глубоким сном.

Лишь Толстой не спит, пьет шампанское —

Все за казусы за гражданские.

Но это так, к слову.

Справедливости ради должен отметить, что Иоффе никогда не подчеркивал разницы в нашем положении, а иногда проявлял в отношении меня такт, который в общем-то не был ему свойствен. Для меня в те годы камнем преткновения было отношение к женщине. Видимо, я упустил свой срок и зачастую создавал проблемы там, где их не должно было быть. Иоффе это чувствовал и тактично старался мне помочь. Женат он был вторично. Он говорил мне, что главное во взаимоотношениях полов – это психологический настрой. С первой своей женой он разошелся потому, что, по его словам, не мог испытать с ней физической близости. «Знаете, когда у меня что-то стало получаться, – говорил он, имея в виду свой второй брак, – я был рад-радешенек». Тем самым он пытался помочь мне преодолеть психологический барьер, который я в то время испытывал. Не могу забыть также его реакцию на критику моей книжки «К теории правоотношения», опубликованной в 1959 году. Вскоре после ее опубликования в журнале «Советское государство и право» появилась статья Лапутина, в которой эта книга фигурировала как пример догматизма в юридической науке. Лапутин инкриминировал мне также то, что я не учел в книге материал очередного съезда партии (кажется, XXI). Все бы ничего, но Лапутин был заместителем заведующего отделом административных органов ЦК КПСС, и его выступление имело официозный характер. У меня было такое чувство, что огрели оглоблей. Иные мои коллеги тайно, а то и открыто злорадствовали. Иоффе прислал письмо, в котором без обиняков выразил мне сочувствие и посоветовал относиться к статье Лапутина как к преходящему фактору, который никак не повлияет на дальнейшую судьбу книги. Так я и поступил. Иоффе оказался прав. Такое не забывается.

Как-то я пожаловался ему, что никак не могу обновить свой гардероб. Он тут же предложил мне поехать с ним в Прибалтику и заказать у тамошних портных пару костюмов. «Если у вас нет денег, – добавил он, – могу вас ссудить».

Нужно сказать, что в денежных делах он был более чем расчетлив, и то, что такое предложение последовало, говорит о его добром ко мне отношении. Правда, я этим предложением не воспользовался. В шутку мы приняли взаимное обязательство выдать друг другу свидетельство о благонадежности в случае замены в нашей стране одного строя другим. В зависимости от того, куда повернутся события, такое свидетельство должен был выдать либо он мне, либо я ему. Интересно, на ком сейчас лежала бы эта обязанность, если бы между нами сохранились прежние отношения и Иоффе не оказался за бугром.

Помнится, как-то мы обменивались репликами по поводу заполнения анкет. Я сказал ему: «Вам хорошо, вы отвечаете “да” только на один пункт анкеты (я имел в виду пятый пункт), зато я – на все остальные». Иоффе ответил: «Это верно, но мой один пункт стоит всех ваших вместе взятых».

Но, впрочем, Иоффе далеко не всегда был тактичен. Когда мы готовили к печати первое издание нашего учебника, скончался Борис Борисович Черепахин, один из редакторов и соавторов учебника. Доводить учебник пришлось Иоффе и мне, как двум оставшимся соредакторам. Одну из глав, написанных Черепахиным, нужно было по требованию рецензентов дополнить несколькими страницами. Выпало это сделать мне. Когда я принес Иоффе написанный и перепечатанный на машинке текст, он прочел его и, не сделав по существу ни одного замечания, неожиданно заметил: «Откуда вы усвоили этот местечковый стиль?»[58] Дело происходило на кафедре, и кое-кто из моих коллег, которые в то время особенно блюли чистоту расы, сразу насторожились, решив, что я что-то скрываю в своем и без того запутанном происхождении. Меня так и подмывало ответить Иоффе, что ни от кого другого, как от него, я этот стиль усвоить не мог, но, не желая его обидеть, сдержался. Написанный текст без каких бы то ни было поправок за подписью Черепахина был опубликован.

Понимаю, что сказал это Иоффе не со зла, а ради красного словца, но, к сожалению, он не учитывал, в каком окружении мы работали.

Время от времени кое-кто из профессорско-преподавательского состава награждался медалью, а то и орденом. Представление к награде происходило келейно, причем в списки награжденных попадали либо лица, близкие к начальству, либо сами занимавшие соответствующие посты. Разумеется, ни я, ни Иоффе не могли и «мечтать» о том, чтобы удостоиться августейшей милости, да и не придавали этому никакого значения. О себе могу сказать это с полной уверенностью. И вот однажды пришла весть об очередном награждении. Тогдашний наш декан и мой шеф по журналу «Правоведение» профессор Н. С. Алексеев (он был главным редактором, а я – его заместителем и, как он сам говорил, должен был выполнять те же функции, что и Фунт в «Двенадцати стульях») в число награжденных не попал, чем был не на шутку удручен. Не знаю уж почему, на этот раз его обнесли пирогом. Я об этом знал. Как-то Алексеев мне позвонил и стал говорить, кто награжден и чем. Решил над ним подшутить. Спрашиваю: «Вы, очевидно, из скромности умалчиваете, чем наградили вас?» Он в ответ: «Мне шиш». Я разыграл неподдельное негодование: «Как же так! Такого человека нужно либо награждать, либо гнать». Тут Николай Сергеевич осерчал: «А вы с Иоффе благодарите, что вас еще пускают в университет!»

Как видите, в то время нас не очень отделяли друг от друга, и похоже, что мы оба были на крючке. Вообще я нередко замечал, как люди, вроде бы достаточно солидные и немало повидавшие на своем веку, придают значение знакам внимания, которые едва ли того заслуживают.

В журнале «Правоведение» систематически публикуются персоналии, приуроченные к юбилейным датам ученых либо к печальному финалу, который, увы, ожидает каждого из нас. Многие из юбиляров заранее начинают проявлять беспокойство, вспомнят о них или нет. Безмолвствуют по вполне понятным причинам лишь покойники. Как-то в журнале скопилось сразу несколько персоналий, приуроченных к шестидесятилетию ученых. Встал вопрос: как их опубликовать? Снабжать ли каждую особым заголовком или нет? Мы с женой стали придумывать каждому заголовки. Помню, например, такие: «Верный сын партии», «Вся жизнь – служению науке», – но потом задумались. Если одному дать первый заголовок, то выходит, что другие – это не верные сыны, а, скажем, блудные сыновья. А если второй, то остальные могут обидеться: разве мы не отдали всю свою жизнь служению науке? В конце концов решили дать всем общий заголовок: «Шестидесятилетие…» – и далее перечисление по алфавиту фамилий и пустить всех через звездочку. Так и сделали.

На сей счет я разразился таким шутливым стихотворением:

Юбилейный колумбарий

Развели в журнале мы,

Человеческий виварий,

Плод тщеты и суеты.

Кто сказал, что жизнь копейка?

Всяк ученый рвется ввысь

И отдельною ячейкой

Норовит обзавестись.

Каждый тянет на героя,

Хоть согласен на медаль.

Если ж не кривить душою,

Как мне вас, ребята, жаль!

Некоторым из юбиляров я это послание вручил.

Вернемся, однако, к Иоффе. Постепенно в наших отношениях что-то надломилось. Размолвки бывали и раньше, но нам удавалось их преодолевать. Так, мы разошлись с ним в оценке диссертации Годеса, посвященной межколхозным производственным связям. Иоффе выступил по ней оппонентом и дал положительный отзыв, я же составил отрицательный. Диссертацию провалили, и Годес защитился со второго захода. Но на наших отношениях это не сказалось.

Но со временем недоразумения стали возникать все чаще и оставляли все более глубокие трещины. Пытаясь через много лет разобраться в их причинах, прихожу к выводу, что их было несколько. Во-первых, постепенно вокруг Иоффе создавался ореол непогрешимости. Пока были живы наши учителя, Иоффе сдерживался, но с их уходом из жизни либо неизбежным свертыванием научной деятельности фигур, равных ему, не было, а с другими он не желал считаться. Он становился нетерпим к любым критическим замечаниям в свой адрес, воспринимал их крайне болезненно и далеко не всегда реагировал на них тактично[59]. Я не хотел с этим мириться и тоже проявлял невыдержанность. Словом, нашла коса на камень. Разумеется, ни в коей мере не хочу сложить ответственность с себя. Наши стычки особенно усилились после того, как Иоффе стал заведовать кафедрой. Я довольно часто воспринимал его распоряжения в штыки, чем еще более обострял обстановку. Этим зачастую пользовались отдельные члены кафедры, которые, как мартовские коты, грелись в лучах окружавшей Иоффе славы и всячески его на меня науськивали.

Вторая причина сводится к тому, что Иоффе считал, и, видимо, не без оснований, что его место в науке не получило официального признания. Он, в частности, был забаллотирован в члены-корреспонденты АН СССР. Все это приписывал козням своих недоброжелателей и своей ахиллесовой пяте – пресловутому пятому пункту. Повторяю, доля правды в этом, возможно, и была, но главное, по-видимому, в том, что вследствие своей несдержанности, которая с годами усиливалась, он восстановил против себя многих коллег по науке, в том числе и тех, кто подпадал под тот же пункт, что и он[60].

Третья причина носит скорее профессиональный характер. С середины 50-х годов вновь вспыхнула ожесточенная полемика между сторонниками двух направлений в юридической науке – гражданско-правового (цивилистического) и хозяйственно-правового. Иоффе был решительным сторонником первого и делал все, чтобы ниспровергнуть второе. Здесь нет возможности вдаваться в оценку обоих направлений, сопоставлять их достоинства и недостатки. Полемику Иоффе, как всегда, вел с блеском, вкладывая в нее всю мощь своего интеллекта и таланта. Мне он не мог простить, что я занимал в этой дискуссии компромиссную позицию, не разделяя ни одну из крайних точек зрения. Занимаю ее и сейчас. Хозяйственников он с присущей ему прямолинейностью считал либо недоумками, либо конъюнктурщиками, преследующими метанаучные цели. При этом я смягчаю те оценки, которые Иоффе им давал. Мне он говорил, что не может считать меня идиотом (здесь я оценок не смягчаю), значит, не остается ничего другого, как признать, что я действую из каких-то низменных побуждений (из каких – я и сам до сих пор не знаю). И здесь отдельные члены кафедры, сами никогда не тяготевшие к теоретическим проблемам, но смотревшие в рот шефу, немало сделали, чтобы подлить масла в огонь.

Наконец, были причины, носившие, так сказать, внутрикафедральный характер. Назову из них три: оценка диссертации Собчака, оценка диссертации Мусина и отношение к переходу одного из членов кафедры на должность старшего научного сотрудника якобы для завершения докторской диссертации, а на самом деле – для высвобождения места на кафедре Собчаку. О перипетиях, связанных с диссертацией Собчака, я написал в книге «Страницы жизни». Поэтому здесь на этом сюжете могу подробно не останавливаться. Замечу лишь, что попытки представить Собчака как жертву борьбы двух направлений в юридической науке – цивилистического и хозяйственно-правового – едва ли основательны. В опровержение этого расхожего взгляда можно сослаться хотя бы на то, что отрицательный по существу отзыв на диссертацию Собчака поступил от кафедры гражданского права Московского университета (она была оппонирующей организацией), во главе которой стоял такой антипод хозяйственно-правовой концепции, как профессор В. П. Грибанов. Но это к слову.

Отношение Иоффе к Мусину претерпело существенные изменения (как, впрочем, и ко мне). Поначалу это был его любимый ученик и они были, что называется, не разлей вода. Но затем набежали тучи. Думаю, что и здесь дело не обошлось без наветов наших коллег, которые, стравливая нас друг с другом, извлекали из этого дивиденды. Но как бы там ни было, к моменту представления диссертации Мусин в любимчиках уже не ходил. Диссертация Мусина была посвящена сугубо специальной теме – морскому страхованию по советскому и иностранному праву. Хотя от этой проблематики я был далек, Иоффе обязал прочитать диссертацию и меня (эту диссертацию мне пришлось в конечном счете читать по меньшей мере три раза). Внимательно изучив диссертацию (а к этому меня приучили Венедиктов и Райхер), я пришел к выводу, что она выполнена на должном уровне, хотя и сделал по ней ряд замечаний. Написанная на основе иностранных источников, главным образом англо-американских, нам по большей части неизвестных, диссертация ставит и решает сложные цивилистические проблемы. Следуя методе, принятой в англосаксонской литературе, автор выходит на высокую теорию через призму конкретных вопросов, а не путем абстрактных теоретических рассуждений, как это принято в континентальной литературе (главным образом – германской), да и у нас. Иоффе же пришел к выводу, что в работе никакой теории нет, и стал вешать на своего некогда любимого ученика всех собак. Разумеется, я мириться с этим не мог и защищал Мусина. В конечном счете Мусин через несколько лет успешно защитил диссертацию, хотя «друзья» по кафедре, голосовавшие за допуск диссертации к защите, на самой защите диссертации выступали против присуждения ему докторской степени[61].

И, наконец, перевод одного из наших коллег на должность старшего научного сотрудника для «завершения» докторской диссертации. Отсидев сиднем два года в докторантуре, этот ученый вернулся на педагогическую стезю, ничего не опубликовав и, как и следовало ожидать, не защитив никакой диссертации. Не защитил он ее и поныне. Но свою миссию он выполнил – Собчак был взят на кафедру.

Наконец, есть и сугубо личные причины, помешавшие Иоффе трезво и взвешенно оценить обстановку и на кафедре, и на факультете. Это гибель его пасынка Алика и автомобильная катастрофа, в которую он попал.

У жены Иоффе был от первого брака сын Алик, который окончил вуз. Алик женился, у него родился сын. И вдруг мы совершенно неожиданно узнаем, что Алик застрелился. Для Иоффе это было страшным потрясением, от которого он, по крайней мере до отъезда из Советского Союза, так и не смог оправиться. В минуту откровенности (а это бывало все реже) он говорил мне: «Вы не представляете себе, какая обстановка царит у нас дома». О причинах ухода Алика из жизни ничего достоверного сказать не могу. Это был очень милый, застенчивый, как мне кажется, юноша, причем Иоффе относился к нему, насколько я мог наблюдать, внимательно и тактично. Хотя к тому времени наши отношения изрядно испортились, мне было искренне жаль Иоффе, но я не знал, как это выразить.

Вторая причина – автомобильная катастрофа, в которую попал Иоффе в районе Пушкинских гор. У машины, которой он управлял, отвалилось колесо, и она, перевернувшись, свалилась в канаву. Иоффе и его жена получили травмы, но чудом остались живы. У Иоффе было сотрясение мозга. К счастью, дочь Зину, которая была с ними в поездке, они до этого отправили в Ленинград, и она в аварию не попала.

Весь этот комплекс причин в конечном счете и привел к тому, что Иоффе все более терял контроль над собой и мог выйти из равновесия из-за любого пустяка.

После того как диссертацию Собчака зарубили в Институте государства и права АН СССР и мне пришлось уйти с кафедры, мы перестали поддерживать с Иоффе какие бы то ни было отношения, даже не здоровались. Так продолжалось вплоть до отъезда Иоффе за бугор, куда предварительно отправилась его дочь Зина с семьей. В 1980 году Иоффе исключили из партии, где он состоял, кажется, с 1940 года. Выбыла из партии и его жена, тоже коммунистка со стажем.

Интересная деталь: Иоффе был исключен из партии чуть ли не в день его шестидесятилетия, в январе. Последний раз я видел Иоффе 30 или 31 августа 1980 года в Комарово. Дело в том, что я снимал дачу (точнее, веранду и две маленькие комнатки без печки – на большее мне было не потянуть) недалеко от того места, где у Иоффе была собственная дача. Вот как до конца переплетались наши судьбы! Поздним вечером я быстро шел к станции по шоссе вдоль железнодорожного полотна, чтобы успеть на электричку, так как назавтра было назначено первое после отпуска заседание кафедры. Шел дождь, и я был в плаще и, кажется, с зонтом. Впереди меня шли двое мужчин, явно под Бахусом. По голосу в одном из них я узнал Иоффе. Он что-то рассказывал своему собеседнику о посещении Большого дома, видимо, в связи с хлопотами о выезде. Вначале Иоффе отказали в разрешении на выезд, кажется, в связи с тем, что он во время войны имел отношение к разведке и служил в ведомстве Абакумова. Я, разумеется, не стал прислушиваться и, не оборачиваясь, их обогнал. Больше я Иоффе не видел.

Через несколько месяцев в Ленинград, чтобы проститься с Иоффе, приехал наш общий товарищ. Теперь его можно назвать – это был В. И. Кофман. Когда мы встретились, я просил передать Иоффе, что не держу на него зла. Насколько известно, он это сделал. 8 мая 1981 года Иоффе уехал. Сейчас он в Америке, в штате Коннектикут. До последнего времени преподавал в тамошнем университете. Материально благоденствует. Зина с сыном Андреем, ровесником моему сыну, живет в другом штате. Думаю все же, что кошки у Иоффе скребут и его звездный час был здесь. Во всяком случае, если бы он остался, то смог бы принести несомненную пользу, хотя не уверен в том, ужился бы он с демократами. Будучи как юрист намного выше тех, кто находится сейчас на гребне волны, он без обиняков высказывал бы им все, что о них думает. А люди этого не прощают. Но, конечно, сейчас можно лишь догадываться, как сложилась бы его судьба. Мне же искренне жаль, что пути наши так круто разошлись, причем я виноват в этом в не меньшей степени, чем он. В пору дружеского общения он не раз говорил мне, что на факультете для него нет человека ближе, чем я. Могу сказать то же самое. Действуя рука об руку, мы могли бы достичь неизмеримо большего, чем поодиночке. В этом я уверен[62].

Вскоре после ухода с кафедры гражданского права (я перешел на кафедру государственного права, где «отсиживался» в течение трех лет) мои бывшие коллеги вдогонку швырнули в меня увесистый ком грязи. Расскажу все по порядку. С 1959 года я волею судеб начал заниматься жилищным правом. Произошло это так. Университетское издательство обратилось к факультету с предложением подготовить юридический справочник для населения, чтобы поправить финансовые дела издательства. Сколотить авторский коллектив поручили Иоффе. Выяснилось, что раздел «Жилищное законодательство» писать некому. «Королева жакта», как она себя называла, Н. В. Рабинович от этой проблематики отошла и к тому же была задействована в других разделах справочника. А жилищное законодательство, как и теперь, находилось в запущенном состоянии, и разобраться в нем было непросто. Выбор пал на меня. Я поначалу отказывался, да и Венедиктов этого не одобрял (тогда он еще был жив), считая, что я должен форсировать подготовку докторской диссертации. Но меня вызвали в партбюро, обвинили в игнорировании коллективных интересов, и пришлось сдаться. Словом, без меня меня женили.

Когда я начал заниматься жилищным правом, оно было для меня что лес дремучий. Многочисленные пособия, которые я читал, не прослеживали развитие жилищных отношений от начала до конца, изобиловали неоправданными отступлениями и не могли служить моделью для подготовки издания, рассчитанного на самый широкий круг читателей. И вот здесь не могу не вспомнить добрым словом своего товарища по университету Владимира Авдашева. В студенческие годы Володя запомнился в военной гимнастерке с боевым орденом Красной Звезды. Он был необычайно худ и очень много курил. На нашем курсе он, пожалуй, был самым умным и способным студентом, который уже тогда все видел и понимал (не забудем, что он был фронтовик). Хотя он и блестяще защитил дипломную работу по истории политических учений, дорога в аспирантуру для него была закрыта, так как кто-то из родных (кажется, отец) был у него репрессирован. По окончании университета Володя уехал в Сыктывкар и стал там преуспевающим адвокатом. Затем вернулся в Ленинград и к тому периоду, о котором идет речь, работал в отделе учета и распределения жилой площади одного из районов города. К нему я и обратился. Володя в течение полутора-двух часов досконально раскрыл мне весь механизм распределения жилья. По существу, он прочитал мне лекцию, после которой я почувствовал себя куда более уверенно и довольно быстро написал порученный мне раздел. Так что Володя по праву мог бы считаться его соавтором. В дальнейшем он перешел в адвокатуру, но постепенно все более отдавался Бахусу. Думаю, что первопричина в том, что он не мог быть удовлетворен своим положением, понимая, что был способен на большее, а годы и силы уже ушли. Умер Володя сравнительно молодым от цирроза печени, так и не раскрыв свои творческие возможности. Его печальная участь на счету нашей системы, которая, вне всякого сомнения, исковеркала ему жизнь. И сколько таких!

Вернемся, однако, к основному сюжету.

Справочник получил широкий резонанс, и вскоре понадобилось второе издание. С тех пор я стал заниматься жилищным законодательством, хотя и походя, не ставя это во главу угла. В 1967 году опубликовал книгу «Советское жилищное право», а в 1974 году – «Советское жилищное законодательство». Обе книги вызвали поток читательских писем. Многие, очевидно, решили, что я влиятельная персона, имеющая отношение к распределению жилья, и стали требовать улучшения жилищных условий, обуздания соседей и т. д. Некоторые письма содержали прямой донос на неугодных лиц и довольно забавны. За обе книги, выполненные вне плана, я получил гонорар. Переработка по второй книге превышала 50 процентов, и я считал, что и за нее могу получить 100 процентов гонорара. При этом я не скрывал, что в ней использованы материалы первой книги. К сожалению, я не учел, что к этому времени действовало постановление о том, что 100 процентов гонорара можно получить лишь за текст, написанный заново, а за остальной – 60 процентов. В результате переполучил около 800 рублей. Этим и воспользовались мои коллеги, которые направили в ряд инстанций письма, обвиняя меня в незаконном присвоении государственных средств. Переполученные деньги я вернул, хотя по-прежнему считаю, что юридически не был к этому обязан, так как недобросовестности в моих действиях не было. Но своей цели мои «друзья» добились – вылили на меня ушат грязи и на какой-то срок выбили из нормальной рабочей колеи. Особенно мне было больно от того, что в этой акции участвовали лица, которые не видели от меня ничего, кроме хорошего, и обращались ко мне в самые критические моменты своей жизни. Я редактировал их работы, помогал их становлению как ученых, оберегал их от наветов и персональных дел. Ну что же, люди, видимо, так устроены, чтобы не прощать добро. Так что поделом мне!

После моего ухода с кафедры гражданского права предпринимались попытки окончательно выжить меня из университета. Едва ли не на каждом партийном собрании, пользуясь тем, что я на них не бывал как беспартийный, против меня готовилось очередное дежурное выступление. В роли обличителей выступали одни и те же лица, чаще всего – одно и то же лицо. Дело доходило до смешного. Приходит на факультет список лиц, входящих в состав научно-методического совета по юридическим наукам при Минвузе СССР. Неожиданно в этом списке оказываюсь и я… Сразу же следует зубодробительное выступление на партийном собрании – как это так, в святая святых попал человек, место которому чуть ли не на скамье подсудимых! Сейчас мои «обличители» ничего, кроме чувства горечи, не вызывают, но в то время они вовсю бряцали оружием.

А тут еще подошла смена декана. Мои противники выдвинули кандидатуру человека, которым они рассчитывали помыкать. Человек, на которого они делали ставку, в сущности неплохой, но излишне доверчивый, легко подпадавший под влияние лиц, преследующих цели, далекие от коллективных интересов. С его помощью меня и хотели окончательно катапультировать, хотя я и не уверен в том, чтобы он на это пошел. При этом моих гонителей не останавливало то, что у меня годовалый сын. В сложившейся ситуации пришлось действовать. Пошел к ректору Алесковскому и обрисовал ему обстановку. Передал ему экспромтом написанные стихи:

Пускай взойду я на голгофу,

Пусть буду распят и гоним,

Но факультет на откуп Йоффе

Мы никогда не отдадим!

Думаю, что известную роль это сыграло. Кандидатура лица, с помощью которого мне хотели устроить харакири, отпала, и деканом был утвержден независимый в своих суждениях человек – профессор Владимир Захарович Лукашевич. Его водружение я ознаменовал таким посланием:

Отныне Вы за все в ответе —

Хватило б разума и сил!

Сам Алексеев Вас заметил

И, в тень сходя, благословил.

(Н. С. Алексеев – прежний декан, которого сменил В. З. Лукашевич.)

При коронации В. З. Лукашевич выступил с тронной речью, в которой развернул довольно широкую программу обновления факультета. В ней, между прочим, был выдвинут такой тезис – привожу его дословно: «Являться на факультет в подпитии вообще недопустимо! Почему – я сейчас объясню». К сожалению, это предостережение актуально и по сию пору.

А вот намеченная В. З. Лукашевичем перестройка застопорилась. Процесс, выражаясь современным языком, не пошел. По этому поводу я обратился к нему с таким посланием:

С тобой я связывал надежды

На обновленье здешних мест.

Увы, осталось все как прежде,

И я несу свой тяжкий крест.

Когда ж твой разум пробудится,

И власть свою употребив,

Начнешь и ты за правду биться,

Друзей своих не позабыв.

Но справедливости ради должен отметить, что В. З. Лукашевич вместе с секретарем партбюро факультета В. Г. Даевым вернули меня на кафедру гражданского права. До этого один из секретарей партбюро факультета говорил так: «Я этого склочника на кафедру не пущу».

Весь положенный срок на посту декана В. З. Лукашевич не продержался. Погорел на том, что наши студенты, выделенные на помощь железнодорожной милиции, сами встали на путь хищений. Тогдашнему декану инкриминировали то, что в составе студентов-бригадмильцев не было членов партии. Если бы таковые были, всерьез уверял нашего декана ректор, то хищения не произошло бы (можно подумать, что члены партии воровали меньше беспартийных; как раз напротив, партийный билет многим служил прикрытием для совершения хищений в особо крупных размерах). Сейчас же иные функционеры, которые расползлись по коммерческим структурам, ведут себя так, словно никогда не были в партии и не имели к ней никакого отношения.

С дамой, которая выступала против меня в качестве основной ударной силы, я как-то ехал в автобусе. Отношения между нами в то время еще не были столь напряженными. Она была тогда замужем, я холост. Сказал ей, что, по моему мнению, чтобы брак был прочным, один из супругов должен быть глупее другого. Она на полном серьезе ответила: «Не знаю, у меня муж очень умный».

Раз уж я довольно много написал о Иоффе, должен вспомнить о другом крупном ученом, с которым меня свела судьба. Речь пойдет о Владимире Викторовиче Лаптеве. И в науке, и в жизни Лаптев и Иоффе оказались антагонистами. Лаптев стал лидером возрожденного после долгого перерыва хозяйственно-правового направления, Иоффе, как я уже писал, делал все, чтобы его ниспровергнуть. То направление, которое представлял Лаптев, отражало реалии тогдашней хозяйственной жизни. Хотя на словах оно и было похоронено в 1937–1938 годах, но по существу все наше законодательство продолжало развиваться в русле хозяйственно-правовой концепции, а точнее, в русле административно-хозяйственного законодательства. К чести Лаптева, он, в отличие от Иоффе, никогда не пытался обратить меня в свою веру и с уважением относился и относится к научным воззрениям, которые я отстаиваю. Думаю, что в противостоянии Лаптева и Иоффе личностный момент играл немалую роль, причем Лаптев по отношению к Иоффе проявлял куда больший такт и выдержку. В частности, он неизменно отдавал ему должное как ученому, чего о Иоффе не скажешь. Своей критикой Лаптева и его школы цивилисты во многом способствовали популярности Лаптева. Имя его стало широко известно среди не только юристов, но также среди экономистов и философов, что во многом предопределило избрание его членом-корреспондентом, а впоследствии и действительным членом АН СССР. Владимир Викторович, несомненно, очень крупный высокообразованный ученый. Жаль, что они с Иоффе так и не смогли столковаться. Ну что ж, в науке так бывает, вспомним хотя бы открытую неприязнь Павлова и Бехтерева. Плохо то, что борьбой, а то и соперничеством действительно крупных ученых пользуются всякого рода мелкотравчатые личности, которые вьются вокруг них, извлекая из этого немалые дивиденды. Постижение истины их менее всего волнует, они целиком находятся во власти интриг: главное для них – быть на виду, удовлетворяя свое непомерное тщеславие и сугубо корыстные интересы. Немало таких деятелей от науки крутилось как вокруг Лаптева, так и вокруг Иоффе.

Не могу удержаться от того, чтобы не сказать вкратце, как я оцениваю сейчас перспективы хозяйственно-правового и цивилистического направления. В условиях правового беспредела, в которых мы живем, в незавидном положении оказались оба эти направления. Самой сильной стороной хозяйственно-правового направления была попытка найти оптимальные формы сочетания централизованного регулирования отношений в сфере народного хозяйства с использованием стоимостных рычагов. Ныне, когда механизмы социальной защиты наиболее обездоленных слоев населения выброшены за борт, когда отношения в гражданском обороте отданы на откуп спекулятивным, а то и просто преступным группам и кланам, когда вопреки Конституции растоптаны основные гарантии социально-экономических прав граждан, эта попытка предана забвению. Не приходится говорить и о ренессансе цивилистического направления, поскольку не менее беспардонно обошлись с основными принципами гражданско-правового регулирования имущественных отношений, такими как стабильность отношений собственности, верность принятым обязательствам, неизменность цены договора, неприкосновенность банковских вкладов, защита интересов потребителя и т. д. От них не осталось и следа. От использования в регулировании имущественных отношений гражданско-правового инструментария мы сейчас значительно дальше, чем в период административно-командной системы. Если мы действительно хотим возродить экономику, сориентированную на удовлетворение потребностей человека, то нам не обойтись без сочетания административно-правовых и гражданско-правовых методов регулирования имущественных отношений. Суть вопроса – в оптимальной мере такого сочетания. В противном случае мы никогда не будем иметь экономики, обеспечивающей удовлетворение потребностей людей и надежно защищающей их права.

Выше уже упоминалось имя профессора Якова Мироновича Магазинера. Свой творческий путь он начал до революции и успел опубликовать несколько работ, вызвавших неудовольствие начальства. За труд «Самодержавие народа» он был привлечен к уголовной ответственности, но попал под амнистию в связи с 300-летием дома Романовых. Сам он рассказывал мне, что некоторое время ему пришлось скрываться от полиции, причем о предстоящем визите жандармов его заблаговременно предупреждали дворники (видимо, за соответствующую мзду). Был он учеником Максима Максимовича Ковалевского и благоговел перед памятью своего учителя. Рядом с письменным столом у него стояла этажерка, а на ней несколько фотографий Ковалевского. Так что ученик и учитель всегда были рядом. Не без юмора он вспоминал о том, как ему приходилось ездить с Ковалевским на извозчичьей пролетке. Грузный Ковалевский занимал почти все место, а Магазинер каким-то чудом умещался на узкой полоске сиденья, которая оставалась незанятой. Как-то Ковалевский пожаловался Магазинеру, что солидную статью в его расходах составляют подарки, которые делает женщине. Магазинер был молод, любил поухаживать и сказал, что он этого не ощущает. «Да как вы не понимаете, – перебил Ковалевский, – что одна женщина стоит намного дороже, чем много женщин!»

Среди учеников Максима Максимовича ходил слух, что его пассией является француженка Жозефина, которая держит его в ежовых рукавицах (после 1937 года этого выражения следовало бы избегать, во всяком случае применительно к данному случаю), но никто ее не видел. И вот однажды, набравшись храбрости, Яков Миронович поутру отправился к Ковалевскому, рассчитывая пробыть у него, пока лакей не доложит, что завтрак подан. Ковалевскому не останется ничего другого, как пригласить Магазинера, и тут-то он и увидит Жозефину. Все шло по намеченному сценарию. Магазинера действительно пригласили к завтраку, но Жозефина не вышла. Так Магазинер ее и не увидел. После Февральской революции, вспоминал Магазинер, поначалу казалось, что все войдет в спокойное русло. К лету многие съехали с городских квартир и выехали на дачи, чтобы к осени снять новую квартиру. В то время многие так делали. Но когда вернулись, поняли, что произошло что-то непоправимое и события уже не повернуть вспять. Так оно и случилось. На пороге стоял Октябрь.

В первые годы революции Магазинер активно печатался. Затем, как и многие другие ученые его плеяды, надолго замолк. Пришлось ему и посидеть, правда, недолго. «Заложил» его один из его коллег, который после допросов назвал в числе других и имя Магазинера. Потом их обоих освободили. Произошло объяснение, и Магазинер простил того, кто на него по принуждению «настучал». Вообще он был человеком с большим чувством юмора, незлобивым, хотя ему нередко делали гадости.

Как-то мы сидели с Магазинером в актовом зале на встрече с делегацией университетских ученых, только что посетивших Соединенные Штаты. Делегацию возглавлял тогдашний ректор А. Д. Александров. Во время одной из пауз Магазинер, зная, что я не женат, посоветовал мне жениться на еврейке. Когда я спросил, почему он так считает, он сказал, что это необходимо для освежения крови. «У меня две дочери, – продолжал он, – ничего собой не представляют. Одна из них замужем, причем внуки очень умные. Объясняю это тем, что муж у нее русский». Но так уж сложилась жизнь, что его совету я не последовал – жена у меня русская.

Вспоминаю последнюю встречу с Магазинером. Произошла она во время банкета по случаю происходившей в Ленинграде конференции, кажется, в 1961 году. За столом рядом со мной оказался Магазинер. Я предложил ему сухого вина. «Нет, – отклонил он, – налейте мне коньяку». Не оставалось ничего другого, как выполнить его просьбу. Рюмку коньяка он действительно выпил. А через несколько дней заболел и умер от пневмонии. Несомненно, что этот ученый далеко не раскрыл своих возможностей. А диапазон его был исключительно широк. Это и общая теория права, и государственное, и международное, и гражданское, и хозяйственное право. В последнее время он много времени уделял морскому праву.

Примечательна судьба другого профессора нашего факультета – Леонида Ивановича Поволоцкого. Он заведовал кафедрой гражданского процесса, но был известен также как автор работ по промышленному, кооперативному и патентному праву. Производил впечатление холеного барина (сразу можно сказать, что из бывших), но держался ортодоксом и был буквально нашпигован цитатами, которые водились у него на всякий подходящий случай. Хотя он и был беспартийный, но его боялись, так как в любой момент он мог обрушить на вас в виде дубинки ту или иную цитатку, от которой не так-то просто было отмыться. Впоследствии мы поняли, почему он всегда был начеку. О его прошлом мы, студенты, ничего не знали. И вдруг как гром среди ясного неба нас поразило известие, что к моменту революции Поволоцкий был товарищем прокурора Петербургской судебной палаты и за его подписью имеются документы, предписывающие явку Ленина на суд. Раскопали эти документы аспиранты нашего факультета, писавшие диссертации по историко-правовой проблематике. Произошло это в конце 1952 года. Когда они доложили об этом декану факультета С. И. Игнатову, тот был напуган не меньше, чем они, и, видимо, в душе проклинал их за этот сигнал. Но реагировать было нужно – ведь шел 1952 год. Когда Игнатов вызвал Поволоцкого и спросил его, он ли это, тот, побагровев, ответил, что не он, и вышел из кабинета. Но оказалось все-таки, что он. Поволоцкого уволили, правда не лишив выслуженной им профессорской пенсии. Говорят, что незадолго до смерти Сталина Поволоцкий обратился к нему с письмом с просьбой простить допущенное прегрешение. Мотивировал тем, что своей беспорочной службой за годы советской власти заслужил прощение. Когда об этом доложили Сталину, тот якобы сказал: «За Ленина простить не могу».

Спасло Поволоцкого то, что вождь вскоре умер и до него, что называется, руки не дошли. С факультетом он порвал всякие связи. И надо же случиться: когда мы хоронили сотрудницу нашей библиотеки Елизавету Юльевну Кесслер, рядом с ее могилой оказалась свежая могила Поволоцкого, который ухаживал за ней в молодости. Так они и соединились навеки.

Колоритной фигурой на факультете был профессор Авксентий Мелитонович Каландадзе, ученик профессора Дембо. Его так и называли – «витязь в дембовой шкуре». Когда умер Дембо, Каландадзе был крайне удручен. В деканате мне об этом сказали. Я не удержался и заметил: ничего удивительного, ведь он остался без шкуры. По-видимому, Дембо, как и Поволоцкий, постоянно жил с мыслью о том, что над ним вот-вот разразится гром. Поэтому он окружал себя учениками, к анкетам которых не мог бы придраться ни один кадровик. К числу таковых он причислял и Каландадзе. Докторская диссертация Каландадзе имела оригинальное название «История колхозного права до сплошной коллективизации». Каландадзе особенно гордился тем, что раскопал где-то Устав Клюшниковской коммуны 1918 года, и на экзаменах требовал от студентов досконального знания этого Устава.

С названием его диссертации связан такой эпизод. Ко мне Каландадзе относился по-доброму, и я был принят в его доме. Однажды я был приглашен к нему на день рождения. Жена его была отменная хозяйка, и стол буквально ломился от яств. Я оказался за столом рядом с хозяином, но в этот день у меня самого были приятели, и я успел дома и выпить, и закусить, поэтому к еде остался довольно равнодушен. «Скушайте хотя бы этого фаршированного теленка», – потчевал меня Каландадзе. Вспомнив название его диссертации, я спросил: «А когда был выращен этот теленок – до или после сплошной коллективизации?» Каландадзе не растерялся: «Конечно, до – после уже ничего не выращивали».

Последняя встреча с Каландадзе произошла у клиники Отта, когда он уже был на пенсии и направлялся в университетскую поликлинику. Я посетовал на то, что не вижу его на факультете даже в дни партийных собраний, на которые обычно приходили не снятые с партучета коммунисты. Каландадзе грустно посмотрел на меня и ответил: «Без тебя большевики обойдутся». И здесь его не покинуло чувство юмора, но мне стало его жалко. А вскоре он скончался.

Латинский язык на факультете в бытность мою доцентом стал преподавать Авенир Петрович Обновленский, с которым, несмотря на разницу в возрасте, мы подружились. Авенир Петрович окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета и готовился к профессорскому званию по каноническому праву. Но произошла революция, и каноническое право перестало быть нужным. Думать нужно было о другом: как унести ноги и зарабатывать на жизнь. Авенир Петрович занял скромную должность библиотекаря в библиотеке Академии наук, но вскоре его замели по так называемому академическому делу и отправили в Соловки. По этому делу проходили многие видные деятели науки и культуры, в том числе профессор Тарле. Оказавшись в Соловках, Обновленский встретил там профессора И. Х. Озерова, который читал в университете курс финансового права. В свое время это был популярный лектор, который читал лекции и в Московском, и в Петербургском университетах. Обновленский подарил мне двухтомный курс его лекций, и я убедился в том, какой крупный ученый он был. И вот они встретились в Соловках. Озеров уже был безучастен ко всему. Заключенных заставляли выполнять какую-то бессмысленную работу, а к раздаче пищи сгоняли ударами молота о рельсу. Когда эти удары раздались, Озеров не двинулся с места. Обновленский взял его котелок и принес ему похлебку. Озеров машинально проглотил несколько ложек. По всему было видно, что он человек конченый. Ночью в бараках появлялась лагерная охрана и выкликала заключенных. Если выкликала без вещей, человек должен был вернуться. Если с вещами, он не возвращался. И вот вскоре в барак, где помещались Озеров и Обновленский, ночью пришли охранники. Один из них держал фонарь, который тускло освещал барак. Другой выкликал людей. «Озеров, с вещами», – раздался клич. Озеров поднялся с нар, собрал нехитрые пожитки и направился к дверям, где его ждали. На прощанье он поднял руку и взглянул в ту сторону, где был Обновленский. Больше тот его не видел.

Упоминание об Озерове я нашел в материалах к биографии Вернадского. Он был в числе тех, кто в знак протеста против реакционной, как тогда казалось, политики министра народного просвещения Кассо, кстати, тоже юриста, покинул Московский университет. Ну что ж, за свои демократические убеждения он в Соловках расплатился сполна[63].

Последний раз я встретил Обновленского, когда ему было за девяносто лет. Он находился в урологической клинике по поводу удаления аденомы. Представьте себе, он выдержал операцию и после этого еще какое-то время прожил. Вот какой силы духа был этот человек!

Лекции по истории политических учений читал у нас доцент Зильберман. Лектор он был импозантный, любил поухаживать за студентками. Они это знали и при сдаче экзаменов рассчитывали на снисхождение. Помню, как на нашем курсе одна внешне эффектная студентка пришла на экзамен, источая поразительный запах духов и в обольстительном декольте. Но вот к экзамену она явно не была готова. Когда она стала отвечать, Зильберман внимательно ее слушал, а потом сказал: «Зильберман стал стар. Двойка». Девушка ушла ни с чем. О Зильбермане ходил такой анекдот: «В чем различие между Зильберманом и доберманом? В том, что Зильберман обрезан спереди, а доберман – сзади». Зильберман про этот анекдот знал и относился к нему с юмором. Когда ему пришлось по возрасту уйти на пенсию, он этот анекдот переиначил и рассказывал так: «Различие в том, что доберман обрезан сзади, а Зильберман – и спереди, и сзади».

Одного из своих коллег по кафедре Зильберман явно недолюбливал. Он говорил: «Когда я его вижу, я становлюсь антисемитом». На одной из дискуссий этот ученый, не пользовавшийся расположением Зильбермана, выступал. Мы вышли вместе с Зильберманом. Он обратился ко мне: «Вы слышали, как он говорит – “цар”!» Я решил разыграть Зильбермана. Зная, что Зильберман родом из-под Иркутска, я спросил: «Кажется, такой-то родом из-под Иркутска?» Зильберман остановился как вкопанный: «Позвольте, это я из-под Иркутска, а он из какого-то местечка на юге Украины». А вот ученым Зильберман был неважнецким. Видимо, то, что он был жуир, мешало ему всерьез сосредоточиться на научных занятиях.

Завершая портретную галерею ленинградских ученых, с которыми свела судьба, не могу не сказать несколько слов о профессоре Райхере. Он был связан с Венедиктовым тесной творческой дружбой. Отношение к нему на факультете я бы сравнил с отношением к Тимоти в «Саге о Форсайтах» Голсуорси. Авторитет его был непререкаем. Владимир Константинович был не менее осторожен, чем Анатолий Васильевич, и, пожалуй, еще более строг и придирчив в оценках наших работ. Его все боялись. Помню, как я сдавал ему экзамен по спецкурсу страхового права. Он гонял меня около часу, а потом решил побеседовать по поводу моей статьи о защите права собственности, которая вся была испещрена его пометками и замечаниями. Чувствовал я себя препаршиво. В статье я ссылался на труд Райхера об абсолютных и относительных правах и в одном месте не вполне точно интерпретировал его мысль. Вернее, использовал эпитет, которого в статье не было. Владимир Константинович принес свой труд и доказал мою невольную оплошность, преподав урок на всю жизнь. Возвращались мы по Дворцовому мосту пешком (Райхер жил на Мойке). В Ленинграде стояли белые ночи. Подумать только, что с тех пор прошло свыше сорока лет!

Памятно мне и семидесятилетие Райхера, которое отмечалось в 1958 году в «Метрополе». Иоффе, изрядно поддав, на полном серьезе стал обвинять меня в том, будто я сломал в ресторане стол, который стоял в одном из помещений, примыкавших к банкетному залу. Я тоже осерчал. Во избежание инцидента Анатолий Васильевич меня увел, и мы пешком дошли с ним от Садовой до Большой Московской. Тогда он был еще вполне бодр. Не думал я, что жить ему оставалось меньше года.

А в августе следующего года мы встретились с Владимиром Константиновичем у гроба Венедиктова. Оба плакали.

После кончины верной спутницы жизни Варвары Емельяновны Владимир Константинович остался один. А тут еще ему ввиду капитального ремонта пришлось освобождать обжитую квартиру на Мойке. Он обратился ко мне за помощью, попросив, чтобы ему подобрали квартиру в центре не меньшей площади, не выше второго этажа и сразу установили телефон. Владимир Константинович искренне не понимал, насколько это сложно. Он говорил, что однажды уже пережил переселение, поскольку дом, где он проживал, был взят под нужды Чека. Было это в первые годы революции. Владимир Константинович сказал, что когда с Варварой Емельяновной они отправились искать пристанище, им всюду попадались висевшие на домах белые билетики о сдаче квартир внаем. Видимо, поэтому он и считал, что проблема подыскания ему жилья может решиться сравнительно просто. Я не выдержал и спросил Райхера, встречал ли он сейчас такие билетики. Вопрос, видимо, оказался неожиданным, и после паузы он ответил, что не встречал. В конечном счете найти жилье, которое устроило Владимира Константиновича, удалось. И здесь большую помощь оказали его ученики, которые подвизались в то время в различных структурах ставшей притчей во языцех административно-командной системы. Интересно, удалось бы ему решить эту проблему сейчас?

О необычайной осторожности Райхера свидетельствует такой факт. Анатолий Васильевич переписывался с японским профессором Фудзитой. Примечательна его судьба. Во время Второй мировой войны Фудзита находился в составе Квантунской армии и попал в плен. В плену выучил русский язык. Впоследствии стал профессором права и много внимания уделял изучению советского права. Несколько раз бывал в Советском Союзе, но уже после кончины Венедиктова, так что встретиться им не удалось. В один из приездов японского коллеги Елена Владимировна Ковалева в память об Анатолии Васильевиче пригласила Фудзиту к себе домой на Мойку. Приглашены были также Райхер, Иоффе и я. Кажется, был и Черепахин. Владимир Константинович долго выяснял, согласовано ли это приглашение, и в конце концов так и не пришел. Мы с Иоффе, конечно, были. Но, повторяю еще раз, не будем судить наших учителей слишком строго. Нужно помнить, в какое время они жили.

С московскими коллегами я общался значительно реже, но все-таки не могу не рассказать о некоторых из тех, с кем свела судьба. После войны среди московских женщин-цивилисток на первый план выдвинулись две – Екатерина Абрамовна Флейшиц и Раиса Осиповна Халфина. Жизнь Екатерины Абрамовны сложилась трагически. Во время революции она потеряла мужа, а сын оказался в эмиграции. В период Второй мировой войны сын участвовал в движении французского Сопротивления, после войны работал в Организации Объединенных Наций, но вскоре умер. Женат он был на француженке, от брака с которой родилась дочь. Жена его, по профессии журналистка, придерживалась довольно консервативных взглядов и была отнюдь не в восторге от первой в мире страны социализма. Екатерина Абрамовна долгое время была невыездной и получила возможность поехать во Францию лишь накануне своего восьмидесятилетия. По возвращении она спешила поделиться со всеми нахлынувшими на нее впечатлениями. Будучи во Франции, она на разных языках прочитала уйму литературы, которая в то время была у нас под запретом. Когда я приехал в Москву, чтобы принять участие в ее чествовании, и позвонил ей из коммунальной квартиры, где жила моя бабушка, она сразу стала рассказывать о своей поездке. Кажется, из прочитанного на нее большое впечатление произвели записки Н. Суханова «О нашей революции». Помню, по телефону она говорила: «Ведь мы ничего не знали». Я все время пытался свернуть разговор, но Екатерина Абрамовна хотела выговориться, и мне это не удалось.

Екатерина Абрамовна училась в Сорбонне, и французская школа сказывалась во всем ее облике, а главное, в манере вести полемику. Здесь ей не было равных. Если кто-то становился объектом ее критики, то она буквально не оставляла на нем живого места. Была она человеком всесторонне образованным, глубоко преданным науке. Горько переживала равнодушное отношение к науке со стороны своих коллег, которое она повсеместно наблюдала. Об этом она писала мне в одном из своих писем.

Екатерина Абрамовна недолюбливала Раису Осиповну и запускала в нее немало стрел. Думаю, что между этими почтенными учеными шла скрытая, а то и открытая борьба за лидерство, хотя, как мне кажется, Раиса Осиповна соглашалась быть второй. Но Екатерину Абрамовну и это не устраивало. К сожалению, в борьбе с Халфиной она нередко теряла чувство меры.

Одно время под обстрел Екатерины Абрамовны попал и другой почтенный ученый – Лазарь Адольфович Лунц. Но здесь причины были совершенно иные. После кончины жены Лазарь Адольфович связал свою судьбу с женщиной, которая раньше была в его доме прислугой. Женщиной, очевидно, хорошей и доброй, но, как говорится, из простого звания. Екатерина Абрамовна перенести этого не могла. С едким сарказмом она говорила: «Когда Лазарь Адольфович с умилением рассказывает, как Александра Андреевна, ставшая его женой, читает Чехова, меня это не умиляет». Как-то Лазарь Адольфович пригласил меня в Москве в «Метрополь». Заняли столик. Речь зашла о делах житейских. И вдруг Лазарь Адольфович сказал: «Вы не представляете, как она меня преследует». – «Кто – она?» – простодушно спросил я. «Как – кто? – ответил Лазарь Адольфович вопросом на вопрос. – Екатерина Абрамовна». Но, кажется, втайне был доволен тем, что из-за него между женщинами идет невидимая борьба. Вообще внешне Лазарь Адольфович мне очень напоминал сенбернара. Он так и источал благодушие и доброту. Какое-то время Лазарь Адольфович помимо основной работы в бывшем ВИЮНе (Всесоюзный институт юридических наук) использовался в качестве эксперта в Международной организации труда (МОТ). А это было связано с выездами в Швейцарию, куда Лазарь Адольфович отправлялся в сопровождении Александры Андреевны. В Швейцарии он познакомился с одним католическим аббатом, испанцем по национальности. Противник франкистского режима, аббат эмигрировал из Испании в Швейцарию. В ходе одной из бесед аббат решил выяснить политическое кредо Лунца. Он сказал ему: о порядочности человека я сужу по его отношению к событиям на Ближнем и Среднем Востоке, Чехословакии и во Вьетнаме. По всем этим вопросам аббат придерживался позиции, прямо противоположной той, которую в то время официально отстаивала наша страна. Аббат напрямую спросил Лунца, каково его мнение по этим вопросам. И вот здесь Лазарь Адольфович проявил себя как искусный дипломат. От ответил: думаю, что я человек порядочный. Об этой поучительной истории поведал мне один из московских профессоров, которого теперь, как и Лазаря Адольфовича, увы, уже нет в живых.

Незадолго до кончины к Екатерине Абрамовне привезли погостить ее шестнадцатилетнюю внучку, судя по фотографиям, совершенно очаровательную, а по темпераменту настоящую француженку. Екатерина Абрамовна повезла ее на Рижское взморье, но там она оказалась объектом столь пристального внимания молодежи, что пришлось срочно возвращаться в Москву.

Когда в конференц-зале Верховного Суда СССР на улице Воровского Екатерину Абрамовну тепло чествовали в связи с восьмидесятилетием, выступал один из тех, кто слушал ее лекции в блокадном Ленинграде. Во время лекции неподалеку разорвалась бомба, среди слушателей поднялась паника. Пример мужества и самообладания тем, кто был в аудитории, подала Екатерина Абрамовна, которая полностью сохранила присутствие духа. После этих слов весь зал дружно зааплодировал, помнится, стоя.

Раиса Осиповна Халфина запомнилась мне принципиальной позицией в вопросе кодификации гражданского законодательства, занятой в 1957 году. Одна из немногих, она отважилась выступить против передачи Гражданских кодексов на откуп республикам, считая, что в то время для этого не было ни политических, ни социально-экономических предпосылок и что нужно принимать общесоюзный Гражданский кодекс. Как знать, не с поспешного ли изменения статьи 14 Конституции СССР 1936 года и сужения компетенции Союза ССР в области законодательства и начались наши беды, от которых мы сейчас захлебываемся? Конечно, внешне Раиса Осиповна не была столь блестящей, как Екатерина Абрамовна, но она многого сумела достичь в результате самообразования, в частности, развить в себе глубокий художественный вкус. Во всяком случае, обе эти женщины оставили заметный след как в истории цивилистической мысли, так и в общей теории права.

Не могу не вспомнить здесь один эпизод, относящийся к первым годам моей педагогической карьеры. Несколько раз на факультет в качестве председателя государственной экзаменационной комиссии приглашался известный московский административист профессор Иван Иванович Евтихеев. Я был членом комиссии, которую возглавлял Иван Иванович. Приезжал он к нам в весьма преклонном возрасте и к тому же был туговат на ухо. Чтобы ускорить экзамен, комиссия разделялась на две части. А это позволяло одновременно экзаменовать двух студентов. Иван Иванович восседал в середине стола. Было условлено, что если экзаменующийся приближался к двойке, Иван Иванович склонялся к той части комиссии, которая его экзаменовала. При этом, чтобы лучше слышать, он приставлял ладонь к уху. Если Иван Иванович считал, что студент заслуживает двойки, он должен был энергично кивать головой, давая понять, что продолжать экзамен не имеет смысла. Как-то по теории права экзаменовался работник правоохранительных органов, помнится, в звании майора, довольно внушительной внешности. Отвечал он из рук вон плохо. Один из вопросов билета был сформулирован так: «Основные задачи и функции Советского государства на современном этапе». Ничего путного он ответить не мог. Иван Иванович, приставив ладонь к уху, слушал. Экзаменатор, желая вытащить майора, задал банальный вопрос: «В чем состоит сейчас основная задача Советского государства?» На лице майора отразилось страшное напряжение. Затем он весь просветлел, как человек, нашедший ответ на мучивший его вопрос, и выпалил: «Основная задача Советского государства состоит в том, чтобы добить тех, кто еще остались». После этого склеротический нос Ивана Ивановича еще более побагровел, и он усиленно закивал головой. Экзамен был прекращен, бедный майор получил двойку.

Ну, а теперь самое время вернуться к моим шагам на научном поприще. Докторскую диссертацию я защитил лишь через семнадцать лет после кандидатской – в 1970 году. По существу, трижды пришлось менять тему. Поначалу хотел посвятить диссертацию правоотношению, но после статьи Лапутина этот путь был закрыт. Затем избрал тему «Правовое регулирование капитального строительства», но в этой области началась такая чехарда, что я никак не мог нащупать теоретического стержня. Наконец, остановился на теме «Кодификация гражданского законодательства». Вообще, многие наши беды начались с 1957 года, когда Никита Сергеевич отдал кодификацию важнейших отраслей законодательства на откуп республикам, хотя ни политических, ни социально-экономических оснований для этого в то время не было. Но все же в 1970 году мне удалось диссертацию защитить, причем в качестве оппонентов выступали представители как цивилистического, так и хозяйственно-правового направления – С. Н. Братусь, С. С. Алексеев и В. В. Лаптев.

С 1970 года я стал работать заместителем главного редактора журнала «Правоведение», которому отдал свыше двадцати лет жизни. В 70-е годы вошел в состав Экспертного совета ВАКа, где высидел полных три срока. Там, быть может, как нигде, я познакомился с подноготной нашей науки, которая не всегда вселяет радость и надежды.

Экспертный совет, в который я входил, рассматривал диссертации по философии и праву. Ученым секретарем Совета был Валерий Николаевич Егоров, старший научный сотрудник тогдашнего института марксизма-ленинизма. Он очень ревностно относился к своим обязанностям. Помимо работ по философии и праву, Совет оценивал диссертации и по такой специальности, как научный коммунизм. Поскольку в то время мне не составляло большого труда по имеющимся в диссертационном деле материалам подготовить заключение о работе, достаточно далекой от моей специальности, иногда приходилось составлять его и по диссертациям, относящимся к научному коммунизму. Разумеется, я старался от этого отвертеться. Мотивировал тем, что мне как беспартийному (а в Совете я был единственный беспартийный) не очень удобно выполнять столь ответственное задание (не по Сеньке шапка). На это Валерий Николаевич, наш куратор, на полном серьезе отвечал: рассматривайте это как партийное поручение.

Не могу не вспомнить о забавных эпизодах, связанных с пребыванием в ВАКе. Одно время заседания экспертного Совета проходили в здании школы. Нам отводили класс, который весь был заставлен скелетами, черепами и другими частями человеческого тела. По-видимому, этот класс был предназначен для занятий по анатомии. Мы настолько сжились с обитателями класса, что чувствовали себя с ними вполне уютно. Но каково же было тем, кто вызывался на заседание Совета, чаще всего в связи с возникавшей вокруг диссертации спорной или конфликтной ситуацией. У них и так кошки на сердце скребли. А тут открывалась дверь, и им сразу же бросались в глаза симпатичный скелет или чья-то челюсть. Многие были близки к обморочному состоянию. Но все это считалось в порядке вещей. На состояние «вызывных», как называли тех, кого выкликали на ковер, не очень-то обращали внимание.

Говорили, что школа, где мы заседали, предназначалась для дефективных детей. Час от часу не легче. И вот однажды я вместе со своим коллегой по экспертному Совету встретил в школе В. Н. Кудрявцева, тогдашнего директора Института государства и права АН СССР. Кажется, он входил в состав Президиума ВАКа. Репутация В. Н. Кудрявцева, выдающегося ученого и глубоко порядочного человека, была безупречна. Поздоровались и втроем стали подниматься по лестнице. Владимир Николаевич вдруг говорит: «Вы знаете, я ведь до войны учился в этой школе». А я возьми и выпали: «Вы знаете, что эта школа предназначается для дефективных детей». Помнится, для Владимира Николаевича это оказалось неожиданностью. На мое сообщение он откликнулся лишь одним словом: «Разве?»

А вот еще один эпизод. Через экспертный Совет проходила диссертация, вызывавшая большие сомнения. Решили вызвать диссертанта. После перекрестного допроса, которому он подвергся, и длительных размышлений за закрытыми дверями чаша весов склонилась в пользу диссертанта. Он вновь предстал пред членами Совета, чтобы выслушать принятое решение. Когда решение объявили, диссертант обратился к нам со следующими словами: «Спасибо за то, что не закрываете дорогу в науку новым Ломоносовым». После этого воцарилось гробовое молчание. Оно продолжалось и тогда, когда диссертант покинул зал. Все испытывали чувство неловкости. Не сомневаюсь в том, что если бы соискатель разразился подобной тирадой до того, как решение объявили, оно было бы иным.

В 1965 году познакомился с моей нынешней женой. Произошло это совершенно случайно. У меня был билет на концерт польской пианистки Черны-Стефаньски в Большом зале Ленинградской филармонии. Билет был в партер, но я немного опоздал, и пришлось подниматься на хоры. На одном из диванов, расположенных вдоль стен, сидела молоденькая, как мне показалось, девушка, которая боязливо жалась к дивану. Я присел рядом с ней. Во время антракта мы разговорились. Предстояли концерты Артура Рубинштейна, и девушка сказала, что попытается достать билеты. Я понял, что она стеснена в средствах, ей будет накладно купить билеты на нас обоих, и предложил для этих целей небольшую сумму. Она долго не хотела брать деньги, но, наконец, согласилась. Как она потом мне говорила, ее поразило, что я доверил ей, незнакомому человеку, немалую, по ее меркам, сумму денег. Забегая вперед, скажу, что сейчас от этого комплекса она, по-видимому, избавилась. Билеты она не достала, но мы, хотя и изредка, стали встречаться. Была она необычайно робкой и боязливой, а я робел, пожалуй, еще больше, чем она. Так эта волынка длилась два года. Я не говорил ни да ни нет, а она тоже меня дичилась. Летом 1967 года уехал в Ессентуки, а незадолго до этого мы были вместе в Пушкинском театре, но, не досмотрев пьесы до конца, моя спутница покинула театр, сославшись на то, что у нее неотложная встреча.

В Ессентуках довольно часто ходил в концертный зал. Однажды я отправился на симфонический концерт. Дирижировал Темирканов, в качестве солиста выступал Штаркман. Сижу на концерте и неотступно думаю о той, которую встретил. «Чего я жду?» – задавал себе вопрос. Твердо решил по возвращении в Ленинград, наконец, объясниться. Объявили антракт. И вдруг ко мне подходит она. Я был совершенно поражен. У нее сияющее лицо. По дурости решил, что это вызвано встречей со мной. Но она тут же говорит: «Можешь меня поздравить, я вышла замуж. Пойдем, я познакомлю тебя с моим мужем». И она подвела меня к молодому парню, которому я по мужской стати в подметки не годился. Понял, что моя карта бита. Не помню, как досидел до конца концерта. Решил, что все кончено. Вернулся в Ленинград. Но через несколько месяцев раздался ее звонок. Она была в положении. Потом родился сын, а вскоре последовал развод с мужем, и через какое-то время мы вновь начали встречаться. Но встречи были чисто платонические. Наконец, хотя и не без труда, мы сблизились, и встал вопрос об оформлении наших отношений. Однако произошло это лишь в 1975 году, то есть через десять лет после нашего первого знакомства, когда моему пасынку минуло семь лет. А в сентябре 1976 года у нас родился сын, которого в честь Рихтера нарекли Святославом. Так я оказался повязанным узами Гименея.

Мальчик внешне рос очень симпатичным. Когда мне это говорили, я отвечал так: «В детстве я тоже был симпатичным ребенком, а во что это вылилось?» С внешностью моего сына связан забавный эпизод. Кто-то из моих коллег, видимо, из добрых побуждений, как-то сказал: «Какой симпатичный мальчик! Вероятно, у вас жена очень красивая». С взрослением моего сына, как и любого другого ребенка, связаны любопытные эпизоды. Вот некоторые из них. Членов нашей семьи – мать, меня и старшего брата он расставлял по отведенным им местам. На первое место он ставил маму, на второе – брата, которого считал тогда своим кумиром, а третье доставалось мне. И вот однажды он мне сообщил: «Папа, ты теперь на четвертом месте». Я был поражен, думая, что напрочь застолбил за собой третье место на всю оставшуюся жизнь. Спросил сына, а кто же занял мое законное третье место? Он ответил: «Хомяк, папа, хомяк».

Однажды мы отправились в гости к Ирине Сергеевне Ковалевой, дочери Сергея Ивановича Ковалева. Анатолий Васильевич Венедиктов ее боготворил. К моменту нашего визита все близкие Ирины Сергеевны находились на Серафимовском кладбище – и мать, и отец, и Анатолий Васильевич. Она осталась с домработницей Марусей, преданной семье многие десятилетия. Их безрадостное житие-бытие скрашивал пудель Джой. Славик, увидев пуделя, сразу же был им покорен и загнал его под стол, где они совместно обсуждали какие-то общие дела.

Вернувшись домой, я стал замечать, что Славик о чем-то задумывается. Через день-два он сам объяснил мне, что с ним происходит; обратился ко мне с предложением: «Папа, давай обменяем тебя на пуделя». Я сказал, что не против, поскольку Маруся превосходно готовила, но засомневался, согласится ли на это Ирина Сергеевна, которая к пуделю очень привязана. Славик тут же предложил мне ей позвонить и заручиться согласием на обмен. К счастью, она была дома. Когда я позвонил, она буквально стала кричать в трубку, что я сошел с ума, совершенно ей не нужен, а пуделя она ни за что не отдаст.

Славик все это слышал, после чего понял, что его план лопнул, и постепенно успокоился.

В более взрослом возрасте сын отправился в кино, то ли один, то ли с товарищами. Демонстрировали какой-то фильм о жизни восточного правителя и его наложниц. На сына фильм произвел большое впечатление. Он рассказывал, что наложницы, которые устраивали властелина, жили в роскоши и неге. Тех же, к которым он охладевал или были слишком строптивы, он отправлял в корабельный трюм. Условия там, по его словам, были ужасные. Я не удержался и спросил: «Как ты думаешь, где бы была наша мама?» Он промолчал, но потом, заметно помрачнев, ответил: «Ты знаешь, я боюсь, что она была бы в трюме». К сожалению, я не заметил, что мама была дома, в другой комнате, и слышала этот мужской разговор. Она как фурия выскочила к нам и с криком: «Ты чему учишь ребенка!» бросилась на меня чуть ли не с кулаками.

Чтобы не возвращаться более к моим семейным отношениям, скажу, что у меня есть пасынок Сергей, двадцати четырех лет (теперь ему уже сорок пять лет. – Ю. Т.). Несколько лет назад он пришел ко мне и с торжествующим видом говорит: «Ты знаешь, после сорока лет происходит угасание способностей». Понятно, кого он имел в виду. В таких случаях реагировать нужно немедленно. Я ответил: «Не беспокойся, тебе это не грозит».

V. Информация к размышлению

Поговорим теперь, что же в эти годы происходило в стране. Устранением Берии борьба за власть в кремлевском руководстве не кончилась. Рассказывают, что когда начался первый виток борьбы за устранение с политической арены Маленкова и его стали обвинять во многих грехах, он сказал: «Я склоняю голову перед партией». В ответ на это Молотов бросил реплику: «Кому нужна такая дурная голова!»

В 1957 году была разгромлена антипартийная группа Маленкова, Кагановича, Молотова, затем был отправлен в отставку маршал Жуков. На несколько лет власть в своих руках сосредоточил непредсказуемый Хрущев, которого при жизни Сталина едва ли кто-либо назвал бы его преемником. Впрочем, так всегда и бывает. Вряд ли кто мог подумать, что преемником Ленина на долгие годы будет Сталин. Экономическая политика Хрущева внутри страны характеризовалась метаньями и шараханьями из стороны в сторону. Мы не успевали опомниться от одной реорганизации, как тотчас же попадали в непривлекательные объятья другой. То же можно сказать и о внешней политике, для которой также характерны метанья. В конце концов Хрущев восстановил против себя почти всех: и технократов, и командный состав армии, и творческую интеллигенцию. Именно поэтому дворцовый переворот в 1964 году был бескровным и прошел сравнительно легко.

К власти пришел Брежнев, который вроде бы устраивал всех как безликая серая фигура. Во времена Хрущева произошло обострение наших отношений с Китаем. Брежнев вызвался отправиться в Китай, чтобы на месте урегулировать с китайским руководством возникшие разногласия. Никита Сергеевич так отреагировал на это предложение: «С такими бровями, как у тебя, нужно за бабами ухаживать, а не налаживать отношения с Китаем». Правление Брежнева было ознаменовано двумя крупнейшими внешнеполитическими авантюрами – грубым вмешательством во внутренние дела Чехословакии и ведением необъявленной войны в Афганистане. Последствия этих авантюр мы расхлебываем до сих пор. Внутри страны махровым цветом расцвела коррупция, охватившая высшие эшелоны власти, в том числе и ближайшее окружение Брежнева, продолжался рост бюрократии, которая стала поистине всесильной, усилились гонения на инакомыслящих, из страны был выдворен Солженицын. Все больше зерна приходилось закупать за границей за твердую валюту. В экспортных поставках все больший удельный вес занимали нефть, газ, лес, марганец, что само по себе свидетельствует о том, что в экономике страны далеко не все благополучно. Сам Брежнев в последние годы правления впал в маразм и выполнял постыдную роль Петрушки в кукольном театре, которого дергали за веревочку все кому не лень.

И вот, наконец, в 1982 году последовала его смерть. Приход к власти Андропова вселил какие-то надежды, поскольку система, которую он представлял, при всех связанных с нею кошмарах была коррумпирована менее, чем другие. Но похоже, что и у него не было четкой программы вывода страны из кризиса, а если и была, то он не успел ее реализовать, поскольку находился у руля немногим более года. Пребывание у власти Черненко едва ли заслуживает внимания, поскольку страна, в сущности, топталась на месте. Да и он оказался недолговечен.

После смерти Черненко состав Политбюро был таков, что кроме Горбачева ставить по существу было некого. Это поняли даже такие столпы режима, как Громыко, Соломенцев и Чебриков, которые способствовали водружению Горбачева. Начался период перестройки.

Горбачеву досталось тяжелое наследство. Война в Афганистане, коррумпированный государственный аппарат, беспробудное пьянство, явное отставание страны в экономическом соревновании с Западом, повсеместное падение нравов – вот лишь немногие из тех язв, которые предстояло лечить. В довершение ко всему в течение первых лет своего правления он был явным заложником аппарата, из недр которого вышел, и его в любой момент могли скинуть, совершив очередной дворцовый переворот. В этих условиях ему не оставалось ничего другого, как маневрировать, что он и делал. В области внешней политики к моменту прихода Горбачева к власти, да и в первые годы его правления мы, по существу, придерживались теории перманентной революции, считая нашу страну с ее материальными и людскими ресурсами оплотом и подспорьем социальных перемен, которые якобы должны произойти во всем мире. Стоило в какой-то точке земного шара выкинуть кому-то псевдосоциалистический лозунг или объявить себя борцом против мирового империализма, как мы тотчас бросались ему в объятья, начинали помогать и валютой, и продовольствием, и оружием. Невозможно подсчитать, во что обошлись нам Вьетнам, Куба, Никарагуа, Эфиопия, Ангола и многие другие бастионы свободы, как мы их тогда называли, но которые на поверку оказывались не чем иным, как рассадником широкомасштабного терроризма и не несли своим и другим народам ничего, кроме голода, бесправия и нищеты. Все это делалось за счет ограбления собственного народа и бездумного выкачивания природных ресурсов, которые нашим недальновидным вождям казались неисчерпаемыми.

Туч на внешнеполитическом небосклоне было бы значительно меньше, если бы мы не следовали заветам незабвенного Льва Давидовича, а придерживались, по крайней мере, трех заповедей: ни одна страна не прощает той помощи, которую ей оказывают; в чужую страну значительно легче влезть, чем из нее вылезти; прежде чем учить других, как нужно жить, необходимо навести элементарный порядок в своем собственном доме. К сожалению, все они были преданы забвению.

Тот строй, который утвердился у нас в стране, можно было бы охарактеризовать как военно-феодальный полицейский империализм. Милитаризация страны во много раз превышала сколько-нибудь разумные пределы. Социальный организм сверху донизу был пронизан атрибутами феодально-крепостнической системы. Здесь и отношения вассалитета, и широко разветвленная система иммунитетов и привилегий, которые распределялись строго по ранжиру, и прикрепление колхозников к земле без какого бы то ни было Юрьева дня, и разрешительная система прописки, и многое другое.

То, что мы жили в полицейском государстве, видимо, ни у кого не вызывает сомнений. Никто не чувствовал себя в безопасности, за каждым могла быть установлена слежка и он мог быть вывернут наизнанку, лишен работы, отправлен в психбольницу или лагеря, депортирован и т. д. Наконец, наш строй по существу был империалистическим, поскольку мы явно стремились прибрать к своим рукам другие страны, в какой бы части света они ни находились, сделав их своими сателлитами. Правда, обходилось это недешево (достаточно вспомнить Остров свободы), но чего не сделаешь ради утверждения социалистических идеалов!

В течение многих десятилетий мы жили в обстановке сменявших друг друга кампаний. В их числе заметное место занимала кампания по участию общественности в охране правопорядка. На предприятиях и в учреждениях были созданы добровольные народные дружины по охране общественного порядка – ДНД. Некоторые из них существуют и поныне. Доктора и кандидаты наук должны были в свободное от работы время фланировать по улицам с повязками дружинников и пресекать нарушения общественного порядка. Многие из них к этому явно не были подготовлены. В одну из таких дружин попал муж сестры моей жены, инженер-судостроитель, которого менее всего можно представить в роли стража правопорядка. Среди работников правоохранительных органов задачи дружинников получали своеобразную интерпретацию. Инженер, о котором идет речь, рассказывал мне, что перед выходом на дежурство работник милиции проводил с ними инструктаж. Он, в частности, снабдил дружинников такими напутствиями: «Действуйте смело и решительно. Помните, что закон на вашей стороне, а если закона не хватит, то мы добавим». А вот другое напутствие: «Помните, в нашем законодательстве предусмотрено, что все сомнения толкуются в пользу задержанного. Поэтому задерживайте, не сомневаясь». Не правда ли, довольно оригинальное преломление презумпции невиновности в сознании кадров нашей милиции?

Недовольство охватывало все более широкие слои общества, в том числе и высшие эшелоны власти. Руководство партии и государства стало постепенно выпускать пар, рассчитывая таким путем стабилизировать ситуацию. Из Горького был возвращен академик А. Д. Сахаров. Начался вывод войск из Афганистана. Пришлось смириться с падением социалистических режимов в странах Восточной Европы и объединением Германии под эгидой ФРГ. Отношения с Кубой становились все более прохладными. Зарубежные коммунистические партии, почувствовав неуверенность в политике старшего брата и постепенно лишаясь его финансовой поддержки, пребывали в состоянии растерянности. Словом, социальная база режима как внутри страны, так и вовне становилась все более шаткой и ненадежной. В довершение ко всему то в одном, то в другом регионе нашего государства вспыхивали межнациональные конфликты, справиться с которыми режим так и не смог. Пожалуй, самый страшный из них – в Нагорном Карабахе.

Все более активно о своих правах стала заявлять Прибалтика. Вначале это камуфлировалось требованиями перевода республик на хозрасчет и признания приоритета республиканских законов над общесоюзными. В дальнейшем, однако, был открыто поставлен вопрос, что эти республики вопреки воле их народов были аннексированы и им пора вновь обрести государственную независимость.

Внутри самой партии разногласия в тот период вышли наружу на октябрьском (1987 год) Пленуме ЦК КПСС, когда один из ее руководителей – Б. Н. Ельцин, находившийся во главе Московской партийной организации, после царившего десятилетиями кладбищенского единодушия выступил с открытым забралом против остальных членов Политбюро. Санкции последовали немедленно. Ельцин был освобожден от высших постов, которые он занимал, но его выступление сыграло роль мощного детонатора, который во многом предопределил развитие событий в последующий период. Самые широкие слои людей увидели в нем правдолюба, готового постоять за народ и знающего, куда и как вести дело. Вскоре после этих драматических событий с Ельциным случился инфаркт, а затем даже разнесся слух о его смерти, оказавшийся ложным. Это еще более повысило шкалу его популярности, способствовало созданию вокруг него эйфории, которая сыграла немалую роль и в избрании его Президентом РСФСР, и во время августовских событий 1991 года. Хорошо помню, какое щемящее чувство жалости пронзило меня, когда дошел слух о смерти Ельцина, и с каким облегчением я узнал о том, что он жив. Не скрою, что от этого синдрома я излечивался лишь постепенно.

В романе Николая Чуковского «Балтийское небо» рассказывается о том, как комсомолке Соне во время блокады Ленинграда дали ответственное задание – обеспечить весной 1942 года пуск бани, которая зимой не работала и была в замороженном состоянии. Когда Соня пришла в баню, она застала там лишь одну работницу, которая была еле жива и непрерывно курила. После того как в баню подвезли топливо, нужно было ее постепенно прогревать, чтобы не лопнули котлы и трубы. В конце концов с помощью работницы, которая колдовала над котлами и трубами и очень осторожно повышала температуру, это удалось сделать.

Наша система к началу перестройки в известной мере тоже находилась в замороженном состоянии, и нужно было проявить величайшую осмотрительность, чтобы не произошел взрыв. К сожалению, нашим руководителям, как периода начала перестройки, так и нынешним, этой взвешенности и осмотрительности не хватило. Вскормленные административно-командной системой, они решили, что общество можно перевести из одного качественного состояния в другое с помощью методов, почерпнутых из этой системы. Не тут-то было! Вместо того чтобы научиться управлять высокочувствительными инструментами, наподобие тех, которые Святослав Федоров применяет при микрохирургии глаза, они стали орудовать ломом и кувалдой. К чему это привело, все мы хорошо знаем и видим.

Как и многие другие мои соплеменники, я мучительно искал выход из сложившегося положения. И вот какой вариант представлялся мне в то время оптимальным. КПСС, ВЛКСМ и ряд других общественных организаций, которые себя в наибольшей мере скомпрометировали, объявляют о своем самороспуске. Из числа наиболее авторитетных общественных и государственных деятелей, таких, например, как Сахаров, Солженицын, образуется Политический консультативный комитет (не исключая включение в него и Горбачева), на который возлагается подготовка двух документов – Положения о политических партиях и Положения о выборах. После принятия этих документов происходит образование и регистрация политических партий. Непременным условием регистрации партии является отказ от монополии на политическую власть, т. е. обязательство перейти в оппозицию в соответствии с волей избирателей, безусловный отказ от разжигания национальной вражды и розни и признание за каждой нацией и народностью права на самостоятельное свободное развитие в союзе суверенных наций, признание равенства всех форм собственности, безусловный отказ от преследования инакомыслящих и признание за каждым членом общества права свободно выражать свое мнение, если это не сопровождается пропагандой насилия, порнографии, наркотиков. Наконец, в представленных для регистрации документах следовало указывать источники финансирования партии (членские взносы, доходы от платных мероприятий и т. д.). Следовало предусмотреть категорический запрет финансирования деятельности партий из-за рубежа, причем не только прямым, но и косвенным путем. Если число лиц, желающих объединиться в политическую партию, достигало установленного минимума (например, 10 тысяч человек) и партия принимала на себя обязательство соблюдать сформулированные выше условия, причем это фиксировалось в уставе, партия подлежала регистрации. После регистрации партий и объявления ими программы своей деятельности на основании Положения о выборах можно было бы приступить к проведению избирательной кампании и выборам, причем выборы следовало одновременно провести в Советы всех ступеней. Кандидаты могли выдвигаться как партиями и другими организациями, так и отдельными лицами, вплоть до самовыдвижения. Выборы должны были проводиться под контролем уполномоченных, назначенных Политическим консультативным комитетом. Избирательные комиссии должны были формироваться из представителей политических партий. После утверждения Политическим комитетом итогов выборов Советы всех ступеней (от верховных до местных) должны были сложить свои полномочия и передать власть вновь избранному депутатскому корпусу, который, в свою очередь, приступил бы к формированию органов государственного управления, суда, прокуратуры и арбитража.

Мне казалось, что этот план наиболее безболезненно сможет обеспечить переход страны на рельсы демократического общества, ее ускоренное экономическое и социальное развитие. Кроме того, он обеспечивает преемственность власти, что особенно важно для соблюдения международных обязательств и стабильности правопорядка.

Когда я делился своими задумками со своими товарищами, в том числе и коллегами по работе, на меня смотрели как на зачумленного. Но я благодарен им хотя бы за то, что никто из них меня не заложил.

Теперь я понимаю, насколько был наивен. В моем «плане», если его можно так назвать, не были учтены по крайней мере два обстоятельства: во-первых, явно недооценивалась неподготовленность нашего общества к восприятию демократии, то, что в результате устранения КПСС и других общественных организаций с политической арены образуется вакуум, который будет заполнен далеко не лучшими представителями нашего общества. Так оно впоследствии и произошло. Не учел того, что КПСС наихудший этап в своем развитии прошла, в то время как новым общественным силам, под каким бы флагом они ни выступали, еще предстоит его пройти, а это не сулит обществу ничего хорошего. Во-вторых, в этом «плане» недооценивается национальный фактор. К тому времени, когда я вынашивал свои замыслы, страсти в союзных республиках (особенно в Прибалтике) настолько накалились, что едва ли они согласились бы этот план принять, усмотрев в нем желание вновь стричь всех под одну гребенку и собрать всех под крыло центра.

С Прибалтикой, особенно Эстонией, я был тесно связан четыре десятилетия. Этому способствовали личные контакты с представителями юридической науки в Прибалтийских республиках. С большой теплотой вспоминаю моих друзей в Эстонии – Э. Я. Лаасика, Ж. К. Ананьеву, П. П. Каська, в Литве – И. А. Жеруолиса, в Латвии – А. Я. Паварса и многих других. Наши отношения никогда не омрачало ни одно облачко. Много раз отдыхал в Прибалтике, как в санаториях и домах отдыха, так и дикарем. Бывая в Прибалтике, тесно общаясь со своими коллегами, всегда поражался нашей тупости в проведении государственной политики. В Прибалтике сама природа, казалось, создана для хозяйств фермерского типа. Там нет раскинувшихся на тысячи гектаров бескрайних земельных угодий. Когда вы проезжаете по дорогам Прибалтики, типичен такой ландшафт: сравнительно небольшая по размерам пашня, тут же лесок, ограждающий землю от эрозии, и водоем. И вот вместо того, чтобы культивировать в Прибалтике развитие фермерских хозяйств, оказывать им всяческую поддержку, мы и там пошли по пути проведения коллективизации, которая уже принесла нам в России, в Украине и в других регионах страны столько бед. Причем проводили ее самыми грубыми, варварскими методами, не считаясь ни с национальными традициями, ни с достоинством прибалтийских народов. Хуторское хозяйство повсеместно было порушено, ничего не осталось от правильных севооборотов, были изрядно подпорчены, а то и низведены местные породы племенного скота. Все это сопровождалось массовыми депортациями коренного населения, которые начались буквально в канун Отечественной войны. В результате этого многие прибалты к началу Отечественной войны оказались в стане наших лютых врагов и встали на путь активного сотрудничества с немцами. После войны форсированными темпами была проведена коллективизация, в ходе которой, как и принято, проводилось раскулачивание, натравливание одних селян на других (деда Щукаря на Тита Бородина), массовые высылки коренного населения в Сибирь и другие достаточно отдаленные от Прибалтики районы. Эта политика ничего, кроме жгучей ненависти, к нам, советским, в первую очередь русским, не вызвала и не могла вызвать. Как аукнется, так и откликнется. Неприязненное отношение к оккупантам, как нас в Прибалтике втайне, а то и открыто называли, особенно усилилось после чехословацких событий 1968 года. В то время я был в Эстонии и мог наблюдать, с какой болью и горечью воспринимали эстонцы поражение Пражской весны. Они как бы заново переживали то, что произошло с ними в 1940 году. А если учесть, что к тому времени многие из подвергшихся депортации вернулись в родные места, то эта боль и все связанные с нею унижения, как эстафета, передавались представителям младших поколений. Именно тогда, как мне кажется, были посеяны семена гнева, которые обильно проросли в середине 80-х – начале 90-х годов. А ведь все могло быть иначе! Если бы мы оставили нерушимым хуторское хозяйство, не проводили коллективизации на базе ликвидации кулачества как класса, не депортировали коренное население, то нас бы не рассматривали как оккупантов и сепаратистские тенденции едва ли имели бы шансы на успех. В свете же тех злодеяний, которые совершены, забылось и то хорошее, что было сделано. А то, что Прибалтийские республики, получая из других регионов Советского Союза дешевое сырье и дешевую рабочую силу, далеко ушли вперед в своем экономическом развитии, – несомненно. Но сейчас все это начисто отметается, причем иногда довольно опрометчиво. Вспоминаю в связи с этим примечательный разговор с артистом Банионисом, который состоялся в гостинице «Россия». В буфете мы за одним столиком пили чай или кофе. Разговорились. Банионис приехал в Москву на заседание Комитета по Ленинским и Государственным премиям, в состав которого входил. Он, между прочим, мне сказал, что на Комитете обсуждался опрос о посмертном присуждении Анне Ахматовой Ленинской премии. Я заметил, что если вспомнить судьбу Гумилева, который при жизни Ленина был расстрелян, и сколько натерпелась от советской власти сама Ахматова и их общий с расстрелянным поэтом сын Лев, то это было бы надругательством над ее памятью. Банионис со мной согласился. Далее я сказал, что сепаратистские тенденции, которые набирают силу в Прибалтике, ставят под удар политику перестройки, проводимую Горбачевым. «Мы-то это понимаем, – ответил Банионис, очевидно, имея в виду те круги, к которым он принадлежал, – но попробуйте объяснить это народу». И после этого с горечью заметил: «А ведь в сороковом году мы ждали советскую власть». Да, все могло быть иначе, но историю переиначить нельзя – что было, то было.

Таким образом, в силу тех общих факторов, о которых речь шла выше, мой план, если бы и был принят всерьез, потерпел бы крах. Сейчас я это вынужден признать.

Несколько лет подряд я отдыхал в курортном городке Эльва, который раскинулся неподалеку от Тарту. Воочию ощутил, как после чехословацких событий отношение эстонцев к нам, русским, круто изменилось. Если до этих событий они в подавляющем большинстве были настроены доброжелательно, то после постоянно приходилось встречать взгляды, в которых сквозила плохо прикрытая ненависть. Как-то мне довелось провожать домой поздним вечером одну нашу московскую знакомую весьма преклонного возраста. Она жила по одну сторону железной дороги, а мы с тетей – по другую. Путь был достаточно долог. У одного из кафе по центральной улице городка мы повстречались с группой подростков, настроенных явно враждебно. Они пошли вслед за нами. Моя спутница предложила ускорить шаг, хотя ей это и было тяжело, чтобы побыстрее добраться до станции. «Ни в коем случае, – ответил я. – Если мы это сделаем, то покажем, что боимся их, а это их еще более распалит». Хотя у самого на душе кошки скребли, я намеренно замедлил шаг. Прямо за моей спиной кто-то прошипел явно в мой адрес: «Большевистский комиссар!» Я едва удержался от смеха, хотя было не до этого.

Впрочем, с пребыванием в Прибалтике связаны и забавные эпизоды. В 1954 году я лечился в туберкулезном санатории, расположенном в местечке Огре под Ригой. Среди отдыхающих была сердобольная латышка, которая подкармливала кошек, живших при санатории в большом количестве. Кошки эти хорошо знали часы, когда мы направлялись в столовую, и ждали у входа, когда им что-то вынесут. Латышка, о которой идет речь, звали ее Ливия Мартыновна, приходила в столовую с судками. Она обходила столы и набирала в судки все, что было недоедено. Как-то я пришел в столовую, принес на подносе свой обед и отправился то ли за хлебом, то ли за столовым прибором. Не успел я отойти, как Ливия Мартыновна подошла к моему столу. Весь обед оказался в ее судках. Я это заметил и сказал ей: «Что же вы сделали? Ведь я еще не начинал обедать». – «Ах, простите», – без тени смущения отреагировала она и преспокойно часть содержимого своих судков выложила на мои тарелки. Думаю, читатель догадывается, что есть я не стал.

В том же санатории между отдыхающими зашел спор, кто написал роман «Отверженные». В то время в Латвии был популярен писатель Лацис. Один из отдыхающих полувопросительно сказал, что этот роман написал Лацис. «Да нет, – поправил другой, – этот роман написал Гюго», – причем произнес фамилию писателя с ударением на первом слоге.

Свыше тридцати лет назад я отдыхал в одном из санаториев на Рижском взморье. В одной палате со мной находился солист хора Ленинградской Академической капеллы. Он рассказал мне, что в хоре обычно бывают незаполненные вакансии. Иногда руководителя капеллы вызывают в райком и предлагают заполнить их лицами, которые по рекомендации партийных органов нуждаются в трудоустройстве. Как правило, это входящие в номенклатуру проштрафившиеся работники, которых нужно куда-то приткнуть. К хоровому пению они никакого отношения не имеют. Важно, чтобы на сцене они шевелили губами, но не пели. Но кое-кто из них, в ком еще остались капли совести, считают неудобным есть хлеб задарма и пытаются петь. «А вот это, конечно, самое неприятное», – сказал в заключение мой сопалатник.

Если уж я затронул проблемы общепита, не могу не рассказать о случае, который произошел со мной на подмосковной базе отдыха почти сорок лет спустя. Оказался я там с группой цивилистов, которые работали над проектом Основ гражданского законодательства. Работа, которой руководили Ю. Х. Калмыков и А. Л. Маковский, спорилась. Питались в столовой, которая находилась в том же здании, где мы жили и работали. В столовой можно было заказать все, что значилось в меню, причем в выборе количества блюд нас никто не ограничивал. Но, как вы понимаете, возможности человеческого организма не безграничны. Когда мы приходили в столовую, нас уже ждали заказанные каждым закуски. Как-то мой сосед по столу, помнится, В. А. Дозорцев, укатил в Москву и на обед не пришел. Но закуски, в том числе и селедку, ему уже принесли. Я завершал обед, когда ко мне подошла официантка. В это время я поглощал изюм и курагу, которые нам давали на десерт – видимо, для того, чтобы стимулировать нашу умственную деятельность. Официантка спросила, правда ли, что я из Ленинграда. После утвердительного ответа она поинтересовалась, как у нас с продуктами. «Неважно», – сказал я. Она жалостливо посмотрела на меня и сказала, показывая на нетронутые закуски моего напарника: «Вы знаете, ведь вы и все это можете съесть». Поблагодарив ее за заботу, я по вполне понятным причинам отказался.

К сожалению, в Прибалтике выходцы из России зачастую вели себя бестактно, чем вольно или невольно задевали национальные чувства коренных жителей. В том же санатории под Ригой я оказался в одной палате с латышом Константином Карловичем Лепкалном и работником одного из исполкомов Риги, которого звали Иван Иванович. Константин Карлович, бывший латышский стрелок, как и положено, в 30-е годы был арестован, но просидел сравнительно недолго. В партии он не восстановился, хотя до этого был партийным и нес охрану Ленина. К моменту пребывания в санатории он был уже в летах, жил в Псковской области и работал в одном из банковских учреждений. В дни, когда мы находились в санатории, по всей Латвии отмечался национальный праздник Лиго. Мы с Иваном Ивановичем оказались в этот день в одной компании с медсестрами-латышками. Одну из них, очень крупную и дородную, звали Велта, а другую, за которой я ухаживал, – Ливия Озолинь. Расположились где-то на опушке леса, мы выпивали и закусывали. Иван Иванович, подвыпив, обратился к Велте: «Ты что, Велта, пригорюнилась? Мы ведь на Риге не остановимся, мы и до Парижа дойдем». Никогда не забуду, как изменилось ее лицо. Все отразилось на нем: и страдание, и презрение, и чувство собственного бессилия. Как мог, я постарался замять эту бестактность, но на душе остался тяжелый осадок. А что пережили девушки! Правда, Ливия говорила потом, что меня она в этом не винит, и относилась ко мне, как и раньше. В тот же вечер мы оказались с ней в другой компании, и мне, хотя к этому времени я изрядно нагрузился, пришлось прыгать через внушительный костер. И, представьте себе, благополучно перепрыгнул. Как писал в одном из своих рассказов Мопассан, и откуда только силы берутся в такие минуты!

Говоря о Прибалтике, не могу не вспомнить добрым словом моего ангела-хранителя Женни Карловну Ананьеву. Женни Карловна – эстонка, еще до революции оказалась с родителями в Тверской губернии. Вышла замуж за Павла Ивановича Ананьева, кадрового военного, который в самом начале войны попал в плен и был заключен в концентрационный лагерь. Женни Карловна к концу войны была направлена на работу в Прибалтику. Муж ее по возвращении из плена, хотя и прошел все спецпроверки и был абсолютно чист, жил под дамокловым мечом. Видимо, спасло его то, что Женни Карловна занимала в республике видное положение – вначале работала в прокуратуре, а затем в течение многих лет заведовала кафедрой в Тартуском университете. Была она на редкость талантливым человеком. Я познакомился с ней, когда она привезла в Ленинград свою кандидатскую диссертацию по семейному праву. Мне выпало быть ее рецензентом. Не скрою, к изучению диссертации приступил не без предубеждения, но по мере того как вчитывался в нее, все более укреплялся в том, что автор – зрелый самобытный исследователь, который давно перешагнул планку обычного кандидата наук. С тех пор мы подружились. Женни Карловна и в дальнейшем вела плодотворную научную работу. Круг ее интересов был необычайно широк. Познакомился я и с Павлом Ивановичем, человеком поразительного душевного такта и внутренней чистоты. К сожалению, он вскоре умер, и все заботы о семье легли на плечи Женни Карловны. Лишь нездоровье и необычайная требовательность к себе помешали ей стать доктором наук и профессором. Но и без этого заметен добрый след, который оставила Женни Карловна и в науке, и в воспитании тартуской школы цивилистов. Ко мне относилась по-матерински, а точнее, как старшая сестра, всячески пестовала, когда я приезжал в Эстонию, старалась максимально облегчить трудности быта. И все это делалось ненавязчиво, от души. В большой дружбе Женни Карловна была и с другими цивилистами, в том числе с Екатериной Абрамовной Флейшиц.

Мог бы многое рассказать и о других моих друзьях из Прибалтики, каждый из которых – человек яркой и неповторимой судьбы.

О моем отношении к состоявшимся выборам Съезда народных депутатов СССР, последующим выборам в Верховные Советы республик я довольно подробно написал в «Страницах жизни». Остановлюсь лишь на том, что не нашло отражения. Совершенно неожиданно для себя я оказался в составе Комитета конституционного надзора СССР. Вот как это произошло. Когда Комитет стали формировать, в его председатели прочили вице-президента АН СССР, академика В. Н. Кудрявцева. Что же касается С. С. Алексеева, то он возглавлял в Верховном Совете СССР Комитет по законодательству. От нашего университета в состав Комитета должен был войти в высшей степени достойный претендент профессор В. С. Прохоров, который сменил Н. С. Алексеева на посту главного редактора журнала «Правоведение». Я остался в журнале его замом. Я крайне одобрительно отнесся к вхождению В. С. Прохорова в состав Комитета. Он был вызван в Москву на Съезд народных депутатов, и казалось, что вопрос о его избрании предрешен. Но тут произошли заминки с утверждением Закона о конституционном надзоре, вызванные главным образом позицией ряда республик (в первую очередь прибалтийских), которые, как они говорили, не желали, чтобы с помощью Комитета на них надели узду. Принятие Закона было отложено. Не утвердили по этим основаниям и первоначально предложенный состав Комитета. Кандидатура В. Н. Кудрявцева в связи с перенесенным инфарктом отпала. Пост Председателя Комитета был предложен С. С. Алексееву, а его место в Верховном Совете занял Ю. Х. Калмыков. Существенные изменения произошли и в составе кандидатур, которые предстояло избрать. Неожиданно всплыла моя кандидатура. Поначалу отказывался, считая это неэтичным по отношению к В. С. Прохорову. На это было сказано, что кандидатура В. С. Прхорова отпала и если я откажусь, то от Ленинграда в Комитет никто не войдет. Посоветовавшись с В. С. Прохоровым и заручившись его моральной поддержкой, я согласился. По-видимому, попал в Комитет по двум причинам: во-первых, как цивилист и, во-вторых, и это, пожалуй, главное, как беспартийный. На момент утверждения состава Комитета оказался единственным беспартийным членом Комитета. У меня был и самый короткий послужной список. У других он занимал куда больше места, причем солидное внимание уделялось в нем работе в выборных органах, в том числе партийных. В Комитете по рекомендации С. С. Алексеева мне предложили курировать секцию по социально-экономическому законодательству, куда кроме меня вошли Р. И. Иванова, исполнявшая, кроме того, обязанности секретаря Комитета, А. Г. Быков (оба профессора Московского университета), О. Усманов (профессор Таджикского университета) и академик Академии наук Туркменской ССР М. Аннанепесов. Две другие секции возглавили: государственно-правовую – профессор М. И. Пискотин и правоохранительную – профессор В. Д. Филимонов. Вспоминаю их с самыми добрыми чувствами.

Заместителем Председателя Комитета Съезд народных депутатов СССР утвердил профессора Б. М. Лазарева. Надо сказать, что С. С. Алексеев и Б. М. Лазарев удачно дополняли друг друга.

Секретариат Комитета возглавил крупный ученый-аграрник, многоопытный работник Президиума Верховного Совета СССР, длительное время принимавший активное участие в законопроектной деятельности, Н. А. Сыродоев. Его заместителем стал С. А. Хохлов, очень скоро зарекомендовавший себя как дока по части подготовки самых сложных документов. Да и другие структуры Комитета были укомплектованы высококвалифицированными работниками. Комитет работал в неполном составе. В него отказались войти представители Прибалтики, не было, правда, по техническим причинам, представителя Казахстана, не заполнен был и ряд других вакансий. Тем не менее работали мы дружно и слаженно и за тот короткий срок, который был отпущен нам историей (Комитет просуществовал немногим более полутора лет), успели немало сделать.

Хотелось бы отметить два обстоятельства, которые сопутствовали нашей деятельности. Это, во-первых, подлинный интернационализм и, во-вторых, глубоко уважительное, товарищеское отношение друг к другу. В составе Комитета рука об руку трудились русский и белорус, азербайджанец и армянин, башкир и бурят, татарин и молдаванин, грузин, таджик, узбек, туркмен, киргиз. И хотя порой мы обсуждали очень острые вопросы, которые затрагивали интересы ряда республик, входивших в Союз (например, Армении и Азербайджана), обсуждение происходило корректно, причем представители разных республик испытывали друг к другу уважение. Мы как-то в шутку говорили, что поскольку Президенты Армении и Азербайджана никак не могут договориться, то неплохо бы делегировать к ним Карапетяна, представлявшего в Комитете Армению, и Мирзоева, представлявшего Азербайджан, которые отлично ладили, что не мешало им с принципиальных позиций отстаивать интересы своих республик.

К сожалению, на Законе, который определил компетенцию Комитета, лежала печать компромисса, что не позволяло Комитету с должной оперативностью реагировать на нарушения законности в нормотворческой деятельности как союзных, так и республиканских органов, а иногда связывало Комитет по рукам и ногам. Не могу поэтому признать справедливость упреков в конформизме, которые раздавались и раздаются порой и сейчас в адрес Комитета.

За выпавший короткий срок мы многое сделали в области расчистки авгиевых конюшен нашего законодательства. И вот что интересно. Иногда одни и те же круги критиковали нас с прямо противоположных позиций. Покажу это на примере рассмотрения в Комитете вопросов прописки. Понимая всю сложность и остроту вопроса и то, что одним махом разрубить этот гордиев узел не удастся, Комитет тщательно готовился к подготовке заключений о прописке. К работе были привлечены социологические службы, юристы, демографы, представители правоохранительных органов. Члены Комитета изучили множество документов, в том числе и с грифами. Опираясь на рекомендации социологов, мы приняли вначале достаточно сдержанное заключение, признав утратившими силу наиболее одиозные правила прописки и предложив соответствующим органам привести законодательство о прописке в соответствие с международными пактами о правах человека, участником которых является СССР. Как только это заключение было принято, в наш адрес посыпались упреки в том, что мы хотим законсервировать атрибуты феодально-крепостнической системы, идем на поводу у начальства, являемся ретроградами и т. д. Через некоторое время мы вновь вернулись к вопросам прописки и приняли более радикальное заключение, исполнение которого ознаменовало бы решающий шаг в переходе к регистрационной системе учета движения населения. И что же? Те же самые круги не преминули огреть нас оглоблей за то, что мы не учитываем остроту жилищной проблемы, ставим под угрозу снабжение городов – словом, чуть ли не подрываем устои нормального функционирования общества. Мэры Москвы и Санкт-Петербурга, которые до этого рядились в тогу демократов, прямо заявили, что заключение Комитета им не указ и они его исполнять не будут.

Вот в каких условиях приходилось работать!

Большое видится на расстояньи. Не сомневаюсь в том, что со временем, когда утихнут страсти, деятельность Комитета, несмотря на все препоны, которые ей ставились, будет оцениваться достаточно высоко. Интересно, что Конституционный Суд России, хотя он действует в куда более благоприятных условиях, по существу сталкивается с теми же проблемами, что и мы.

Теперь самое время рассказать о моем отношении к референдумам о сохранении Союза и об избрании Президента Российской Федерации. Первый проводился на общесоюзном уровне, второй – на республиканском. Выступая по Ленинградскому телевидению, я безоговорочно призвал высказаться за сохранение Союза. Распад Союза приведет к тому, что наша Родина откатится в разряд второстепенных, а то и третьестепенных государств. Что же касается избрания Президента России всенародным голосованием, то к этому нововведению я относился скептически, но изложить свое мнение по телевизору не успел ввиду нехватки времени. К моменту проведения референдума я круто изменил свое отношение к Ельцину. Подыгрывание с его стороны сепаратистским тенденциям в союзных республиках в целях расшатывания институтов союзной власти, поощрение шахтеров и работников других жизненно важных отраслей народного хозяйства к забастовкам в тех же целях, стремление прижать к ногтю оппозицию в парламенте, что проявилось особенно наглядно в травле так называемой шестерки, деструктивная позиция в вопросе о заключении Союзного договора, наконец, загадочная история в Подмосковье, услужливо спущенная на тормозах в общесоюзном парламенте, – все это, по меньшей мере, настораживало. Постепенно я склонялся к тому, что Б. Н. Ельцин оказался на гребне волны в силу случайного сцепления обстоятельств и пост Президента России ему будет явно не по плечу. Но по телевизору ввиду нехватки времени я всего этого не успел сказать. Высказался лишь за подписание Союзного договора и сохранение Союза. Каково же было мое удивление, когда некоторые из моих товарищей, которых доселе я считал своими единомышленниками, стали упрекать меня в измене демократическим идеалам, конформизме и прочих смертных грехах! От одного из них я получил на сей счет стихотворное послание. Вот оно:

Ю. (Г.) Толстому

по поводу исторического выступления по ЛенТВ

о предстоящем референдуме

О красный граф, о россиянин,

Невзоров голубых кровей!

Позволь, обняв тебя, боярин,

В шеренгу выстроить скорей

Людей известных и достойных,

Таких, как Павлов, Полозков,

Как Пуго и как Язов-воин

И сонм им равных…

Пусть волны бьются о гранит,

Ничто уж мир не удивит.

14/III-91

На открытке изображен новый микрорайон Тобольска.

Автор послания сопроводил это надписью: «Обновленный Тобольск!» Явный намек на то, что одно время после отречения от престола здесь содержался государь с семьей (есть даже ставшая раритетом книга «С царем в Тобольске»).

Интересно отметить, что автор этих стихов свыше тридцати лет назад подарил мне книгу «Очерки истории Всероссийской Чрезвычайной Комиссии (1917–1922)» с надписью: «Дорогому Ю. К. Для ретроспективной дрожи и назидания».

Когда я показал эту книгу с надписью моей домоправительнице Варваре Федоровне, которая в свое время немало натерпелась от ВЧК – ОГПУ – НКВД, она, зная того, кто подарил книгу, сказала: «Как ему не стыдно! А я думала, что он человек порядочный». Тот же персонаж наделен от природы барской внешностью. Оно и неудивительно, так как в роду его купеческие корни. Как-то он говорил, имея в виду мою неказистую наружность: «Тебе хорошо, со своей рожей ты уцелеешь при любом режиме, а вот меня, если начнется заварушка, запросто выбросят в окно».

Книжку свою «Страницы жизни» я подарил ему с такой надписью: «Другу моему и брату любимому Александру от автора». Внимательный читатель может уличить меня в плагиате, так как точно такую же надпись сделал Сталин на подаренном Кирову экземпляре «Вопросов ленинизма».

Тот же мой приятель находился в дальнем родстве с В. Д. Бонч-Бруевичем, одним из близких Ильичу людей. Он рассказывал мне, что Ильич, прочитав заметки Суханова о нашей революции, задумался и сказал Бончу (так в верхах называли Бонч-Бруевича): «Неужели Суханов прав?» Суханов, как известно, считал, что Россия до социалистической революции во всяком случае не созрела. Того же мнения придерживался и Плеханов. Этот эпизод показывает, что иногда даже сам твердокаменный был обуреваем сомнениями.

В. Д. Бонч-Бруевич в бытность его управляющим делами Совнаркома жил в Кремле. Однажды к нему в кремлевскую квартиру пришла племянница. Владимир Дмитриевич, когда она пришла, сказал, что у него Владимир Ильич. Кроме Ленина, в квартире находился также один из его соратников, приехавший из Петрограда. Кажется, это был Зиновьев. Племянница услышала разговор, который между ними происходил. Приезжий из Питера, видимо, желая польстить Ильичу, говорил о том, что Петроград пора переименовать в Ленинград, на что Ленин возразил: «Это была бы историческая и политическая бестактность». Как видим, и Ленин был далеко не так прост, как его пытались (и пытаются) изобразить и лютые враги, и восторженные почитатели[64].

Чтобы более не возвращаться к приятелю, который одарил меня стихами после выступления в защиту Союза, приведу его же пародию, в основу которой положены мои вирши, опубликованные в «Страницах жизни». Вот она:

Услышал Бог твои молитвы.

Нет, не бежал ты поля битвы,

Остался там, где быть должон,

Под красным знаменем рожден.

Снаряды падают все ближе.

И вот… Собчак уже в Париже.

Тебя ж, ликуя, люд рабочий,

До всякой милости охочий,

Забыв себя, под вой и стон

За подагрические ноги

Ведет, не ведая дороги, —

На эшафот иль царский трон.

Но это так, к слову[65].

Еще более едкими стихами одарил меня мой кузен. Чтобы показать читателям, что я еще не утратил ни чувства юмора, ни критического отношения к себе, приведу их полностью:

Реминисценции после «Пережитого»

(в размере популярной песни:

Я был батальонный разведчик,

А он – писаришка штабной.

Я был за Россию ответчик!

А он спал с моею женой.)

Нет, я не простая подлодка,

Я – крейсер, а может – линкор!

Коль будет «Смирновская водка»,

С латышкою прыгну в костер!

Мой род – адмиралы и графы

И шесть поколений Бенуа!

Лишь нет чернокожих арапов…

Санджанов и Юрьев – c’ est moi.

Меня воспитал Венедиктов,

Мне Райхер писал: «Вы – мой друг!»

Ах, скольких я слушал реликтов,

Стесняясь прорвавшихся брюк.

Пишу я печоринской ручкой,

Даю интервью сам себе

И лапоть с крестьянской онучкой[66]

Пристроил в фамильном гербе.

Остались все недруги с носом,

В герои я вышел один!

И больше не лезут с вопросом:

«Ты сколько имел десятин?»

Более чем двусмысленную позицию в вопросе о сохранении Союза занял Собчак, который предложил при голосовании воздержаться. Некоторое время спустя я его встретил в Москве. Выразив свое сожаление по поводу занятой им позиции, я, помнится, сказал: «Что вы делаете? Ведь Россия погибнет». Собчак с присущим ему апломбом ответил: «Юрий Кириллович, Россия не погибнет».

Ну что же, я буду только рад, если он окажется прав.

Избрание Ельцина Президентом РСФСР поначалу вселило некоторые надежды на то, что он будет сотрудничать с Горбачевым. Но очень скоро выяснилось, что двум медведям в одной берлоге никак не ужиться, и Ельцин действует так, словно Союза уже нет. Михаил Сергеевич сдавал одну позицию за другой, сопротивление его было довольно вялым. Дело шло к августу 1991 года. О своем отношении к событиям 19–21 августа и тем, которые последовали за ними, я подробно написал в «Страницах жизни». Во избежание повторения ограничусь лишь одним итоговым выводом: если путчисты пытались с помощью методов, которые не вписываются в конституционные рамки, сохранить существовавший на момент путча, хотя и изрядно подорванный государственный и общественный строй, то одержавшие над ними верх демократы, используя антиконституционные методы, этот строй ниспровергли. Поэтому обвинение в применении антиконституционных методов в равной степени может быть предъявлено как тем, так и другим. Власть предержащие не скрывают, что они поставили своей главной целью реставрировать в нашей стране капитализм, то есть строй, в котором будет доминировать частная собственность, а политики будут действовать в интересах класса частных собственников. Беда, однако, в том, что реставрации капитализма лица, стоящие у власти, стремятся достичь с помощью тех же самых большевистских методов, которые на протяжении семидесяти с лишним лет использовались во имя построения социализма. Что из этого вышло, мы хорошо знаем. Теперь, по существу, происходит то же самое. Доведенным до отчаяния людям предлагают потерпеть, обещая улучшение через шесть-восемь месяцев или к концу года.

Обещали, что цены вырастут в три-четыре раза, а они подскочили в десятки, а то и в сотни раз. Обещали сохранить на социально доступном уровне цены на хлеб и молочные продукты и тут же это обещание нарушили. И все это сопровождается пролитием крокодиловых слез и пустопорожними заявлениями о том, как людей жалко, а также выражением народу благодарности за терпение, напоминаниями о том, что наш народ закален в борьбе за выживание, и т. д. Когда же напрямую задают вопрос: «А не боитесь ли вы, что терпение народа лопнет?» – следует довольно циничный ответ, что народ-де не хочет пролития крови и до бунта дело не дойдет. Не правда ли, знакомые мотивы? Вспомним, что говорил Сталин, выступая 6 ноября 1941 года на торжественном заседании, посвященном 24-й годовщине Октябрьской революции: «Еще несколько месяцев, еще полгода, еще годик – и германский фашизм рухнет под тяжестью своих преступлений». Годик, обещанный дядей Джо, растянулся ровно на три с половиной года. Так и сейчас. По самым радужным прогнозам экономистов, для перехода к нормальной рыночной экономике потребуется не менее 25–30 лет, то есть в переводе на язык, к которому мы привыкли, не менее пяти-шести пятилеток.

Слышали мы и благодарность за терпение. Выступая по случаю дня Победы, тот же Сталин уже благодарил русский народ за стойкость, ясный ум и терпение. Он, однако, умолчал о том, что это терпение было привито небывалым чувством страха, которое несколько поколений в условиях диктаторского режима всасывали буквально с молоком матери. Похоже, что сейчас это не скрывают, когда говорят, что народ боится крови, что над ним можно проделывать какие угодно эксперименты, поскольку не менее 70 процентов взрослого населения пребывают в состоянии апатии, и т. д. Иными словами, нынешний режим свою социальную опору усматривает в рабской психологии, которой действительно охвачено наше общество. Но, в конечном счете, такой режим все равно бесперспективен. В строй цивилизованных народов с такой психологией и с правителями, которые на нее опираются, нам никогда не удастся войти. На память приходят бессмертные лермонтовские строки:

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно малодушны

И перед властию – презренные рабы.

И еще:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ!

Вспомним также о перекличке через целое столетие двух великих русских поэтов – Пушкина и Пастернака. Всем известно меткое замечание Пушкина о том, что нет ничего страшнее и бессмысленнее русского бунта. Куда менее известно, что писал об истоках русского бунта Пастернак. В поэме, посвященной лейтенанту Шмидту, он столь же метко заметил, что нигде не умеют доводить народ до бунта так, как в России. Думаю, что к этой перекличке двух великих поэтов стоило бы прислушаться тем, кто ныне стоит у кормила власти.

Во многих моих товарищах, достойно прошедших Отечественную войну, награжденных боевыми орденами и медалями, меня всегда поражала и поражает необычайная робость перед теми, в чьих руках находятся в данный момент рычаги власти. Долгое время никак не мог понять, почему те, которые не раз смотрели в лицо смерти, порой боятся высказать свое мнение по принципиальному вопросу, уходят в кусты, когда нужно проявить гражданственность. И вот какое объяснение этому широко распространенному феномену я в конце концов нашел. При этом отдаю отчет в том, что оно далеко не исчерпывающе и может быть оспорено. Большинство из фронтовиков, с которыми связана моя судьба вначале на студенческой скамье, затем в аспирантуре и, наконец, на педагогическом поприще, попали в горнило войны либо сразу после десятилетки, либо не успев ее закончить, либо с первых курсов институтов. В сущности, это были еще дети, которые только начинали взрослеть. Война вычерпала из них такое количество телесных и духовных сил, которое лишь немногим впоследствии удалось восполнить. С другой стороны, у людей, которые не раз оказывались на волосок от смерти, пробуждается необычайная жажда жизни, неистребимое желание жить во что бы то ни стало. Мальчики и девочки, которым сейчас под семьдесят, а то и за семьдесят, главное дело своей жизни сделали во время войны. На большее многие из них уже никогда не оказались способны. Этим можно объяснить их склонность к конформизму, стремление жить в ладу с начальством, не идти против течения. Раскачать их на какую-то гражданскую акцию, вывести из состояния социальной летаргии, в котором многие пребывают, необычайно трудно. Разумеется, эта характеристика относится далеко не ко всем фронтовикам. Среди них немало таких, кто и по сию пору сохранил юношескую боевитость. Но будем откровенны – многие ее утратили. Далеко не лучшим образом сказалось на них и членство в партии, которое продолжалось несколько десятилетий. Правда, теперь иные из них ведут себя так, словно никогда не имели и не имеют к партии никакого отношения, забывая при этом, что в свое время присосались к ней, как к свиноматке, и сделали карьеру не столько за счет собственных интеллектуальных ресурсов, которые зачастую были более чем скудными, сколько за счет членства в партии. Не будем, однако, судить их слишком строго. Будем всегда помнить, что они заслонили Отечество в самую трудную для него годину.

Уже после завершения книги я услышал мнение вице-премьера России Владимира Шумейко о перспективах нынешнего правительства. Ход его рассуждений сводится к тому, что большевистскому правительству тоже предрекали неминуемое падение, а оно продержалось у власти свыше 70 лет. Вице-премьер умолчал, однако, о том, что правительство, которое пришло к власти в октябре 1917-го, продержалось благодаря невиданному террору, который вселил страх в сердца и души нескольких поколений, благодаря политике геноцида, которую оно проводило в отношении собственного народа. Судя по аналогии, которую провел Шумейко, он, по-видимому, рассчитывает на то, что и нынешнее правительство удержится у власти с помощью тех же методов. Оставим на совести автора заявления, насколько оно вписывается в рамки общечеловеческой морали. К тому же я не уверен в том, что терпения народа надолго хватит.

Чистейшим надувательством я считаю и предстоящую выдачу приватизационных чеков, которые в народе сразу же метко окрестили похоронками Ельцина – Гайдара. Людям уже сегодня нечего есть, а им в виде якоря спасения предлагают приватизационный чек, который можно либо загнать, либо вложить в какое-либо предприятие в ожидании дивидендов. По-видимому, сразу же после выдачи чеков начнется их массовая скупка биржевыми спекулянтами по курсу значительно ниже номинальной стоимости. Скупать чеки будут у алкашей, других социально деклассированных элементов, а также у тех, кто предпочитает хоть что-то получить сейчас, чтобы купить хлеба насущного, чем ждать у моря погоды, принесет ли чек дивиденды или погорит вместе с предприятием, в которое вложен. К тому же люди преклонного возраста этих дивидендов могут и вовсе не дождаться, а хоронить их не на что. Вот почему название «похоронки» как нельзя более точно отражает социально-демагогическую сущность операции по выдаче чеков, явно рассчитанной на обман простонародья.

Что же касается меня, то я в известной степени оказался в положении Говорухи-Отрока, героя знаменитого рассказа Бориса Лавренева «Сорок первый». Помните, Говоруха-Отрок делится сокровенным с Марюткой, его и счастьем, и проклятием. Он говорит, что встретил революцию как невесту, а солдаты за то, что он офицер, обмазали его на вокзале дерьмом. Так и я: готовил исподволь умы своих студентов и аспирантов к грядущим переменам, как мог, прочищал их мозги, но никогда не думал, что эти перемены будут выступать в таком обличье, принесут горе и страдания десяткам миллионов людей, обернутся гибелью тысяч, а в недалеком будущем, возможно, и миллионов. Словом, оказался в положении человека, которого если не в прямом, то в переносном смысле обмазали дерьмом.

Чувства, которые я испытываю, выразил в таких стихах:

Нам больше нечего делить

В эпоху запустения,

Не знаем, как свой век дожить,

Не совершив падения.

Разбиты вдребезги мечты,

Все продано, все предано,

Не знаем мы, кто я, кто ты,

И что нас ждет – неведомо.

Так пусть хотя бы в небесах

Мы вымолим прощение,

Иначе Бог наш жалкий прах

Не удостоит тления.

Уже недолог путь земной,

Ничто здесь не рассудится,

А там, за роковой чертой,

Возможно, что-то сбудется.

Помня о том, что всякие аналогии опасны, все же позволю заметить, что сейчас у нас происходит переход от поместья к вотчине. Читатель, располагающий минимумом исторических сведений, по-видимому, знает, что поместье предоставлялось под условием службы, а вотчина – это безусловное наследственное владение. Разумеется, еще задолго до перестройки перерастание поместья в вотчину происходило. По наследству оставляли если не акции и десятины, то привилегии, выбитые за годы прохождения службы: престижные квартиры, дачи, закрытые распределители, преимущества в лечебном и санаторно-курортном обслуживании, персональные пенсии и многое другое. Но все же до перехода к вотчине было еще далеко.

С другой стороны, дельцы теневой экономики давно мечтали о том, как бы «отмыть» неправедно нажитые деньги и легально заняться тем, чем они десятилетиями занимались, время от времени встречаясь на этой почве со «знатоками» из известного сериала и Уголовным кодексом.

На определенном этапе интересы номенклатуры, которая стремилась к наследственному закреплению своих привилегий, с одной стороны, мафиозных и преступных групп, с другой, сомкнулись, что и предопределило успех акций, предпринятых в сентябре – декабре 1991 года. Думаю, что не обошлось здесь и без ощутимого влияния из-за бугра.

Теперь самое время поговорить о тех, кто оказался у кормила власти. Большинство из них были вынесены на гребень волны популизмом, который сродни необольшевизму. Вообще нынешние лидеры очень напоминают лобастых мальчиков первых лет революции. И тем и другим нет сорока, а то и тридцати, и те и другие ведут счет на миллионы, широкомасштабно мыслят и ради достижения своих целей (как правило, призрачных) готовы не останавливаться ни перед чем. Есть, однако, существенные различия, причем не в пользу нынешних лидеров. Герои первых лет революции имели за плечами какой-никакой жизненный опыт. Многие из них прошли тюрьмы, ссылки, вкусили горький хлеб на чужбине. Наши же герои пришли либо из элитных семей и жизни вообще не нюхали, либо из курилок многочисленных НИИ, где, изнывая от безделья, травили анекдоты, ждали своего часа для вступления в КПСС, волочились за лаборантками и секретаршами, а женившись, мучительно думали над тем, как протянуть от получки до получки. Элитные мальчики были отделены от народа непроницаемой стеной правительственных дач и санаториев, закрытых распределителей, престижных круизов за государственный счет, пропускной системой в домах, где они жили, и в учреждениях, где они для видимости числились. Да и самый народ они, выражаясь словами Солженицына, кажется, в «Круге первом», воспринимали как население, рассматривая его как подходящее поле для всякого рода экспериментов и реализации честолюбивых замыслов. Доминирующими их чертами были и остаются трусость, изнеженность и себялюбие. Они никогда бы не решились сами ни на какой сколько-нибудь значимый шаг, не окажись в силу благоприятного стечения обстоятельств у кормила власти. Они продвигались бы по пути, проторенному их отцами и дедами, шныряли бы, как мыши, в коридорах власти на Старой площади, в МИДе, Минвнешторге, выражая собачью преданность своим начальникам, но, в отличие от четвероногих друзей, втайне их ненавидя. Так и дослужились бы они до персональной пенсии, почти наверняка разойдясь с первой своей женой (ошибка молодости!) либо имея на стороне любовницу, которая, в свою очередь, их бы доила, страдая от преждевременного ожирения и с плохо скрываемым презрением взирая на окружающий мир.

Что же касается мальчиков из второго слоя, то они решили, что им терять нечего, и, не имея за душой ни прочных знаний, ни таланта, ни организаторских навыков, пустились на волнах популизма во все тяжкие, постоянно напоминая о том, что прежний режим им не давал ходу и только сейчас они могут развернуться вовсю.

Роднит тех и других то, что хмель власти ударил им в голову, они совершенно ошалели от открывшихся перед ними возможностей и зачастую сами не знают, что с ними делать. И уж во всяком случае не имея и понятия о глубинах народной жизни, не зная, почем фунт лиха, словом, не имея за душой ничего, кроме непомерных амбиций, они явно не владеют ситуацией, вынуждены притворяться и потихоньку переводят за рубеж неожиданно нажитые капиталы, переправляют туда своих детей и в любой момент готовы сигануть сами, как только почувствуют, что корабль, которым они вроде бы управляют, окончательно идет ко дну.

Вообще отношение к ним у меня примерно такое же, как к моим студентам и аспирантам, не подготовившимся к сдаче зачета или кандидатского минимума. Но если в первом случае положение затрагивает только тех, кто провалился, и в общем-то поправимо, то во втором это крайне болезненно отражается на судьбах, а то и жизнях миллионов людей и зачастую непоправимо. С одной стороны, отдаю отчет в том, что это наши дети, хотя и испорченные воспитанием, а теперь еще властью и положением; с другой, мною все чаще овладевает желание поставить их в угол или ткнуть носом в то, что они наделали. Именно так поступают с котятами и щенятами, чтобы приучить их ходить, где следует.

О моем отношении к Ельцину я уже писал. Думаю, что мальчики, которые его окружают, просто-напросто задурили ему голову своим английским, своей эрудицией, которая зачастую носит характер показухи, своими манерами и внешним лоском. В отличие от Ельцина они чувствуют себя в среде иностранных дипломатов, бизнесменов, как рыба в воде, а он, простой крестьянский парень, боится остаться один на один со всей этой сворой варягов, которые меньше всего пекутся об интересах России, а думают о том, как бы потуже набить собственный карман. В свою очередь, он нужен им, этим мальчикам, ибо без него они – ничто. Только эйфория вокруг него, которая пока еще срабатывает, помогает им удержаться у власти. Не будет Ельцина – и в тот же миг они канут в небытие и будут думать только о том, как унести ноги.

Один из уважаемых мною коллег недавно написал, что нынешний российский Президент является надеждой и гарантом демократии. Как бы хотел согласиться с такой оценкой, но факты, к сожалению, говорят об ином.

Хотелось бы также предостеречь наших зарубежных партнеров: не обольщайтесь, господа, относительно тех, кто ныне рядится в демократические одежды! Сегодня эти люди с остервенением оплевывают то, чему еще вчера поклонялись, а назавтра, помяните мое слово, с не меньшим энтузиазмом будут поносить то, что исповедуют сегодня. Никаких убеждений у них нет. Еще вчера они объявляли себя приверженцами демократического правового государства, строжайшего соблюдения законности в международных отношениях, чуть ли не гарантами основных прав человека. Все это не помешало им, как только они в том или ином регионе пришли к власти, встать на путь жестокого подавления инакомыслящих, применения вооруженной силы против национальных меньшинств ради удовлетворения своих непомерных политических амбиций. Эти люди вышли из народа, чтобы никогда не возвращаться в народ. Дабы удержаться у власти, они готовы на все, обвиняя других в том, что в первую очередь может быть инкриминировано им самим. Так что ни единому слову этих господ, которые для прикрытия своих неблаговидных акций нередко апеллируют к международному сообществу, нельзя верить. Их цинизм и фарисейство беспредельны.

На словах они за плюрализм мнений, но при одном «небольшом» условии – если мнение всех остальных совпадает с их собственным мнением. Думаю, что прямо к ним обращены слова Достоевского: «Да, вы будете представлять интересы вашего общества, но уж совсем не народа. Закрепостите вы его опять. Пушек на него будете выпрашивать! А печать-то, – печать в Сибирь сошлете, чуть она не по вас! Не только сказать против вас, да и дыхнуть ей при вас нельзя будет»[67].

Увлечение западных политиков некоторыми деятелями так называемой эры Горбачева, по-видимому, объясняется тем, что западникам (хотя в отношении их тоже не нужно строить иллюзий) трудно даже представить, до какой степени эти деятели морально опустошены. Никого конкретно не называю, но те из моих читателей, которые следили за политическими перипетиями последних лет, догадаются, кто здесь имеется в виду. Думаю, что если мы назовем этих «деятелей» политическими проститутками, то это будет слишком мягко сказано.

Особо следует сказать о взаимоотношениях законодательной и исполнительной власти и о роли нашей прессы и других средств массовой информации. Похоже, что представительные органы все меньше устраивают как Президента, так и органы администрации на местах. Это можно сказать и об отношениях Ельцина со Съездом народных депутатов и Верховным Советом России и о взаимоотношениях мэров Москвы и Санкт-Петербурга с Моссоветом и Петросоветом. В тех проектах Конституции, которые подготовлены, крен явно взят в сторону президентской республики, и это роднит как проект, подготовленный комиссией Румянцева, так и альтернативный проект Алексеева – Собчака. Пока в глухом, а то и открытом противоборстве законодательной и исполнительной власти верх берет исполнительная власть, то есть не столько сам Президент, сколько окружающие его молодые люди из состава Правительства. При этом они стараются нейтрализовать влияние на Президента тех, кто им по тем или иным причинам неугоден. Вначале это был Руцкой, теперь вроде бы мишенью для нападок стал Хасбулатов. В какой-то мере расстановка сил складывается примерно так же, как в период борьбы за престонаследие Сталина – группа Берии – Маленкова, с одной стороны, и Жданова – Вознесенского, с другой. Если Ельцина по тем или иным причинам не будет (как писал Твардовский: «И в Кремле никто не вечен, и всему выходит срок»), группа Бурбулиса – Гайдара при нынешнем раскладе обречена. Ее никто не поддержит, и именно из нее, причем не без оснований, сделают козла отпущения. В этом я уверен, причем от нее мгновенно отрекутся те, кто сравнительно недавно введен в состав Правительства.

Что же касается прессы и других средств массовой информации, то если на первых порах перестройки она играла в основном положительную роль, то, встав на путь натравливания людей на институты власти, она во многом повинна в том беспределе, в условиях которого мы живем сейчас.

Беспринципность нашей прессы можно показать хотя бы на одном примере. Когда правительство Павлова пошло на повышение цен, которое не идет ни в какое сравнение с вакханалией, происходящей ныне, наши так называемые демократические издания в один голос стали трубить о наступлении на права трудящихся, о том, что попрана демократия, нарушен принцип стабильности собственности и т. д. Теперь те же самые издания повышение цен в десятки раз воспринимают как закономерный этап на пути к рыночной экономике, чуть ли не как торжество демократии. Выходит, что чем выше цены, чем больше людей далеко отброшено за черту бедности и нищеты, тем больше демократии. Ход рассуждений по меньшей мере странный, хотя и понятно, что он продиктован отнюдь не заботой о благе народном, а желанием (далеко не бескорыстным) подластиться к сильным мира сего.

Все сказанное в не меньшей степени относится и к телевидению, которое внесло весомый вклад в разжигание страстей, нагнетание атмосферы неуверенности и психоза, смакование всякого рода ужасов.

На собственном опыте убедился в том, что все разговоры о независимости прессы, ее объективности – это брехня, рассчитанная на то, чтобы обманывать простонародье. В феврале 1992 года написал статью, которую хотел опубликовать в одной из вроде бы умеренных газет. В ней бил в набат, главным образом, по поводу экономической политики Правительства, которая ведет нас к краху. И что бы вы думали? После того как статья была подготовлена к опубликованию, редактор газеты в телефонном разговоре со мной сказал, что они не могут опубликовать статью, так как газета накануне финансового краха и обратилась к Правительству за дотацией. «При таких обстоятельствах, – подытожил редактор, – мы вашу статью публиковать не можем», – хотя и дал понять, что развиваемые мною взгляды лично ему близки. Ответственный секретарь другой, тоже вроде бы «независимой» газеты сказал: «Он наш оппонент, поэтому мы его печатать не будем».

Таким образом, на собственной шкуре я убедился в зависимости нашей прессы от денежного мешка. Газет, с которыми имел дело, назвать не могу, так как связал себя соответствующим обязательством, но можете поверить, что так и было.

Думаю, что читателям будет интересно ознакомиться со статьей «Забрезжит ли свет в конце тоннеля?», написанной, повторяю еще раз, в феврале 1992 года, которую мне «зарубили».

Забрезжит ли свет в конце тоннеля?

С мая 1990 года по конец 1991 года мне довелось быть членом Комитета Конституционного надзора СССР. Часто задают вопрос: как оценивать деятельность Комитета, какие уроки могут из нее извлечь органы власти и управления, образованные в республиках бывшего Союза, в том числе и Конституционный Суд России? И хотя только время может расставить все по своим местам, постараюсь, пусть и частично, на этот вопрос ответить.

Самый факт образования Комитета говорит о многом. После десятилетий тоталитаризма, при котором права человека были растоптаны и он в любой момент мог быть превращен в лагерную пыль, мы наконец пришли к осознанию того, что права человека незыблемы, что каждая личность суверенна и что закон должен быть свят и непререкаем для всех.

К сожалению, Комитет функционировал немногим более полутора лет – в конце 1991 года ему ввиду распада общесоюзных структур пришлось объявить о самороспуске. К тому же Комитет с самого начала своей деятельности был поставлен в очень жесткие рамки, или, как удачно выразился наш председатель С. С. Алексеев, ему была уготована роль мальчика для битья. Почему? Дело в том, что представители ряда республик, входивших в Союз (в первую очередь Прибалтийских), само образование Комитета воспринимали как покушение на их суверенитет. Как заявил один из тогдашних народных депутатов СССР от Прибалтики, с помощью Комитета, мол, хотят набросить узду на наш суверенитет. Поэтому в Законе о конституционном надзоре компетенция Комитета в отношении проверки соответствия Конституции СССР нормативных актов республик была ограничена лишь актами, касающимися основных прав и свобод граждан? Иными словами, чтобы принять к своему рассмотрению тот или иной вопрос, касающийся нормативных актов республик, на предмет проверки соответствия или несоответствия их Конституции СССР, Комитет всякий раз должен был устанавливать, затрагивает ли этот акт основные права и свободы граждан или нет. Если затрагивает, то Комитет мог принять дело к своему производству, если не затрагивает, то вопрос признавался не подлежащим рассмотрению в Комитете. А это создавало в работе Комитета дополнительные трудности.

Тем не менее Комитет провел большую многоплановую работу по расчистке нашего законодательства от нормативных актов, не соответствующих принципам Конституции, международным пактам и конвенциям. Многие из заключений Комитета оказали благотворное влияние на развитие законодательства. Не стоял Комитет в стороне и от бурных событий политической жизни, хотя как сама процедура деятельности Комитета, так и то, что Комитет не мог вдаваться в политическую оценку имевших место событий (он должен был ограничиваться лишь чисто юридической их оценкой), лишала его возможности достаточно оперативно на них реагировать. Тем не менее он недвусмысленно заявил о своем негативном отношении к акциям ГКЧП, предпринятым в роковые августовские дни 1991 года. С другой стороны, Комитет заявил, что решение о прекращении существования Союза ССР, принятое в Беловежской пуще, может рассматриваться лишь в качестве политической оценки сложившейся ситуации, но юридической силы не имеет. Согласитесь, что это было достаточно смелое заявление.

Сказанное, однако, не означает, что все в деятельности Комитета должно оцениваться положительно. Нам порой недоставало решительности, иногда мы становились на путь компромисса там, где нужно было назвать вещи своими именами. В частности, Комитету, на мой взгляд, следовало занять более решительную позицию при оценке как сентябрьских событий, которые по существу повлекли роспуск Съезда народных депутатов СССР, так и декабрьских событий, вызвавших роспуск Верховного Совета СССР и лишение народных депутатов СССР их полномочий. В результате создан крайне опасный прецедент, который не вписывается в конституционные рамки и может повлечь попытки с теми или иными модификациями воспроизвести его в республиках. Думаю также, что с учетом итогов всесоюзного референдума о сохранении Союза вопрос о судьбе Союза мог быть решен опять же только на общесоюзном референдуме, который следовало бы провести на территории всех союзных республик, входивших в Союз.

Поскольку Комитет конституционного надзора СССР прекратил свое существование, возникает вопрос: нужно ли ворошить прошлое, кого может интересовать, как функционировал орган, которого больше нет? Следует, однако, напомнить, что ныне образован Конституционный Суд России. Аналогичные органы существуют и в ряде других республик бывшего Союза. Для них деятельность Комитета – и то, что он может записать в свой актив, и допущенные им промахи – весьма поучительна. По существу, Конституционный Суд России уже на первых порах столкнулся с теми же проблемами, что и Комитет. К чести Конституционного Суда России, он сумел выстоять и вопреки давлению, которое на него оказывалось, вынес принципиально важное решение о неконституционности объединения органов внутренних дел и органов государственной безопасности. Что же касается высокопоставленных лиц, которые пытались оказать на Конституционный Суд России в этом вопросе давление, то их следовало немедленно отстранить от должности. К сожалению, этого не произошло. Один этот факт свидетельствует о том, как далеки мы от подлинно правового государства[68].

Какова же должна быть оценка сложившейся в стране ситуации с точки зрения как политической, так и социально-экономической? Если называть вещи своим именами, то в сентябре – декабре у нас произошел антиконституционный переворот, имеющий своей целью замену одного общественного строя другим. И в этом нужно отдавать себе ясный отчет. Сейчас у нас происходит процесс первоначального накопления капитала, причем он протекает в самых грубых, варварских, недостойных цивилизованного общества формах. Иными словами, за счет ограбления подавляющей части общества, отброшенной далеко за черту бедности, происходит сколачивание нового класса собственников, которому уготована роль своего рода мессии. Думаю, что если эту роль новый класс и выполнит, то очень и очень не скоро. Пока же он озабочен тем, чтобы набить себе мошну, не брезгуя при этом никакими средствами. Не исключаю того, что мы вновь оказываемся объектом чудовищного социального эксперимента, жертвами которого падут десятки миллионов людей. Не думаю, что власть охлократии и плутократии (по крайней мере в обозримой перспективе) окажется лучше власти партократии. Популизм и необольшевизм произрастают из одного корня.

Нынешняя экономическая реформа, связанная с так называемой либерализацией цен и снятием ограничений с роста заработной платы, обречена на провал, и вот почему. За счет чего в нынешних условиях можно добиться роста заработной платы и повышения рентабельности, то есть доходности, предприятий? В условиях продолжающегося спада производства, снижения производительности труда, развала хозяйственных связей этого можно добиться только путем галопирующего повышения цен на товары, работы, услуги, которые уже возросли в десятки раз. Поэтому любая прибавка зарплаты неизбежно в несколько раз будет отставать от роста цен, что и происходит. Наивно думать, что рост цен заполнит прилавки магазинов товарами. Прежде чем реализовать товар, его нужно произвести. Поэтому обнищание людей будет расти, и никакого облегчения ни через шесть месяцев, ни через восемь, как было обещано, ни через год, ни через два не наступит. Правительство Бурбулиса – Гайдара допустило в экономической политике такие просчеты, при которых ему следовало бы уйти в отставку немедленно. Думаю, однако, что в ближайшее время этого, к сожалению, не произойдет. Нынешнее правительство будет судорожно цепляться за власть и не остановится ни перед чем, чтобы удержаться у власти. Почему? Во-первых, жажда власти (этот феномен достаточно еще не изучен) и, во-вторых, подспудный страх за то, что в конечном счете за все придется отвечать. Так что терять ему нечего. События 23 февраля в Москве – наглядное тому свидетельство. До какого нравственного падения нужно дойти, чтобы выступления доведенных до отчаяния людей квалифицировать как «красно-коричневую опасность»!

К сожалению, на нашем политическом небосклоне нет государственных деятелей, которые хотя бы отдаленно приближались к таким фигурам, как, скажем, Сперанский, Витте или Столыпин. Ничего удивительного в этом нет. Ведь все, что было и в России, и в других республиках сколько-нибудь мыслящего и талантливого, за истекшие десятилетия беспощадно вытравлено и вырублено! В результате на гребне волны оказались либо продукты административно-командной системы, которые неожиданно прозрели на склоне лет, но поражены ее метастазами, либо рафинированные мальчики, которые жизни еще не нюхали и за плечами которых, в отличие от декабристов, выступивших на Сенатской площади, нет Отечественной войны 1812 года.

Экономическая реформа обречена на провал и потому, что она происходит в условиях политической нестабильности. Пресловутое СНГ не только не сняло этой нестабильности, но и еще более усугубило ее. За политические игры приходится расплачиваться очень дорогой ценой.

Даже в самые критические моменты Отечественной войны 1941–1945 годов, когда немцы стояли под Москвой и Ленинградом, вышли к Волге, рвались к Кавказу, положение не было столь тяжелым, как сейчас. Не было потому, что где бы ни проходила линия фронта, армии был обеспечен достаточно прочный тыл. Теперь его нет, поскольку и внутри самой России сепаратистские тенденции набирают силу. И в этом повинны едва ли не все политические деятели – как те, которые ныне отстранены от кормила власти, так и те, которые находятся пока на орбите. Все они на том или ином витке своей карьеры для повышения рейтинга этим тенденциям подыгрывали.

Существует ли какой-то выход из этого положения или распад нашей экономики и государственности будет продолжаться? Что все-таки нужно сделать, чтобы выйти из кризиса, которым мы охвачены? Как юрист, интересы которого находятся на стыке права, экономики и философии, думаю, что выход все-таки есть. Нужно все силы и средства бросить на подъем сельского хозяйства. Народ нужно поначалу накормить, не уповая на благотворительную помощь, которая не может длиться до бесконечности, а затем постепенно браться за решение других задач. Однако и в области сельского хозяйства не нужно шарахаться в крайности. В сельском хозяйстве нужно обеспечить здоровую конкуренцию различных форм ведения хозяйства – хозяйств фермерского типа, колхозов и совхозов, подсобных хозяйств предприятий и учреждений, подсобных хозяйств граждан. Столь же многообразными должны быть и формы землевладения – начиная от собственности на землю, пожизненного наследуемого владения, аренды и т. д.

Необходимо немедленно перевести целый ряд предприятий ВПК, подлежащих конверсии, на производство сельскохозяйственной техники, в том числе (если не в первую очередь) средств малой механизации; объявить в каждом регионе широкие программы общественных работ по дорожному строительству и мелиорации земель, не жалея для этого сил и средств, не останавливаясь перед закрытием или приостановлением деятельности целого ряда предприятий и учреждений. То же относится и к производству строительных материалов для обустройства в сельской местности.

Если мы этого не сделаем, то страну уже к осени 1992 года ожидает массовый голод, который к зиме – весне 1992–1993 года приобретет катастрофический характер.

В области политической – немедленно образовать небольшое по составу, но дееспособное и высококомпетентное правительство, подобранное не по принципу личной преданности тому или иному лидеру, а исключительно по знаниям и опыту организаторской работы. На всех уровнях должна быть объявлена беспощадная борьба дилетантизму, протекционизму, коррупции и взяточничеству. Что же касается местных органов власти и исполнительно-распорядительных органов, то расходы на их содержание должны быть сокращены в несколько раз. Представляется, в частности, совершенно неоправданным параллельное существование аппарата Советов и мэрий. Главой местной администрации должно быть лицо, возглавляющее Совет.

Необходимо форсировать разработку новой Конституции и провести на ее базе новые выборы в Верховные и местные Советы всех ступеней, в несколько раз сократив представительский корпус и уж во всяком случае отказавшись от параллельного существования таких двух структур, как Съезд народных депутатов и Верховный Совет. После утверждения новой Конституции следовало бы на ее базе провести избрание нового Президента Российской Федерации, не дожидаясь истечения срока полномочий ныне избранного.

Не сомневаюсь в том, что очень скоро мистическое отношение к нынешнему Президенту, вызванное тем, что в глазах широких масс он пока еще предстает как борец за правду, уступит место горечи и разочарованию. Мистическое покрывало будет сброшено, и наступит более трезвая оценка слов и поступков нынешнего Президента, который как государственный деятель далеко не всегда был на высоте. Во всяком случае, целый ряд его заявлений вынуждены дезавуировать его ближайшие сотрудники.

Уже сейчас можно сказать, что затея с СНГ провалилась. Борьба за власть с М. С. Горбачевым, выпихивание в прямом смысле слова его из Кремля заслонили для Б. Н. Ельцина подлинно государственные интересы. В результате он оказался перед теми же проблемами, что и Горбачев, но, пожалуй, еще более острыми, поскольку желание России выступать в качестве преемника Союза воспринимается участниками СНГ (в первую очередь Украиной) как проявление имперских замашек. Если республики еще готовы были мириться с тем, когда гегемонистские амбиции исходили от центра, поскольку Россия, по крайней мере формально, была на равном положении с остальными республиками (всем сестрам по серьгам!), то ныне, когда они исходят от самой России, воспринимаются как неприемлемые. Вот что пожинает теперь Б. Н. Ельцин в результате устранения М. С. Горбачева с политической арены!

В политике нельзя действовать как слон в посудной лавке. Нередко нужно, выражаясь языком шахматистов, искать этюдные решения возникающих проблем.

Г. Толстой,

доктор юридических наук, профессор

Санкт-Петербургского университета

VI. Эпилог

Перехожу теперь к завершающей и, пожалуй, самой трудной части моих заметок, которую можно бы назвать «Что делать?», если бы это название не было столь затаскано.

Выше отмечалось, что ныне предпринимается попытка насадить капитализм необольшевистскими методами. Нынешний режим утвердился у власти вопреки общесоюзному референдуму, присвоив себе полномочия, которые согласно Конституции СССР 1977 года (с последующими изменениями) принадлежали Союзу ССР. Это непреложный факт, который едва ли можно оспорить. В сущности, Ельцин страдает детской болезнью левизны, но только не в коммунизме, а в капитализме. Он стремится форсировать переход к капитализму, действуя при этом как левый коммунист. Означает ли это, что для борьбы с нынешним режимом могут быть использованы насильственные методы? Становиться на этот путь ни в коем случае нельзя, ибо на Руси и без того пролито достаточно крови, хотя в принципе узурпация власти вопреки Конституции, с точки зрения формально-юридической, открывает возможности для применения и таких методов. Остаются парламентские методы борьбы и, кроме того, такие, как кампании гражданского неповиновения, забастовки с выдвижением не только экономических, но и политических требований и т. д. Интересно отметить, что как только нынешний режим утвердился у власти, его лидеры стали противниками забастовок, хотя до этого всячески науськивали рабочих (в частности, шахтеров) на проведение забастовок, используя их как средство давления на союзный центр. Напрашивается аналогия с большевиками до и после прихода к власти. До захвата власти большевики делали все для поражения России в мировой войне, после прихода к власти сразу стали оборонцами, о чем неоднократно говорил Ленин. Та же метаморфоза произошла и с отношением нынешних правителей к забастовкам. Теперь они вещают, что с помощью забастовок ни одной проблемы не решишь.

Крайне важно, используя конституционный механизм, нанести правящей группировке поражение на очередных парламентских выборах, хотя сделать это будет непросто, поскольку значительная часть общества охвачена социальной апатией и возможен массовый абсентизм. Не исключено также, что результаты выборов будут фальсифицированы, прежде всего путем использования бюллетеней избирателей, которые не явятся к избирательным урнам, подкупа и других подтасовок. Чтобы этого не произошло, оппозиция должна бороться за образование избирательных комиссий на пропорциональных началах и уже сейчас начать отбор лиц, которые впоследствии могут быть выдвинуты кандидатами в депутаты.

Ну, а как же быть, если те, кто стоит у кормила власти, не признают результаты выборов? В таком случае народу не останется ничего другого, как прибегнуть к насильственным методам утверждения законно избранной власти, причем с точки зрения основных прав и свобод граждан и международного права эти действия будут вполне правомерными.

Само собой разумеется, что если избиратели в ходе честных выборов окажут все же доверие тем, в чьих руках ныне находится власть, то с этим придется считаться и потерпевшей поражение оппозиции, ибо закон свят и непререкаем для всех.

После принятия новой Конституции необходимо провести не только новые выборы в парламент, но и выборы Президента России, не дожидаясь истечения срока полномочий ныне избранного. Это необходимо для того, чтобы предотвратить возможный конфликт между законодательной и исполнительной властью, который может вылиться либо в роспуск парламента президентом, либо в импичмент Президенту парламентом. И то и другое нежелательно, ибо может сопровождаться пролитием крови.

В области экономической следует положить конец бездумной приватизации, которая, как в свое время бездумная национализация, приводит к резкому снижению производственного потенциала страны, падению жизненного уровня трудящихся. Пора положить конец политике выдачи материальных и людских ресурсов страны на поток и разграбление иностранному капиталу. Та политика, которая проводится сейчас, реально угрожает превращением страны в огромную резервацию, из которой все кому не лень будут черпать природные ресурсы и дешевую рабочую силу и где будут складироваться отходы производства, в том числе радиоактивные.

Поощряя частное предпринимательство, конкуренцию различных форм собственности, ни в коем случае нельзя отказываться от тех преимуществ, которые заложены в планификации народного хозяйства, без чего регулируемый рынок в современном обществе невозможен.

Необходимо немедленно отказаться от авантюристической политики роста цен и снятия ограничений с роста зарплаты. Рост зарплаты при спаде производства и продолжающемся снижении производительности труда – экономическое безумие, ибо люди получают деньги, которые они не заработали.

Необходимо установить жесткий контроль над ценами, запретить перепродажу товаров, производимых на государственных предприятиях, а также в тех хозяйственных обществах, товариществах и объединениях, которые возникли на базе государственных предприятий либо с использованием их имущества.

Пожалуй, наиболее сложно выдвинуть какие-либо рекомендации в области сельского хозяйства и аграрной политики. Здесь ни в коем случае нельзя действовать по шаблону. Необходимо с учетом местных условий, национальных традиций и многих других факторов обеспечить разнообразие форм хозяйствования и форм собственности. Во всяком случае, принудительный роспуск колхозов и совхозов столь же губителен, как и проведенная в свое время принудительная коллективизация. Прежде всего, мы не придаем принципиального значения, пойдем ли по пути признания частной собственности на землю или ограничимся на первых порах лишь пожизненным наследуемым владением, так называемым эмфитевзисом. Заметим кстати, что римские юристы так и не сумели четко разграничить эмфитевзис и собственность. Но и в случае введения частной собственности на землю следовало бы ввести мораторий на продажу земли, а в отношении земель сельскохозяйственного назначения предусмотреть также достаточно жесткие условия для перехода земли по наследству. В противном случае может оказаться, что земля сразу же превратится в объект биржевых спекуляций, а то и будет выведена из хозяйственного оборота, в том числе станет непригодной для возделывания сельскохозяйственных культур, нужд животноводства и т. д. Крайне важно предотвратить концентрацию земли в руках немногих, которые будут держать ее про запас и диктовать производителям спекулятивные цены на землю. Необходим также широкий комплекс мероприятий, которые обезопасили бы землю от истощения. Мы сталкиваемся сейчас с проблемой, в чьи руки отдать землю и откуда взять ресурсы, чтобы крепкий хозяин мог осесть на земле. Во времена Столыпина и Ленина эта проблема решалась значительно проще. Полный отказ от государственных заготовок сельскохозяйственных продуктов по твердым ценам, опрометчивые надежды на то, что нужное количество продовольствия удастся получить через биржи и аукционы с помощью договорных цен, в нынешних условиях чреваты самой настоящей катастрофой. В стране может разразиться голод, в преддверии которого мы уже находимся. Ясно, что производители (в том числе колхозы и совхозы) будут придерживать хлеб и другие продукты для максимального вздутия цен, а еще лучше – для получения под эти продукты необходимых им товаров, в том числе сельскохозяйственной и бытовой техники, горючего, минеральных удобрений, строительных материалов и т. д.

Необходимо немедленно ввести систему продналога, установив каждому хозяйству, кроме, пожалуй, вновь образуемых фермерских хозяйств, твердые задания по продаже государству сельскохозяйственных продуктов не по договорным, а по обязательным для производителей ценам, разрешив продажу всей остальной продукции по свободным ценам. То же, что происходит сейчас, иначе как политикой экономического безумия не назовешь. Не исключено, что когда костлявая рука голода схватит население городов за горло, вновь придется посылать продотряды, чтобы выгребать закрома и колхозов, и совхозов, и фермеров, о которых новые власти на словах так пекутся. Так всегда бывает, когда в политике из одной крайности впадают в другую. Это и есть детская болезнь левизны.

Замечу кстати, что в последнее время явно раздувается значение политических и личных прав граждан, а вот социально-экономические права и их гарантии недооцениваются – вроде бы они к демократии никакого отношения не имеют. Перекос этот объясним. В течение многих десятилетий политическим и личным правам отводилась самая незавидная роль, но зато мы всячески кичились правами социально-экономическими, усматривая в них коренное отличие и превосходство социалистической демократии над буржуазной. Теперь же, когда после стольких лет молчания все раскрыли рты и могут облаивать кого угодно, мы впали в обратную крайность. При этом не учитываются два обстоятельства: во-первых, прежде чем заниматься политикой, наукой, искусством, люди должны удовлетворять свои потребности в пище, жилье, одежде – иначе они просто протянут ноги, во-вторых, что толку от критики институтов власти, если она не производит на тех, кто стоит у кормила власти, ни малейшего впечатления и они продолжают гнуть свою линию, будучи уверены в своей непогрешимости. Именно это у нас сейчас и происходит.

К сожалению, недооценка социально-экономических прав проскальзывает и в заметках С. С. Алексеева «Демократические реформы и Конституция» (М., 1992).

Наконец, в области национально-государственных отношений необходимо закрепить принцип единства и неделимости России, решительно пресечь сепаратистские тенденции, где бы они ни возникали и от кого бы ни исходили – национал-коммунистов, фундаменталистов или иных экстремистов, превыше всего ставящих удовлетворение собственных амбиций и честолюбивых замыслов. Если наши демократы вкупе с недоучками-коммунистами профукали Союз, то сохраним хотя бы собственно Россию в ныне существующих границах.

Вот лишь некоторые соображения относительно выхода нашей многострадальной Родины из глубочайшего экономического, политического и духовного кризиса, а точнее, из той помойной ямы, в которой она оказалась. Можно ли рассчитывать на то, что нынешние власти окажутся на это способны? К сожалению, не склонен делать на сей счет оптимистические прогнозы. Представители «новой» власти сотканы из противоречий. Слово «новой» не случайно взято в кавычки. Все они выходцы из административно-командной системы и заражены ее метастазами. В их мгновенное перерождение я просто-напросто не верю. Это невозможно, даже если бы они действительно хотели переродиться. Для проведения глубоких демократических реформ им недостает таких качеств, как профессионализм, широкое государственное ви́дение возникающих проблем, подлинная смелость, основанная на знании дела и не имеющая ничего общего с лихачеством, честность и порядочность, преданность своему народу, готовность служить ему верой и правдой. Вглядитесь в лица тех, кто дает многочисленные интервью перед экранами телевизоров, и вы легко убедитесь в том, что этих качеств у них нет и в помине. Да и откуда им быть!

Отрадным на общем фоне безвременья и безысходности выглядит то, что социальная база нынешнего режима катастрофически сужается, как бы ни пытались приукрасить действительное положение услужливые социологические службы и проституированные средства массовой информации. Симптоматично, что те, кто год назад защищал Белый дом, ныне отказываются от статуса его защитника. В связи с этим вспоминается эпизод более чем сорокалетней давности. В студенческие годы судьба свела меня с бывшим балтийским матросом Павлом Братушевым, который участвовал в штурме Зимнего в Октябре 1917 года. К моменту нашего знакомства Братушев, участник Отечественной войны, подполковник в отставке, лишившийся руки, хлебнул немало лиха. Как-то я спросил его, как бы он повел себя, если бы октябрьские дни повторились. Он ответил: «Я был бы в числе тех, кто защищал Зимний дворец». Ну что ж, история повторяется!

Когда говорят о якобы утвердившейся в нашем обществе демократии, я вновь вспоминаю Иоффе, который, по-видимому, так и останется моим alter ego. Характеризуя демократию в нашем обществе, он часто говорил: «Демократия, как во времена Директории». Будем поэтому уповать на то, что тот режим, который ныне прокрался к власти, недолговечен и что на смену ему придут новые институты, которые обеспечат возрождение нашей Родины. Вот только доживем ли мы до этого? А хотелось бы. На этом можно поставить точку.

Санкт-Петербург – Комарово.

Июль – август 1992 г.

VII. Послесловие

Книга, предлагаемая вниманию читателей, была сдана в производство. После этого, однако, произошли события, которые вновь потрясли все общество и не позволяют окончательно поставить точку на нашем затянувшемся и, возможно, наскучившем повествовании. Но давайте расскажем обо всем по порядку.

30 ноября сего года произошла встреча коллектива юридического факультета Санкт-Петербургского университета с мэром города Собчаком. Побудительным толчком к встрече, по-видимому, послужило то, что незадолго до нее состоялось собрание трудового коллектива факультета. На собрании было принято обращение к Съезду народных депутатов, в котором дана достаточно жесткая оценка деятельности нынешних органов государственной власти и управления, в первую очередь исполнительных. Это обращение получило известное распространение в средствах массовой информации. В частности, выдержка из него опубликована в газете «Советская Россия». Не исключено, что Собчак решил отмежеваться от обращения, поскольку в верхах, в первую очередь в структурах исполнительной власти, могли связывать принятие обращения с его именем – ведь он выдвигался в свое время кандидатом в народные депутаты СССР от коллектива нашего факультета. Этим, как мне кажется, можно объяснить организацию после длительного перерыва встречи Собчака с коллективом факультета. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. Выступление Собчака оставило двойственное впечатление. С одной стороны, он подверг резкой критике органы как исполнительной, так и законодательной власти. Сказал, что экономические реформы мы начали не с того конца, что механизм передачи земли в собственность граждан до сих пор не отработан, что стоило неимоверных усилий предотвратить закрытие ряда предприятий военно-промышленного комплекса, в частности Кировского и Ижорского заводов. В результате на улицу оказались бы выброшенными многие миллионы людей. Досталось от Собчака и органам законодательной власти, и разработанному Конституционной комиссией Съезда проекту новой Конституции Российской Федерации. Поскольку Съезд, по мнению Собчака, уже не выражает мнение большинства россиян, он предложил образовать Учредительное собрание. Не правда ли, знакомый сценарий? Именно так и действовали большевики после Октября 1917 года, разогнав Учредительное собрание, причем мотивировалось это тем, что после выборов в него массы заметно полевели и их волю и чаяния выражает уже не Учредительное собрание, а Всероссийский съезд Советов. По существу та же аргументация прозвучала у Собчака.

Походя Собчак лягнул и наше обращение, что побудило меня обратиться с просьбой, чтобы это обращение было зачитано. Мне казалось это тем более уместным, поскольку многие критические оценки в обращении звучали в унисон тому, что говорил и сам мэр. Собчак, однако, этому воспротивился и обрушился на меня за то, что я как член Комитета конституционного надзора СССР якобы не дал оценки августовских событий 1991 года. Мои объяснения на сей счет его не удовлетворили. После обмена репликами я задал ему два вопроса: можем ли мы доверять правительству, которое в своей деятельности допустило столь серьезные ошибки, о чем справедливо говорит сам Собчак, и где гарантии того, что оно не усугубит эти ошибки и не допустит новые? На это Собчак ответил, что он верит в порядочность членов правительства и лично Гайдара. При этом, однако, он забыл, что одной порядочности для успеха политики реформ недостаточно – необходим сплав порядочности с высоким профессионализмом и компетентностью, чего, к сожалению, и нет.

Второй вопрос был вызван тем, что Собчак в своем выступлении справедливо заметил, что для России сейчас самым страшным являются открытые границы. Спросил его: не кажется ли ему, что соглашения в Беловежской пуще во многом способствовали тому, что у России оказались открытые границы? Вразумительного ответа на этот вопрос я вообще не получил.

Приближался Съезд народных депутатов. Поначалу ничто не предвещало грозы. Но после того как Съезд отказался утвердить Гайдара на посту премьер-министра, Президент не выдержал и выступил с весьма жестким заявлением, в котором обвинил Съезд и лично Председателя Верховного Совета Хасбулатова в том, что они стали оплотом реакции, тормозом на пути прогрессивных реформ, которые проводит правительство Ельцина – Гайдара. Президент предложил своим сторонникам на время покинуть Съезд и в порядке законодательной инициативы выдвинул предложение о проведении всенародного референдума, поставив на нем вопрос, кому доверяет народ – Президенту или Съезду народных депутатов.

По существу, народу предложили сделать выбор между диктатурой и безвластием, на что справедливо указали некоторые депутаты. Характерно, что когда подписывали соглашения в Беловежской пуще, то волей народа, который недвусмысленно высказался на референдуме за сохранение Союза, просто-напросто пренебрегли. А тут в целях давления на Съезд стали апеллировать к референдуму как высшему выразителю воли народа. Этот пример доказывает, что даже референдумом можно манипулировать в неблаговидных политических играх. Когда он мешает удовлетворению непомерных амбиций и недальновидных замыслов, его результаты можно положить под сукно. Когда же рассчитывают вновь повысить свой упавший рейтинг на волнах популизма, взывают к референдуму. Дешевые игры! Замыслы тех, кто их ведет, просматриваются невооруженным глазом. То же можно сказать и о возне, затеянной вокруг референдума о праве частной собственности на землю. Зачем проводить его, когда это право и без того признано и в статье 12 Конституции РФ, и в других законодательных актах, в том числе в Земельном кодексе? Суть в другом – как определить содержание этого права? А этот вопрос на референдуме не решишь.

После заявления Президента Съезд покинуло сравнительно немного депутатов. Многие из депутатов, обычно поддерживающих Президента, остались на Съезде. Сорвать работу Съезда не удалось. В довершение ко всему от излишне жестких высказываний Президента по существу отмежевались руководители силовых министерств (обороны, безопасности и внутренних дел) и Генеральный прокурор, которые заявили о своей приверженности принципам конституционной законности. От заявления Президента решительно отмежевался и вице-президент Александр Руцкой, который крайне отрицательно оценил деятельность ближайшего окружения Президента. Хасбулатов, который поначалу заявил о своей отставке ввиду нанесенного ему Президентом личного оскорбления и покинул Съезд, по настоянию депутатов вновь занял председательское место. По существу, Президент оказался в изоляции. Попытка мэра Москвы Лужкова оказать давление на Съезд, сама по себе явно антиконституционная, и поиграть бицепсами не возымела эффекта. Надо отдать должное Съезду – в этот критический момент он проявил хладнокровие и выдержку и не позволил загнать себя в угол экстремистам ни слева, ни справа.

Конструктивную роль в возникшей взрывоопасной ситуации сыграл Председатель Конституционного Суда В. Д. Зорькин, который предложил посреднические услуги в разрешении конфликта и благодаря своему политическому такту, спокойствию и выдержке в течение нескольких дней вырос в фигуру общенационального масштаба.

В результате достигнутого компромисса острейший конституционный кризис вроде бы удалось спустить на тормозах. Президент наконец понял, что на Гайдаре свет клином не сошелся. Бурбулис как будто удален с политической арены. Председателем Правительства страны по представлению Президента утвержден крупный организатор производства Виктор Степанович Черномырдин, причем сама эта кандидатура всплыла на поверхность в результате проведенного на Съезде так называемого мягкого рейтингового голосования. Заметим, что Черномырдин вместе со Скоковым, секретарем Совета безопасности, который в нынешнем конфликте также не занял позицию безоговорочной поддержки Президента, намного опередили остальных претендентов, в том числе и Гайдара. И. о. премьера и при рейтинговом голосовании не набрал 50 процентов голосов. На последнем месте оказался Владимир Шумейко, бывший заместитель Председателя Верховного Совета, сравнительно недавно ставший вице-премьером. В том, что он потерпел сокрушительное фиаско, по-видимому, не последнюю роль сыграло то, что как только он перекочевал в структуры исполнительной власти, так сразу же стал резко критиковать своих бывших коллег по депутатскому корпусу. А люди этого не прощают.

В кратком слове новый глава правительства довольно недвусмысленно отмежевался от своего предшественника, заявив, что он за реформы, но против того, чтобы они проводились за счет обнищания народа. А ведь экономическая политика правительства Гайдара и стоявшего за ним серого кардинала Бурбулиса и строилась на том, что реформы можно проводить только за счет обнищания народа и иного пути якобы нет.

Справедливости ради должен отметить, что интервью Гайдара, данное после его отставки корреспонденту «Известий», носило достойный характер.

Настораживает, однако, то, что не успел новый премьер-министр приступить к выполнению своих обязанностей, как против него началась кампания в средствах массовой информации, которых, похоже, устраивает экономическая и политическая нестабильность. К сожалению, четвертой власти по-прежнему недостает элементарной ответственности за судьбы страны. Для нее главное – раскачивать лодку, а во имя чего и для чего, она и сама не знает. Подливают масла в огонь и такие небезызвестные фигуры на политическом поприще, как Глеб Якунин, Илья Заславский и другие. Им безумно хочется быть на виду, а для этого нужно будоражить людей, создавать образ врага. Даже робкие шаги Президента стабилизировать обстановку встречают у них раздражение.

В действиях Президента пока не просматривается последовательности. Согласившись на утверждение нового премьер-министра, он в то же время заявил, что не собирается менять ядро команды Гайдара, который будет состоять при нем в роли экономического советника. Не суждено ли ему стать новым Бурбулисом? С другой стороны, и члены команды Гайдара заявили, что они войдут в правительство Черномырдина лишь на определенных условиях. Но в таком случае выдвижение Черномырдина – это всего лишь маневр в политической игре, а не серьезная попытка оздоровить взрывоопасную ситуацию. Если все это так, то новому премьер-министру уготована роль подсадной утки, которую он, судя по его послужному списку, едва ли согласится выполнять. Но если все это так, то достигнутый консенсус более чем хрупок и не говорит в пользу того, что власть предержащие действительно извлекли уроки из разразившегося кризиса.

Ближайшие месяцы покажут, оправданы ли мои опасения. Во всяком случае, пока никто не хочет брать на себя ответственность за катастрофическое положение страны. Послушать представителей власти – и оказывается, что они-то действуют безошибочно, а если и есть виновные, то их нужно искать на стороне. И самое главное, никто не предлагает сколько-нибудь ясной и четкой программы выхода из кризиса.

Каковы же внутренние пружины происходящих драматических событий, которые далеко не всегда находятся на поверхности? Несомненно, что далеко не последнюю роль играют факторы личностного порядка, в том числе амбициозность лидеров, вышедших из недр административно-командной системы, которые никак не могут освободиться от ее родимых пятен и, по-видимому, никогда не освободятся от них. Ностальгия по методам, которые сравнительно недавно практиковались первыми секретарями обкомов и крайкомов партии, неистребимое желание вновь запустить их в дело, отсутствие политической и правовой культуры, неуважение к принципам парламентаризма вырвались наружу, когда предпринимались отчаянные попытки сорвать работу Съезда, запугать депутатов, науськать на них с помощью раболепствующих средств массовой информации измученных изголодавшихся людей. Разыгрывался до боли знакомый сценарий, который запускался большевиками в отношении Учредительного собрания и демократами в отношении Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР в 1991 году. Названные представительные органы якобы уже не выражают воли и чаяний народных масс, а потому – ату их! То же самое по существу предлагалось и в отношении высших представительных органов Российской Федерации, которые всего за год из цитадели демократии, защищавшей Белый дом, выродились якобы в оплот реакции. За год, по мнению любителей острых блюд, которые разрабатывали этот сценарий, многие депутаты из врожденных демократов превратились в махровых реакционеров. При этом сценаристов нимало не смущало то, что в жизни просто-напросто так не бывает. На это справедливо обратил внимание народный депутат Н. И. Травкин.

Корни конфликта не сводятся, однако, к чрезмерным амбициям и претенциозности депутатов и должностных лиц, представляющих различные ветви власти. Они значительно глубже. Отрицать, что наше общество оказалось в тисках глубочайшего кризиса, охватившего все стороны жизни, сейчас едва ли кто-либо отважится. Это не оспаривают даже самые ярые приверженцы ныне проводимого курса. Возникший конфликт отражает стремление переложить ответственность за разразившийся кризис с одной ветви власти на другую. Так называемые демократы обвиняют консерваторов в том, что они ставили палки в колеса и мешали последовательно двигаться по пути реформ. В свою очередь, консерваторы упрекают сторонников правительственного курса в дилетантизме, неумении организовать дело, в том, что органы исполнительной власти поражены коррупцией и проявляют полное равнодушие к страданиям ввергнутого в нищету народа. Попытаемся разобраться в том, насколько справедливы упреки обеих сторон и что нужно сделать, чтобы приступить к лечению болезни.

Не подлежит сомнению, что к началу перестройки экономическая и политическая система нашего общества, его духовное развитие и культура, весь спектр межнациональных отношений нуждались в глубоких преобразованиях. Достаточно сказать, что значительная доля научно-технического потенциала страны, ее материальных, финансовых и трудовых ресурсов направлялись на нужды военно-промышленного комплекса, щупальцы которого охватывали все общество. Страна сводила концы с концами главным образом за счет экспорта вооружения и сырья. Что же касается гражданской продукции, то она, как правило, не выдерживала конкуренции на мировых рынках. Зрели межнациональные конфликты. Нельзя поэтому преуменьшать опасности тех болезней, которыми было охвачено наше общество. В этих условиях от реформаторов требовались предельная взвешенность, осмотрительность, способность предвидеть не только ближайшие, но и более отдаленные последствия предпринимаемых акций. К сожалению, этих качеств никому из них не хватило. Но среди всех ошибок и просчетов, допущенных в ходе реформ, следует особо выделить подписание соглашений в Беловежской пуще, которые обернулись трагедией не только для народов России, но и для народов по крайней мере большинства республик, входивших в Союз. В сущности, от нашего социального организма, который складывался веками и худо-бедно, но все-таки функционировал, отключили целый ряд жизненно необходимых органов. Стоит ли после этого удивляться тому, что этот организм на ладан дышит и все попытки его реанимировать пока ни к чему хорошему не приводят? Это все равно, что от человеческого организма отключить печень, легкие и другие органы и после этого рассчитывать на то, что он все-таки будет работать. Соглашения в Беловежской пуще при самой мягкой их оценке явились роковой ошибкой, последствия которой многие поколения будут расхлебывать и после того, как имена тех, кто их подписал, канут в Лету.

Рассчитывать на подъем производства при распаде хозяйственных связей, которые складывались десятилетиями, а то и веками, – по меньшей мере, утопия. Представляется поэтому совершенно необходимым восстановление хозяйственных связей между входившими в состав Союза республиками, ставшими ныне самостоятельными государствами. Другой обязательной предпосылкой оживления экономической жизни страны и хотя бы приторможения катастрофического обнищания народа является образование дееспособного правительства, состоящего не из дилетантов, собранных из вузов и НИИ, а из профессионалов, зарекомендовавших себя как крупные организаторы производства. В правительстве должны быть не кабинетные мальчики, которые полны идей, но совершенно не способны к их претворению в жизнь, даже если эти идеи правильны (очень часто они не выдерживают испытания на прочность), а подлинные руководители, способные добиваться неукоснительного выполнения принятых решений, досконально знающие порученный участок работы, умеющие расставить людей, четко поставить цели и задачи, определить пути и средства их достижения. К сожалению, этих качеств команде Гайдара явно не хватало. В действиях и просчетах многих из них (не исключая и самого капитана) сказалось незнание жизни, которая намного сложнее схем, вымученных в тиши институтских кабинетов. Так и хочется сказать: гладко было на бумаге, кабы не были овраги.

Сейчас же экономика доведена до такого состояния, что едва ли найдется лидер, который сумеет в недалеком будущем ощутимо поправить дело. На это уйдут годы и годы. За политические игры приходится расплачиваться очень дорогой ценой.

Стабилизации в обществе не будет достигнуто до тех пор, пока не начнет действовать новая Конституция, на базе которой необходимо провести выборы как представительных органов власти, так и Президента. В противном случае законодательная и исполнительная власть будут постоянно обвинять друг друга в том, что они не выражают чаяния народа. Подобные обвинения, прозвучавшие в декабре как со стороны Президента, так и со стороны депутатского корпуса, будут периодически повторяться и порождать в обществе неустойчивость и неуверенность.

Что же касается проекта Конституции, то необходимо тщательно сопоставить как проект, подготовленный Конституционной комиссией Съезда, так и проект Алексеева – Собчака. Скажу откровенно: мне в большей степени импонирует последний, но поскольку центробежные тенденции и внутри России зашли достаточно далеко, шансов на принятие у него немного. Проект Конституционной комиссии Съезда (проект Румянцева), к сожалению, – хотят того разработчики или нет – льет воду на мельницу этим тенденциям. И здесь мы пожинаем горькие плоды распада Союза.

К принятому Съездом по рекомендации согласительной комиссии решению вынести на референдум утверждение основных положений новой Конституции отношусь скептически. Не говоря уже о том, что подавляющая часть наших сограждан вообще не ознакомится с этим документом и будет голосовать (если примет участие в голосовании) вслепую, проведение референдума может привести к нарастанию центробежных тенденций, что крайне нежелательно. И уж совершенно недопустимо походя охаивать альтернативные проекты Конституции, в том числе проект Алексеева – Собчака, как это сделал в одной из телепередач депутат Шейнис, назвав при этом Собчака городничим. Дескать, не суйся со свиным рылом в калашный ряд. Подобные высказывания свидетельствуют об элементарном неуважении к своим оппонентам, о том, как далеко нам до подлинной культуры. В отношении же Собчака это высказывание тем более неуместно, поскольку человек, как бы к нему ни относиться, после длительного перерыва наконец-то занялся своим делом. Жаль, что подобную реплику позволил себе общественный деятель, входивший в окружение Андрея Дмитриевича Сахарова. О том, что со стороны Шейниса, к которому я питал уважение, это не случайность, свидетельствует и его попытка определить соотношение демократов и консерваторов на Съезде. Если исходить из его методики, то одни и те же депутаты на одном витке развития событий оказывались у него демократами, а на другом – консерваторами. Но ведь депутаты – это не оловянные солдатики, каждый из них вправе и обязан занимать собственную гражданскую позицию. И относиться к ней нужно с уважением.

Таким образом, конечные выводы, к которым надлежит прийти, неутешительны. Кризисные явления в экономике будут нарастать, конца политической нестабильности пока не видно, межнациональные конфликты, по-видимому, будут вспыхивать то в одном регионе бывшего Союза, то в другом. Дай бог, чтобы они не захлестнули Россию. Баланс между законодательной и исполнительной властью, очевидно, будет подвержен нарушениям, по крайней мере до тех пор, пока на базе новой Конституции досрочно не будут проведены выборы как высшего представительного органа государственной власти, так и Президента.

Санкт-Петербург, декабрь 1992 г.

P. S. В заключение не могу не откликнуться на предновогоднее обращение Президента Российской Федерации к народу.

В обращении Президент признал, что он оказался не ахти какой рыночник и допустил просчеты, определяя сроки стабилизации экономического положения страны. Как вы помните, эти сроки были определены в шесть – восемь месяцев. Иными словами, по прогнозам Президента и его команды, стабилизация должна была наступить к июлю – августу 1992 года. Затем срок был отодвинут на конец года. Но и тогда стабилизации не произошло, цены подскочили в несколько раз. То, что Президент самокритично признал допущенный им просчет, делает ему честь. Но если быть самокритичным до конца, то нужно признать, что серьезные ошибки были допущены не только в сфере экономики, но и в других областях государственной деятельности.

Пожалуй, самая трагическая из этих ошибок, повторю еще раз, – подписание соглашений в Беловежской пуще, которые привели к распаду нашей государственности. Этой ошибки ни дети наши, ни внуки нам не простят.

Фальсификация истории

К опубликованию главы из книги А. Собчака (Санкт-Петербургские ведомости. 1995. 14 янв.)

Опубликование главы из новой книги А. Собчака, вне всякого сомнения, вызовет интерес читателей. Интерес этот подогревается двумя обстоятельствами. Во-первых, автор, начиная с избрания его в апреле 1989 года народным депутатом СССР и особенно Председателем Ленсовета, а впоследствии мэром Санкт-Петербурга, относится к верхушечным слоям политического истеблишмента и зачастую обладает уникальной информацией о происходивших за последние годы драматических событиях. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, миллионы соотечественников, которым не раз дурили и продолжают дурить головы, хотят наконец разобраться, как мы дошли до жизни такой – крушения некогда могущественного государства, небывалого обнищания подавляющего большинства народа, беспрецедентного спада производства, резкого падения авторитета страны на международной арене, попрания прав и интересов миллионов сограждан, неожиданно оказавшихся за рубежом, катастрофического роста преступности, при котором никто не чувствует себя в безопасности, разгула насилия, повсеместного распространения наркотиков, нравственного одичания и всеобщего озлобления, наконец, разгона из танков законно избранного парламента и кровавой бойни в Чечне, уже обернувшихся тысячами жертв.

Указанные обстоятельства тесно переплетаются друг с другом. К сожалению, публикация Собчака не оправдывает ожиданий читателя. Конечно, нужно учесть оговорку о том, что глава была написана в 1992–1993 годах по свежим следам и автор не счел возможным вносить в нее коррективы с учетом последующих событий. И в этом смысле критики главы, которые могут использовать опыт, накопленный в 1994 году, находятся в лучшем положении, чем ее автор. Но даже с учетом этой оговорки автору могут быть предъявлены серьезные претензии. Основная их них сводится, пожалуй, к тому, что не вскрыты коренные, глубинные причины имевшего место противостояния властей, которое, кстати, продолжается и до сих пор, правда, с иной расстановкой политических фигур.

Послушать автора, так все дело в непомерных амбициях Хасбулатова, Руцкого и поддерживающих их лиц. Ни слова не говорится о том, что политический кризис был вызван прежде всего тем, что ни одно из обещаний президентской команды, пришедшей к власти на волнах популистских лозунгов, не было выполнено, что народ на протяжении двух лет – 1992–1993 годов бессовестно обманывали. Забегая вперед, замечу, что его продолжают обманывать и по сей день. Фактом остается то, что распад Союза ССР, который был инициирован Ельциным и его окружением вопреки общесоюзному референдуму (об этом Собчак почему-то умалчивает!), вызвал катастрофические последствия и для самой России – расчленил десятки миллионов семей, привел к распаду хозяйственных связей, нарастанию сепаратистских тенденций внутри России, которые подогревались печально известным лозунгом: «Берите суверенитета столько, сколько сумеете проглотить».

Не зная, как выйти из кризиса, и желая свалить на другую сторону ответственность за все более удручающее положение дел, представительная и исполнительная ветви власти занялись активным противоборством друг с другом, причем пальма первенства в этом противоборстве, которое шло нашему Отечеству только во вред, несомненно, принадлежит исполнительной власти. Ссылались при этом на то, что действующая Конституция ограничивает полномочия исполнительной власти, закрепляет принцип всевластия Советов всех ступеней, а это, дескать, мешает Президенту и правительству развернуться вовсю и проводить реформы в нужном направлении и заданном темпе.

Эти аргументы не выдерживают критики. К сожалению, президентская команда не знала, как толком распорядиться даже теми полномочиями, которые у нее были. Причем и в этом вопросе Съезд народных депутатов и Верховный Совет шли навстречу Президенту, наделив его широким кругом дополнительных полномочий в период проведения экономической реформы. Однако и эта мера не дала ожидаемых результатов. Оказавшись в плену монетаристской концепции Гайдара и К°, потерпевшей крах, Президент (не ахти какой рыночник, как он сам признал) заметался в поисках врага и вместо внесения существенных поправок в курс экономических реформ, в котором он так и не разобрался, стал устраивать одно политическое шоу за другим, завершившиеся в сентябре – октябре 1993 года разгоном парламента с помощью танков и учинением кровавой бойни в Москве.

Собчак так и не ответил на вопрос, почему тот же самый парламент, который расчистил Ельцину путь к власти, едва ли не единодушно поддержал его во время августовских событий 1991 года, устроив выволочку Горбачеву, в рекордно короткий срок превратился в цитадель реакции и реваншизма и вознамерился повернуть ход истории вспять. О причинах этой метаморфозы (если она действительно была) выше уже сказано. Подчеркнем еще раз: дело в том, что политика Ельцина и его команды во всех сферах функционирования общества потерпела полный крах.

Ельцин же, будучи избран Президентом, постоянно становился на путь совершения антиконституционных действий. Это и подписание вопреки общесоюзному референдуму соглашений в Беловежской пуще, и оглашение по телевизору Указа о введении особого порядка управления, и демонстративный уход Ельцина с группой депутатов со Съезда народных депутатов (причем Собчак сожалеет, что с Ельциным ушло недостаточное количество депутатов и это не позволило сорвать работу Съезда!), и срыв работы Конституционной комиссии Съезда, которую возглавлял сам Ельцин, и созыв взамен нее Конституционного совещания, органа явно нелегитимного, на который была возложена подготовка той Конституции, которую мы сейчас имеем и которая позволила Ельцину и его ближайшему окружению сосредоточить в своих руках необъятную власть, и, наконец, разгон парламента с помощью танков, ОМОНа, спецназа и воинских частей – акция, которая на долгие годы покрыла наше Отечество позором.

В сущности, Собчак на протяжении всей главы одобряет антиконституционные действия Президента и сожалеет лишь о том, что тот зачастую медлил с их проведением или проводил их недостаточно решительно. Он сожалеет, в частности, что Президент запоздал с роспуском Съезда народных депутатов и Верховного Совета, что сведения о введении особого порядка управления, который бы свел на нет роль представительных учреждений, раньше времени стали известны оппозиции, а не обрушились на нее как снег на голову, одобряет неоднократно имевшие место попытки Президента сорвать работу Съезда путем призыва к своим сторонникам покинуть Съезд. По существу, Собчак рекомендует шире прибегать к тактике бланкизма, то есть к глубоко законспирированной заговорщической деятельности за спиной общества и законно избранных представительных учреждений.

А вот действия Съезда и Верховного Совета, направленные на защиту Конституции, вызывают у него явное раздражение. С его точки зрения, представительные учреждения должны были вопреки Конституции одобрять антиконституционные действия Президента или во всяком случае не мешать ему их осуществлять. Собчак сетует на то, что в Конституцию многократно вносились изменения, но существа этих изменений не касается. А ведь эти изменения и были направлены на то, чтобы ввести процесс политических и социально-экономических преобразований в демократическое русло, обеспечив построение в нашем обществе правового государства, найти оптимальный баланс соотношения властей.

Собчак не без гордости пишет о той роли, которую он сыграл в подготовке новой Конституции, которую, по словам Геннадия Бурбулиса, протащили через задницу. А хвастаться, собственно говоря, нечем. Именно эта Конституция позволила развязать кровавую авантюру в Чечне. Прежнюю Конституцию наши «демократы», в том числе и Собчак, нередко упрекали в том, что она недостаточно последовательно проводит принцип разделения властей и закрепляет принцип всевластия Советов. Допустим, что это так, хотя наши Советы всевластными никогда не были, а когда они пытались на деле заявить о своих правах, то их просто-напросто разгоняли. Именно такая участь постигла общесоюзный парламент, а вслед за ним российский парламент и представительные органы власти в большинстве регионов. Но ведь в нынешней Конституции от принципа разделения властей не осталось и следа, поскольку вся власть сосредоточена в руках Президента. Словом, господа демократы, за что боролись, на то и напоролись. Хотели получить президентскую республику – вы ее и получили. А теперь вы проливаете крокодиловы слезы по поводу того, что парламент лишен реальных рычагов власти. Но ведь вы сами обрекли его на роль политического импотента. Без Беловежской пущи, шоковой терапии, кровавых разборок в Москве, без нынешней Конституции не было бы и трагедии в Чечне.

Чувство стыда вызывают откровения Собчака по поводу его участия в кровавых разборках в Москве, выразившиеся в отправке спецподразделения для подавления восстания в Москве. Такие акции следовало бы скрывать как дурную болезнь, а не кичиться ими и не выставлять их напоказ.

Ни слова не говорит Собчак о том, к каким методам прибегал Ельцин с его окружением, дабы заставить парламент сложить свои полномочия. Разве эти методы (блокирование парламента, заградительные отряды вокруг него, отключение систем канализации, энерго– и водоснабжения, избиение депутатов и сотрудников Белого дома, не говоря уже о стрельбе по парламенту из танков прямой наводкой) вписываются в цивилизованные рамки? А до этого депутатам предлагали сохранение жилой площади в Москве и выплату солидных компенсаций, то есть предлагали согласиться на прямой подкуп! Незаконные методы применялись и в отношении Конституционного Суда, в первую очередь его председателя Валерия Зорькина. В сущности, парламенту предлагали не переговоры, а подписание акта о капитуляции. Кстати, еще предстоит выяснить, кто сорвал выполнение соглашения, к которому вроде бы пришли в Свято-Даниловом монастыре. Не исключено, что срыв соглашения был спровоцирован именно президентской стороной.

В заметках Собчака явно просматривается желание автора подготовить себе пути отхода, обезопасить себя и при любом раскладе остаться в коридорах власти, пусть и не на первых ролях.

Складывается впечатление, что Собчак готов заложить Ельцина. Что дает основания для такого вывода? Собчак не без сожаления пишет о том, что депутаты ратифицировали соглашения в Беловежской пуще, хотя внутренне и не были к этому готовы. Задробить соглашения, по признанию Собчака, помешало им отсутствие в рядах оппозиции лидера, вокруг которого они могли бы сплотиться. Возможно, в качестве такого лидера он имеет в виду себя? Сожалеет он и о том, что депутаты якобы не согласились на компромисс, то есть на проведение досрочных выборов как Президента, так и парламента, которые, по мнению Собчака, несомненно, принесли бы победу оппозиции. Наконец, как свидетельствует Собчак, положение в сентябре – октябре спасли мужество и верность своему долгу Виктора Черномырдина, а отнюдь не ближайшее президентское окружение, которое находилось в состоянии растерянности. Все эти признания достаточно красноречивы. Они свидетельствуют о том, что Собчак в любой момент готов переориентироваться на Черномырдина или какого-то иного деятеля, у которого окажутся рычаги власти, и вовсе не связывает себя напрочь с Ельциным.

Характерно и то, что Собчак до поры до времени не называет лиц из президентской команды, виновных, по его мнению, в допущенных ошибках, в частности преждевременном разглашении антиконституционного проекта Указа о введении особого порядка управления. Это умолчание преследует одну цель – приструнить своих возможных оппонентов и соперников на политическом поприще: дескать, не рыпайтесь, ребята, а не то я вас могу засветить.

Более чем двусмысленно звучат упреки Президенту в недостаточной решительности. Похоже, что Собчак хочет быть большим католиком, чем сам папа, либо засвидетельствовать пока еще сохраняемую, хотя и призрачную верность хозяину. Похоже, что окаянных дней в Москве и Чечне Собчаку мало…

Как знать, не удерживает ли Собчака в президентской команде тот компромат, который в досье у Ельцина вроде бы имеется на самого Собчака, о чем писал Виктор Югин, бывший народный депутат РФ и руководитель Петербургского телерадио, а также то, что Ельцин, не остановившийся перед разгоном парламента, в любой момент может сбросить и Собчака, если тот окажется слишком строптив?

Наконец, характерен пиетет в адрес Гайдара, который призвал москвичей выйти на улицы, чтобы поддержать Президента. Трудно назвать что-либо безответственнее этого призыва, который мог бы обернуться еще более страшной кровавой бойней, если бы москвичи ему последовали. Даже мэр Москвы Юрий Лужков, которого едва ли можно заподозрить в чрезмерном человеколюбии, рекомендовал жителям столицы в эти страшные часы не покидать своих домов. Пассаж Собчака в адрес Гайдара объясняется просто – заручиться его поддержкой на случай перетасовки в эшелонах власти, любой ценой удержаться на плаву.

В целом же глава Собчака свидетельствует о явной подтасовке имевших место событий и более чем вольной их интерпретации. Ее опубликование призвано к тому, чтобы представить автора как проницательного государственного деятеля, у которого все еще впереди. По существу же, это конец политической главы биографии Анатолия Собчака[69].

14–15 января 1995 г.

Чем кумушек считать, трудиться

В субботнем номере газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (14 октября 1995 года) опубликованы материалы, которые вновь возвращают нас к решению Конституционного Суда Российской Федерации о законности президентских указов, касающихся прекращения деятельности КПСС и судьбы ее имущества. Принадлежат эти материалы перу двух наших ученых – юриста А. Собчака и историка В. Калашникова. Один из них является ныне мэром Санкт-Петербурга, а другой незадолго до прекращения деятельности КПСС стал, в известной мере неожиданно, как он сам об этом пишет, одним из ее руководителей. Публикации материалов редакция предварила нечто вроде введения, в котором не без оснований отметила, что ни один из публикуемых материалов, по-видимому, не может претендовать на бесспорность вследствие очевидных пристрастий их авторов. Тем самым редакция как бы пригласила читателей дать свою оценку имевшим место событиям и публикациям А. Собчака и В. Калашникова, что я и постараюсь сделать. Для этого имеются тем большие основания, поскольку я никогда по зову сердца не вступал в КПСС и затем, тоже по зову сердца, никогда не выходил из нее, а потому о рассмотрении дела КПСС в Конституционном Суде (КС) могу судить достаточно объективно и беспристрастно как человек со стороны. К тому же как юрист, входивший в свое время в состав Комитета конституционного надзора СССР, могу судить об этом деле профессионально.

В материалах В. Калашникова неприемлема попытка спустить на тормозах преступления, совершенные КПСС (РСДРП, РКП(б), ВКП(б)) на всех этапах ее деятельности, представить их как отдельные прегрешения при правильности общей политической линии. Оставляя в стороне предреволюционный период, в котором также немало черных пятен, можно констатировать, что сразу после прихода к власти партия развязала террор, в сравнении с которым террор во времена Корнелия Суллы или Нерона или якобинский террор кажутся всего-навсего детской забавой. Причем террор этот поощряли и всячески раздували все партийные лидеры, занимавшие сколько-нибудь заметное положение, – Ленин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, Свердлов, Дзержинский, Урицкий и многие-многие другие, несть им числа. Жертвами его пали миллионы людей.

Вот почему, когда после ХХ съезда партии началась робкая и половинчатая борьба с культом личности Сталина и было заявлено, что партия приняла меры к восстановлению ленинских норм партийной и государственной жизни, этот тезис был насквозь фальшив, ибо эти нормы как раз и состояли в насаждении террора, который в первую очередь косил ни в чем не повинных людей. Столь же фальшив и тезис о том, что партия и народ были в неведении и что если допущенные нарушения и можно кому-то вменить в вину, так это отдельным зарвавшимся руководителям, вставшим на путь злоупотребления властью. Как это ни прискорбно, но и партия, и народ были в ведении о том, что происходит, уже потому, что в репрессиях, заливших кровью всю страну (это признал Н. С. Хрущев), с одной стороны, был задействован гигантский репрессивный аппарат, который сам систематически подвергался чисткам (вспомним хотя бы судьбу Ягоды, Ежова, Берии), а с другой, пожалуй, не было семьи, которой эти репрессии так или иначе не коснулись. Это касается и лиц, стоявших у кормила власти. Вспомним хотя бы об аресте жен Калинина и Молотова или о расправе над членами семей Куйбышева и Орджоникидзе, или об угрозе, нависшей над женой Ворошилова Екатериной (она же Голда Горбман). А ведь все эти лица занимали в партийно-государственной иерархии высшие посты и сами (по крайней мере, формально) репрессированы не были.

Так что представлять КПСС как заблудшую овечку, которая только и стремилась к тому, чтобы встать на праведный путь, нет оснований.

Означает ли это, что нужно начать охоту за ведьмами, закрыть бывшим членам партии, которые якобы не покаялись, доступ для занятия должностей в государственном аппарате, ввести своего рода запрет на профессию? Не дай Бог, если мы вступим на этот пагубный путь! Начать с того, что в КПСС состояло чуть ли не 20 миллионов человек, причем наряду с отъявленными негодяями и мерзавцами, место которым действительно на скамье подсудимых, немало умных, честных, талантливых людей – великолепных организаторов производства, выдающихся, с мировым именем ученых, деятелей литературы и искусства, настоящих мастеров своего дела, способных подковать блоху.

Что же, всех этих людей за то, что они состояли в КПСС, нужно подвергнуть остракизму, предать анафеме? А с кем мы тогда останемся и кто будет управлять поднятой на дыбы страной? К тому же кто будет это покаяние принимать? Те же члены КПСС, которые волею случая оказались у кормила власти и которые ничуть не хуже, но и ничуть не лучше тех, кто находится на обочине? Если раньше говорили, что все мы вышли из гоголевской «Шинели», то теперь можно сказать, что все мы вышли из КПСС независимо от того, состояли мы в ней формально или нет. Если проводить тотальную чистку, то нужно отправлять в отставку и Президента, и премьер-министра, и едва ли не всех вице-премьеров и министров. Разве тот же Ельцин не является выкормышем КПСС? Придется уйти в отставку чуть ли не в полном составе и Правительствам Санкт-Петербурга и Ленинградской области во главе с их руководителями. Так что полегче на поворотах. Право же, не нужно в преддверии выборов разбрасывать пригоршни ненависти по отношению друг к другу – нужно вести уважительный диалог и сообща думать, как выбраться из трясины, в которой мы оказались.

Теперь об оценке решения КС по делу о КПСС. К сожалению, ни историк Калашников, ни юрист Собчак не заметили главного противоречия, заложенного в этом решении. КС, с одной стороны, отказал КПСС в признании ее субъектом права по тем основаниям, что она якобы не удовлетворяла признакам общественной организации и была наделена широким кругом властных полномочий. С другой стороны, КС признал наличие партийной собственности, которая наряду с государственной собственностью, принадлежность которой еще нужно устанавливать, находилась в ведении КПСС и ее организаций. Тем самым КС сам заложил под свое решение мину замедленного действия, ибо нельзя иметь партийную собственность, не будучи правоспособным субъектом вообще. Иными словами, нельзя иметь субъективное право, не обладая качеством правоспособности. Историк Калашников может этого и не знать, но юрист Собчак это наверняка знает. Странно, что он при всем критическом настрое к решению КС прошел мимо противоречия, которое в решении заложено. Были ли основания не признавать КПСС субъектом права по тем основаниям, что она выполняла государственные функции? Думаю, что не было. Во всех Конституциях, как общесоюзных, так и республиканских (начиная с Конституции СССР 1936 года), КПСС была закреплена как руководящая и направляющая сила нашего общества, как ядро всех действующих в обществе организаций – государственных и общественных. Именно поэтому отправление КПСС государственных функций опиралось на прочную конституционную основу. Сочетание в лице одной организации отправления как государственных, так и общественных функций повсеместно имело и имеет место, что говорит как раз в пользу признания таких организаций субъектами права с более широким кругом полномочий, а не в пользу отказа им в таком признании. Достаточно напомнить о таких организациях, как профсоюзы или органы местного самоуправления. Не срабатывает и аргумент, который сводится к тому, что КПСС не была формально признана субъектом гражданского права, то есть юридическим лицом. И судебная, и арбитражная практика, и доктрина всегда стояли на той точке зрения, что если то или иное социальное образование по существу обладает признаками юридического лица (имеет самостоятельный баланс или самостоятельную смету, счет в банке и т. д.), то оно должно признаваться таковым, хотя бы это и не было записано в законодательном или ином правовом акте. А то, что КПСС и ее органы на местах в лице партийных комитетов, управлений делами, хозрасчетных организаций и т. д. широко выступали в гражданском обороте в качестве самостоятельных юридических лиц, не вызывает сомнений.

Можно ли было прекратить деятельность КПСС путем принятия президентских указов? Нельзя, поскольку на момент их принятия на территории России действовал Закон Союза ССР «Об общественных объединениях», который предусматривал прекращение их деятельности, если она носит противоправный характер, только в судебном порядке (см. статью 22 Закона Союза ССР от 9 октября 1990 года). В данном случае этот порядок, как бы ни оценивать деятельность КПСС в предшествующий период, был нарушен[70].

В заключение несколько слов об оценке в публикации А. Собчака личности и профессиональных качеств тогдашнего Председателя, а ныне члена КС В. Д. Зорькина. А. Собчак не скупится на его нелестные оценки. Он бесцветный и малоизвестный даже в узком кругу профессионалов, узкий специалист по истории политических учений, невнятные, двусмысленные речи которого, наполненные показным смирением и призывавшие к согласию, сразу же оживили в памяти образ Иудушки Головлева. В ходе процесса над КПСС ярко проявились, как полагает А. Собчак, такие присущие Зорькину качества, как ханжество, лицемерие, даже неизвестно откуда появившаяся показная набожность, соединенные со стремлением быть на виду и во что бы то ни стало играть политическую роль. Не могу с этими оценками согласиться. В. Д. Зорькин – ученик С. Ф. Кечекьяна (а это выдающийся историк, теоретик права и политолог), один из известных ученых в области политологии и истории политических учений, признанный специалист в области истории юридического позитивизма в России. Жаль, что А. Собчак этого не знает. Что же касается поисков В. Зорькину литературного прототипа, то своей непосредственностью и ранимостью он ближе всего к князю Мышкину, но уж никак не к Иудушке Головлеву. У меня не вызывает сомнений, что Зорькин – наиболее совестливый из всех членов КС нынешнего состава. Казалось, что нравственный облик Зорькина должен импонировать Собчаку, поскольку их оценки трагедии в Чечне по существу совпали. В интервью Петербургскому радио 3 февраля 1995 года Собчак сказал дословно следующее: «Такого падения престижа нашей страны, как сейчас, не было никогда». Но ведь это звучит в унисон тому, что выразил Зорькин в своем особом мнении по чеченскому делу: «Мы у грани, за которой народы России просто могут исчезнуть в столь масштабных братоубийственных конфликтах и войнах, по отношению к которым чеченская трагедия может стать эпизодом мирного прошлого». Пусть читатель сам судит, были ли после этого основания характеризовать Зорькина как Иудушку Головлева.

16 октября 1995 г.

Санкт-Петербург

Проблемы совершенствования гражданского законодательства и пути их решения

Работы по совершенствованию гражданского законодательства ведутся[71]. во исполнение Указа Президента РФ от 18 июля 2008 года № 1108 «О совершенствовании Гражданского кодекса Российской Федерации». Разработка Концепции развития гражданского законодательства тем же Указом поручена Совету по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства и Исследовательскому центру частного права, ныне носящему имя С. С. Алексеева. Концепция развития гражданского законодательства 7 октября 2009 года была одобрена Советом по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства. Заседание Совета в этот день провел Президент РФ[72].

К сожалению, темпы работ по совершенствованию гражданского законодательства замедлились, а их качество оставляет желать лучшего. Постараемся очертить причины этого.

Одна из них состоит в том, что эти работы велись с расчетом, а во многом и сейчас сориентированы на гайдаровскую модель перехода к рыночной экономике. Сама эта модель основана на том, что рынок все расставит по своим местам, и чем скорее государство уйдет из экономики, тем быстрее удастся утвердить зрелые рыночные отношения, с помощью которых сумеем наполнить рынок конкурентоспособными товарами и обеспечить рост благосостояния народа. Эти надежды не сбылись. В одночасье ни одну страну, особенно такую, как наша, нельзя перевести из одного качественного состояния в другое. С треском провалились программы «100 дней», «500 дней», ваучерная приватизация и многое другое. Не без оснований отказавшись слепо следовать печально известному призыву «для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное», мы впали в противоположную крайность. К сожалению, в области кодификации гражданского законодательства это выразилось в попытке создать стерильно-чистый Гражданский кодекс, состоящий почти целиком из частноправовых по своей отраслевой принадлежности норм. Вместо того чтобы обеспечить в Кодексе необходимую стыковку норм частного и публичного права, разработчики пошли по пути их искусственного отлучения друг от друга. В результате мы получили «однополый» Кодекс. Его невозможно применять без постоянного обращения к нормам публичного права, которые разбросаны по самым различным законам, иным нормативным актам и не согласованы ни друг с другом, ни с нормами частного права.

Другая причина состоит в том, что к концу 1980-х – началу 1990-х годов, когда работы по кодификации гражданского законодательства были развернуты, у нас еще не сложились повсеместно зрелые рыночные отношения, на которые ГК мог быть рассчитан. К сожалению, этого не произошло и сейчас. Разумеется, мы не имеем в виду рыночные отношения, которые возникают при сговоре коррумпированного чиновничества с преступным бизнесом. Таковых у нас предостаточно. Между тем академик А. В. Венедиктов еще в 1924 году прозорливо отметил, что кодификация законодательства в любой его отрасли может быть успешной лишь тогда, когда отношения, на которые она рассчитана, к этому мало-мальски подготовлены[73]. К сожалению, это предостережение при подготовке как части первой, так и части второй ГК РФ учтено не было. Разработчики проекта ГК, сами того не желая, уподобились земледельцу, который бросает зерна в раскаленную докрасна солнцем, расколотую трещинами землю, надеясь на то, что они дадут всходы. Этим надеждам, однако, не суждено сбыться. Следует также согласиться с Н. Ю. Рассказовой (впрочем, не только с ней), что норма права действует в привычной для нее социальной среде. Будучи вырвана из этой среды, она в другой среде может и не прижиться либо, что еще хуже, вызвать эффект, прямо противоположный тому, на который была рассчитана.

На качестве и ходе кодификационных работ отрицательно сказалось также некритическое отношение к использованию зарубежного опыта. Мы далеки от того, чтобы упрекать кого бы то ни было в преклонении перед иностранщиной, – это мы уже проходили. Точно так же у нас нет оснований упрекать зарубежных коллег, которые выступали в роли консультантов отечественных кодификаторов, в том, что они намеренно толкали нас на отклонение от правильного курса. Но то, что их советы, пусть и из добрых побуждений, зачастую выходили боком, не вызывает сомнений. Одна из причин столь печальных последствий кроется в том, что мы имели и имеем дело с коллегами, представляющими в области цивилистики две различные системы права – континентальную и англосаксонскую. Наши кодификаторы, воодушевленные вроде бы благой целью взять из обеих систем все лучшее и воплотить его в отечественном законодательстве, пошли по пути клонирования, т. е. скрещивания правоположений, заимствованных из континентальной и англосаксонской правовых систем, часто несовместимых друг с другом. Впрячь их в одну телегу не удалось. К этому вольно или невольно их и подталкивали зарубежные советчики. Одни из них, вскормленные континентальной системой права, ратовали за внедрение в наше законодательство норм из этой системы, другие – питомцы англосаксонской системы – стремились привить именно ее начала, в том числе прецедентные, к восприятию которых в полном объеме мы еще не готовы. Вначале нужно научить судейский корпус от мала до велика грамотно, квалифицированно, без оглядки на другие ветви власти применять действующий закон и лишь вслед за этим, действуя осторожно, шаг за шагом допустить использование прецедента как одного из источников своевременного обновления нашего законодательства и практики его применения. Нельзя ставить телегу впереди лошади.

А. А. Рубанов, Е. А. Суханов и другие исследователи показали, к каким нестыковкам привели попытки внедрить в наше законодательство то вещно-правовую, то обязательственно-правовую модель доверительного управления (траста) либо построить Закон об акционерных обществах[74] по англо-американской модели, а нормы об этих обществах в ГК – по континентальной.

Е. А. Суханов многократно подчеркивает, что отечественные законотворцы окончательно запутались, какую зарубежную модель взять за основу при определении статуса хозяйственных обществ – американскую или западноевропейскую[75]. Если Закон об акционерных обществах готовился по американским образцам, то в основу общих правил ГК об акционерных и других хозяйственных обществах были положены западноевропейские (германские) конструкции. В дальнейшем Закону об акционерных обществах пришлось воспринять ряд общих положений ГК, в результате он стал крайне неудачным гибридом американских и германских подходов, а законодательство о хозяйственных обществах приобрело весьма опасную тенденцию обособления от общего гражданского законодательства.

К сожалению, Е. А. Суханов во многом девальвировал эти вполне обоснованные соображения, объявив, что неудовлетворительное состояние отечественного корпоративного, а особенно акционерного, законодательства обусловлено не только тем, что оно создавалось поспешно и непродуманно, в значительной мере под влиянием зарубежного правового опыта, без учета особенностей национальной правовой системы и в конечном счете закрепило весьма неудачный конгломерат различных подходов (с этим следует согласиться, особенно с учетом того, что сам Е. А. Суханов в этих работах активно участвовал), но и тем, что в его основу был положен в первую очередь экономический подход. Автор полагает, что правовое, в том числе и частноправовое, регулирование должно прежде всего базироваться на внеэкономических понятиях справедливости и нравственности и только потом учитывать экономические подходы[76]. В сущности, этот тезис автор избрал в качестве парадигмы своего исследования. С этим трудно согласиться. В экономическом подходе к законодательству как таковом ничего порочного нет и быть не может. Другое дело, насколько обоснован тот экономический подход, который избран. Если он оправдан, то нет никакой почвы для его противопоставления началам справедливости и нравственности. Экономический подход вступает с ними в противоречие только в том случае, если он необоснован. В том, что именно такой взгляд на соотношение экономического подхода к законодательству с началами нравственности и справедливости обоснован, легко можно убедиться на примере гайдаровских реформ. Они были как экономически необоснованными, ибо вызвали обвал народного хозяйства, так и безнравственными, ибо привели к ограблению десятков миллионов людей, загнав их далеко за черту бедности и создав небывалую в истории общества пропасть между бедностью и богатством, которая чревата самыми непредсказуемыми последствиями. В полемике с А. Л. Кудриным В. В. Путин напомнил, что те, кто проводят реформы, должны иметь не только голову на плечах, но и сердце. Добавим к этому проверку, на кого работают мозги реформаторов. Иными словами, реформы должны быть не только экономически выверены, но и оправдывать надежды и чаяния миллионов людей, минимизировать связанные с ними издержки. Если хотя бы одной из этих составляющих нет, то и сами реформы обречены на провал. Нельзя сбрасывать со счетов и негативные последствия чрезмерного патернализма доперестроечного периода. Среди нас немало таких, которые не проявляют должной активности для улучшения своего положения (например, не стремятся повысить квалификацию, чтобы быть востребованным на рынке труда). Таким образом, утилитарно-экономический подход к совершенствованию законодательства ни в коем случае нельзя противопоставлять подходу, который покоится на началах нравственности, справедливости и взаимной ответственности, все эти компоненты должны дополнять и усиливать друг друга. Пора набраться мужества и признать, что социально-экономическая политика сменявших друг друга за последние двадцать пять лет властей, за исключением коротких светлых промежутков, не всегда была адекватна надеждам, которые с нею связывались. Провальными оказались гайдаровские реформы, которые вызвали обвал производства, беспрецедентный раскол общества на богатых и нищих и его поляризацию. Не оправдали надежды реформа жилищно-коммунального хозяйства, в том числе приватизация жилищного фонда, реформы образования, здравоохранения, социального обеспечения. Не обеспечено устойчивыми гарантиями право на труд и его достойную оплату. Продолжается утечка мозгов за рубеж, особенно среди молодежи, которая в своей стране зачастую остается невостребованной. Непоправимый ущерб нанесен природной среде – среде нашего обитания. Многие земли заброшены, выведены из хозяйственного оборота, особенно земли сельскохозяйственного назначения.

Складывается, однако, впечатление, что на социально-экономическую политику властей ощутимое влияние по-прежнему оказывают сторонники гайдаровских реформ, как открытые, так и скрытые. В последнее время с открытым забралом в поддержку этих реформ выступил по Первому каналу центрального телевидения А. Чубайс. Выступление было приурочено к шестидесятилетию А. Чубайса. Он по-прежнему уверен, а может быть, для спасения чести мундира и делает вид, что курс на безоглядную приватизацию, избранный четверть века назад и продолженный в последующие годы, себя оправдал. Главное, по его мнению, состояло в том, чтобы утвердить в обществе частную собственность. А каким способом (способами) утвердить, в чьи руки ее передать и к каким социально-экономическим и геополитическим последствиям это приведет – этому наш реформатор первостепенного значения не придает. Безнравственность и безответственность подобной позиции очевидна. Даже Ельцин, покидая в добровольно-принудительном порядке свой пост, попросил у народа прощения за то, что натворил. Чубайсу чувство раскаяния, по-видимому, несвойственно. Он вновь продемонстрировал неспособность или нежелание критически оценивать свою деятельность, хотя косвенно признал, что в результате таковой путь в большую политику для него закрыт. С этим следует согласиться[77].

Настораживает возвращение во власть такого экономиста, как Кудрин. В интервью, данном обозревателю Сергею Брилеву после очередного назначения, Кудрин объявил, что стал мудрее (ему виднее!) и что если раньше он прослыл как теоретик, то теперь (по-видимому, обогащенный научными знаниями) готов действовать как практик. Без обиняков вновь продемонстрировал свою приверженность монетаризму. Считает банки основным инструментом, с помощью которого можно вывести страну из кризиса. Для этого роль банков нужно усилить, они должны иметь квалифицированный аппарат, который и будет решать, какие отрасли экономики перспективны, кому давать кредиты, а кому не давать. Ни словом не обмолвился о том, как преодолеть стагнацию производства, как, если не снять, то хотя бы уменьшить зависимость экономики от нефтяной иглы. Ратовал за отказ от ограничений роста заработной платы, что позволит, по его мнению, увеличить емкость потребительского рынка.

Если вспомнить декларации Егора Гайдара и его сторонников девяностых годов, то можно сделать неутешительный вывод: Кудрин выступает как прилежный ученик, который назубок выучил преподанные ему уроки и преисполнен намерений претворить их в жизнь. Кстати сказать, он и сам под руководством «старших товарищей» участвовал в их реализации. Его ничуть не смущает, что они закончились провалом. Никакой ответственности за это он не понес. Более того, этот провал помог его восхождению во власть.

Наш очередной реформатор сбрасывает со счетов по крайней мере три обстоятельства.

Во-первых, первичными являются отношения в сфере собственно производства. Совершенствование кредитно-финансового механизма при всей его значимости без существенной модернизации отношений собственно производства не в состоянии преодолеть его стагнацию.

Во-вторых, ни слова не сказано, как добиться повышения производительности труда, которая остается низкой. Без повышения производительности труда на базе модернизации производства, причем не в последнюю очередь в результате роста квалификации работников производства и изменения их отношения к труду, повышение заработной платы ни к чему другому, кроме безудержного роста инфляции, не приведет.

В-третьих, рекомендации Кудрина рассчитаны на цивилизованный бизнес. А как быть и что делать с криминальным бизнесом, которого у нас предостаточно? Ответа на этот вопрос наш теоретик не дает.

Трудно представить себе, как смогут работать в одной команде Глазьев и Кудрин, которые придерживаются прямо противоположных взглядов на пути выхода страны из кризиса. Если представить себе, что наш государственный корабль со всеми его потрохами находится в пункте «А», то Глазьев предлагает отправить его в пункт «Б», Кудрин же в прямо противоположном направлении – в пункт «Г». При этом мы не ставим под сомнение, что при выработке указанных рекомендаций и Глазьев, и Кудрин руководствуются благими намерениями.

Глазьев – сторонник усиления роли государства в экономике. По его мнению, раскрепощение цивилизованного бизнеса от мелочной опеки, предоставление ему достаточной свободы для широкомасштабных коммерческих операций как во внутреннем, так и во внешнеторговом обороте должно сочетаться с самыми жесткими мерами в отношении бизнесменов всех мастей, которые вкупе с коррумпированным чиновничеством действуют и впредь желают действовать вне правового поля.

Кудрин, напротив, ратует за то, чтобы участие государства в экономике резко ограничить в расчете, что рынок в конечном счете все расставит по своим местам.

Путь, который намечен Глазьевым, представляется правильным уже потому, что предложения Кудрина скопированы с гайдаровских реформ, а они завели страну в тупик. Сколько же можно ради непомерных амбиций несостоявшегося теоретика наступать на одни и те же грабли, который, по его признанию, хочет теперь испытать себя как практик. Нам только этого не хватало!

Ярким примером раздрая может служить прилюдная полемика, которая разгорелась на очередном (2016 г.) Экономическом форуме в Петербурге между министром финансов Силуяновым и министром экономического развития Улюкаевым. Любопытно, что оба они упрекают друг друга в одном и том же, а именно в том, что прогнозы, из которых они исходят, строя планы на будущее, взяты с потолка. За тем же столом, за которым развернулась полемика, восседал Кудрин. Он, по-видимому, оправился от той разборки, которой подверг его тогдашний президент.

Пожалуй, самое печальное состоит в том, что и Силуянов, и Улюкаев (как, впрочем, и Кудрин) при всей, казалось бы, остроте их разногласий являются монетаристами и не замечают глубинных причин разразившегося кризиса. А они, помимо факторов геополитического порядка, которые, конечно, нельзя сбрасывать со счетов, коренятся в недостаточной готовности нашей экономики к опережающему развитию, основанному на широком использовании всех достижений научно-технической мысли, в том числе и отечественной. Но если глубинные причины кризиса не замечают или стараются не замечать, то трудно рассчитывать на применение действенных мер к их преодолению. Удивление вызывает позиция помощника Президента по вопросам экономической политики Андрея Белоусова, который выразил обеспокоенность излишним укреплением рубля. Чтобы быть точным, приведу его высказывание так, как оно изложено в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «С моей точки зрения, сегодня рубль начинает укрепляться, это работает в минус. Имею в виду, что это сокращает доходы бюджета и усиливает бюджетные проблемы. И это снижает конкурентоспособность российской промышленности и сельского хозяйства, отчасти, хочу это подчеркнуть, обесценивая задачи по импортозамещению» («Санкт-Петербургские ведомости». 2016. 22 июля. С. 1). До сих пор казалось, что укрепление национальной валюты повышает покупательную способность граждан, поскольку на укрепленный рубль можно приобрести товаров, работ и услуг больше, чем при обесценении рубля. В высказывании Белоусова просматривается все тот же монетаристский подход к выбору оптимальных путей оздоровления нашей экономики – подход к бюджету не как к средству, а как к цели. Белоусов игнорирует, что эта цель, какой бы благой она ни была, недостижима при снижении уровня благосостояния народа.

При плавающем курсе рубля, которого придерживается Центробанк (а это, в сущности, то же, за что ратует Белоусов), невозможно прогнозирование даже на краткосрочную перспективу. Видимо, не без оснований Силуанов и Улюкаев[78] упрекали друг друга в одном и том же – в том, что их расчеты строятся на догадках. А без научно обоснованного прогнозирования, которому общество доверяет, ведение сколько-нибудь цивилизованного бизнеса невозможно.

Сказанное, разумеется, не означает, что власть и бизнес не должны делать шаги навстречу друг другу. Но это должны быть выверенные шаги в правильном направлении, а не замешанные на распиливании доходов, получаемых преступным путем. Иными словами, нужно всячески поощрять союз цивилизованного бизнеса с неподкупным квалифицированным чиновничеством, помогающим бизнесу, не чинящим ему на каждом шагу препоны ради участия в незаконных барышах. Пока же и того и другого у нас явно недостает. И с этой точки зрения в незавидном положении находятся как рыночники, так и сторонники усиления вмешательства государства в социально-экономические процессы. Ахиллесовой пятой как тех, так и других является то, что им не на кого прочно опереться.

Характерно откровение Алексея Кудрина, сделанное первоначально РИА «Новости» (ру) и воспроизведенное в «Санкт-Петербургских ведомостях» 22 июня 2018 года: «У меня складывается впечатление, что правительство – это такой тигр, который готовится к прыжку». Это заявление свидетельствует о том, что Кудрин едва ли настроен на конструктивное сотрудничество с правительством, которое возглавляет Д. А. Медведев. Напомним, что именно Медведев, будучи Президентом, настоял на снятии Кудрина с поста министра финансов за то, что последний, не выступая на словах против намеченного курса финансовой политики, критиковал его на встречах с зарубежными коллегами, вольно или невольно вызывая у них недоверие к этому курсу. Настораживает и то, что Кудрин признавался ими чуть ли не лучшим министром финансов за соответствующий отчетный период. Возникает вопрос: чьими интересами руководствовались зарубежные коллеги, вынося такой вердикт: интересами России или интересами стран, которые они представляют? Ответ, особенно в свете последующего развития событий, очевиден: конечно, интересами своих собственных стран. Поведение Кудрина и в преддверии выдвижения его кандидатуры на пост руководителя Счетной палаты, и после того, как это утверждение состоялось, свидетельствует о том, что он по-прежнему является сторонником гайдаровских реформ и не извлек уроков из их провала.

Не оправдывает возлагавшихся на нее надежд и программа «Импорт-замещения». Рассчитывали на то, что в результате ответных санкций с нашей стороны и введения высоких заградительных пошлин на рынок хлынут качественные товары отечественных производителей, цены на которые вследствие превышения предложения над спросом будут снижаться. К сожалению, этого не произошло. Отечественные производители и, самое главное, облепившие их тучи спекулянтов и перекупщиков, воспользовавшись тем, что импортные товары на наш рынок перестали поступать, т. е. отсутствием здоровой конкуренции, повысили цены на товары с одновременным ухудшением их качества. Нередко эти товары становятся опасными для жизни и здоровья людей. Следует согласиться с тем, что «… все попытки выискивать в контрроссийских санкциях какую бы то ни было пользу для российской экономики нельзя назвать иначе как “экономическим мазохизмом”» (Гринберг Р. Любовь к санкциям как экономический мазохизм // Мир перемен. 2016. № 3. С. 6). В обоснование того, что введение контрсанкций себя оправдывает, ссылаются на то, что против их отмены выступают отечественные сельхозпроизводители. При этом, однако, не задаются вопросом, а почему они выступают за сохранение санкций? Выступают потому, что отсутствие или сокращение на рынке импортных товаров более высокого качества и более дешевых, чем отечественные, ведет к монополии со всеми присущими ей негативными последствиями.

Клонирование отрицательно сказалось и на подготовке такого раздела ГК, как «Вещное право». Разработчики до сих пор не определились в том, что они понимают под владением, с которого этот раздел начинается. Правильно констатировав, что нужно различать владение как экономическую и как правовую категорию, поскольку оно может опираться на правовое основание, а может и не опираться на него (сравним владение собственника и владение вора), разработчики дальше этого по существу не пошли.

Излишне дробная классификация вещных прав, заимствованная из разных правовых систем, едва ли приживется на практике и к тому же вступит в противоречие с конкурирующими законодательными актами – кодексами об охране и использовании природных ресурсов, Градостроительным кодексом, Жилищным кодексом и многими другими. Никто не будет знать, как их применять и состыковать друг с другом. А это, в свою очередь, послужит питательной средой для всякого рода злоупотреблений.

Нормы о владельческой защите не увязаны с процессуальным законодательством.

Не мотивированы отказ от такого реквизита приобретательной давности, как добросовестность владельца, и подразделение давности на ординарную и экстраординарную в зависимости от того, как вещь выбыла из владения управомоченного лица: по его воле или помимо его воли, на что справедливо обратил внимание А. Д. Рудоквас.

Перечень сомнений, которые вызывает этот раздел ГК, может быть продолжен. Не случайно он «лег у истории на пути», и никто не знает, как к нему подступиться.

В числе причин, негативно сказавшихся на качестве и темпах кодификационных работ в области гражданского законодательства, надлежит назвать и то, что решающую роль в них пытаются играть, а то и играют лица, достаточно далекие от понимания того, что каждое решение в социально-экономической и иной области должно быть облечено в адекватную правовую форму, подвергнуто проверке на предмет того, находится ли оно в рамках правового поля, вписывается ли в систему действующего законодательства.

Нередко принятие решений, находящихся вне правового поля, пытаются оправдать тем, что это – политические решения, подчеркивая их особую значимость. Их адептам невдомек, что эти решения, будучи особо значимыми, тем более должны находиться в рамках правового поля. Принятие решений вне правовых рамок в конечном счете оборачивается крахом как для самих решений, так и для тех, кто их инициировал.

Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов, что на одном только совершенствовании законодательства далеко не уедешь, как и уповать на то, что для оздоровления экономики достаточно усовершенствовать функционирование кредитно-финансового механизма, который вторичен по отношению к собственно производству. Более чем сомнительно полагать, что путь оздоровления нашей экономики лежит через ослабление национальной валюты. Наивно рассчитывать на то, что мы сумеем выправить положение дел путем внедрения высоких заградительных пошлин, что само по себе свидетельствует о неверии в заложенные в нашей экономике возможности роста. До тех пор пока мы не на словах, а на деле не сумеем добиться диверсификации нашей экономики и выпуска продукции, способной выдержать конкуренцию на мировом рынке, трудно рассчитывать на преодоление разразившегося кризиса. А без этого сложно надеяться и на успешное решение стоящих перед нами геополитических задач. Первоочередная из них – обеспечение безопасности нашего государства в ныне существующих границах.

Наконец, нужно отметить еще одну причину замедления работ по кодификации гражданского законодательства. Речь идет о дискуссии, в которую юридическая наука была втянута свыше 50 лет назад, – о различии между системой права и системой законодательства. В ее основу был положен тезис о том, что система права существует объективно, ее нельзя построить, а можно лишь познать и действовать в соответствии с присущими ей закономерностями. В отличие от системы права система законодательства может строиться субъективно и подвергаться изменениям в зависимости от поставленных целей. Сейчас нет необходимости доказывать, что тезис об объективном существовании системы права находится в вопиющем противоречии с принципом историзма (как в истории, так и ныне существовало и существует множество правовых систем) и закрывает путь к ее совершенствованию.

Куда более взвешенно к решению этого вопроса подходил проф. В. К. Райхер, который в монографии «Общественно-исторические типы страхования»[79] и последующих работах исходил из того, что система права существует не в одном, а в разных измерениях, т. е. многомерна, или полимерна, что процесс объективизации системы права далек от завершения (добавим от себя, что, по-видимому, он никогда и не будет завершен), что нет непроходимой грани между системой права и системой законодательства и что нужно различать существование в системе права основных и комплексных отраслей. Указанное различие следует учитывать при кодификации как отраслей права, так и подразделений, входящих в их состав. С точкой зрения В. К. Райхера можно согласиться, но с известными уточнениями. Они сводятся к тому, что фундаментальным можно считать деление права на публичное и частное, хотя и оно существует далеко не во всех известных системах права. В остальном же вычленение как отраслей права, так и отраслей законодательства зависит от тех целей и задач, которые мы перед собой ставим. А это открывает широкие возможности для поиска оптимальных путей совершенствования гражданского законодательства без зацикливания на заранее заданных постулатах, не выдержавших испытания на прочность.

В основу кодификации должна быть положена отрасль законодательства, что избавляет от необходимости поиска стерильно чистой отрасли права, которая никогда не может быть зрима (она может быть вычленена лишь путем абстракции самой высокой степени) и не может быть подвергнута не только кодификации, но и систематизации в какой-либо иной форме (например, инкорпорации). Когда же речь идет о кодификации отрасли гражданского законодательства, то это позволяет обеспечить стыковку в едином законодательном акте – Гражданском кодексе норм частного и публичного права. Название «Гражданский кодекс» с полным основанием может быть сохранено, поскольку превалировать в этом законодательном акте должны нормы частного, т. е. гражданского, права.

При этом деление отраслей права на основные и комплексные носит условный характер, поскольку элемент комплексности присущ в той или иной степени каждой отрасли права. Иными словами, в каждой отрасли можно найти нормы различных отраслей. Так, в гражданском праве можно найти нормы не только частного права, но и нормы, тяготеющие к праву публичному – конституционному, административному, процессуальному и даже уголовному, например нормы о необходимой обороне и крайней необходимости, или нормы о конфискации имущества, или нормы об ответственности за вред, причиненный актами власти. Это обстоятельство находит отражение в гражданском законодательстве, в том числе и в первую очередь в ГК, и подлежит безусловному учету при его кодификации. Во многих других отраслях права и законодательства симбиоз норм различной отраслевой принадлежности наличествует значительно шире, нежели в гражданском законодательстве. Таковы, в частности, семейное право, трудовое право, право интеллектуальной собственности, право об охране и использовании природных ресурсов, жилищное право и многие другие подразделения систем права и законодательства, как бы их ни называть – отрасли, подотрасли, институты, субинституты и т. д. Именно по этому достаточно условному и подвижному критерию и происходит размежевание основных и комплексных отраслей права и законодательства. Гражданское право относится к основным отраслям, а вышепоименованные подразделения – к комплексным.

Потерпела неудачу также попытка различать право и законодательство в зависимости от того, что составляет первичное звено того и другого: первичным звеном права объявлялась норма права, а первичным звеном законодательства – нормативный акт. Эта попытка бесплодна, так как нормативный акт называется нормативным именно потому, что он состоит из норм. Норма права, вырванная из нормативного акта, который служит для нее социальной средой, превращается в аппендикс, который никому не нужен, неизвестно, что с ним делать.

Еще более неудачны, а порой и опасны попытки относить к праву положения, которые не закреплены в законодательстве и витают лишь в сфере правосознания. Из этого делают и определенный практический вывод: при столкновении права с законом приоритет принадлежит праву, а законом можно пренебречь или, как принято говорить, отложить его в сторону.

Не на этом ли покоились и покоятся призывы различать легитимность и легальность, хотя корень у них один (lex), и признавать легитимность таких акций, как подписание Беловежских соглашений вопреки всенародному референдуму, на котором большинство его участников проголосовало за сохранение Союза ССР, или насильственный разгон тогдашним Президентом РФ законно избранного парламента, хотя Конституция не наделяла Президента ни правом роспуска парламента, ни тем более правом его разгона. Глашатаи этих антиконституционных мер апеллировали к тому, что хотя они и нелегальны, но с точки зрения высших принципов права и справедливости, которые только сторонникам этих мер ве́домы, легитимны, а потому оправданны.

Вот к каким трагическим последствиям может привести и приводит бездумное жонглирование понятиями «право» и «законодательство», которое, хотят того или нет, расшатывает устои власти[80].

Приведем высказывания двух государственных деятелей, прозвучавшие в 2008 году, когда мы оказались в тисках очередного финансово-экономического кризиса. Вот они: «С девяностых годов мы постоянно повторяем: нам нужно интегрироваться в мировую экономику. Вот и интегрировались. Как говорят в народе: за что боролись, на то и напоролись». Второе высказывание: «Мы должны прямо заявить: рыночные механизмы в условиях беспрецедентного кризиса не срабатывают». Первое из этих высказываний принадлежит В. В. Путину, второе – А. Л. Кудрину. Ныне их актуальность возросла. Уж если такой сторонник гайдаровских реформ, как А. Л. Кудрин, постепенно осознавал, что роль государства в экономике, особенно в условиях кризиса, должна быть усилена, то нам сам Бог велел это сделать. А сделать это невозможно, если мы не обеспечим в гражданском законодательстве стыковку и притирку норм частного и публичного права.

Прерванный полет

Памяти Валерия Абрамовича Мусина (1939–2015 гг.)[81]

Трудно думать в прошедшем времени о человеке, который совсем недавно был жив, полон сил, энергии и творческих замыслов. Казалось, их хватит на долгие годы. Судьба, однако, распорядилась иначе. Отдавая должное светлой памяти В. А. Мусина, одного из моих учеников, а впоследствии и многолетнего коллеги, хотел бы, чтобы он предстал перед нами как живой с живыми говоря.

Рискну предположить, что имя Валерий было дано новорожденному в 1939 г. его еще молодыми родителями в память о Валерии Павловиче Чкалове, великом летчике нашего времени, погибшем в авиационной катастрофе в 1938 г. Тогда многие давали своим детям имя Валерий. Полет Чкалова тоже прервался, но в более раннем возрасте – ему было тридцать четыре года.

Мое общение с Мусиным, которое иногда перерастало в дружбу, а порой и охладевало, длилось без малого шесть десятков лет. Этому способствовали не только близость профессиональных интересов, но и обстоятельства личного характера. Со студенческих лет чета Валерия Абрамовича Мусина и Алевтины Павловны Надеждиной была дружна с другой супружеской парой – Светланой Яковлевной Паластиной и Леонардом Михайловичем Колодкиным. Светлана Паластина – моя дипломантка, а затем и первая аспирантка, успешно защитила кандидатскую диссертацию по договорам поставки металлопродукции, впоследствии работала в научно-исследовательском институте советского законодательства. Одна из первых подошла к изучению семейного права с широких социологических позиций, опубликовав по данной проблематике ряд работ. Безвременно скончалась, став жертвой онкологического заболевания. Леонард Колодкин был аспирантом кафедры уголовного права нашего университета, стал доктором наук. Работал в системе МВД, сочетая прикладную деятельность с научно-педагогической. Общение с молодыми задорными парами скрашивало мою жизнь и вносило в нее свежую струю. Отношения были самые дружеские. Нередко я в шутку называл Валерия: Мусин, но не Пушкин.

Валерию Мусину (так по привычке буду иногда его называть) вроде бы на роду было прописано стать юристом. Его мать – прокурор в генеральском чине. Отец – активный участник Великой Отечественной войны, один из ведущих хирургов города. Сыну было уготовано лечение социальных ран. Со стороны могло показаться, что он родился баловнем судьбы. Родителям удалось избежать репрессий, семья по тогдашним меркам была обеспечена. Сын получил неплохое домашнее образование. Сызмальства его учили музыке (что впрок не пошло) и иностранным языкам, что пригодилось и открыло путь к завидной карьере. Казалось, путь его и в научно-педагогической и прикладной деятельности будет безоблачным. Поступив на юридический факультет Санкт-Петербургского (тогдашнего Ленинградского) университета (это не потребовало никаких протекций, его подготовка и недюжинные способности не вызывали сомнений), он сразу заявил о себе как юноша, от которого можно ожидать многого. Так оно в конечном счете и произошло. Но путь к успеху, который поначалу выглядел безоблачным, оказался достаточно тернистым.

Уже с первых студенческих лет Валерий обнаружил тяготение к римскому праву, теории права и гражданскому праву, что само по себе свидетельствовало о широте научных интересов. Под свое крыло его взял профессор О. С. Иоффе, который к тому времени пользовался признанием как раз в тех областях юридической науки, которые увлекли Мусина. Кто бы мог тогда подумать, что это обстоятельство в известной мере окажется роковым.

В годы студенчества и аспирантуры Мусин опубликовал ряд работ по общей теории права и гражданскому праву. Статью о правовом положении управлений совнархоза в рукописи успел прочесть и одобрить академик А. В. Венедиктов. Опубликована она была уже после кончины Анатолия Васильевича (Вестник ЛГУ. 1960. Вып. 3).

Статью по общей теории права (о соотношении гражданской правоспособности и субъективных прав) отличали четкость изложения позиции автора, весомость приводимых в ее обоснование аргументов (Вестник ЛГУ. 1964. Вып. 3).

Особо должна быть отмечена статья о сущности юридического лица. В ней отстаивается тезис о наличии у юридического лица коллективной воли, отличной от индивидуальной воли лиц, составляющих субстрат юридического лица (см.: Правоведение. 1963. № 1). Написанная под влиянием теории коллектива, родоначальником которой в советской юридической науке был А. В. Венедиктов (применительно к ответственности юридических лиц ее успешно развивали Г. К. Матвеев и О. С. Иоффе), она не ограничивалась трансляцией уже изложенных взглядов, а содержала целый ряд оригинальных положений, взятых на вооружение авторами последующих разработок (иногда со ссылками на первоисточник, а чаще без таковых).

После успешной защиты в 1964 г. кандидатской диссертации решался вопрос о дальнейшей судьбе Мусина. Не вызывало сомнений, что с наукой он будет повязан на всю оставшуюся жизнь, но вот найти место, которое было бы адекватно заложенным в нем способностям, было непросто. Казалось оптимальным чтобы он остался в Университете и прошел все ступени, которые выпадали на долю многих из нас: ассистент, доцент, профессор. Судьба, однако, распорядилась иначе. Вакансий в Университете не было. И вот тут Валерию повезло. В Центральном научно-исследовательском институте морского флота (ЦНИИМФе) организовали сектор морского права, который возглавил крупный ученый-правовед Яков Миронович Магазинер, прочно вошедший в науку еще до Октябрьской революции. Путь в Университет ему был тогда закрыт вследствие сомнительной по тогдашним меркам политической биографии и недоброжелательного отношения завистников, которые по культуре и знаниям не шли с ним ни в какое сравнение. Я. М. Магазинер «окопался» в ЦНИИМФе (его директором в свое время был В. Я. Ходырев, впоследствии один из самых успешных руководителей Ленгорисполкома). Я. М. Магазинеру это пришлось по душе, поскольку его докторская диссертация, защищенная незадолго до Отечественной войны 1941–1945 гг., как раз была посвящена морскому праву. Нужно сказать, что многие ученые с широким творческим диапазоном в годы репрессий обращались к специальной проблематике, не без оснований полагая, что до нее у «органов» руки не дойдут. По-видимому, по такому пути пошел и Магазинер. Став руководителем сектора морского права, Магазинер сумел подобрать сильный коллектив маринистов, который в то время был в стране наиболее авторитетным. Достаточно напомнить такие имена, как К. Ф. Егоров, А. Л. Колодкин, А. Л. Маковский, Л. М. Егоров, Т. А. Фаддеева, В. И. Нефедов, К. И. Александрова и ряд других. В этот коллектив влился и В. А. Мусин, который пришелся ко двору. Работа в ЦНИИМФе вплотную подвела его к изучению проблем не только морского, но и международного частного права.

В начале семидесятых годов карьера Мусина развивалась вполне успешно. Он занимал прочное положение в секторе морского права ЦНИИМФа, коим руководил Я. М. Магазинер, а после его кончины – К. Ф. Егоров. Однако он хотел вернуться в лоно своей alma mater – на кафедру гражданского права Ленинградского университета, заведующим которой стал его учитель О. С. Иоффе. Впрочем, не порывал он связей с Университетом и тогда, когда работал в институте морского флота. Свидетельством тому служат написанные им главы в первом кафедральном учебнике гражданского права. Особо должны быть отмечены главы о юридических лицах и государстве как субъекте гражданского права. В первой из них он весьма успешно изложил свои взгляды о воле юридического лица, во второй – о соотношении государства и его органов. Желание В. А. Мусина вернуться к себе домой было реализовано – по конкурсу он влился в состав кафедры гражданского права. Разумеется, он на всю жизнь сохранил благодарность к институту морского флота, в котором сложился как высококлассный специалист в области морского права и международного частного права.

Работа в институте во многом определила круг его научных интересов, который постоянно ширился. Она же подвигла его и к избранию темы докторской диссертации «Договор морского страхования по советскому и иностранному праву (страхование судов и грузов)», подготовленной к защите в начале семидесятых годов. Казалось, ничто не препятствовало дальнейшему развитию его научно-педагогической карьеры. К сожалению, однако, произошли события, которые на длительный срок омрачили путь Мусина как человека и как ученого. Почему это произошло – мне и до сих пор не вполне понятно. Напомню, что научным руководителем Мусина и на студенческой скамье, и в годы аспирантуры был О. С. Иоффе. Поначалу учитель и ученик были по-человечески близки друг к другу. Во всяком случае, Мусин в своем учителе души не чаял. Но затем набежали тучи. Рискну предположить, что причин было несколько. Сама кафедра уже не представляла собой единый коллектив, коим она была, когда ею руководили А. В. Венедиктов и Б. Б. Черепахин, не только выдающиеся ученые, но и крупные личности. Вместе с такими близкими им по духу учеными, как С. И. Аскназий (он заведовал кафедрой в Ленинградском юридическом институте) и В. К. Райхер (он заведовал кафедрой советского права в Финансово-экономическом институте), они были решительными сторонниками инакомыслия в науке (разумеется, в тех пределах, в каких оно в то время было возможно) и всячески поощряли широкие научные дискуссии, давая тому пример. Достаточно напомнить, как разнились их взгляды на сущность юридического лица. А. В. Венедиктов был одним из фундаторов теории коллектива (к ней тяготел и В. К. Райхер), С. И. Аскназий – теории государства (в сущности – теории целевого имущества), Б. Б. Черепахин – теории социальной реальности. Между ними нередко возникали жаркие дискуссии, которые не только не покидали поле научной корректности, но и никак не отражались на дружеских отношениях, которые связывали этих ученых в течение десятилетий. Более того, когда над кем-то из них нависали нешуточные по тем временам угрозы, которые в любой момент могли обернуться санкциями, они поспешали друг к другу на выручку. А это требовало от ученых немалого по тем временам мужества. Напомним статью Я. Ф. Миколенко «Советские цивилисты в долгу перед Родиной», которая появилась в 1951 г., когда набирал обороты новый тур репрессий (вспомним ленинградское дело и борьбу с космополитизмом). В этой статье Я. Ф. Миколенко сваливал на А. В. Венедиктова чуть ли не все недостатки цивилистической науки (во многом мнимые), обвиняя его в анархосиндикализме. Для А. В. это могло закончиться печально. Помню, как в один из далеко не лучших дней 1951 г., когда я возвращался с ним из Университета, он, в районе Невского проспекта, сказал: «Ну что ж, уволят из Университета, пойду в дворники». По тем временам это был далеко не худший вариант. Про себя я подумал, что этим дело может и не ограничиться.

В этот период цивилисты выступили единым фронтом. Поддержку А. В. оказал С. Н. Братусь, которого А. В. называл «Мой друг, профессор Братусь». А. В. в срочном порядке подготовил две защитительные статьи, которые удалось опубликовать в журнале «Советское государство и право» и тогдашних «Известиях экономики и права» АН СССР. Деятельное участие в их подготовке принимали С. И. Аскназий и В. К. Райхер (Б. Б. Черепахин тогда был в Свердловске, и его сочли разумным держать в неведении). Мэтры доверительно посвятили в это дело О. С. Иоффе и меня, что мы сочли за честь. Для А. В. Венедиктова эта история не прошла бесследно, его свалил тяжелейший инфаркт, который ускорил его кончину в 1959 г.

К сожалению, с уходом наших учителей из жизни и приходом О. С. Иоффе к руководству кафедрой, инакомыслие на кафедре постепенно исчезало. Мнение Иоффе становилось непререкаемым. А спорить с ним было действительно трудно, он был крупный ученый и сильный полемист. К тому же, в силу целого ряда причин, он становился все более нетерпим к обмену мнениями в условиях свободной дискуссии. Мог выйти из себя по малейшему поводу, а то и без повода и обрушивал на оппонента аргументы вперемежку с выпадами. Воспитанный Венедиктовым и Райхером в духе университетских традиций, я пытался этому противостоять, причем иногда ко мне присоединялся Мусин. Такого подвоха со стороны некогда любимого ученика шеф перенести не мог. Мусин все это тяжело переживал. Уже после смерти Иоффе, последовавшей в 2005 г. в США, куда он эмигрировал в 1980 г., Мусин говорил мне, в том числе и незадолго до своей собственной кончины, что часто видит шефа во сне, причем в ту пору, когда они были в ладах. Особенно Иоффе был нетерпим к отступничеству тех коллег, которых считал приверженцами концепции хозяйственного права. Доставалось от него Т. Е. Абовой, З. М. Заменгоф, Ю. С. Циммерману и многим другим. Исключение делал для Л. М. Шора, мотивируя тем, что Шор – настоящий одессит. Большинство членов кафедры относились к этой концепции отрицательно. Научные дискуссии, основанные на уважительном отношении к аргументам спорящих сторон, нередко вырождались в перепалку. Творческая атмосфера, царившая на кафедре в прежние времена, улетучивалась.

В такой обстановке происходило на кафедре неоднократное обсуждение диссертации В. А. Мусина. Обсуждалась она, по крайней мере, три раза. Страсти были накалены и потому, что незадолго до этого происходило обсуждение докторской диссертации А. А. Собчака, причем и в данном случае мнение членов кафедры не было единодушным.

Сторонники А. А. Собчака, рекомендовавшие его диссертацию к защите, решили отыграться на Мусине и выступили против допуска к защите его диссертации. Я же занимал по этим вопросам противоположную позицию. Считал, что диссертация Собчака нуждается в доработке, а диссертация Мусина созрела для защиты. Страсти кипели нешуточные, а силы были неравные. Против допуска диссертации Мусина к защите выступали научный руководитель его кандидатской диссертации и трое других докторов наук и профессоров – все члены партии и фронтовики. За допуск – ваш покорный слуга, беспартийный, по возрасту не участник войны, к тому же с далеко не безупречной общественной репутацией (как тогда говорили, невыездной). О всех перипетиях, связанных с диссертацией Мусина, говорится в моей книге «Из пережитого» (см. изд. 6-е. М., 2016. С. 221–223). Изложу лишь то, что осталось за кадром.

Я и сейчас уверен в том, что работа Мусина и в своем первом варианте была намного выше тех, которые проходили через кафедру без сучка и задоринки. Мотивировалось это тем, что мы должны готовить национальные кадры, и тем, что диссертант на пороге или достиг пенсионного возраста и степень необходима ему для прибавки к пенсии, и тем, что диссертант (особенно женщина) обременен семьей, и т. д. Что же касается диссертации В. А. Мусина, то она была допущена кафедрой к защите лишь с третьего захода. Зав. кафедрой заставил меня читать ее три раза (!), хотя я и был далек от специальных вопросов морского страхования, которым посвящена диссертация. Мне он пытался внушить, что в диссертации якобы нет никакой теории. Я же, возражая ему, полагал, что она есть, но поскольку работа написана главным образом с опорой на англосаксонские источники, автор выходит на высокую теорию через изучение конкретных дел, а не путем абстрактных рассуждений, как это принято в континентальной литературе (главным образом у немцев) и у нас. С удовлетворением констатирую, что тот же аргумент при обосновании научной значимости работ Мусина использовали в телефильме, посвященном памяти Мусина, такие ученые, как М. В. Кротов и А. Л. Маковский, которые в вопросах, коими занимался Мусин, компетентны куда более, чем я (М. В. Кротов по части теории обязательств, в том числе по оказанию услуг, А. Л. Маковский как специалист в области морского права)[82]. Помню, когда в очередной раз кафедра не допустила диссертацию к защите, Мусин, которому шел четвертый десяток, плакал. Автореферат докторской диссертации Мусин печатал дважды – в 1975 и 1976 гг.

Приведу сохранившийся у меня один из отзывов на работу В. А. Мусина, ничего в нем не меняя.

ОТЗЫВ

о работе доцента В. А. Мусина

«Договор морского страхования по советскому и иностранному праву (страхование судов и грузов)», представленной на соискание ученой степени доктора юридических наук

Рукопись диссертации В. А. Мусина читается мною четвертый раз, что уже само по себе свидетельствует об исключительно высокой требовательности, проявленной кафедрой как к самому автору, так и к его работе. В том виде, в каком эта диссертация представлена в настоящее время, она производит вполне благоприятное впечатление и, с моей точки зрения, соответствует возросшим требованиям, предъявляемым ныне к работам на соискание докторской степени.

В числе основных достоинств обсуждаемой работы надлежит отметить следующие.

Во-первых, она написана на основе тщательного изучения большого числа нормативных, литературных и иных источников, относящихся как к советскому, так и к иностранному праву. Должен сказать, что за последние годы мне не доводилось читать докторской диссертации, в орбиту которой был вовлечен столь громадный материал.

Во-вторых, диссертация В. А. Мусина свидетельствует о глубоком знании автором не только специальных вопросов избранной темы, но также вопросов, относящихся к экономике морского флота и страховых операций, общей теории права и теории гражданского права.

В-третьих, диссертация В. А. Мусина имеет не только теоретическое (ибо является по существу первым фундаментальным монографическим исследованием экономико-правовых вопросов морского страхования в советской литературе), но и непосредственно прикладное значение. Это находит свое выражение в большом числе вполне оправданных предложений по совершенствованию действующего законодательства и практики его применения, которые автор формулирует буквально на протяжении всей своей работы.

В-четвертых, к числу несомненных достоинств диссертации надлежит отнести также всесторонний учет автором самых разнообразных замечаний, которые были сделаны членами кафедры, в том числе и мною, на первые варианты его работы.

Хотелось бы подчеркнуть, что автор учел эти замечания отнюдь не формально, а именно по существу, путем внесения многочисленных изменений как в самый текст работы, так и в ее построение. Это особенно относится к главе I диссертации, вызвавшей в свое время наибольшие возражения, которая переработана автором коренным образом.

Разумеется, автор не отступил от отстаиваемых им отправных теоретических положений, однако всякий раз он стремится к дальнейшему обоснованию и развитию этих положений с учетом сделанных замечаний. Это особенно относится к таким теоретическим положениям автора, как предмет страховой охраны, а также соотношение регресса и суброгации.

Совершенно очевидно, что никто из нас, в том числе и автор настоящего отзыва, не вправе навязывать автору свою точку зрения по этим в высшей степени дискуссионным научным проблемам.

На основании изложенного, я прихожу к выводу, что кафедра имеет достаточные основания для того, чтобы вынести решение о допуске работы В. А. Мусина к защите в качестве докторской диссертации. Содержание диссертации более чем достаточно отражено в многочисленных монографиях и иных публикациях автора, прямо относящихся к теме его диссертации.

Конкретные замечания по рукописи были сообщены мною автору в начале июля сего года и учтены автором при подготовке рукописи для представления на кафедру.

Доктор юридических наук,

профессор Ю. К. ТОЛСТОЙ

9 сентября 1975 г.

В отзыве дана достаточно сдержанная оценка диссертации, дабы не повышать градус страстей.

И после того, как диссертация была допущена к защите, злоключения с ней не кончились. Члены кафедры, которые в конечном счете проголосовали за допуск диссертации к защите, на самой защите выступили против присуждения диссертанту докторской степени. К тому же, они настроили против диссертанта одного из официальных оппонентов (это был известный ученый, далекий, однако, от проблематики диссертации), и он дал о диссертации отрицательный отзыв. Поскольку его, как и других официальных оппонентов, уже нет в живых, я их не называю. И вот здесь благородную, очистительную роль во всей этой, прямо скажем, неприглядной истории сыграл выдающийся ученый, подлинный интеллигент Владимир Александрович Рясенцев. Приехал он на защиту из Москвы. Я встречал его утром на Московском вокзале. Проводил в гостиницу «Октябрьская». Он попросил меня задержаться. Когда расположился, спросил: «Что у вас происходит вокруг диссертации Мусина?» (видимо, был об этом наслышан). Я, как на духу, не сгущая красок, все ему рассказал. После этого он кратко отреагировал: «Работу прочитал, она на меня произвела благоприятное впечатление, и я диссертанта поддержу». Далось ему это непросто, поскольку Иоффе занимал в то время в цивилистической науке лидирующие позиции, а Рясенцев испытывал к нему уважение, был с ним в дружеских отношениях.

Выступление В. А. Рясенцева на защите сыграло решающую роль, диссертация прошла, хотя и при большинстве в один голос. Решение Совета ВАК утвердил.

Возвращаясь к этой проблематике через сорок лет, хотел бы отметить, что в диссертации мое внимание привлекли следующие моменты: во-первых, подход автора к понятию страхового риска; во-вторых, определение страховой охраны и ее предмета; в-третьих, разграничение регресса и суброгации.

В подходе к страховому риску в науке сложились две концепции: объективная и субъективная. Роднит их то, что обе трактуют риск как вероятность наступления вредоносных последствий. Но если объективная концепция на этом ставит точку, то субъективная концепция относит к риску лишь осознанное допущение указанных последствий. В. А. Мусин был сторонником объективной концепции. В обоснование своего подхода к риску В. А. Мусин приводит такой аргумент: если лицо осознает противоправный характер своих действий и их последствий, то выделение риска в качестве самостоятельной категории наряду с виной утрачивает смысл. Если же вредоносные последствия возникли в результате обстоятельств, на которые действия субъекта не могли повлиять, то правовые последствия вообще не будут зависеть от того, охватывался ли такой результат предвидением субъекта. Вот почему риск, трактуемый с позиции субъективной концепции, утрачивает самостоятельное содержание. В итоге предпочтения заслуживает трактовка риска как возможности возникновения убытков. По существу В. А. Мусин близок здесь к позиции В. К. Райхера, который понимал под риском степень вероятности наступления страхового случая, хотя и не называет Райхера в числе сторонников ни объективной, ни субъективной концепции риска. В то же время В. А. Мусин признает полисемантичность концепции риска. Риск может быть как оправдан, так и не оправдан. При этом риск при определенных обстоятельствах может признаваться оправданным и тогда, когда вредоносные последствия не удалось ни предотвратить, ни минимизировать.

Полемика о том, какое содержание следует вкладывать в понятие риска, не утратила актуальности и по сию пору, особенно в связи с тем, что п. 3 ст. 401 ГК РФ установил по обязательствам при осуществлении предпринимательской деятельности повышенную ответственность не только на началах вины, но и на началах риска, т. е. и за случай. На какую же концепцию льет воду ответственность на началах риска – на объективную или субъективную? Поскольку от ответственности по указанным обязательствам освобождают лишь такие обстоятельства, которые относятся к непреодолимой силе, причем далее приведен примерный перечень обстоятельств, которые к ней не относятся и, следовательно, не освобождают от ответственности, то может быть сделан вывод, что законодателем воспринята объективная концепция риска.

Вторая проблема, которая привлекла внимание В. А. Мусина, – что следует понимать под страховой охраной и ее предметом. Вслед за В. К. Райхером под страховой охраной В. А. Мусин понимает несение страховщиком риска убытков и, соответственно, их возмещение в случае, если возможность наступления риска реализуется.

Наиболее спорен вопрос о предмете страховой охраны. Одни ученые считают предметом страховой охраны самое имущество, другие – интерес, связанный с имуществом и понимаемый как оборотная сторона имущества. Обе концепции представлены именами ученых, которые говорят сами за себя: сторонником первой был В. К. Райхер, второй – В. И. Серебровский. В. А. Мусин примкнул ко второй концепции, выдвинув в ее обоснование ряд новых аргументов.

На первый взгляд, эти концепции далеко отстоят друг от друга: одна из них считает предметом страховой охраны имущество, а другая – интерес. Однако, если внимательно в них вглядеться, то окажется, что общего между ними гораздо больше, чем различий. Одна из них (назовем ее концепция Райхера) напрямую, без каких-либо посредствующих звеньев признает предметом страховой охраны в имущественном страховании – имущество, а в личном страховании – личные нематериальные блага, другая (концепция Серебровского) – интерес. В. А. Мусин интерпретировал интерес в виде наличного права, ожидаемого права и эвентуальной нежелательной обязанности, которые воплощены в правах и обязанностях субъектов страхового обязательства – страхователя и страховщика. В свою очередь эти права и обязанности имеют в качестве своего объекта в имущественном страховании имущество, а в личном – личные нематериальные блага. В конечном счете в обеих концепциях в качестве предмета страховой охраны выступают имущество и личные нематериальные блага. Но в концепции Райхера это происходит напрямую, а в концепции Серебровского – Мусина через ряд посредствующих звеньев, которые, с моей точки зрения, излишни.

Разработка той или иной теоретической конструкции оправдана лишь тогда, когда она может быть использована в качестве рабочего инструментария, содействующего решению стоящих перед исследователем задач. А если она этой роли не исполняет и лишь затрудняет достижение указанных задач, то нужно от нее отказаться.

Таким образом, в споре о том, какой из этих двух концепций отдать предпочтение, мне импонирует подход Райхера уже потому, что он значительно проще и легко может быть усвоен на рынке оказания страховых услуг.

При всех обстоятельствах в триаде, предложенной В. А. Мусиным (наличное право, ожидаемое право и эвентуальная нежелательная обязанность), указание на нежелательность обязанности излишне, поскольку, строго говоря, всякая обязанность нежелательна.

И, наконец, о предложенной Мусиным теории суброгации как специфической разновидности сингулярного правопреемства. Здесь я, mutatis mutandis, на стороне Мусина, позиция которого по крайней мере применительно к советскому периоду развития отечественной цивилистической мысли, является пионерской.

Она сводится к тому, что нужно проводить четкое разграничение регресса и суброгации. Без прямого иска нет и регрессного, т. е. обратного иска. Покажем это на примерах, относящихся к ответственности за эвикцию и к страхованию.

При ответственности за эвикцию (ст. 460–462 ГК) покупатель, у которого отобрана вещь, выступает в двух ипостасях: по прямому иску третьего лица об отобрании вещи в качестве ответчика, а по регрессному иску к продавцу – в качестве истца. При суброгации же (ст. 965 ГК) имеет место переход к страховщику прав страхователя на возмещение убытков. Поясним это на конкретном примере. Третье лицо причинило имуществу вред. Наступил страховой случай. Страхователь получил от страховщика возмещение убытков, полностью или в части. Страховщик имеет право при наличии к тому оснований требовать от лица, причинившего вред, возмещения суммы, выплаченной страховщиком страхователю. В свою очередь, страхователь имеет право требовать от причинителя вреда его возмещения в той части, в какой он не был возмещен ему страховщиком. Ни один из этих исков не является регрессным: ни иск страхователя к страховщику, если последний не выплатил страховое возмещение добровольно; ни иск страховщика к причинителю вреда о взыскании суммы, выплаченной страхователю; ни иск страхователя к причинителю вреда о взыскании убытков, не покрытых страховым возмещением.

Позиция, которую отстаивал В. А. Мусин, получила поддержку законодателя – в ст. 965 ГК РФ. При этом Мусин отмечает, что суброгация как специфический вид сингулярного правопреемства имеет место не только в страховании, но и в иных правоотношениях[83].

В начале заметок обещал, что не буду наводить на такую широкомасштабную личность, как В. А. Мусин, хрестоматийный глянец. Пожалуй, это наиболее трудоемкая часть заметок, к написанию которой нужно подойти особенно бережно.

То, что Мусин – крупный ученый, не вызывает сомнений…

Что же касается личностных качеств Мусина, то по своей природе он был склонен к компромиссам. В одних случаях компромисс оправдан, в других – не вполне, а то и вовсе не оправдан. К себе как к ученому он предъявлял высокие требования. Свидетельство тому качество его работ – от студенческих и аспирантских до последних. А вот к оценкам работ своих коллег и учеников он не всегда подходил с должной взыскательностью. Сказывалось то, что он был человеком деликатным и не всегда решался сказать персонажу, который не равен ему, то, что о нем думает. За это я, на правах старшего по возрасту, ему выговаривал. Он тактично меня выслушивал, но иногда был не в состоянии побороть самого себя.

То же можно сказать и о его отношениях с учениками. Он зачастую предпочитал пустить их в свободное плавание, рассчитывая (по-видимому, не без оснований), что только так можно научиться плавать, т. е. действительно, а не по корочке стать ученым.

Примечательна история с одной диссертацией, которая на какой-то срок (правда, непродолжительный) охладила наши отношения[84]. На факультет была представлена диссертация на соискание степени доктора юридических наук. Работа была посвящена транспортному праву. Соискатель по базовому образованию – историк-медиевист, занимался историей южных славян. Защитил кандидатскую диссертацию о соотношении общественных и личных интересов при социализме. Работа в институте путей сообщения, где он заведовал кафедрой права, подвигла его к праву. Пройдя краткосрочную подготовку по правовой специальности при Санкт-Петербургском университете (сейчас она прекращена), не сдав даже кандидатского минимума по указанной специальности, представил докторскую диссертацию на обозначенную выше тему в специализированный совет, образованный на базе нашего факультета.

Когда я ознакомился с рефератом и книгой, изданной соискателем по теме диссертации, обнаружил, что автор, к сожалению, не овладел азами юридической специальности. Достаточно сказать, что он относил к убыткам лишь неполученный доход, а реальный ущерб в имуществе к ним не относил, хотя он тем более относится к убыткам. Выступил на защите против присуждения номинанту докторской степени. Поскольку все три официальных оппонента высказались за присуждение соискателю докторской степени, Совет меня не поддержал[85]. Когда я попенял В. А. Мусину за то, что он голосовал за присуждение соискателю искомой степени, он ответил: «Помню, сколько терний я испытал при прохождении моей докторской диссертации (а мы с ним знали это лучше, чем другие!), и мне не хотелось обрекать на то же нынешнего соискателя». В конечном счете незадачливый соискатель в степени доктора наук утвержден не был. И в этом большая заслуга тогдашнего руководителя Экспертного совета ВАКа по правовым наукам Кантемира Николаевича Гусова, ныне, к сожалению, покойного.

Охлаждение в наших отношениях не помешало мне поддержать избрание В. А. Мусина в 2008 г. в члены-корреспонденты РАН. Он этого заслуживал.

Заметной вехой для В. А. Мусина стала международная конференция «Совершенствование национальных механизмов эффективной имплементации Европейской конвенции по правам человека», проходившая в Санкт-Петербурге 22–23 октября 2015 г. В. А. Мусин выступил на конференции с сообщением «Роль российских судов в имплементации общих мер, рекомендуемых Европейским судом по правам человека». Его выступление произвело на меня большое впечатление, о чем я ему сказал. Он с достоинством меня поблагодарил и добавил: «Вы знаете, ведь я своими достижениями на семьдесят процентов обязан Але, моей жене». Не знаю, почему он назвал именно эту цифру, видимо, она пришла к нему неожиданно. Мне было это приятно, так как речь шла о моей бывшей студентке, которую я знал еще до их помолвки. Выразил удовлетворение его интервью, опубликованным в «Санкт-Петербургских ведомостях» (2015. 24 марта. С. 1, 5), под красноречивым названием «Право под гнетом политики». В этом интервью он заявил: «Никакие нормы международного права не заставят нас действовать вопреки нашему публичному порядку». Эта позиция получила развернутое обоснование в постановлении Конституционного Суда Российской Федерации от 14 июля 2015 г. № 21-П. Одновременно Мусин посетовал на то, что дела, которые ведутся нами в зарубежных судах, зачастую не обеспечены надлежащей юридической оснасткой, а в качестве представителей по этим делам выступают иностранные юристы. «Неужели у нас нет своих юристов, которые надлежаще подготовлены и готовы с полной отдачей отстаивать интересы Российской Федерации и ее граждан?»– недоумевал он. Кажется, это было последнее, что я от него слышал.

Провожали нашего Валерия в последний путь в декабре 2015 г. в Большом зале крематория. Народу было битком, что, однако, не смягчало горечи утраты, а скорее усиливало ее. Выступая, наряду с другими, с прощальным словом, напомнил сказанное моим учеником и коллегой о роли, которую сыграла в его жизни жена Алевтина Павловна Надеждина.

Страницы воспоминаний. С. М. Корнеев, В. А. Дозорцев, М. И. Пискотин

Автор мемуаров рассказывает о выдающихся ученых-юристах второй половины XX – начала XXI столетия Сергее Михайловиче Корнееве, Викторе Абрамовиче Дозорцеве, Михаиле Ивановиче Пискотине.

Каждый из них свыше полувека плодотворно трудился в юридической науке, воспитал немало учеников, оставил множество трудов, которые продолжают оказывать ощутимое влияние на развитие научной мысли и практику государственно-правового строительства. Каждый из них честно прошел свой жизненный и творческий путь, заслужил уважение и признательность современников и потомков.

Предисловие

С годами все острее осознаешь потребность рассказать об ученых, с которыми трудился бок о бок не один десяток лет, плодотворно сотрудничал, а то и спорил. Ученых моего поколения становится все меньше, и недалек день, когда то, что еще живет в нашей памяти, может быть безвозвратно утрачено.

Чтобы этого не произошло и в истории науки не осталось белых пятен, мы обязаны донести до грядущих поколений, которые приходят нам на смену, портреты наших современников, трудившихся на том же поприще, что и мы. Пусть они предстанут такими, какими мы их помним – с их достоинствами и недостатками, победами и поражениями, сильными страстями и человеческими слабостями.

При этом не оценивайте их по меркам сегодняшнего дня. Помните, что наступит и ваш черед. Пусть же потомки, вглядываясь в ваши лица, дела и поступки, будут судить о вас так же, как вы сегодня судите о тех, кого уже нет среди нас.

Постарайтесь понять их и избежать крайностей в оценках.

Санкт-Петербург, 18 марта 2004 г.

Автор

Тот, кто захочет прочесть написанное, может и себе, и другим задать вопрос: а почему, собственно говоря, под одной крышей публикуются воспоминания о таких разнохарактерных личностях, как С. М. Корнеев, В. А. Дозорцев и М. И. Пискотин? Да и не все они трудились в одних и тех же областях государственно-правовой науки. Если С. М. Корнеев и В. А. Дозорцев были преимущественно цивилистами, то М. И. Пискотин широко известен как один из самых выдающихся представителей таких отраслей знаний, как государственное, финансовое и бюджетное право. То, что воспоминания посвящены всем трем, объясняется не только во многом случайным фактором, а именно тем, что судьба не раз сводила автора этих строк с ними всеми, причем иногда довольно близко, но главным образом тем, что названных выше ученых роднила одна общая черта – они были не приданы науке (а в наше смутное время это встречается все чаще), а беспредельно преданы ей и служили ей без остатка, буквально до последнего дня своей жизни. Каждый из них был крупной личностью (иногда довольно ершистой), которая не шла на компромисс с совестью и смело отстаивала свои взгляды, иногда в самой не подходящей для этого обстановке.

Вставшему на путь мемуариста непросто определиться в том, с кого из трех воспоминания начать. После нелегких раздумий решил отдать пальму первенства Сергею Михайловичу Корнееву, с которым был связан в течение нескольких десятилетий наиболее тесно.

Наше заочное знакомство произошло после того, как журнал «Советское государство и право» (ныне журнал «Государство и право») опубликовал совместную рецензию Г. С. Амерханова и С. М. Корнеева на сборники вузовских ученых записок, в одном из которых была и моя статья о гражданско-правовой охране социалистической и личной собственности. Положительно оценив статью, рецензенты вместе с тем упрекнули меня за излишнее, как тогда казалось, употребление цивилистической терминологии, сложившейся еще в римском праве.

Памятен мне и приезд С. М. Корнеева в Ленинград на обсуждение его ставшей хорошо известной монографии о праве государственной собственности. Вскоре после этого Б. Б. Черепахин и я опубликовали совместную рецензию на эту монографию. В рецензии многие ее положения подвергнуты критике, что, однако, лишь упрочило наши дружеские отношения.

После выхода монографии С. М. Корнеев вплотную подошел к подготовке докторской диссертации, которая была с успехом защищена. Кафедра гражданского права нашего университета выступала по этой диссертации в качестве ведущей оппонирующей организации. Отзыв кафедры поручили подготовить мне, что я не без удовлетворения сделал. По своему объему отзыв составил более 1 печатного листа. При общей высоко положительной оценке диссертации в нем и немало замечаний. Особые возражения вызвал тезис диссертанта о том, что если субъектом государственной собственности в экономическом смысле является народ, то в юридическом смысле – само государство. Я же полагал, что народ, организованный в государство, выступает как носитель государственной собственности не только в экономическом, но и в юридическом смысле. Разумеется, нам и в голову тогда не приходило оспаривать общенародный характер государственной собственности, которая в то время безоговорочно признавалась социалистической. Лишь много лет спустя относительно общенародного характера государственной собственности стали закрадываться сомнения, что нашло отражение в работах, опубликованных в 70-е и последующие годы.

К моменту защиты докторской диссертации С. М. Корнеев был уже широко известен в науке, причем не только цивилистической, как сложившийся ученый, который нередко прокладывал новые пути и выступал с работами, носившими пионерский характер. В их числе особенно могут быть отмечены две – кандидатская диссертация, посвященная договорам снабжения электроэнергией (1953 г.), и статья о системе права (Правоведение. 1963. ¹ 1).

Кандидатская диссертация С. М. Корнеева, опубликованная в 1956 году в виде монографии, положила начало глубокому исследованию правовых проблем энергоснабжения. Таковы работы О. Н. Садикова, Б. М. Сейнароева и ряда других. Не забывал эту животрепещущую тему и С. М. Корнеев. Достаточно напомнить великолепно написанные им главы в учебниках гражданского права МГУ. А то, что эта проблема продолжает оставаться исключительно актуальной, может подтвердить каждый, кто потребляет энергию для бытовых или производственных нужд.

Не меньший интерес, далеко выходящий за рамки гражданского права, представляет статья С. М. Корнеева о принципах построения системы права. В самом названии этой статьи заложен полемический запал. По существу, статья направлена своим острием против излишней объективизации системы права, против оказавшихся бесплодными попыток доказать, что систему права построить нельзя, что ее якобы можно лишь познать. По своему содержанию статья С. М. Корнеева перекликается с разработками на сей счет двух выдающихся отечественных ученых – С. И. Аскназия и В. К. Райхера, которые подчеркивали, что при вычленении отрасли права учету подлежат не только такие критерии, как предмет и метод правового регулирования, но и назревшие потребности общественного развития, цели и задачи, которые государство в лице своих идеологов и законодателей ставит, избирая наиболее адекватный с его, государства, точки зрения способ урегулирования соответствующих общественных отношений. А этот способ, о чем свидетельствует как отечественный, так и мировой опыт, сплошь и рядом оказывается ошибочным. При выходе статьи С. М. Корнеева я ее по достоинству не оценил и лишь спустя несколько десятилетий должен признать, что в подходах к системе права он был куда более проницателен, чем многие из нас.

Одним из важнейших направлений научного творчества С. М. Корнеева в течение всей его жизни было всестороннее исследование проблем жилищного права. Этим проблемам посвящено множество работ Сергея Михайловича – монографий, статей, обзоров, рецензий, выступлений на симпозиумах и конференциях. Подлинно новаторскими были и последние публикации С. М. Корнеева в этой области. В их числе статья «Основные тенденции развития жилищного права в условиях рыночной экономики» (1995 г.), совместная с П. В. Крашенинниковым монография «Приватизация жилищного фонда» (1996 г.), фундаментально написанная глава «Договор жилищного найма и другие жилищные обязательства» в учебнике гражданского права МГУ под редакцией Е. А. Суханова. В этих работах С. М. Корнеев, чутко откликаясь на метаморфозы, которые в условиях рыночной экономики произошли в способах удовлетворения потребности в жилье, пошел по пути расширения понятия жилищных отношений. Позиция С. М. Корнеева и других специалистов в области жилищного права (в первую очередь П. В. Крашенинникова) получила поддержку в ходе подготовительных работ по кодификации жилищного законодательства. Не скрою, к расширению понятия жилищных отношений, да и самого понятия «жилище» я отношусь сдержанно. Как мне кажется, при таком подходе мы окончательно запутаем вопрос о разграничении гражданского и жилищного законодательства и ни на йоту не приблизимся если не к решению, то хотя бы к смягчению остроты жилищной проблемы. Должен, однако, признать, что позиция С. М. Корнеева, П. В. Крашенинникова и других находит все больше сторонников.

Вклад С. М. Корнеева в юридическую науку, подготовку научных и практических работников, воспитание (в самом широком смысле слова) нашей смены не может быть по достоинству оценен, если не сказать о нем как о выдающейся во всех отношениях личности, с которой смело можно делать жизнь.

Я горд тем, что судьба свела меня с этим человеком и что я (осмеливаюсь так думать) пользовался его дружбой и доверием.

Сергей Михайлович связал свою судьбу с юриспруденцией после тяжелого ранения, полученного на фронтах Великой Отечественной войны. В результате ранения он лишился ноги, что при его богатырском сложении было особенно тягостно. Свыше полувека он вынужден был пользоваться протезом, что влекло неимоверные мучения. Переносил он их стоически, и лишь верная спутница его жизни Клара Игнатьевна знала, каких усилий это от него требовало. Едва ли не до последних лет он выполнял полную педагогическую нагрузку и нередко приходил в свою крохотную квартирку на Ломоносовском проспекте совершенно без сил. Оставшаяся часть ноги от наших варварских протезов кровоточила, и малейшее соприкосновение с протезом причиняло боль. Клара Игнатьевна к приходу Сережи (как она его звала) из университета держала наготове теплую ванну и не закрывала входной двери, чтобы он мог как можно скорее войти. Придя домой, Сергей Михайлович принимал ванну, что приносило облегчение.

Тяжелейшие испытания не только не ожесточили Сергея Михайловича, не отдалили его от людей, но и, пожалуй, даже способствовали раскрытию самых лучших качеств, которые от природы были в нем заложены. До конца своих дней он оставался удивительно добрым, тактичным, глубоко порядочным человеком, обладавшим искрометным чувством юмора, любившим дружеское застолье, высоко ценившим творческое и обычное человеческое общение. Его все по-настоящему любили. Я не слышал о нем ни одного худого слова от людей, которые нередко органически не переваривали друг друга и схватывались в нешуточных поединках. В дискуссии о хозяйственном праве, участники которой нередко переходили на личности, подменяя отсутствие весомых аргументов излишней запальчивостью, С. М. Корнеев занимал взвешенные позиции. А это внушало уважение к нему всех противоборствующих сторон. Всем своим обликом он источал сплав мудрости и силы.

Душевная мудрость Сергея Михайловича сполна выражалась в его отношении к тем, у кого он учился, и к тем, кто учился у него, в оценках коллег и товарищей по работе. Серей Михайлович нежно опекал своего учителя Владимира Ивановича Серебровского и его жену, а впоследствии вдову Зинаиду Сергеевну Серебровскую, правнучку известного книгоиздателя А. Ф. Смирдина – современника и друга Пушкина. Он гордился своими учениками, которых у него было великое множество из всех союзных республик и стран социалистического содружества. Помню, с какой теплотой и радостью в глазах он рассказывал мне об успехах на научном поприще своего ученика Ю. А. Мехтиева из Азербайджана.

Хотелось бы сказать, что В. П. Грибанов, который заведовал кафедрой гражданского права, и С. М. Корнеев, который долгие годы на ней трудился, были самым выдающимся послевоенным пополнением этой кафедры. Судьба у них в какой-то мере общая – оба инвалиды Великой Отечественной войны, лишившиеся ног, глубоко преданные науке и самоотверженно трудившиеся в ней. В то же время они во многом были разными. В. П. Грибанов готовил себя к военной карьере, и лишь тяжелое ранение заставило его круто поменять жизненный путь. Был он человеком достаточно жестким, в чем-то даже авторитарным. Сергей Михайлович же был необычайно деликатен, добр и душевно щедр. Грибанов и Корнеев удачно дополняли друг друга, восполняя качества, которых им недоставало, и приводя в норму те, которые у кого-то из них были в избытке. При этом Сергей Михайлович в силу присущего ему такта никогда не претендовал на лидерство, отдавая должное своему другу и товарищу как руководителю, ученому и человеку. Без всякого преувеличения можно сказать, что Сергей Михайлович был наиболее широкомасштабной личностью из всех, кого я встречал на юридическом факультете МГУ. Сколько-нибудь полноценная замена ему найдется не скоро.

Ко мне Сергей Михайлович относился как старший брат к младшему. Оно и понятно – ведь он был старше меня на Отечественную войну. Он нередко выговаривал мне за допущенные промахи и ошибки, но делал это настолько тактично, что никакой трещины в наших отношениях это не вызывало. А если он и сам в чем-то был не прав (а это бывало значительно реже), то всегда находил приемлемый путь для исправления допущенного промаха.

Сергей Михайлович писал великолепные стихи, большинство из которых посвящено его друзьям, ученикам и коллегам. Многие из них обращены к З. С. Серебровской-Смирдиной и безвременно ушедшей от нас Светлане Абрамовне Чернышевой. Несколькими своими посвящениями он удостоил и меня. В них были и довольно острые строки. Одно из них начиналось так:

В те годы, когда был застой,

Больших высот достиг Ю. К. Толстой.

Хотя и в этом, и в ряде других стихотворений есть строки, которые тешили мое самолюбие, многие коллеги, особенно не относящиеся к моим доброжелателям, запомнили только выше процитированные и иногда не без удовольствия мне их напоминают. Сергей Михайлович, как бы предвидя судьбу этих стихов, прислал мне свой сборник «Коллегам и друзьям», предпослав ему теплую надпись. Нет необходимости говорить, как я ею дорожу, особенно когда сталкиваюсь с наветами, завистью (а завидовать-то нечему!) и злобой. Таким Сергей Михайлович Корнеев навсегда и останется в моей памяти.

Другим цивилистом, с которым судьба меня свела, но отношения с которым складывались далеко не так, как с Сергеем Михайловичем, был Виктор Абрамович Дозорцев. Жизненный путь Дозорцева во многом отличался от того, который прошел Корнеев. Родился он в семье известного цивилиста Абрама Владимировича Дозорцева, который преподавал в Академии внешней торговли и Военно-юридической академии. Доктором наук Дозорцев-старший так и не стал (в то время доктора наук не сыпались, как из рога изобилия, что имеет место сейчас), но вошел в науку как автор содержательных работ о понятии гражданского права, объектах государственной собственности и договоре поставки. То, что Дозорцев-младший сызмальства дышал цивилистическим воздухом, благотворно сказалось на его судьбе. Участником войны Дозорцев-младший по возрасту не был (он на год младше меня), а потому был избавлен от тягчайших испытаний, которые выпали на долю Корнеева. По окончании Академии внешней торговли он поступил в аспирантуру ВИЮНа и оказался под крылом Екатерины Абрамовны Флейшиц, которая заботливо его пестовала. Получив прекрасное образование, Виктор Дозорцев с первых же шагов заявил о себе как о перспективном ученом. И надо сказать, что надежды, которые с ним связывали, он оправдал сполна. По своему характеру Дозорцев и сын во многом отличались друг от друга. Если Дозорцев-старший был человеком мягким по натуре и коммуникабельным, то сын всегда был ершист и колюч, готов был взорваться по любому поводу и никому не давал спуску. Но в науке он, вне всякого сомнения, пошел значительно дальше отца. Дозорцев и сын могут служить примером того, что династии и в юридической науке иногда бывают плодотворными. К сожалению, гораздо чаще мы сталкиваемся с обратным. Родители, отец или мать, а иногда и оба, всячески проталкивают свое чадо, которому занятия наукой абсолютно противопоказаны. В результате и его судьбу решают далеко не лучшим образом (а иногда и калечат ее), и себя, выступая в роли толкачей, ставят в двусмысленное положение. С Дозорцевыми это, к счастью, не произошло.

Мы познакомились с Дозорцевым-младшим в 1954 году на дискуссии о юридических лицах, которая состоялась в тогдашнем Институте права АН СССР (ныне Институт государства и права РАН). После докладов, с которыми выступили А. В. Венедиктов и Д. М. Генкин, развернулись прения. П. Е. Орловский, незадолго до этого назначенный директором института (он был переведен на эту должность с поста заместителя Председателя Верховного Суда Союза ССР), вел заседания и никак не хотел предоставлять слово для участия в прениях ни Виктору Дозорцеву, ни мне, считая (видимо, не без оснований), что мы до этого еще не доросли. В конце концов нам удалось выступить, и мы с сознанием исполненного долга разошлись. Как молоды мы были и как наивны, полагая, что от наших задиристых выступлений что-то изменится!

Следующая памятная встреча произошла в январе – феврале 1957 года на конференции, посвященной кодификации советского республиканского законодательства. Состоялась эта конференция накануне изменений статьи 14 Конституции Союза ССР 1936 года. Напомню суть этих изменений. Они сводились к тому, что компетенция Союза ССР в области законотворчества была резко сужена. В ведении Союза осталось принятие основ по соответствующим отраслям законодательства (в том числе гражданскому), принятие же кодексов (в том числе и Гражданского (ГК)) было отнесено к ведению союзных республик. В кулуарах конференции было известно, что решение об изменении статьи 14 уже было принято Президиумом ЦК КПСС и дело лишь за тем, чтобы проштамповать его на очередной сессии Верховного Совета СССР, что при наличии франкфуртского парламента не составляло никакого труда. Так оно и вышло – 11 февраля 1957 года статья 14 Конституции СССР была изменена. Участники конференции, зная о решении Президиума ЦК, почти единодушно его поддержали. Лишь немногие отважились выразить сомнения в его обоснованности. В их числе были Дозорцевы, отец и сын. А мэтры либо молчали, либо прямо выражали поддержку принятому решению, хотя с глазу на глаз, озираясь по сторонам, и говорили о его необоснованности. Не будем, однако, судить наших учителей слишком строго. Нужно помнить о том, что пришлось пережить им в 20-е, 30-е, да и последующие годы.

Изменение статьи 14 Конституции Союза ССР, если обнажить его гносеологические корни, было вызвано двумя обстоятельствами. Во-первых, в воздухе носилась идея о переходе к территориальному принципу управления народным хозяйством, что и произошло в мае 1957 года. Почти все отраслевые министерства были ликвидированы, и вместо них образованы совнархозы. Тогдашним нашим вождям, в первую очередь Н. С. Хрущеву, ошибочно казалось, что переход к территориальному принципу управления народным хозяйством должен сопровождаться расширением компетенции союзных республик в области законотворчества. В 1965 году вновь пришлось вернуться к отраслевому принципу управления народным хозяйством, но принятые к тому времени на базе общесоюзных Основ кодексы так и остались республиканскими.

Во-вторых, идя по пути расширения компетенции союзных республик в области законотворчества, Хрущев рассчитывал завоевать симпатии амбициозных лидеров союзных республик, что имело немаловажное значение в борьбе за власть, которая открыто разгорелась через несколько месяцев.

Вернемся, однако, к В. А. Дозорцеву. Успешно защитив в 1955 году кандидатскую диссертацию о правах государственного предприятия на закрепленное за ним имущество, Дозорцев-младший постоянно расширяет круг своих научных интересов. Впрочем, и в кандидатской диссертации они были очерчены достаточно широко и во многом предопределили опубликование множества работ о праве собственности и юридических лицах. Значительное внимание ученый уделяет и вопросам обязательственного права – в первую очередь жилищным обязательствам, обязательствам из причинения вреда и кондикционным обязательствам. В подходе к внедоговорным обязательствам Дозорцев находился под несомненным влиянием англо-американской доктрины права, которую досконально изучил.

Постепенно, однако, в его научных исследованиях и прикладной деятельности на первый план выдвигаются вопросы авторского, изобретательского и патентного права, или, выражаясь современным языком, вопросы интеллектуальной собственности. Поворот к этим проблемам произошел под несомненным влиянием Е. А. Флейшиц и, пожалуй, берет свое начало с полемических статей, опубликованных Дозорцевым в соавторстве с Б. С. Антимоновым и Е. А. Флейшиц. Проблемам интеллектуальной собственности В. А. Дозорцев посвятил множество монографий, статей, докладов, выступлений как в общей, так и в специальной печати. Им посвящена и его докторская диссертация.

Центральной идеей В. А. Дозорцева, которую он стремился воплотить в кодификационных работах (а в них он принимал самое активное и плодотворное участие), была попытка обосновать необходимость включения в Гражданский кодекс Российской Федерации и в Модельный кодекс, который мог бы служить образцом для подготовки Гражданских кодексов стран СНГ, самостоятельного раздела, посвященного интеллектуальной собственности. В этом разделе могли бы быть подраздел, включающий общие положения, относящиеся ко всем объектам интеллектуальной собственности, подразделы об авторском праве и смежных правах, о патентном праве, а также об иных объектах интеллектуальной собственности.

В. А. Дозорцев полагал, что мы не можем довольствоваться наличием разветвленного законодательства об интеллектуальной собственности, состоящего из множества законов, но к тому же не беспробельного и не успевающего вовремя реагировать на появление новых объектов интеллектуальной собственности, нуждающихся в правовой охране. Нужно стремиться к тому, чтобы в ГК были включены общие положения, под которые можно было бы подвести новые объекты интеллектуальной собственности, о появлении которых в данный момент мы иногда и не догадываемся. Для ученого такого калибра, как Дозорцев, не прошел незамеченным тот факт, что права в области интеллектуальной собственности подразделяются на имущественные и личные неимущественные. При этом главным образом речь идет о правах самих авторов. Впрочем, эта классификация почти никем не ставится под сомнение, хотя круг тех и других прав очерчивается по-разному. Куда большее значение В. А. Дозорцев придавал вычленению из числа этих прав так называемых исключительных прав, причем относил к ним лишь имущественные права.

Обоснованию этих положений посвящено множество прижизненных публикаций автора, часть из которых инкорпорирована в посмертно изданной книге[86]. Казалось, что поскольку речь идет о проблемах, хотя и имеющих прикладное значение, но подлежащих обсуждению на достаточно высоком теоретическом уровне, они едва ли всколыхнут широкие круги научной общественности и творческой интеллигенции. Не тут-то было. В. А. Дозорцев, что называется, многих задел за живое, что свидетельствует о его способности нащупать болевые точки дальнейшего развития нашего законодательства об интеллектуальной собственности, которое во многих случаях по-прежнему не обеспечивает даже минимальной охраны прав авторов, безучастно относится к интеллектуальному пиратству, приобретающему все более угрожающий характер, никак не реагирует на появление новых объектов интеллектуальной собственности, которые зачастую оказываются вне правового поля. Масла в огонь подлил и темперамент Дозорцева, который не всегда терпимо относился к инакомыслию в науке, следуя заветам «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи» – тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас!

Словом, разгорелся острый спор, в котором стороны, вовлеченные в конфликт, к сожалению, не смогли обойтись без полемических излишеств. Один из основных ударов В. А. Дозорцев нанес по кафедре гражданского права Санкт-Петербургского государственного университета, в рядах которой вот уже свыше полувека находится и ваш покорный слуга. Причиной тому послужило несогласие тогдашнего заведующего кафедрой профессора А. П. Сергеева[87] с подходом В. А. Дозорцева как к выбору оптимальных путей кодификации законодательства об интеллектуальной собственности, так и к определению круга исключительных прав. По мнению А. П. Сергеева, в ГК в виде специального раздела могут быть кодифицированы лишь наиболее общие принципиальные положения об интеллектуальной собственности. Развернутое правовое регулирование, рассчитанное на отдельные виды объектов интеллектуальной собственности, по-прежнему должно быть сосредоточено в особых законах (об авторском праве и смежных правах, патентном законе и т. д.). Что же касается исключительных прав, то к ним в области интеллектуальной собственности могут быть отнесены не только имущественные, но и неимущественные права, такие как право авторства, право на авторское имя и ряд других.

Эта позиция встретила острое неприятие со стороны В. А. Дозорцева, которое, пожалуй, наиболее рельефно выражено в его докладе на международной конференции, посвященной проблемам интеллектуальной собственности. Конференция состоялась в Москве в марте 1999 года. В докладе В. А. Дозорцев с присущим ему полемическим задором обрушился с рядом критических замечаний на кафедру гражданского права Санкт-Петербургского государственного университета. С глубоким сожалением он констатировал, что традиции в прошлом одной из сильнейших цивилистических школ страны рухнули[88]. Поводом для столь серьезного упрека послужило то, что коллектив кафедры, возглавляемой в то время А. П. Сергеевым, критически воспринял предложения В. А. Дозорцева о путях кодификации законодательства об интеллектуальной собственности. Хорошо зная Дозорцева с 1954 года, я попытался навести мосты для нормальных отношений с ним, но взаимопонимания не встретил. В письме ко мне от 15 декабря 1999 года он упрекнул меня в том, что, абстрагируясь от существа разногласий, я втемную поддерживаю своих коллег, служу им моральной опорой. «Огорчила меня, – продолжил Виктор Абрамович, – не позиция Вашего начальника, а Ваша»[89].

Не думаю, что заслужил такой упрек от ученого, которому всегда отдавал должное при его жизни и о котором сохраняю светлую память. Расхождения в научных вопросах не могут служить поводом для приклеивания ярлыков и взаимных обвинений. Что же касается существа расхождений во взглядах, то они сводятся к следующему.

Во-первых, не уверен в том, что круг исключительных прав в области интеллектуальной собственности должен замыкаться на имущественных правах. Если понимать под исключительным правом сферу монопольного господства управомоченного лица, доступ в которую кому бы то ни было наглухо закрыт, кроме случаев, прямо предусмотренных законом, то личные неимущественные права в области интеллектуальной собственности не в меньшей, а пожалуй, даже в большей степени, чем имущественные права, могут претендовать на признание их исключительными правами. Типичный тому пример – право авторства, которое не может перейти к другому лицу даже по наследству.

Во-вторых, нельзя сбрасывать со счетов сущностные различия в объектах авторского права, с одной стороны, и патентного права – с другой. Появление объектов авторского права по общему правилу не требует никакого официального признания. Каждый такой объект неповторим в своей индивидуальности. Напротив, для возникновения объекта патентных прав необходимо наличие охранного документа, которому придается конститутивное значение. В авторском праве случаи параллельного творчества исключены, если только они не воплощаются в каком-то едином результате, приводящем к соавторству, в патентном же праве они встречаются сплошь и рядом. Именно поэтому в патентном праве столь большое значение имеет фиксация приоритета (например, приоритета заявки на изобретение).

Вследствие указанных обстоятельств для авторского и патентного пава трудно наскрести достаточно содержательные общие положения, которые были бы пригодны для объектов как тех, так и других прав, если только не сводить указанные положения к банальностям с крайне низкой отдачей.

Здесь я расхожусь во мнениях не только с В. А. Дозорцевым, который ратовал за всеобъемлющую кодификацию законодательства об интеллектуальной собственности в рамках Гражданского кодекса, но в известной мере и с А. П. Сергеевым, который считает оправданным включение в Гражданский кодекс общих положений, относящихся ко всем объектам интеллектуальной собственности. Продолжаю считать, что путь, по которому ныне идет законодатель, а именно принятие специальных законов, рассчитанных на отдельные виды объектов интеллектуальной собственности (произведения науки, литературы и искусства; изобретения, полезные модели, промышленные образцы и т. д.), на данном этапе оправдан, что, разумеется, не исключает как появления новых законов, так и реформирования (иногда довольно существенного) имеющихся в наличии[90].

В годы перестройки наметился также различный подход В. А. Дозорцева и автора этих строк к унитарным предприятиям как организационно-правовой форме юридических лиц, а также к праву хозяйственного ведения и праву оперативного управления, которые отнесены статьей 216 ГК к категории вещных прав. Сразу же нужно признать, что позиции В. А. Дозорцева по этим вопросам во многом сродни тем, которые исповедуют другие цивилисты, сгруппировавшиеся вокруг исследовательского центра частного права. Позиции эти сводятся к тому, что унитарное предприятие, как организационно-правовая форма юридического лица, права на существование не имеет и его нужно пустить под нож. Мотивируется это тем, что юридическое лицо может быть полноценным хозяйствующим субъектом лишь тогда, когда оно выступает в гражданском обороте в качестве собственника. Поскольку, однако, унитарное предприятие наделяется лишь ограниченным вещным правом на выделенное ему имущество, которое относится либо к государственной, либо к муниципальной собственности, то оно оказывается в положении юридического «козлотура» (по образному высказыванию Е. А. Суханова) и всамделишным товаровладельцем не может быть. Между тем гражданский оборот может успешно развиваться лишь тогда, когда в нем выступают подлинные собственники, а не их суррогаты, с которых спрос невелик, а зачастую и взять-то нечего. Именно поэтому унитарные предприятия необходимо переводить на положение акционерных обществ и обществ с ограниченной ответственностью, причем чем скорее, тем лучше. Указанные общества, как, впрочем, и хозяйственные товарищества, в отличие от унитарных предприятий являются собственниками имущества, которое они запускают в оборот, и спросить с них за результаты их хозяйственной деятельности можно сполна.

Понятие предприятия может быть сохранено в законодательстве лишь для обозначения объекта права. Споры идут, однако, и вокруг того, относить ли предприятие как объект гражданских прав к недвижимости или нет. Так, разработчики концепции развития гражданского законодательства о недвижимом имуществе, хотя и признают предприятие объектом гражданских прав, предлагают отказаться от квалификации предприятия как объекта недвижимости.

Что же касается оценки таких ограниченных вещных прав, как право хозяйственного ведения и право оперативного управления, то она во многом предопределена подходом к унитарным предприятиям. Те, кто признает унитарные предприятия жизнеспособными, положительно оценивают и право хозяйственного ведения, и право оперативного управления, с помощью которых государственное и муниципальное имущество, закрепленное за унитарными предприятиями, вводится в гражданский оборот. Те же, кто хочет как можно скорее покончить с унитарными предприятиями, предлагают точно так же поступить и с указанными правами или, во всяком случае, ограничить сферу их действия.

Какие же позиции по этим вопросам, злободневность которых трудно переоценить, занимал В. А. Дозорцев? По-видимому, он по-разному подходил к унитарным предприятиям, за которыми имущество закрепляется на праве хозяйственного ведения, и к унитарным предприятиям, за которыми имущество закрепляется на праве оперативного управления (так называемым казенным предприятиям). Что касается первой группы унитарных предприятий, то он предлагал превратить их в акционерные общества, акции которых полностью или частично принадлежат государству. Соответственно этому подлежит упразднению и категория «хозяйственное ведение».

Более осторожно он оценивал перспективы казенных предприятий, за которыми имущество закрепляется не на праве хозяйственного ведения, а на праве оперативного управления. Их он, хотя бы на какое-то время, предлагал сохранить, но считал, что по своей организационно-правовой форме они ближе к учреждениям, нежели к предприятиям[91]. В целом же В. А. Дозорцев не испытывал симпатий ни к праву хозяйственного ведения, ни к праву оперативного управления. Вот что он писал: «Право хозяйственного ведения и право оперативного управления, вопреки ст. 216 ГК, ошибочно рассматривать как самостоятельные вещные права. Это способы осуществления права собственности. Пока действуют эти права – право собственности в его рыночном частноправовом варианте как бы “спит”, собственник не может реализовать свои правомочия, его право может быть осуществлено только во властном публично-правовом варианте»[92].

Что можно сказать по поводу этих утверждений? Характеристика права хозяйственного ведения и права оперативного управления как вещных действительно вызывает сомнения. Нельзя сбрасывать со счетов, что решающее значение для определения границ этих прав и способов их осуществления придается тому отношению, которое носителей этих прав связывает с собственником или уполномоченным им органом. На это обстоятельство в юридической науке давно уже обращено внимание[93]. В то же время споры о юридической природе указанных прав не должны приводить к выводу, будто эти права вообще подлежат сдаче в архив. В гражданском обороте при самой высокой степени развитости рыночных отношений сохраняется потребность, чтобы соответствующее имущество в качестве самостоятельного юридического лица вводили в оборот не только его собственники, но и такие социальные образования, за которыми имущество закреплялось бы не на праве собственности, а не более ограниченном по своему содержанию праве, как бы его ни обозначать и к какой бы классификационной рубрике имущественных прав ни относить.

Как мог заметить читатель, разногласия с В. А. Дозорцевым как по многим вопросам оценки состояния ныне действующего законодательства, так и по вопросам о том, каковы оптимальные пути его совершенствования, остаются[94]. А это лучше всего доказывает, что идеи, которые с такой глубокой внутренней убежденностью и запальчивостью (подчас и излишней) отстаивал В. А. Дозорцев, по-прежнему в рабочем строю. Пожалуй, только время все расставит по своим местам, воочию покажет, в чем тот или иной из нас был прав, а в чем заблуждался. Но время уже сейчас высветило В. А. Дозорцева как широкомасштабную личность, как одного из видных отечественных цивилистов второй половины XX – начала XXI века. Особенно ценно то, что Виктор Дозорцев никогда не подлаживался ни к чьему мнению, шел напролом даже там, где куда безопаснее было избрать обходные пути. Именно таких личностей (а их, увы, становится все меньше) нам сейчас остро недостает.

Судьба Михаила Ивановича Пискотина, пожалуй, складывалась не менее драматично, чем жизненный путь Сергея Михайловича Корнеева. Родом Михаил Иванович из Башкирии. Отец его занимался пчеловодством, которое давало неплохой доход. За счет этого семья и кормилась. Как у нас принято, жившие рядом селяне не могли этого вынести. На семью поступил донос. Отец Пискотина был арестован и сгинул. Семья, в которой были дети мал мала меньше, осталась без средств к существованию. Грянула Отечественная война. Михаилу Пискотину, который только что достиг совершеннолетия, стоило больших трудов добиться, чтобы его призвали в действующую армию и отправили на фронт. Как сыну врага народа, в праве защищать Родину ему поначалу отказывали. Михаил с честью прошел фронтовые дороги, получил тяжелое ранение, лишившись руки. Всей своей жизнью Михаил Пискотин доказал, если говорить словами поэта-фронтовика Михаила Луконина, что «…лучше вернуться с пустым рукавом, чем с пустой душой». А душа его до самых краев была переполнена страданиями народа-победителя, который, ценой неимоверных жертв выиграв Отечественную войну, попал в кромешный ад сталинских лагерей, постоянного страха за свою судьбу и судьбу своих детей – словом, попал из огня в полымя.

Сохранить в этих условиях собственное достоинство, реализовать себя как личность удалось далеко не всем. Михаил Пискотин, который, вне всякого сомнения, был самородком, сумел это сделать. Избрав профессию юриста, Михаил Иванович по окончании Казанского юридического института стал успешно продвигаться на научном и общественном поприще. Видимо, Бог решил, что страшных предвоенных лет и военного лихолетья, выпавших на долю Михаила Пискотина, для одного человека более чем достаточно, и зажег на его пути зеленый свет.

Михаил Иванович вскорости сложился как один из крупнейших ученых в области публичного права, зарекомендовав себя фундаментальными трудами по административному, финансовому и бюджетному праву. Вроде бы благополучно складывалась и его административная карьера (в хорошем смысле слова). Он занял видное положение в Институте права АН СССР, был утвержден главным редактором журнала «Советское государство и право».

Мои личные контакты с Михаилом Ивановичем начались сравнительно поздно, но и за тот короткий срок, который был отпущен нам судьбой для непосредственного общения, я смог многократно убедиться в том, какой незаурядной во всех отношениях личностью он был.

Во второй половине 80-х годов я подготовил статью, в которой пытался наметить новые подходы к изучению социалистической собственности. Бил тревогу по поводу того, что она оказалась недостаточно восприимчивой к достижениям научно-технической революции, обюрокраченной и оказененной. Основной тезис статьи сводился к тому, что общенародность государственной собственности (а в то время это никем не ставилось под сомнение) не срабатывает автоматически, что за нее нужно бороться, проводя политику, которая соответствовала бы назревшим потребностям общественного развития. Если такая политика проводится, то общенародность государственной собственности проявляет себя в должной мере, если не проводится, то наружу проступают черты, которые этой общенародности противоречат. Послал статью в журнал «Советское государство и право», не очень надеясь на то, что она будет опубликована.

Неожиданно в моей квартире, вскоре после того как статья была отправлена, вечером раздался телефонный звонок. Звонил Михаил Иванович Пискотин. Он сказал, что прочел статью, она ему понравилась и журнал готов ее опубликовать. В то же время он тактично дал мне понять, что для этого некоторые наиболее острые по тем временам положения придется смягчить.

Уже одно то, что ученый, занимавший в тогдашней научной номенклатуре столь видное положение, запросто позвонил одному из периферийных авторов, говорит о многом. Это одно из многочисленных свидетельств подлинной демократичности Михаила Ивановича, его доступности, готовности поддержать каждого, кто способен сказать в науке пусть и скромное, но свое слово. Благодаря дружескому участию Михаила Ивановича статья была опубликована и положила в какой-то мере начало новым направлениям и подходам в изучении права собственности в тогдашнем обществе[95].

Крутой поворот в судьбе Михаила Ивановича обозначился с опубликованием в 1984 году монографии «Социализм и государственное управление», в которой он, пожалуй, впервые с предельно возможной по тем временам четкостью заявил о своих гражданских позициях. На меня лично эта книга произвела громадное впечатление. Я воспринял ее как глоток свежего воздуха. Конечно, и до ее появления нередко задавался вопросом, правилен ли тот путь построения социалистического общества, который мы избрали. После же прочтения книги Пискотина с глаз как бы спала пелена, и я уже не сомневался в том, что мы оказались во власти химер. Автор книги убедительно показал, что постулаты, из которых исходил В. И. Ленин, намечая в «Государстве и революции» пути построения в России социалистического общества, были вдребезги разбиты буквально на следующий день после Октябрьской революции. Совершенно очевидно, что выход книги с таким идеологическим зарядом не остался незамеченным. Отреагировали на нее, хотя и не столь жестко, как на конференцию по уголовному праву, происходившую в Ленинграде в мае 1963 года (времена были уже иные)[96], и власть предержащие. Михаил Иванович был освобожден от обязанностей главного редактора журнала «Советское государство и право». От более суровых разборок его в какой-то мере предохранил младший собрат журнала, коим руководил Михаил Иванович, – журнал «Правоведение».

Спустя много лет Владимир Николаевич Кудрявцев поведал о том, как он с группой товарищей был вызван на Старую площадь, где помещался всесильный ЦК КПСС, для отчета, как они проглядели опубликование книги М. И. Пискотина. Владимир Николаевич при всей его глубокой личной порядочности изрядно поднаторел к тому времени в аппаратных играх и понимал, с кем имеет дело. На всякий случай он прихватил с собой журнал «Правоведение», в котором был опубликован развернутый и вполне положительный обзор книги Пискотина. Автором обзора был авторитетный ученый С. Н. Братусь. И, надо сказать, Кудрявцев не ошибся. Когда «премудрые пескари» со Старой пощади стали на него наседать, по-видимому, для того, чтобы в отношении Пискотина были приняты более строгие меры, он достал номер журнала и сказал, что далеко не все оценивают выход книги Пискотина негативно. Есть на сей счет и другое мнение, представленное таким известным ученым, как Сергей Никитич Братусь. После этого аппаратчики заметно сбавили тон, и дело ограничилось тем, что Кудрявцева и сопровождавших его юристов пожурили за допущенную оплошность. Но, конечно, решающую роль сыграло то, что ветер перемен к тому времени стал заявлять о себе все более ощутимо. А тогдашние чиновники, как, впрочем, и нынешние, всегда держат нос по ветру. Иначе они не были бы в аппарате. Через несколько лет книга Пискотина, имевшая большой читательский успех, вышла вторым изданием (1988 г.).

Книга М. И. Пискотина в какой-то мере сродни книге выдающегося ученого-философа Теодора Ильича Ойзермана «Марксизм и утопизм» (М., 2003), в которой с предельной тщательностью и научной добросовестностью раскрыто немалое количество противоречий в трудах классиков марксизма-ленинизма, нередко граничащих с утопизмом. Автор без излишней назойливости подводит читателей к мысли о том, что рабочие, как и другие слои населения, живущие своим трудом, с гораздо бо́льшим успехом могли достичь и достигли решения своих социальных задач на путях буржуазно-демократических революций. То же, что произошло в России, во многом отодвинуло решение этих задач, не говоря уже о попрании личных свобод и прав граждан в ходе так называемого социалистического строительства.

В конце 80-х – начале 90-х годов в научной и общественно-политической карьере М. И. Пискотина наблюдается новый всплеск. Он избирается членом Комитета конституционного надзора СССР и назначается главным редактором журнала «Народный депутат». В Комитете, который просуществовал менее двух лет, Михаил Иванович возглавил государственно-правовую секцию. Двумя другими – социально-экономического законодательства и правоохранительной – выпало руководить мне и видному ученому-криминологу, профессору Томского государственного университета Вадиму Донатовичу Филимонову. В это время мы с Михаилом Ивановичем сблизились. Надо сказать, что Борис Михайлович Лазарев, заместитель Председателя Комитета, М. И. Пискотин, В. Д. Филимонов и ваш покорный слуга понимали друг друга с полуслова, остро реагировали на распад союзных структур, который происходил на наших глазах, но, к сожалению, не могли предотвратить нарастание этих негативных процессов, поскольку наши возможности, и без того ограниченные, зачастую наталкивались на непонимание со стороны как коллег, так и представителей других ветвей власти. Дело шло к роковым событиям августа 1991 года, которые повлекли роспуск общесоюзных органов власти, в том числе и Комитета конституционного надзора СССР, в котором мы с Михаилом Ивановичем работали рука об руку.

Последние годы жизни Михаил Иванович занимал пост советника Председателя Конституционного Суда Российской Федерации и пользовался неизменным уважением своих коллег. Его авторитет по-прежнему был непререкаем. Через десять лет после роспуска Комитета конституционного надзора СССР мы встретились с Михаилом Ивановичем на десятилетии Конституционного Суда Российской Федерации, которое отмечалось с участием первых лиц государства. Нам было что вспомнить, но встреча ввиду ограниченности времени, к сожалению, оказалась мимолетной. Михаил Иванович вручил мне свою новую книгу «Россия в ХХ веке: неоконченная трагедия» (2001 г.) с теплой дарственной надписью. Прочитав ее, я ощутил, какой болью и тревогой за судьбу Отечества, которое М. И. Пискотин защищал, не жалея жизни, она проникнута. Эта встреча с Михаилом Ивановичем оказалась последней – вскоре он умер.

М. И. Пискотин, пожалуй, лучше, чем многие из нас, осознавал необходимость глубокого реформирования нашего Отечества. Но, по-видимому, и он в доперестроечный период не предполагал, что так называемые демократические реформы обернутся трагедией для десятков миллионов людей, приведут к распаду некогда могущественного государства, обвалу производства, разделению семей, массовой безработице, всеобщему озлоблению и нравственному одичанию, небывалому всплеску преступности и широкому распространению наркотиков, особенно среди молодежи, превалированию смертности над рождаемостью, пропастью между бедностью и богатством, которая становится все более устрашающей, разложению органов власти, которые поражены коррупцией, многочисленным конфликтам и локальным войнам на национально-этнической и религиозной почве, которые сопровождаются массовой гибелью ни в чем не повинных людей, обнищанию подавляющей части граждан, которые в одночасье лишились всех своих сбережений (причем дважды: в начале 90-х годов и в 1998 году) и оказались за чертой бедности, катастрофическому положению дел в области здравоохранения, множеству других бед и трагедий, несть им числа.

Беловежские и Алма-Атинские соглашения, шоковая терапия, попытка ввести особый порядок управления, расстрел из танков законно избранного парламента, дефолт – вот лишь некоторые «вехи» более чем десяти последних лет. Из всех возможных путей проведения реформ мы избрали, пожалуй, один из худших, если не наихудший. Вместе с грязной водой, которой у нас накопилось предостаточно, мы ухитрились выплеснуть и ребенка, отказавшись, по существу, от социально ориентированной политики, которая в предшествующий период худо-бедно, но все-таки проводилась.

В ныне действующей Конституции записано, что наше государство является социальным. Пока это не более чем декларация. Если мы и находимся на пути к социальному государству, то лишь на дальних подступах к нему.

Все это Михаил Иванович Пискотин прекрасно понимал, пропускал через свой ум, душу и сердце. Не случайно его последний труд так и называется: «Неоконченная трагедия».

В то же время он связывал свои надежды на перемены к лучшему с приходом к власти новой кремлевской администрации, с энтузиазмом воспринимал малейшие проблески разума в проводимой политике.

Михаил Иванович Пискотин многое сделал для юридической науки, в которой он плодотворно трудился свыше пятидесяти лет. Будучи человеком необычайно талантливым, блестяще владея и словом, и пером, он мог бы сделать значительно больше, если бы на его долю с ранней юности не выпадали тяжелейшие испытания, которые он мужественно преодолевал. В памяти всех знавших его он останется не только как выдающийся ученый и крупный организатор юридической науки, но и как кристально чистый, глубоко порядочный человек, на которого всегда можно было положиться.

Страницы воспоминаний. Б. Б. Черепахин, О. С. Иоффе

Автор книги рассказывает о творческом пути видных представителей юридической науки Бориса Борисовича Черепахина (1894–1969) и Олимпиада Соломоновича Иоффе (1920–2005). Работая в течение нескольких десятилетий вместе с ними на кафедре гражданского права Ленинградского университета, автор мог знакомиться со взглядами этих ученых не только по их трудам, но и изнутри – в ходе преподавания, многочисленных дискуссий, подготовки ряда работ в соавторстве и их редактирования, участия в законопроектной и консультационной деятельности.

Автор стремился, не впадая в крайности, донести до читателей, особенно молодежи, насколько сложным и противоречивым может быть путь ученого в науке.

Уроки Б. Б. Черепахина

Судьбы ученых после их кончины складываются по-разному. Многие из тех, кто блистал при жизни, был обласкан властью, удостоен множества регалий, вскоре после смерти оказываются напрочь забытыми. Если их и вспоминают, то лишь для того, чтобы выставить напоказ допущенные ими прегрешения, не отказать себе в удовольствии в очередной раз «лягнуть мертвого льва».[97]

Но есть и такие ученые, которые вели себя скромно и неприметно, старались не высовываться, не напоминали о себе начальству, не выказывали безмерную преданность режиму. Да и вклад их в науку не исчисляется сотнями наименований. Бывали периоды, когда они надолго замолкали, считая, что в эпоху топора и виселиц ученый, если он не ощущает в себе достаточно сил, чтобы взойти на плаху, по крайней мере должен сомкнуть уста. Подлинное признание таких ученых иногда наступает после смерти. Продолжатели их дела начинают все активнее обращаться к их трудам, находя живительный источник не только в оставленных ими мыслях, но и в нравственном облике своих учителей, которые даже в то страшное время, в которое им выпало жить, не запятнали своей репутации прислужничеством тоталитарному либо псевдодемократическому режиму.

К числу таких ученых с полным правом может быть отнесен Борис Борисович Черепахин, жизнь и деятельность которого тесно связаны со становлением и развитием нескольких цивилистических школ – саратовской, иркутской, свердловской и ленинградской.

Борис Борисович, питомец Казанского университета, вошел в большую науку в начале 20-х годов. Но до этого глубокую борозду в его жизни проложили революция и Гражданская война, в которую Борис Борисович оказался втянутым. По мобилизации он служил в армии Колчака. Об этом периоде он по понятным причинам не очень распространялся, хотя никогда не утаивал этот факт и добросовестно писал о нем в анкетах. Лишь незадолго до кончины в больничной палате, куда он попал в связи с инфарктом, он приоткрыл мне эту сторону своей жизни. В частности, он рассказал, что, предвидя конец, Колчак распустил свою охрану, состоявшую преимущественно из интеллигентной молодежи, чем дал возможность некоторым из них спастись.

Имея такое «пятно» в своей биографии, Борис Борисович уцелел чудом, хотя не раз был на волоске от расправы. Как-то на кафедре он поведал нам, что был вызван на допрос к следователю. Думал, что не вернется. Ксения Францевна, верная спутница жизни, снабдила его запасной парой носков и носовых платков. Спасло Бориса Борисовича то, что вскоре был арестован следователь, который вел его дело.

Невольно вспоминаешь, что писал Илья Эренбург, кажется, в своих мемуарах. Отвечая на вопрос, как ему, Эренбургу, удалось уцелеть, хотя многие его близкие друзья погибли в застенках, он сказал примерно следующее: «Человеческая жизнь – это не шахматная партия, разыгранная по всем правилам, а лотерея». В этой лотерее и Эренбургу, и Черепахину выпало остаться в живых.

В 20-е годы Борис Борисович активно печатается не только в отечественных изданиях (главным образом в Саратове и Иркутске), но и в зарубежных. В числе опубликованных в тот период работ особый интерес представляет монографический очерк «К вопросу о частном и публичном праве». Многие развиваемые в нем положения и сегодня звучат весьма актуально. Касаясь разграничения частного и публичного права, Б. Б. Черепахин писал: «…разграничение должно проводиться в зависимости от способа построения и регулирования юридических отношений, присущего системе частного и публичного права.

Частноправовое отношение построено на началах координации субъектов, частное право представляет собой систему децентрализованного регулирования жизненных отношений.

Публично-правовое отношение построено на началах субординации субъектов, публичное право представляет собой систему централизованного регулирования жизненных отношений»[98].

До прихода Гитлера к власти он сотрудничает с солидным немецким журналом «Обзор цивилистической практики», что материально ощутимо поддерживает семью – Ксению Францевну и родившуюся дочь Татьяну – в голодные годы. Получая скромный гонорар в твердой валюте, Борис Борисович имеет возможность пользоваться Торгсином. Затем наступает довольно длительный перерыв в научной деятельности. Доступ в зарубежные издания закрыт, ученые, группировавшиеся вокруг журнала «Право и жизнь», объявляются сменовеховцами, носителями чуждой идеологии и, по существу, изгоняются леваками из науки. В числе таких ученых оказывается и Черепахин. Он надолго замолкает и возвращается к активной научной деятельности лишь в конце 30-х – начале 40-х годов. Первой ласточкой, насколько известно, была статья о приобретательной давности, опубликованная в журнале «Советское государство и право» в 1940 году, затем следует интенсивная работа над успешно защищенной докторской диссертацией «Добросовестное приобретение права собственности от неуправомоченного отчуждателя». Незадолго до войны Борис Борисович переезжает в Свердловск, где одновременно является заведующим кафедрой и заместителем директора по научной работе Свердловского юридического института. На свердловский период приходится расцвет научно-педагогической и организаторской деятельности Черепахина. Он по праву считается родоначальником свердловской цивилистической школы, представленной такими именами, как О. А. Красавчиков, С. С. Алексеев, В. С. Якушев, В. К. Мамутов, В. П. Шахматов, В. Ф. Яковлев и др. Во время войны в Свердловске находят работу и кров многие ученые, эвакуированные из Москвы, Ленинграда, других городов и регионов страны. Все они тепло вспоминали Бориса Борисовича и сохраняли с ним дружеские связи.

Борис Борисович связал свою жизнь с Ленинградом после того, как он занял пост заведующего кафедрой гражданского права в Ленинградском юридическом институте, носившем имя М. И. Калинина. Произошло это в связи с кончиной в 1952 году прежнего заведующего кафедрой Самуила Исааковича Аскназия. Самуил Исаакович был выдающимся ученым, и найти ему достойную замену было нелегко. Выбор пал на Черепахина и оказался вполне удачным. Нельзя сказать, что в науке они придерживались одного и того же направления – Аскназий находился под несомненным влиянием господствовавших в то время политико-экономических воззрений и не без успеха стремился перевести их на цивилистический язык. Черепахин, скорее, был догматиком, хотя и не чурался широких теоретических обобщений, о чем свидетельствуют его фундаментальные работы о частном и публичном праве и о правопреемстве. Как развивалось бы его научное творчество, если бы ему довелось трудиться в более безопасное время, – судить не берусь. Вполне возможно, что и он отдал бы щедрую дань проблемам методологии гражданского права, если бы был уверен в том, что это не навлечет на него бед. В сложившейся обстановке, да еще помня о своем прошлом, Борис Борисович после работы о частном и публичном праве сосредоточился главным образом на исследовании цивилистических вопросов, не без оснований полагая, что до них у «органов», скорее всего, руки не дойдут.

В то же время в нравственном облике С. И. Аскназия и Б. Б. Черепахина общего гораздо больше, чем различий. Помимо того что они были людьми в высшей степени порядочными, их отличали необычайная деликатность, врожденный такт, что не мешало ни тому ни другому с принципиальных позиций отстаивать положения, в обоснованности которых они были убеждены.

Именно поэтому Борис Борисович органически влился в коллектив кафедры, который пестовал С. И. Аскназий, и возглавил его. То же произошло и при присоединении Ленинградского юридического института к Ленинградскому университету, в котором Борис Борисович стал деканом юридического факультета и заведующим объединенной кафедрой гражданского права. Могу засвидетельствовать, что мой учитель А. В. Венедиктов, который до этого заведовал в университете кафедрой гражданского права, всячески этому споспешествовал.

Пост декана Черепахин занимает в течение трех лет, а пост заведующего кафедрой – свыше десяти. Как видите, «колчаковское прошлое» не мешало Черепахину занимать довольно крупные административные посты. К тому же Б. Б. Черепахин, в отличие от многих нынешних демократов, членом партии никогда не был и заявления о приеме в партию, а следовательно, и о выходе из нее не подавал. Поистине, пути Господни неисповедимы. И дело не только в том, что так было угодно Всевышнему, но и в том, что благодаря кристальной чистоте и порядочности Бориса Борисовича ни у кого рука не поднималась на него настучать. В душевном облике Бориса Борисовича, во всем складе его личности было нечто такое, что даже людей, не очень-то разборчивых в средствах, удерживало от совершения против него неблаговидных поступков.

Достаточно близкое соприкосновение с Б. Б. Черепахиным произошло в 1953 году, когда он любезно согласился выступить первым официальным оппонентом по моей кандидатской диссертации, посвященной праву собственности.

В том, что Борис Борисович согласился выступить по моей диссертации официальным оппонентом и дал ей в целом положительную оценку, сказалось присущее ему благородство, поскольку по многим вопросам я занимал позиции, противоположные его, и ему ничего не стоило, выражаясь современным сленгом, размазать меня по стенке.

Памятна мне и позиция, занятая Борисом Борисовичем, когда на кафедре решался вопрос, дать ли зеленый свет подготовленной в соавторстве О. С. Иоффе и мною монографии «Новый Гражданский кодекс РСФСР» или «зарубить» ее. Некоторые члены кафедры, не очень тяготевшие к самостоятельному научному творчеству и привыкшие к активному редактированию их работ (как правило, выражавшихся в статьях и популярных брошюрах), крайне не хотели того, чтобы соавторами этой книги были только О. С. Иоффе и ваш покорный слуга.

Борис Борисович без обиняков нас поддержал. Во многом благодаря поддержке его и тогдашнего проректора университета профессора Н. А. Беляева книга была опубликована и, насколько можно судить, встретила положительный отклик читателей. Правда, Борису Борисовичу это стоило первого инфаркта, о чем он сам мне говорил, оказавшись на больничной койке в клинике Военно-медицинской академии.

Как уже указывалось, Борис Борисович Черепахин не был членом партии. В истории кафедры были периоды, когда из числа преподавательского состава единственными беспартийными были Б. Б. Черепахин и автор настоящих заметок. Заседания партгруппы созывали иногда после заседаний кафедры, причем Борису Борисовичу и мне предлагалось (не всегда тактично) покинуть помещение, где это «судьбоносное» заседание происходило.

Во время чехословацких событий (в то время кафедрой заведовал О. С. Иоффе) было объявлено, что по указанию парткома каждый член кафедры должен выразить свое отношение к этим событиям. В ответ, памятуя о своей беспартийности, я бросил реплику: «Надеюсь, ко мне это не относится». Иоффе не без сарказма ответил: «На этот раз вы не отвертитесь». Видимо, на Бориса Борисовича это произвело сильное впечатление. После заседания кафедры он подошел ко мне и сказал: «Мы должны держаться вместе». В то время я не очень представлял себе Бориса Борисовича в роли бойца и не мог сдержать улыбки. Борис Борисович это заметил и, кажется, обиделся. Только прочитав воспоминания В. П. Шахматова (одного из учеников Бориса Борисовича), в которых он поведал о том, как мужественно вел себя Борис Борисович во премя случившегося в Свердловском юридическом институте пожара, я понял, что он оказал мне честь, предложив в трудные времена быть с ним рядом.

Будучи заместителем директора Свердловского юридического института, Борис Борисович во время войны прикрывал К. С. Юдельсона, которого из Свердловска хотели выслать из-за его не устраивавшей властей национальной принадлежности.

Из опубликованных несколько лет назад в Свердловске материалов стало известно, какое участие принимал Б. Б. Черепахин в судьбе А. М. Винавера, который в 20-е годы редактировал журнал «Право и жизнь». После возвращения из мест заключения А. М. Винавер оказался и без пристанища, и без работы, то есть без всяких средств к существованию. Дружескую руку помощи протянул ему Б. Б. Черепахин, который добился вызова А. М. Винавера в Свердловск и трудоустроил его в институте, где Винавер преподавал до своей преждевременной кончины. А ведь для Бориса Борисовича это было далеко не безопасно, поскольку он сам находился «под колпаком». Борис Борисович всю жизнь оставался большим ребенком. Один из его учеников вспоминал: в бытность Б. Б. зам. директора Свердловского юридического института по науке (ныне – Уральская государственная юридическая академия) один из преподавателей института совершил неблаговидный поступок. Б. Б. искренне недоумевал: как он мог так поступить, ведь он же дворянин.

Став заведующим кафедрой гражданского права Ленинградского университета (это произошло в 1954 году), Борис Борисович принимал посильное участие в судьбах реабилитированных лиц, вернувшихся из мест заключения, и членов их семей. Он не раз поручал мне как «жилищнику» на общественных началах оказать им помощь в получении жилья. И надо сказать, что иногда это приносило плоды. В моем архиве хранится переписка с инженером Прохоровым, который был арестован в Ленинграде во время войны и осужден к длительному сроку лишения свободы. Квартира его, как и положено, была занята работниками правоохранительных органов. После реабилитации Прохоров никак не мог добиться справедливости и вынужден был вместе с членами семьи ютиться в комнате у тещи. Он обратился за помощью на кафедру. Борис Борисович поручил мне заняться его делом. Прохорову удалось помочь. У меня хранится письмо Прохорова с выражением благодарности Борису Борисовичу, который принял участие в его судьбе.

И сколько таких людей, известных и неизвестных, Борис Борисович согрел и ободрил!

Видимо, в благодарность за праведную жизнь (которая все более становится редкостью) Бог послал ему легкую смерть (если смерть вообще бывает легкой). Борис Борисович, как это ни странно, был страстным футбольным болельщиком. На матчи в силу возраста, правда, не ходил, но сопереживал команде, за которую болел, сидя у допотопного телевизора. Транслировали матч сборной страны с зарубежной командой (кажется, австрийской). Борису Борисовичу казалось, что судья, судивший матч, несправедлив к нашей команде, и он остро это переживал. Во время трансляции матча он и умер, причем смерть наступила мгновенно. Произошло это 27 августа 1969 года.

Верной спутницей жизни Бориса Борисовича была его жена – Ксения Францевна Черепахина, с которой он состоял в нерушимом брачном союзе без малого пятьдесят лет (с 1921 года по день кончины).

После смерти Бориса Борисовича Ксения Францевна осталась одна в двухкомнатной квартире в профессорском доме на Мойке. Одна из комнат в квартире была затемненной, но Черепахины после долгих мытарств и этой квартире были рады.

Возникла необходимость переезда Ксении Францевны в Горький (ныне Нижний Новгород), где жила семья дочери Черепахиных Татьяны (по мужу Тихомировой), а следовательно, и обмена ленинградской квартиры на квартиру в Горьком. Такую квартиру удалось подыскать, но она оказалась трехкомнатной. И тут органы исполнительной власти Ленинграда против обмена стали возражать, мотивируя тем, что нельзя за одним человеком закреплять трехкомнатную квартиру. Поскольку я многократно консультировал работников партийных, советских и правоохранительных органов по вопросам жилищного права, выступал перед ними с лекциями, у меня в этой среде были прочные связи. Пришлось доказывать, что город от этого обмена ничего не теряет (в квартиру Черепахиных должны были въехать два человека, и метраж квартиры позволял произвести такой обмен), а в Горьком Ксения Францевна трехкомнатную квартиру обменяет для объединения с семьей дочери, так как в силу возраста не может жить одна. В конце концов тогдашних руководителей удалось в этом убедить, и обмен был разрешен.

С переездом Ксении Францевны в Горький началась наша переписка, которая продолжалась с 1971 по 1977 год. Из писем Ксении Францевны я понял, с какой удивительной женщиной судьба свела Бориса Борисовича и как ему в этом повезло в жизни. Приведу из писем Ксении Францевны несколько выдержек, поскольку никто лучше, чем она сама, не сумеет передать чувства безграничной любви, которые до последних дней испытывала к Борису Борисовичу. В этих письмах четко вырисовывается благородный облик и самой Ксении Францевны, которая всю жизнь была Борису Борисовичу верной опорой.

Едва ли не каждое письмо пронизывает незатухающая боль, вызванная утратой Бориса Борисовича.

Вот выдержка из одного письма: «Я здесь живу потихоньку, так сказать, по инерции, а вернее, вырабатывается некий новый modus vivendi. Когда-то нас учили (по психологии, еще в гимназии!), что душевные потрясения особенно тяжело переживаются человеком в первые тридцать лет его жизни, когда организм еще не успел выработать достаточно сильную бессознательную самооборону. А с годами – и не хочешь жить, но… живется. Мне думается, что это верно, только это относится не к тем, кто живет интенсивной творческой жизнью, а к такой вот улитке, как я».

А вот другое письмо: «Живу хорошо, но не тосковать не могу. Слишком много воспоминаний, слишком еще они живы в моей памяти. Вчера вот неожиданно окропила слезой известие о кончине де Голля, потому что Борис Борисович всегда живо интересовался его выступлениями и высказываниями. Так ярко вспомнилось, как слушали мы вместе его недавнее выступление в Квебеке и сперва онемели от изумления, а потом Борис Борисович восхищенно сказал: «Ну и старик! Ах, какой озорной старик!» (Имеется в виду выступление, которое было воспринято как покушение на суверенитет и территориальную целостность Канады, после чего де Голлю пришлось свой визит в Канаду завершить. – Ю. Т.) Вот так и получилось, что скончался очень крупный политический деятель во Франции, а в России старое женское сердце по неизменной женской логике оплакало свое собственное неизбывное горе».

А вот письмо от 29 июля 1971 года: «С 15-го июля я живу здесь одна под опекой соседки. Сижу во дворе, в густой тени лип и кленов, в окружении детских колясок, и веду нехитрую беседу с бабушками, мамами и с обитателями колясок. Я очень люблю этот крохотный народец и могу часами смотреть на них и слушать их лепет, у каждого свой, особый.

Приближается август – наш месяц. Пятьдесят лет тому назад мы начали в августе нашу совместную жизнь. Умер он, как Вы знаете, тоже в августе».

Другое письмо – от 2 января 1974 года: «Никак не думала, что доживу до года, когда и Борису Борисовичу, и мне исполнится восемьдесят лет, однако дожила».

А вот и последнее письмо от 8 января 1977 года: «Спасибо за поздравление. Раз вспоминаете меня, значит, сохраняется у Вас живая память о Борисе Борисовиче».

Вот с какой замечательной русской женщиной, глубоко интеллигентной, умной, доброй, порядочной и тактичной, до конца своих дней сохранившей светлое восприятие жизни, несмотря на тяжелые испытания, выпавшие на их общую с Борисом Борисовичем долю, связал свою жизнь наш старший друг и учитель. Они были под стать друг другу и оба не ошиблись в своем выборе. Вне всякого сомнения, именно этот союз помог им выстоять, сохранив сполна всю свою духовную притягательность. Как недостает нам сейчас таких светлых личностей, как Ксения Францевна и Борис Борисович Черепахины! Поэтому очерк, предлагаемый вниманию читателей, не без оснований можно было бы назвать «Уроки Черепахиных».

На ленинградский период приходится публикация большого числа работ о волеобразовании и волеизъявлении юридического лица, исковой давности, представительстве, перевозке, буксировке и др. Но центральное место среди них, несомненно, занимает монография «Правопреемство по советскому гражданскому праву», оказавшая заметное влияние не только на развитие цивилистической мысли, но и на труды по общей теории права и международному праву. В частности, работы наших международников Авакова и Захаровой, много внимания уделявших вопросам правопреемства, написаны под несомненным влиянием фундаментального исследования Б. Б. Черепахина.

Каковы бы ни были притягательные личные качества любого ученого, он все же не оставляет заметного следа в развитии науки и формировании личностей своих учеников, если эти качества не преломляются в его трудах. С Черепахиным этого, к счастью, не произошло. Будучи крупной личностью, он и в науке придерживался принципиальных, глубоко нравственных позиций, не поступался велениями своей совести, был верен привитому с юношеских лет чувству справедливости и права. В то же время это был государственник, хорошо понимавший, к каким пагубным для Отечества последствиям могут привести политические игры конкурирующих между собой элит.

В январе 1957 года мне довелось участвовать с Черепахиным в коференции, на которой обсуждались пути кодификации нашего законодательства. Уже было известно, что в верхах принято решение сузить компетенцию Союза ССР в области законодательства, сохранив в ведении Союза лишь принятие основ по соответствующим отраслям законодательства и передав принятие кодексов в ведение союзных республик. К сожалению, большинство участников конференции, зная мнение верхов (в первую очередь Н. С. Хрущева), эту идею поддержало. Лишь немногие отважились выступить против нее. В их числе был и Б. Б. Черепахин, который убедительно доказывал, что достаточных оснований для реализации этой идеи нет, а попытка претворить ее в жизнь оживит центробежные тенденции и вызовет в правоприменении дополнительные трудности, что впоследствии и произошло[99]. Помню, во время перерыва ко мне в курительной комнате подошел известный московский цивилист, ныне покойный, хорошо ко мне относившийся. Улучив момент, когда мы остались одни, он, озираясь по сторонам, сказал, имея в виду мое выступление в защиту общесоюзной кодификации гражданского законодательства: «Что вы делаете? Ведь решение об изменении статьи 14 Конституции СССР (речь шла о Конституции 1936 года) и принятии кодексов республиками одобрено Президиумом ЦК (тогдашним Политбюро)». Знал об этом решении и Черепахин. А если учесть, что ему пришлось пережить с октября 1917-го (сорок лет без малого, говоря словами Пастернака), то с его стороны это был акт несомненного гражданского мужества. Как знать, если бы у участников конференции хватило воли и решимости выступить против сужения компетенции Союза ССР в области законодательства, то, возможно, и удалось бы предотвратить нарастание центробежных тенденций, которые в конечном счете завершились распадом Союза и крайне отрицательно сказываются ныне на экономической жизни всех республик, некогда входивших в Союз.

Хочется перекинуть мост и к сегодняшним дням. Если бы юристы независимо от их политических симпатий и антипатий употребили все свое влияние, чтобы убедить представительные и исполнительные ветви власти в недопустимости использования силовых методов для разрешения возникшего кризиса, то вполне возможно, что трагедию в Москве, случившуюся в сентябре-октябре 1993 года, удалось бы предотвратить.

На той же конференции Борис Борисович позволил себе другую «крамольную» мысль. Дело в том, что на протяжении всей своей научной деятельности Черепахин был решительным противником так называемой презумпции права государственной собственности, то есть предположения о том, что всякое спорное имущество на территории РСФСР предполагается государственным до тех пор, пока не доказано противоположное. В самом законодательстве это положение сформулировано не было, но его, начиная с постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 29 июня 1925 года и даже раньше, придерживались судебные органы. Это положение было выдвинуто в противовес презумпции законности фактического владения, закрепленной в правовых системах других стран. Черепахин последовательно выступал против презумпции государственной собственности, указывая на то, что достижение истины в процессе должно сопровождаться сокращением числа презумпций, которые он рассматривал как недостающее звено в цепи доказательств, особенно если они не основаны на массовом наблюдении. К числу таковых он относил и презумпцию права государственной собственности. Вместе с тем он ратовал за то, чтобы закрепить в законодательстве опровержимую юридическую презумпцию (praesumptio juris) законности фактического владения, поскольку вещи, как правило, находятся во владении тех, кто имеет то или иное юридическое основание владеть ими. Согласитесь, что по тем временам это была достаточно смелая мысль, и Борис Борисович не преминул высказать ее на упомянутом совещании, на котором было довольно много ответственных лиц. К слову сказать, в этой части рекомендации Черепахина услышаны. Презумпция права государственной собственности ни в кодификационных законодательных актах 60-х годов, ни тем более в последующих актах не закреплена.

Лишь спустя несколько десятилетий можно по достоинству оценить позицию Черепахина в вопросе о последствиях истечения исковой давности. Борис Борисович во многих работах последовательно придерживался той точки зрения, что истечение исковой давности не влечет для пропустившего ее лица утрату самого субъективного права. С истечением давности погашается только право на иск, а само право сохраняется, хотя его юридическая защита ослаблена. Сохранение права Черепахин усматривал в том, что исполнение обязанности по истечении давности имеет юридическую силу. А это свидетельствует о признании права и после истечения исковой давности. Поэтому, продолжал Черепахин, имущество по истечении исковой давности не может перейти в собственность государства как бесхозяйное. Многие горячие головы, в том числе и ваш покорный слуга (повинную голову меч не сечет!), оспаривали эту точку зрения со ссылкой на ставшее хрестоматийным высказывание В. И. Ленина в «Государстве и революции»: «Право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права». А тут еще подоспела брошюра Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», которая вроде бы тоже говорила в пользу того, что право, лишенное исковой защиты, не сохраняется. Черепахин тактично, но твердо защищался, указывая на то, что высказывание Ленина, относящееся к правовой системе в целом, нельзя абсолютизировать и механически распространять на конкретные ситуации, связанные с пропуском истцом исковой давности. К тому же, замечал Черепахин, причем еще до принятия Основ гражданского законодательства 1961 года, признание права является одним из способов его защиты. А в данном случае признание права налицо.

Сейчас я все более склоняюсь к точке зрения Черепахина, хотя пятьдесят с лишним лет назад по молодости (уж больно был горяч, по Роберту Бернсу) ее отвергал. Ныне в развитие и подкрепление позиции Черепахина можно сослаться и на то, что в соответствии с принципом равенства сторон в гражданских правоотношениях и принципом равенства защиты всех форм собственности на последствия истечения исковой давности в отношениях между юридическими лицами (независимо от форм собственности, на которых они основаны) распространяются установленные законом общие правила. А это придает аргументации Черепахина, в свое время по достоинству не оцененной, еще большую весомость.

Наконец, высокая гражданственность Черепахина проявилась и в таком остром вопросе, как классификация способов приобретения права собственности. Борис Борисович при разграничении первоначальных и производных способов приобретения права собственности отказался от критерия воли как шаткого и ненадежного и предложил взамен него критерий правопреемства как юридически куда более точный. Опираясь на него, Черепахин вопреки едва ли не безраздельно господствовавшему мнению отнес национализацию, конфискацию и реквизицию не к первоначальным, а к производным способам приобретения права собственности, доказывая, что при всех этих способах правопреемство в тех или иных пределах имеет место. Ныне эта точка зрения получила признание в новейших законодательных актах о праве собственности и в новом Гражданском кодексе Российской Федерации, поскольку изъятие в собственность государства на основании закона имущества, находящегося в частной собственности, возможно лишь при условии возмещения собственнику убытков, причем споры об их возмещении разрешаются судом[100].

Итак, можно констатировать, что всем своим творчеством Черепахин, по существу, полемизировал с известным тезисом, согласно которому в области хозяйства мы ничего частного не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Наоборот, он был за то, чтобы государство выступало на равных с другими участниками гражданских правоотношений, а случаи вмешательства государства в частноправовые отношения, в гражданские дела были ограничены и четко определялись в законе.

Полемизируя с А. Г. Гойхбаргом, который делал вывод об отказе современных законодателей от принципиального деления права на частное и публичное, Черепахин писал: «Гойхбарг совершенно неправильно ставит вопрос: он очевидно полагает, что юристы относят те или иные отношения к частному праву тогда, когда находят желательным оградить их от вмешательства государства, предоставив частному усмотрению. Таким образом имеют возможность ставить вопрос только лица, занимающиеся правотворчеством, или же подходящие к тем или иным правовым институтам, с правно-политической точки зрения, при создании или обдумывании тех или иных правовых норм.

В стадии применения и догматического изучения действующего права вопрос ставится совершенно в иной плоскости – те или иные отношения причисляются к частному, а не к публичному праву не потому, что юристы желают изъять их из сферы публичного права, централизованного правового регулирования, но именно потому, что эти отношения, под влиянием экономических и других факторов, объективным правопорядком уже отданы на произвольное усмотрение заинтересованных частных лиц.

Таким образом, в этом вопросе все сводится к констатированию и раскрытию сущего, а не к созданию желаемого. Должна быть построена теория, которая бы передавала, отражала действительность, а не переиначивала или приспособляла ее. От желаний и симпатий здесь ровно ничего не зависит, если подходить к вопросу без предвзятых мыслей»[101].

Нетрудно понять, что, формулируя эти положения, Черепахин метил не столько в Гойхбарга, сколько в кое-кого значительно повыше. Заметим также, что Черепахин куда ближе здесь к материалистической философии, чем те, кто ее на словах исповедовал.

Любопытно, что печально-знаменитый призыв: в области хозяйства мы ничего частного не признаем, для нас все в области хозяйств есть публично-правовое, а не частное, был выдвинут как раз в тот период, когда партия устами того же В. И. Ленина продекларировала отказ от политики военного коммунизма – она привела страну к краху – и переход к нэпу – он означал допуск частного капитала в экономику и поначалу его предполагалось ввести всерьез и надолго. А это в переводе на юридический язык – не что иное, как взаимодействие в правовом регулировании экономических отношений публичных и частно-правовых начал. Правда, уже через год было заявлено, что больше мы отступать не будем, что не помешало и после этого стремиться к заключению выгодных концессионных соглашений. Метанья и шараханья наблюдались и ранее. Напомним о попытках внедрить прямой продуктообмен, который вылился в обыкновенную куплю-продажу. К сожалению, непоследовательность в социально-экономической политике имеет место и в наши дни.

Многие ученые признаются в том, что для них остается загадкой, почему разгром школы хозяйственного права с отлучением ее сторонников от научно-педагогической деятельности, а иногда и с их изоляцией от общества на длительный срок, а то и с их умерщвлением произошел именно тогда, когда централизация в управлении страной, в том числе и в области экономики достигла апогея, и, казалось, они могут торжествовать победу, поскольку был претворен в жизнь печально-знаменитый призыв: для нас все в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Попробуем разрубить этот гордиев узел. Начнем с того, что этот призыв прозвучал в период, когда страна от политики военного коммунизма перешла к нэпу. А это само по себе находилось в известном противоречии с провозглашенным призывом, поскольку переход к нэпу означал не что иное, как допущение частного капитала в экономику, т. е. признание того, что далеко не все в области хозяйства является публично-правовым. Пришлось дать частному капиталу, в том числе и иностранному, известные гарантии того, что им, при условии соблюдения законов советской власти, будет обеспечена возможность вести бизнес на тех началах, которые они считают цивилизованными и к которым привыкли, т. е. на рыночных началах, чтобы они вновь не испытали на себе все «прелести» национализации. Без этого добиться притока инвестиций, в которых советское государство остро нуждалось для восстановления разрушенного революцией и войной народного хозяйства и его последующего технического переоснащения, было невозможно. Поэтому изначально в задиристо провозглашенный лозунг пришлось внести существенные коррективы. Можно констатировать, что уже с первых лет существования советской власти велись поиски оптимальных форм сочетания в области экономики публично– и частноправовых начал регулирования соответствующих отношений. Продолжаются они, причем не только в области экономики, но и в иных сферах социального управления, к сожалению, не всегда успешно, и в наши дни. В зависимости от обстоятельств на первый план в правовом регулировании выдвигались то публично-правовые, то частноправовые начала. Нельзя сбрасывать со счетов, что страна как в двадцатых, так и тридцатых годах жила в состоянии мобилизационной готовности, которое особенно усилилось после прихода к власти в Германии нацистов, с открытым забралом заявивших о стремлении к мировому господству и ниспровержению сложившегося в СССР строя.

Нужно учитывать, что в юридической науке постоянно велась с переменным успехом борьба за лидерство среди таких амбициозных фигур, как П. И. Стучка, Н. В. Крыленко, А. Я. Вышинский, Е. Б. Пашуканис, А. Г. Гойхбарг и другие. К сожалению, в полемике они очень часто использовали административный ресурс, далеко выходя за рамки научных дискуссий и не гнушаясь предъявлять друг другу обвинения политического характера. Для многих это закончилось трагически – обвинения, которые они предъявляли другим, в конечном счете обернулись против них самих. Неплохо, чтобы из имевших место трагических событий все мы извлекли необходимые уроки и в ходе дискуссий, как бы они ни были порой остры, не выходили за рамки, принятые в научном сообществе.

Примечательна судьба одного из представителей рода Ширвиндтов – Евсея Густавовича Ширвиндта. Он – дядя основателя известной династии артистов и журналистов. Один из представителей этой династии подвизается ныне на ниве цивилистики.

В 1925 г. Е. Г. Ширвиндт – один из основателей Государственного института по изучению преступности и преступника (предтечи нынешнего Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ), председатель Совета по руководству институтом и его директор. Одновременно Ширвиндт – начальник Главного управления местами заключения НКВД РСФСР. Наркомом внутренних дел РСФСР в то время (с 1923 по 1927 г.) был А. Г. Белобородов, который происходил из уральских рабочих, имел низшее образование. В 1918 г., будучи председателем исполкома Уральского Совета, подписал решение Совета о расстреле Николая II и его семьи. Занимал различные должности в ЧК, помогал Троцкому организовывать трудовые армии. Как троцкист был снят с должности наркома внутренних дел и в 1938 г. расстрелян.

Что же касается Ширвиндта и руководимого им института, то после снятия Белобородова с должности наркома над институтом стали сгущаться тучи. Острая борьба за пальму первенства развернулась между институтом и секцией государства и права Коммунистической академии, где лидером был Е. Б. Пашуканис. По его мнению, если институт по изучению преступности – это не только практическое, но и теоретическое учреждение, то ему не уйти от гегемонии Коммунистической академии – центра марксистской мысли. В институте же марксист, как полагал Е. Б. Пашуканис, – один Е. Г. Ширвиндт, а основной состав ученых – не марксисты. В то время (1929 г.) это было тяжкое политическое обвинение, за которым последовали оргвыводы, а затем – репрессии, которые настигли едва ли не всех участников имевших место дискуссий. Наиболее суровые репрессии обрушились как раз на тех, кто считали себя столпами марксистской мысли и беспощадно критиковали других за отступничество от нее. Е. Б. Пашуканис, Г. И. Волков, А. Э. Эстрин были расстреляны. С Е. Г. Ширвиндтом и С. Я. Булатовым обошлись «мягче»: они были отправлены на длительный срок в ГУЛАГ, где могли, что называется, изнутри ознакомиться с пенитенциарной системой, которую пестовали. Оба уцелели и по возвращении продолжали работать в области права. Е. Г. Ширвиндт принимал участие в научной сессии, посвященной кодификации советского республиканского законодательства, состоявшейся в 1957 г., и выступал на секции по кодификации уголовного законодательства. На его выступлении положительно сказался личный опыт, приобретенный в местах лишения свободы. В частности, он упрекнул. М. Д. Шаргородского в недооценке самих сроков лишения свободы (он-то оценил их сполна!), поддержал институт условно-досрочного освобождения и институт зачета рабочих дней. При отказе от них, полагал Ширвиндт, исправительно-трудовые учреждения превратятся в обычные тюремные учреждения. Но тогда беспокоиться нужно лишь о том, чтобы в местах заключения были крепкие запоры, хорошие решетки и т. д. 22 сентября 1958 г. Е. Г. Ширвиндт скоропостижно скончался[102].

Пожалуй, наиболее зловещей фигурой из названных персонажей был А. Я. Вышинский. Почему Сталин для наведения казарменного порядка в юридической науке остановил свой выбор именно на нем, возможно, помогут разобраться некоторые моменты как в личной биографии Вышинского, так и в его извилистом политическом пути. Об этом поведал председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР Борисоглебский, который был председательствующим по известному делу Пеньковского. Напомним, что за измену Родине Пеньковский был приговорен к высшей мере наказания – смертной казни и расстрелян. Вскоре после завершения дела Пеньковского в Ленинград приехал Борисоглебский, который встретился с коллективом юридического факультета нашего Университета. И вот что я от него на этой встрече услышал.

Сталин и Вышинский были участниками Батумской демонстрации, рассеянной полицией. После демонстрации оба оказались в тюрьме, в одной камере. По рекомендации Сталина Вышинский был избран тюремным старостой. Родители Вышинского – состоятельные владельцы аптек в Варшаве посылали своему сыну богатые передачи в тюрьму. По законам тюремного братства Вышинский делился содержимым передач со своими сокамерниками, в том числе и со Сталиным. Сталин это помнил. Свыше сорока лет спустя, когда в Кремле происходил прием по случаю Дня Победы, Сталин, находясь в зените своей славы и благодушном расположении духа, подошел к Вышинскому, похлопал его по плечу и сказал: «А вы были неплохим тюремным старостой». В ответ Вышинский угодливо осклабился, по-видимому, донельзя обрадованный лаской хозяина. Не этим ли объясняется, почему меньшевик Вышинский, стоявший во главе московской милиции и поначалу отказывавшийся признать власть большевиков, вступивший в партию лишь в 1920 году, неожиданно для всех оказывается в фаворе и выполняет роль государственного обвинителя, т. е. рупора Сталина на самых страшных политических процессах тридцатых годов? По-видимому, Сталин смело мог на него положиться уже потому, что в любой момент мог прихлопнуть Вышинского, опираясь на его эсеровское и меньшевистское прошлое[103].

Вышинский тоже всю жизнь был под колпаком. Один из коллег мне рассказывал, что на Кавказе был арестован двоюродный брат Вышинского, работавший на железной дороге. Жена его ринулась в Москву искать заступничества у Вышинского. То ли она у него остановилась, то ли пришла к нему за помощью и советом, Вышинский увел ее в ванную комнату, открыл кран и под шум воды, дрожа от страха, сказал ей, что ничего не может сделать и чтобы она немедленно уезжала. Кажется, вручил ей обратный билет. Не успела его золовка вернуться в Тифлис, как была арестована. Словом, Сталин мог делать с ним все, что угодно. А вот дочь Вышинского Зина, хотя в некоторых мемуарах, в частности Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», о ней и отзываются не очень лестно, вела себя достаточно скромно. В частности, по рассказам Б. Б. Черепахина, именно она через отца помогла профессору К. С. Юдельсону избежать высылки из Свердловска в годы войны из-за его сомнительной национальной принадлежности. Вообще Б. Б. Черепахин борьбу, которая происходила в юридических верхах в двадцатые-тридцатые годы, оценивал далеко не однозначно. Мне запомнилась такая его фраза: «Трудно сказать, что было бы лучше: если бы Крыленко съел Вышинского или Вышинский съел Крыленко». По-видимому, позиция Черепахина в какой-то мере объясняется тем, что сам он был отлучен от научно-педагогической деятельности в период, когда командные высоты в юридической науке занимала школа Пашуканиса, и возвращен в науку, как и многие другие представители цивилистической школы (в их числе М. М. Агарков, И. Б. Новицкий, В. И. Серебровский), лишь в конце тридцатых годов, после Всесоюзного совещания работников права, под жернова которого попала уже школа хозяйственного права и на котором роль первой скрипки исполнял Вышинский. Не исключено, что Сталин и его подручные на идеологическом фронте намеренно стравливали друг с другом представителей различных научных школ, дабы добиться слепой покорности как тех, так и других.

Далеко не однозначно должна оцениваться и роль А. Я. Вышинского (по крайней мере, в юридической науке). Как это ни парадоксально, Вышинский иногда выполнял в ней роль санитара леса.

В книге «Страницы истории…» (с. 77) отмечается, что сохранение юридической профессуры во многом является заслугой Вышинского, который в данном случае, очевидно, руководствовался чисто профессиональными мотивами, репрессированы были в основном ученые, пришедшие в институт (ВИЮН. – Ю. Т.) из Комакадемии.

Вышинский, в отличие от леваков, тяготел к нормативной трактовке права, хотя в своей практической деятельности проводил взгляды леваков с не меньшим усердием, чем они сами. Он вернул в науку многих цивилистов, которых его предшественники – Е. Б. Пашуканис и Н. В. Крыленко пытались от науки отлучить. В их числе М. М. Агарков, И. Б. Новицкий, В. И. Серебровский, Б. Б. Черепахин. Он испытывал уважение к таким ученым, как М. Н. Гернет, Н. Н. Полянский, М. С. Строгович. Благодаря Вышинскому членами Академии наук Союза ССР стали М. А. Аржанов, С. А. Голунский, Е. А. Коровин и тот же М. С. Строгович. Работая в МИДе, он привлек к сотрудничеству таких выдающихся ученых, как В. Н. Дурденевский, С. Б. Крылов, И. С. Перетерский, получивших высокие дипломатические ранги.

Что же касается роли Вышинского на политических процессах двадцатых-тридцатых годов, которая действительно была страшной и кровавой, то, выступая на них в качестве государственного обвинителя, он испытывал своего рода оргазм, требуя приговорить к расстрелу своих давних оппонентов из старых большевиков, с которыми как меньшевик вел нешуточную полемику еще в дореволюционные годы. Но, конечно, решающей доминантой его поведения был животный страх, желание продемонстрировать беспредельную преданность хозяину – Сталину, который в любой момент мог его прихлопнуть, припомнив ему меньшевистское прошлое. Но Сталин ценил Вышинского за изворотливость и острый ум, считая, что время для расправы с ним еще не пришло.

Не менее гнусную роль в политических процессах, которые начались с первых послеоктябрьских лет и, хотя и назывались судебными, едва ли могут быть отнесены к таковым, играл в качестве государственного обвинителя Н. В. Крыленко (разумеется, до того как сам попал в опалу, был репрессирован и расстрелян; реабилитирован посмертно).

Невольно возникает вопрос: как бы воспринял Черепахин происходящие ныне процессы? Разумеется, на сей счет можно высказать лишь самые общие предположения, ибо каждая человеческая личность индивидуальна и неповторима. Думаю все же, что он воспринял бы их далеко не однозначно. Приветствуя процесс демократизации и раскрепощения личности, он никогда бы не одобрил разборки в эшелонах власти и попытки подвести под них теоретическую базу, от кого бы они ни исходили, путем ли противопоставления права и закона или путем жонглирования понятиями «легитимность» и «легальность». Конечно, Борис Борисович – это не Джордано Бруно. Но он не стал бы распластываться перед существующим режимом, пресмыкаться перед ним, вещать направо и налево, какие мудрые и проницательные государственные мужи нами руководят. И уж, во всяком случае, с его стороны не встретило бы одобрения попрание основных принципов гражданско-правового регулирования имущественных и личных неимущественных отношений, которое мы повсеместно ощущаем. По всем этим вопросам он, несомненно, сказал бы свое весомое, честное, не замутненное политическими бурями и амбициями слово.

Читая очерк, надлежит держать в памяти время написания основной его части – 1994 год, когда негативные явления в жизни нашего общества пустили глубокие корни. С тех пор прошло более 20 лет. Срок по историческим меркам не ахти какой, причем в первые пять лет негативные явления, о которых идет речь, пожалуй, даже нарастали. Лишь с приходом к власти новой кремлевской администрации забрезжил свет в конце тоннеля, наметились позитивные тенденции, которые постепенно дают о себе знать. Однако решающая борьба за бесповоротное утверждение этих тенденций в государственной и общественной жизни еще впереди.

Очерки о научной деятельности О. С. Иоффе

Жизнь и деятельность О. С. Иоффе более тридцати лет была связана с юридическим факультетом Ленинградского университета, а если приплюсовать к этому и время его обучения в Ленинградском юридическом институте (с перерывом на участие в Великой Отечественной войне), то этот период составит без малого сорок лет. Так уж сложились обстоятельства, что почти тридцать лет из этого периода мы довольно тесно соприкасались друг с другом, работая на одной кафедре гражданского права, которой поначалу руководил А. В. Венедиктов, затем – Б. Б. Черепахин, а в последний период (с 1966 по 1979 год) – О. С. Иоффе. Наши контакты не ограничивались чисто деловыми отношениями. Мы нередко бывали друг у друга, ожесточенно спорили, пропускали рюмку-другую (что греха таить!), сопереживали события, которые сотрясали нашу страну, а то и весь мир в это страшное неповторимое время. Контакты наши оборвались в конце 1976 года, когда вследствие острого конфликта, возникшего на кафедре, я вынужден был перейти на кафедру государственного права, на которой проработал немногим более трех лет. На кафедру гражданского права вернулся в 1980 году, когда О. С. Иоффе ввиду предстоящего отъезда за рубеж (это произошло в 1981 году) из университета уволился[104].

Обдумывая план своих заметок, довольно долго размышлаял над тем, как определить их границы: рассказать ли читателям об их персонаже не только как об ученом, но и как о человеке или ограничиться характеристикой пройденного О. С. Иоффе пути в науке? Вначале меня так и подмывало рассказать о нем все, что я знаю, выставить напоказ его человеческие качества (разумеется, мне известные), которые не могут оцениваться однозначно. Затем, однако, по ряду причин решил от этого отказаться.

Во-первых, как личность он представляет интерес для сравнительно узкого круга знавших его людей. Поступков, оставивших след в истории, он не совершил, да и в силу условий, в которые был поставлен, а также свойств своего характера не мог совершить.

Во-вторых, вследствие того, что я был тесно связан с ним несколько десятилетий, причем наши отношения пережили ряд этапов – от духовной близости до полного разрыва, мне едва ли удалось бы сохранить объективность и беспристрастность, характеризуя Иоффе как личность.

По этим причинам я и отказался от первоначально намеченного замысла представить Иоффе не только как ученого, но и как человека, хотя вполне возможно, что впоследствии, когда время все расставит по своим местам, к этому и вернусь[105].

Однако и с характеристикой Иоффе как ученого не все обстоит благополучно. Начать с того, что даже в бытность его в Советском Союзе он свои взгляды по основным теоретическим проблемам, которыми занимался, не один раз кардинально менял, зачастую не ставя об этом в известность читателя. Это относится к таким проблемам, как содержание субъективного права, в том числе и права собственности, объект права, критерии вычленения отрасли права, соотношение имущественных и производственных отношений, вина и причинная связь, подход к непреодолимой силе и другим. Об этом подробнее речь пойдет дальше.

Конечно, нельзя запретить иметь в загашнике развернутый ассортимент мнений по одному и тому же вопросу, дабы в зависимости от обстоятельств выдвигать на авансцену то одно из них, то другое. Не уверен, однако, в том, что такой подход соответствует требованиям, которые должны предъявляться к ученому. Слов нет, ученый может, а иногда и должен изменить свое мнение, и если это не продиктовано конъюнктурными соображениями, то ничего зазорного в этом нет. Но он морально обязан оповестить об этом своих слушателей и читателей, а еще лучше – объяснить им, почему он это сделал. Только тогда его позиция не заслуживает упрека.

Положение О. С. Иоффе в этом аспекте становится еще более уязвимым, если работы, опубликованные в Советском Союзе, сопоставить с тем, что он опубликовал после отъезда за рубеж. Можно понять, что, поскольку он был советским ученым, да еще и активным членом ВКП(б) и КПСС с многолетним стажем, далеко не все, что он публиковал, соответствовало его внутренним убеждениям. Сейчас, однако, читатель его работ оказывается перед нелегким выбором – как определить в его творческом наследии то, что выдержало испытание временем и что подверглось девальвации и должно быть отнесено к числу пле́вел.

Этот выбор тем более нелегок, что многие работы в покинутом им Отечестве переиздаются с благословения автора без каких бы то ни было купюр и ремарок с его стороны.

Истории науки известно немало примеров, когда исследователи не одно столетие бьются над тем, что в творческом наследии того или иного мыслителя соответствовало его подлинному мировоззрению, а что было продиктовано конъюнктурой, желанием обезопасить себя и близких (например, от мести инквизиции), обеспечить приток дивидендов и т. д. Так именно обстоит дело с изучением научного наследия Т. Кампанеллы.

Этот пример я привел, разумеется, не для того, чтобы поставить Иоффе в один ряд с Кампанеллой, а чтобы наглядно показать, как не просто в наследии ученого выделить то, что действительно может быть отнесено к приращению знаний. Если бы развитие юридической науки в послереволюционный период шло по нормальному руслу, то едва ли Иоффе стал бы знаковой фигурой среди университетской профессуры, которой до революции в России было предостаточно. После же революции многие выдающиеся ученые эмигрировали или были депортированы, многие подверглись репрессиям в Богом данном Отечестве, многие ушли в тень и умерли в заброшенности и нищете.

Деятельность Иоффе началась в период, когда в науке развелось немало так называемых выдвиженцев, которых на пушечный выстрел нельзя было к ней подпускать. Ученые же, успевшие до революции получить университетское образование, после репрессий и чисток, которые с октября 1917 года, по существу, не прекращались, хотя и сопровождались приливами и отливами, вынуждены были вести борьбу не просто за существование, а за жизнь. Далеко не всем из них в полной мере удалось сохранить себя как личностей. На этом фоне молодому Иоффе, не лишенному способностей от природы и не попавшему под жернова репрессий, не составило большого труда заявить о себе.

К тому же Иоффе повезло. Его учителями были выдающиеся ученые – чудом уцелевший Я. М. Магазинер и С. И. Аскназий. Кроме того, он находился в творческом общении с такими не менее крупными учеными, как А. В. Венедиктов, В. К. Райхер, М. Д. Шаргородский, И. И. Яковкин.

На безусых юнцов, пришедших в университет со школьной скамьи, как, впрочем, и на молодых людей, опаленных дорогами войны, Иоффе как лектор производил сильное впечатление. По-видимому, это обстоятельство сказывается на оценках Иоффе и по сию пору. Он, несомненно, отличался от лекторов, не способных увлечь аудиторию, которые либо бубнили заранее заученный текст, либо постоянно заглядывали в конспекты, боясь сбиться и потерять нить изложения. Соперничать с Иоффе на лекторском поприще, пожалуй, могли В. К. Райхер, М. Д. Шаргородский, И. И. Яковкин, у которых содержательность лекций сочеталась с доходчивостью подачи материала. К сожалению, даже их лекции, как и лекции О. С. Иоффе, отличались идеологической зашоренностью, которую мы принимали тогда за чистую монету. Но иного в то время и не могло быть.

Чтобы у читателей не сложилось превратного представления о том, как я оцениваю личность Иоффе, расскажу об одном эпизоде почти пятидесятилетней давности.

В 1959 году я опубликовал книгу «К теории правоотношения». Ей предшествовал ряд публикаций, в которых затрагивались такие вопросы, как понятие правоотношения, содержание и объект правоотношения и другие, составившие стержень упомянутой книги. С докладом о правоотношении выступил на философском семинаре юридического факультета Ленинградского университета. Отчет о докладе и развернувшихся по нему прениях, в которых приняли участие видные ученые, и в их числе О. С. Иоффе, опубликован в журнале «Правоведение» (1958. № 2). Отклик на это далеко не знаковое событие можно найти в получившей широкую известность монографии О. С. Иоффе и М. Д. Шаргородского «Вопросы теории права» (1961 г.).

Если говорить откровенно, то с книгой о правоотношении, плохо изданной и крайне невзрачной, я связывал по молодости большие надежды.

Рассматривал ее как своего рода общую часть теории правоотношения, за которой надеялся опубликовать особенную часть, проверив в ней на примере таких отраслей права, как государственное, уголовное, процессуальное и международное, жизнеспособность положений общей части. Почему я называю именно эти отрасли? Да потому, что именно в них, даже с помощью абстракции самого высокого порядка, трудно расчленить фактическое общественное отношение и правоотношение как его юридическую форму. Ведь они вроде бы слиты воедино, и если их и можно разъединить, то лишь как сиамских близнецов. На последующем этапе рассчитывал систематизировать эти «несвоевременные мысли» и представить их в виде докторской диссертации.

Этим неокрепшим надеждам не суждено было сбыться. Вскоре после появления моей скромной книжки в журнале «Советское государство и право» публикуется статья В. Лапутина о задачах юридической науки, в которой этот opus приводится в качестве примера формализма и догматизма. К тому же мне инкриминируется то, что я не учел материалы очередного съезда КПСС (кажется, XXI). Все бы ничего, но автор статьи занимал пост заместителя заведующего отделом административных органов ЦК КПСС.

Ясно, что после публикации Лапутина нечего было и мечтать о защите диссертации по указанной проблематике. Как у нас принято, многие коллеги – одни втайне, другие открыто – злорадствовали по поводу афронта, который я потерпел.

И вот здесь я получил письмо от Иоффе. Во избежание кривотолков и дабы показать, что Иоффе, особенно на ранних этапах его творческой деятельности, не был лишен чистых побудительных мотивов, приведу его полностью. Вот это письмо:

Ленинград

16. IV.60

Дорогой Юрий Кириллович!

К сожалению, обстоятельства у меня сложились так, что я лишен возможности Вас посетить, а написать смог только после того, как узнал от Наталии Николаевны[106], что, вопреки моим предположениям, Вы еще не переехали на новую квартиру.

Пишу для того, чтобы, во-первых, выразить Вам искреннее дружеское сочувствие по поводу демагогического выпада некоего Лапутина. (Что сие за птица?) Надеюсь, однако, что Вы отнесетесь к этому по-мужски, спокойно. Позвольте без риска быть обвиненным в самовосхвалении сослаться на мой собственный пример: как и где меня только не поливали, но… ничего, «жив курилка». Только с годами уясняешь ту истину, что нужно различать вещи преходящие (все равно, приятные или неприятные) и стойкие, постоянные. Надеюсь, Вы понимаете, что с точки зрения постоянных факторов, плевать Вам на Лапутина.

Во-вторых, если Вам нужна моя поддержка и помощь, выражающаяся в любых (подчеркнуто Иоффе. – Ю. Т.) конкретных действиях, я сделаю это с чувством большого удовлетворения. Хотя Вы и квалифицируете как глупые мои «боевые акции», но пусть это останется одним из наших многочисленных разногласий. Согласитесь, однако, что именно «непротивление» является наиболее опасной питательной почвой для Лапутиных и им подобных.

Евгения Лазаревна[107] разделяет мои возмущения и шлет Вам самые лучшие пожелания.

Ваш О. Иоффе

Это письмо в то время было для меня большой моральной поддержкой. Хочу подчеркнуть, что оно свидетельствует и о четкой гражданской позиции Иоффе, поскольку он, несомненно, знал, какой пост занимал Лапутин. Не исключено, что письмо могло быть перлюстрировано, в результате чего Иоффе попал бы на крючок. Что же касается «боевых акций», о которых он упоминает, то я никогда не выступал в роли «камышового кота» (ее нередко предпочитают представители более младших поколений), но был за то, чтобы если и наносить удар, то не растопыренными пальцами, а наверняка. Этой позиции придерживаюсь и по сию пору. Совет Иоффе относительно того, как я должен реагировать (а точнее, не реагировать) на критику Лапутина, явно ему подсказанную, оказался оправданным: статья Лапутина давно забыта, а ссылки на мою книжку, вызвавшую начальственный гнев, до сих пор не так уж редки.

Какой же подход к работам О. С. Иоффе избран в заметках, предлагаемых вниманию читателей? С учетом только что изложенных обстоятельств нет необходимости подробно пересказывать его взгляды. После того как в связи с отъездом Иоффе за рубеж в течение нескольких лет на его работы было наложено табу и на них нельлзя было ссылаться (даже на работы, написанные в соавторстве), ссылки на них вновь появились и в издаваемых монографиях, и в журнальных статьях, и в диссертациях. К тому же основные его работы, как уже отмечалось, к настоящему времени переизданы.

Гораздо важнее обратить внимание читателей на многочисленные противоречия в этих работах, зачастую так и не снятые автором, дабы тот, кто обратится к ним, смог сделать свой осознанный выбор, то есть либо разделить взгляды О. С. Иоффе по тем или иным вопросам, либо отвергнуть их. Это особенно важно для научной молодежи, чтобы она была правильно ориентирована в том, насколько извилистым и противоречивым нередко является путь ученого в науке, сумела извлечь уроки не только из его побед, но и из его поражений. Ученый, в отличие от поэта, должен отличать поражения от побед и извлекать уроки, подчас и горькие, как из тех, так и из других.

Бум вокруг О. С. Иоффе, который искусственно подогревается некоторыми его почитателями, столь же неуместен, как и замалчивание его работ, которое имело место в прошлом (правда, сравнительно недолго). Впрочем, он продиктован не столько пиететом по отношению к Иоффе, сколько желанием лишний раз заявить о себе, напомнить, что они еще существуют. Как это ни прискорбно, они готовы озвучивать любую кассету, которая в них будет вставлена.

В качестве примера завышенной оценки вклада Иоффе в юридическую науку можно привести заметку, посвященную его памяти, в «Цивилистических исследованиях» под редакцией Б. Л. Хаскельберга и Д. О. Тузова[108]. По-видимому, вследствие мемориального характера указанной публикации в ней ни слова не говорится о многочисленных противоречиях в работах О. С. Иоффе, который не однажды менял свои взгляды по кардинальным проблемам юридической науки, в том числе и цивилистической, о постоянных попытках едва ли не под каждое теоретическое положение подвести фундамент марксистско-ленинской идеологии, оснастить его ссылками на решения партийных органов, выступления руководителей Коммунистической партии и Советского государства. В письме ко мне от 9 апреля 2006 года одного известного цивилиста, репутация которого ни у кого не вызывает сомнений, содержится очень меткое наблюдение: «О. С. (Иоффе. – Ю. Т.) всегда производил на меня впечатление ученого, стремящегося в области цивилистики говорить, так сказать, “от лица марксизма-ленинизма”. Нет смысла упрекать его в стремлении к своего рода монополизму. Это идеологическое учение по своей сущности и было монополией на истину».

Если сопоставить основные работы Иоффе с трудами отечественных юристов досоветского периода, то легко убедиться в том, что своим предшественникам в юридической науке Иоффе явно уступает уже потому, что на их трудах не лежит налет конъюнктуры и идеологического заказа, который присущ многим работам Иоффе. Конечно, это не столько вина, сколько беда Иоффе, как и всех нас, кому выпало жить и работать в страшное время, которое можно сравнить с самыми черными страницами в истории человечества. Не нужно, однако, творческое наследие, оставленное Иоффе, далеко не равноценное и противоречивое, подавать как нечто монолитное, которое может быть взято на вооружение без каких бы то ни было поправок, порой очень существенных. Да и сам Иоффе отнюдь не был рыцарем без страха и упрека. В нем вполне уживались самые противоположные, на первый взгляд, черты.

Оценивая результаты научной деятельности Иоффе, нельзя забывать о том, что, оказавшись за рубежом, он распял едва ли не все методологические положения, которые истово исповедовал, находясь в пределах тогдашнего своего Отечества. Поэтому юношам, обдумывающим житье, да и не только им, дабы не попасть впросак, стоило бы задуматься над тем, что из наследия Иоффе можно приписывать ему, а что нельзя, поскольку он сам от него отказался. Ощутимое влияние Иоффе оказывал и на подготовку первой и второй частей ГК в девяностые годы, причем оно далеко не всегда было конструктивным[109]. Критически нужно подходить и к воспоминаниям Иоффе, опубликованным в Казахстане. Особенно огорчительна оценка, которая дана в них двум видным ученым – историку-античнику Сергею Ивановичу Ковалеву и юристу Борису Сергеевичу Мартынову. Оба они пострадали в годы репрессий. Мартынова сажали несколько раз, а Ковалев просидел девятнадцать месяцев. Иоффе обвиняет их в том, что они заложили своих коллег: Ковалев – своего ученика, историка Ракова, в годы блокады Ленинграда директора Публичной библиотеки, который впоследствии проходил по ленинградскому делу и вновь был арестован, а Мартынов – Я. М. Магазинера. Что можно сказать по поводу этих обвинений? Если Ковалев и Мартынов и сказали нечто такое, что могло бросить тень на их коллег, то нужно помнить, какой ценой выбивались в те годы нужные их мучителям показания. Обвинить Ковалева и Мартынова в невольном прегрешении, если оно и было, мог бы лишь тот, кто сам прошел застенки Дзержинского – Ягоды – Ежова – Берии и остался чист. Иоффе эта участь, к счастью, миновала. Хорошо зная Иоффе несколько десятилетий, далеко не уверен в том, что он с честью прошел бы те испытания, которые выпали на долю С. И. Ковалева и Б. С. Мартынова. Особенно огорчителен пассаж Иоффе в отношении С. И. Ковалева, который был близким другом А. В. Венедиктова. Ковалев хорошо знал Иоффе, причем относился к Иоффе с неподдельной теплотой. Что же касается Б. С. Мартынова, то нелишне напомнить, что он выступал первым официальным оппонентом по кандидатской диссертации Иоффе, защищенной в 1947 году.

С моей точки зрения, куда более удачно обрисован творческий путь академика А. В. Венедиктова в монографическом очерке А. А. Иванова «Ученый и власть», который открывает двухтомник избранных трудов А. В. Венедиктова. Отдавая должное весомому вкладу А. В. Венедиктова – юриста, экономиста, историка в отрасли знаний, которые привлекли его внимание, А. А. Иванов вместе с тем подчеркивает, что если бы творчество Венедиктова протекало в более благоприятных условиях, если бы ученому не приходилось наступать на горло собственной песне, постоянно действуя с оглядкой на власть, которая становилась все более нетерпимой к какой бы то ни было самобытности ученых, его вклад в развитие науки был бы еще более впечатлялющим. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что А. В. Венедиктов, который в юности находился под влиянием левых взглядов и в годы Первой русской революции был членом Уфимской организации РСДРП, впоследствии, по-видимому, испытал горькое разочарование и, вполне возможно, не делясь ни с кем, что было опасно, корил себя за опрометчивые увлечения молодости. Думаю, что не открою большого секрета, если скажу, что первоначально А. А. Иванов хотел назвать свой очерк «Идейный коммунист или лояльный технократ», чему я решительно воспротивился, так как считал, что такое название могло бы быть воспринято как известная недооценка высоких моральных и профессиональных качеств ученого, как скрытый упрек в излишнем конформизме, что мне казалось неприемлемым, особенно в отношении ученого, которого вот уже несколько десятилетий нет в живых.

Я благодарен А. А. Иванову за то, что он после известных колебаний согласился с названием, которое я ему предложил: «Ученый и власть», проявив должное уважение и к памяти А. В. Венедиктова, и ко мне, который одновременно выступал в двух лицах – и как ученик А. В. Венедиктова, и как один из наставников А. А. Иванова. Хорошо, что он не проявил здесь ненужной «упертости», которая иногда свойственна представителям следующих за нами поколений.

Одна из коллег, которая относилась ко мне недоброжелательно, как-то в сердцах бросила в мой адрес: «Вы беспартийный большевик!» Воспринял это как комплимент. То, что никогда не вступал в партию, доказывает, что за счет членства в партии не искал никаких преимуществ. А то, что был отнесен к большевикам, свидетельствует о том, что не утратил веру в идеалы, которые партия (к сожалению, главным образом на словах) проповедовала. Та же коллега на одном из своих доперестроечных юбилеев призналась, что у нее в жизни есть три символа веры: Родина, партия и наука. По-видимому, партия отпала, а наука вполне могла бы обойтись и без нее. Какой смысл вкладывается ею теперь в понятие «Родина», мне неизвестно.

Напрашивается параллель с Евгением Евтушенко. В первоначальной редакции стихотворения «Наследникам Сталина», опубликованного в «Правде» 21 октября 1962 г., можно было прочесть:

Велела не быть успокоенным Партия мне.

Пусть кто-то твердит: «Успокойся!» —

спокойным я быть не сумею.

Покуда наследники Сталина есть на земле,

мне будет казаться, что Сталин еще в Мавзолее.

В более поздних изданиях ссылка на партию заменена ссылкой на Родину (выходит, что партия и Родина для поэта – это одно и то же?). Интересно, какова окончательная судьба этого стихотворения в связи с предложениями вынести и тело Ленина из Мавзолея и предать его земле?

Приступим теперь к выполнению основной задачи – критической оценке научного наследия О. С. Иоффе.

Начнем с его кандидатской диссертации «Правоотношение по советскому гражданскому праву», защищенной в 1947 году и изданной, хотя и в сокращенном виде, под тем же названием в 1949 году.

Диссертация написана под несомненным влиянием двух выдающихся отечественных ученых – Самуила Исааковича Аскназия и Якова Мироновича Магазинера, оказавших значительное влияние на формирование научных взглядов О. С. Иоффе. Особую роль в становлении молодого ученого сыграли такие труды, как «Общая теория права на основе советского законодательства» Я. М. Магазинера и «Основные вопросы теории социалистического гражданского права» С. И. Аскназия. Примечательна судьба этих работ. Труд Я. М. Магазинера был написан в 1925 году. Фрагменты из него опубликованы в «Вестнике юстиции Узбекистана» в 1925 году под названием «Заметки о праве». Второй фрагмент, «Объект права», увидел свет в 1957 году в «Очерках по гражданскому праву» – коллективном сборнике, посвященном 70-летию А. В. Венедиктова. И лишь более чем через 70 лет после написания труд Я. М. Магазинера был опубликован полностью в журнале «Правоведение» начиная с № 3 за 1997 год и кончая № 6 за 2000 год[110].

Далеко не просто сложилась судьба и упомянутого труда С. И. Аскназия – главного дела его жизни, защищенного в качестве докторской диссертации вскоре после того, как прошла защита кандидатских диссертаций двух его учеников – О. С. Иоффе и А. С. Аллойца, уехавшего за рубеж раньше, чем Иоффе. Замечу, что вдова Самуила Исааковича Фанни Марковна Аскназий реагировала на это обстоятельство болезненно. Как относился к этому сам Самуил Исаакович – мне неизвестно. Вполне возможно, что в силу присущей ему врожденной деликатности он и не придавал этому обстоятельству значения, не без оснований полагая, что идеи ученого должны прорастать не только в его собственных трудах, но и в трудах его учеников. Труд С. И. Аскназия, состоящий из двух томов общим объемом свыше 1000 машинописных страниц, полностью до сих пор не опубликован, хотя фрагменты из него в виде журнальных статей печатались как до Отечественной войны, так и в первые послевоенные годы[111]. Труд С. И. Аскназия продолжает оставаться лучшей работой по методологии гражданского права, написанной с марксистско-ленинских позиций. Впрочем, иным труд советского ученого в то время и не мог быть. Диссертация С. И. Аскназия оказала огромное влияние на целую серию работ по гражданскому праву, в том числе и на кандидатскую диссертацию О. С. Иоффе, хотя впоследствии от целого ряда положений, которые Иоффе отстаивал вслед за Аскназием, он и отступил[112].

В сноске к одной из глав книги о правоотношении, увидевшей свет в 1949 году, Иоффе уведомил читателей о том, что ознакомление с работой Аскназия вплотную подвело его к тем выводам, к которым он пришел в указанной главе. Думаю, что ту же ремарку он мог бы сделать и к ряду других глав этой книги. Впрочем, это суждение отнюдь не направлено на то, чтобы умалить достоинства книги О. С. Иоффе, которая заняла свою нишу как в общей теории права, так и в теории гражданского права.

Если кратко изложить суть взглядов о правоотношении и субъективном праве, которые Иоффе вслед за Магазинером и Аскназием в этой книге развивал, то они сводятся к тому, что субъективное право всегда является правом не на свои собственные действия, а на чужие действия, то есть действия обязанного лица. Соответственно этому субъективное право Иоффе определял как юридическое средство регулирования поведения обязанного лица, в котором ради удовлетворения своих интересов нуждается управомоченное лицо. Право же на собственные действия, утверждал тогда Иоффе, как и право на собственную личность, иметь нельзя[113]. Подход к раскрытию содержания субъективного права через поведение обязанного лица привел Иоффе к выводу о том, что это поведение выступает и в качестве объекта правоотношения. Безобъектных правоотношений не может быть, поскольку правоотношения всегда на что-то направлены. Под объектом правоотношения следует понимать не то, по поводу чего правоотношение возникает, а то, на что правоотношение направлено и что способно реагировать на воздействие правоотношения. Вместе с тем автор допускал выделение предмета правоотношения, что имеет особое значение для правоотношений собственности.

Нелишне напомнить, что отправным для Иоффе послужило определение объекта, взятое из Философского словаря под редакцией Юдина и Розенталя. Объект в философии диалектического материализма, писал Иоффе, определяется как внешний, противостоящий субъекту предмет, на который направляются сознание и деятельность субъекта. При этом Иоффе ставит знак равенства между деятельностью человека и человеческим поведением, что само по себе возражений не вызывает, поскольку деятельность и есть не что иное, как система целенаправленных действий (за исключением, пожалуй, рефлекторных действий). Исходя из общефилософского определения объекта Иоффе пришел к выводу, что объектом правоотношения является поведение обязанного лица, рассматривая объект как необходимый элемент правоотношения.

Самое удивительное то, что ни Иоффе, ни многочисленные критики его работ о правоотношении не заметили явных противоречий как в посылках его позиции, так и в конечном выводе, к которому он пришел. В самом деле, если объект правоотношения – это внешний, противостоящий субъекту предмет, на который направляются сознание и деятельность субъекта, то можно ли рассматривать в качестве объекта поведение обязанного лица? Выходит, что поведение обязанного лица направлено на сознание и деятельность того же лица, то есть на его же собственное поведение.

Но и это еще не все. Можно ли одновременно рассматривать объект и как необходимый элемент правоотношения, то есть как нечто такое, что находится внутри правоотношения, и как внешний предмет, на который направляется поведение обязанного лица – субъекта правоотношения, то есть, по Иоффе, воздействие правоотношения? По-видимому, нельзя.

Гносеологические корни допущенной Иоффе ошибки состоят в том, что он не различал (по крайней мере, достаточно четко) то, на что воздействует право, и то, на что воздействует поведение людей.

На воздействие со стороны права (как объективного права, так и правоотношения) способно реагировать лишь человеческое поведение, и в этом смысле указанное поведение действительно является объектом права, или, что то же самое, объектом воздействия со стороны права. На воздействие же поведения людей, или, что то же, деятельности людей, способны реагировать и реагируют материальные и нематериальные блага, служащие удовлетворению человеческих потребностей. Указанным благам и следует придавать значение объектов правоотношений (прав и обязанностей их участников) в специальном юридико-техническом смысле слова.

В таком виде концепция О. С. Иоффе просуществовала сравнительно недолго. Уже в 1957 году в статье «Спорные вопросы учения о правоотношении», опубликованной в том же сборнике, что и упомянутая статья Я. М. Магазинера «Объект права», автор во многом от нее отошел, признав недостаточным определение субъективного права через поведение обязанного лица. По существу, он примкнул к позиции, которую в юридической литературе советских времен в числе других отстаивал С. Н. Братусь. Сводится она к тому, что субъективное право является юридически обеспеченной мерой возможного поведения управомоченного лица. В свою очередь, эта возможность распадается на две – возможность собственного поведения управомоченного лица и возможность требовать от обязанного лица поведения, необходимого для удовлетворения интересов управомоченного лица.

Существенные изменения претерпел и подход О. С. Иоффе к объекту правоотношения. Если в кандидатской диссертации он признавал наличие у правоотношения только одного объекта – поведения обязанного лица, то в дальнейшем предложил различать по крайней мере юридический и волевой объекты правоотношения, понимая под первым поведение обязанного лица, а под вторым – волю отдельных лиц как участников правоотношения. Наконец, у правоотношения может быть и материальный объект, под которым следует понимать тот объект, которым обладает лежащее в его основе и закрепляемое им общественное отношение. Впрочем, материальный объект есть далеко не у всякого правоотношения.

Таким образом, если изложить взгляды Иоффе на правоотношение и его объект в самом сжатом виде, то они сводятся к тому, что право воздействует на поведение людей, которое только и способно реагировать на воздействие права. В свою очередь, поведение людей, будучи урегулировано правом, устремляется на материальные и духовные блага, призванные удовлетворять человеческие потребности. Для этого указанные блага должны быть созданы, добыты, переработаны, видоизменены, перемещены и т. д. Таким образом, необходимо различать объект воздействия права, каковым всегда является поведение людей, и объект воздействия поведения людей, каковым являются материальные и нематериальные блага, служащие удовлетворению потребностей людей. На указанные блага право если и может воздействовать, то только через поведение людей.

Невольно возникает вопрос: нужно ли было затрачивать столько усилий, чтобы в конечном счете прийти к этим достаточно тривиальным положениям? К тому же механизм возникновения правоотношения и, самое главное, механизм воздействия правоотношения на поведение людей так и остался нераскрытым, поскольку взгляд на правоотношение как на посредствующее звено между нормой права и общественным отношением, составляющим предмет правового регулирования, Иоффе отвергает. Сам он определяет правоотношение как урегулированное или регулируемое (что далеко не одно и то же) правом общественное отношение, участники которого выступают как носители субъективных прав и обязанностей. Нетрудно заметить, что это определение находится в традиционном русле и не отвечает ни на вопрос, как возникает правоотношение, ни на вопрос, для чего оно возникает.

Мне уже не раз приходилось обращать внимание на то, что если правоотношение выступает в качестве юридической формы лежащего в его основе фактического общественного отношения (а с этим как будто все согласны), то нельзя определять правоотношение как само это отношение, урегулированное нормами права. К сожалению, это замечание сторонниками традиционного подхода к правоотношению до сих пор проигнорировано.

Что же касается попыток подойти к содержанию и объекту правоотношения как к многослойному пирогу, различая материальное, идеологическое и юридическое содержание правоотношения и соответственно этому юридический, идеологический и материальный объект правоотношения, то эти попытки сделали критикуемую концепцию еще более уязвимой[114].

В общей теории права и отраслевых юридических науках нередко муссируются вопросы, которым не следует придавать значения, по крайней мере того, какое им уделяется. К их числу относится вопрос, из какого числа возможностей складывается субъективное право – одной, двух или трех. Необходимо исходить из того, что во всех случаях речь идет о возможности юридически обеспеченного поведения самого управомоченного лица, хотя в одних случаях путем этого поведения интересы управомоченного удовлетворяются непосредственно (что имеет место при осуществлении права собственности), в других – поведение управомоченного выражается в требовании, обращенном к обязанному лицу, причем исполнение этого требования приводит к удовлетворению интересов управомоченного (что имеет место в обязательствах, в которых удовлетворение интересов кредитора обеспечивается надлежащим поведением должника), в третьих – для удовлетворения своих интересов, поскольку обязанное лицо возложенные на него обязанности не выполняет, управомоченный вынужден обратиться к органам государственной власти за содействием в принудительном исполнении обязанности вопреки воле обязанного лица. Важно иметь в виду, что во всех этих случаях действует все же сам управомоченный, а не кто-либо другой, а потому указанные случаи вполне охватываются определением субъективного права как юридически обеспеченной меры возможного и дозволенного поведения самого управомоченного лица.

Куда большее значение имеет подход к раскрытию содержания субъективного права собственности, который напрямую зависит от общего определения субъективного права. Если определять субъективное право через поведение обязанного лица как юридическое средство регулирования поведения обязанного лица, в котором в целях удовлетворения своих интересов нуждается управомоченный, то вроде бы для раскрытия позитивного содержания права собственности через триаду принадлежащих собственнику правомочий места вообще не остается. При таком подходе к субъективному праву социальная природа собственности усматривается не в том, что она используется, а в том, что к ней никто не смеет прикасаться. Именно такой подход к собственности и праву собственности демонстрировал Иоффе в своей кандидатской диссертации. Вне всякого сомнения, он навеян С. И. Аскназием, который не склонен был относить право собственности к числу субъективных прав, считая, что право собственности ближе к правоспособности, чем к субъективному праву. Поскольку Иоффе, если судить по его работам второй половины 50-х годов, от этих взглядов отошел, нет необходимости подвергать их критике, хотя они и оказали известное влияние на ученых следующих поколений. Слава богу, последовательности в отстаивании этих взглядов, как и их родоначальник близкой нам поры, они не обнаружили.

Обратим, однако, внимание на то, что определение субъективного права как юридического средства регулирования поведения обязанного лица, в котором в целях удовлетворения своих интересов нуждается управомоченный, стирает какое бы то ни было различие между содержанием права и обязанности, поскольку точно такое же определение полностью приложимо и к субъективной обязанности. Но если право и обязанность по своему содержанию совпадают, то они не могут по отношению друг к другу выступать в роли коррелята.

Между тем все встанет на свое место, если определить субъективное право как меру возможного поведения управомоченного лица, а субъективную обязанность – как меру должного поведения обязанного лица, то есть пойти по пути, который в юридической науке, особенно цивилистической, давно проложен и, пожалуй, в новейшей литературе наиболее авторитетно апробирован в трудах С. Н. Братуся.

На примере существенной эволюции взглядов Иоффе на субъективное право можно в который раз убедиться в том, насколько взвешенно должен подходить ученый к пересмотру сложившихся в науке концепций, дабы не попасть впросак. Этой взвешенности Иоффе не всегда хватало. На ум невольно приходит выверенное веками горькое наблюдение: если бы молодость знала, если бы старость могла!

То же можно сказать и о спорах вокруг понятия правосубъектности. В течение длительного времени различия между понятиями правоспособности и правосубъектности в науке не проводилось. При этом если правоспособность изначально была понятием не только доктринальным, но и легальным, то правосубъектность относилась и относится по сию пору лишь к доктринальным понятиям – законодательству оно неизвестно. Попытки «развести» указанные понятия вначале были предприняты А. И. Пергамент и, надо сказать, получили широкий отзвук. В числе тех, кто эту идею подхватил, оказался и Иоффе. Он предложил трактовать правосубъектность как понятие, объединяющее правоспособность и дееспособность. Разумеется, он не мог не задаться вопросом, приложимо ли понятие правосубъектности при такой его трактовке к недееспособным лицам (например, к душевнобольным), поскольку, будучи правоспособными, они вместе с тем недееспособны. На этот вопрос Иоффе отвечал утвердительно, указывая на то, что в этом случае к правоспособности одних лиц (недееспособных) присоединяется дееспособность других лиц – их законных представителей, которые и совершают за представляемых ими лиц юридически значимые действия.

Таким образом, правосубъектность в одних случаях объединяет правоспособность и дееспособность одного лица, в других – правоспособность одного лица и дееспособность другого лица. Иными словами, в понятие правосубъектности вкладывается различное содержание. Но в таком случае есть ли смысл в образовании этого понятия в качестве синтезирующего? Ведь, образовав его, мы сразу же должны пуститься в обратный путь, чтобы ответить на вопрос, какое содержание в это понятие в том или ином конкретном случае вкладывается. Расчленив это понятие, мы легко убедимся в том, что в него вкладывается далеко не одинаковое содержание, то есть возвращаемся к начальному пункту анализа, который на поверку оказывается бесполезным.

Таким образом, попытка образования понятия правосубъектности в качестве синтезирующего не имеет ни познавательной ценности, ни практического значения. Так нужно ли было огород городить?

Еще более шатки попытки рассматривать правоспособность и дееспособность в качестве предпосылок правосубъектности, которые в свое время предпринимал Я. Р. Веберс. Нетрудно заметить, что при таком подходе категория правосубъектности и вовсе оказывается бессодержательной, поскольку в нее вообще нечего включать.

Это только один из многочисленных примеров того, насколько дискуссии, которые мы с таким жаром и пылом ведем, зачастую далеки от потребностей жизни.

Раз уж мы затронули вопросы правосубъектности, то нельзя не сказать о взглядах Иоффе на сущность юридического лица. Пребывая в пределах тогдашнего своего Отечества, распадом которого он впоследствии был обрадован, Иоффе истово исповедовал теорию коллектива, родоначальником которой был мой учитель А. В. Венедиктов. Развивая эту теорию применительно к гражданско-правовой ответственности, Иоффе находил ее обоснование в том, что юридическое лицо за действия своих работников, совершенные в пределах возложенных на них обязанностей, отвечает как за свои собственные. Напомним, что теория коллектива была выдвинута академиком А. В. Венедиктовым и его последователями (в первую очередь С. Н. Братусем) главным образом применительно к такой организационно-правовой форме юридических лиц, как государственные предприятия и государственные учреждения, которые занимали доминирующее положение и в экономике страны, и в социально-культурной сфере, и в области административного управления. Об акционерных обществах, обществах с ограниченной ответственностью, коммандитных товариществах, других хозяйственных обществах и товариществах к концу 30-х – началу 40-х годов, когда теория коллектива была выдвинута, успели хорошо забыть, а если кто-то и не успел забыть, то ему могли бы помочь их забыть.

Автор настоящего очерка с самого начала относился к теории коллектива отрицательно, но, разумеется, не потому, что не испытывал должного уважения к ее основателям А. В. Венедиктову и С. Н. Братусю, перед которыми благоговел, а потому, что по молодости никак не мог отделаться от мысли, что коллектив рабочих и служащих ни на государственных предприятиях, ни в государственных учреждениях не выступал ни в роли волеобразующего, ни в роли волеизъявляющего субстрата юридического лица. Вся полнота власти в этих сугубо централизованных структурах была сосредоточена в руках ответственного руководителя, который назначался вышестоящим органом (разумеется, по согласованию, а то и по прямой команде соответствующих партийных органов) вкупе с руководителем парторганизации, особенно если он был парторгом ЦК партии. Трудно было признавать субстратом юридического лица и общие собрания членов кооперативных и общественных организаций, руководители которых, как правило, назначались сверху и находились в полной зависимости от директивных (читай: партийных) органов. Не секрет, что члены колхоза, которых собирали на общее собрание, нередко там впервые и встречали очередного председателя колхоза (взамен вконец развалившего хозяйство), которого привозил им секретарь райкома. Вполне возможно, что если бы я пережил 1937 год в более зрелом возрасте, то был бы в оценке теории коллектива покладистее.

Именно поэтому я и придерживался, по крайней мере в отношении государственных юридических лиц, теории администрации, которую с легкой руки критиков назвали теорией директора, что не вполне корректно.

Этих взглядов придерживаюсь и сейчас, причем применительно не только к унитарным предприятиям, государственным и муниципальным учреждениям, но и ко всем другим организационно-правовым формам юридических лиц независимо от того, как в учредительных документах поименованы органы управления ими и как определены полномочия этих органов. Массовое и, как правило, бездумное акционирование, которое наблюдается в наши дни, говорит не в пользу теории коллектива, а против нее, поскольку заправляют делами и в акционерных компаниях, и в обществах с ограниченной ответственностью не рядовые акционеры и не рядовые вкладчики, которые распылены и никакого реального влияния на политику компании оказать не могут, а крупные акционеры либо менеджеры, зачастую назначаемые и оплачиваемые лицами, формально находящимися вне компании. Мне весьма импонирует подход к выявлению людского субстрата акционерных компаний, который демонстрирует Ю. В. Петровичева. Под людским субстратом она понимает не списочный состав акционеров, а прежде всего лиц, реально определяющих политику и практическую деятельность компании в сфере бизнеса. Это крупные акционеры и банкиры, реализующие свою волю через посредство оплачиваемых ими директоров и управляющих[115]. Теорией коллектива здесь и не пахнет.

Что же касается коллектива рабочих и служащих, который имели в виду основатели и последователи теории коллектива, то его значение во всех юридических лицах независимо от их организационно-правовой формы в условиях нынешнего правового беспредела, массовой безработицы, обнищания миллионов трудящихся, падения авторитета профсоюзов не только не возросло, но и резко упало. Каждый работник держится за свое место и не смеет ни в чем перечить начальству.

Сказанное, разумеется, не означает, что в современных условиях становится приемлемой теория фикции, которую с завидным постоянством исповедует Е. А. Суханов[116]. Эта теория сводится к констатации того, что юридическое лицо является социальной реальностью и дальше этого не идет. Между тем задача состоит в том, чтобы на каждом этапе создания и деятельности юридического лица выявить тех людей, которые действительно вырабатывают и реализуют его волю. Иными словами, реальный субстрат юридического лица текуч и переменчив. Ссылки на то, что юридическое лицо отвечает за действия своих работников, а потому они и образуют субстрат юридического лица, не срабатывают, поскольку в указанных случаях речь идет об ответственности за правонарушение. Между тем юридическое лицо учреждается ради правомерной деятельности, хотя и вынуждено нести издержки неправомерного поведения его членов, участников, рабочих и служащищх. Однако прямого отношения к выработке и реализации воли юридического лица это не имеет.

Вопросов о сущности юридического лица на современном этапе развития нашего общества можно было бы и не касаться, если бы Иоффе не затронул их в одной из своих публикаций в Казахстане, который усилиями Ю. Г. Басина (ныне, к сожалению, покойного) и А. Г. Диденко стал его Меккой. Походя упрекнув автора этих строк за постоянство в подходе к юридическому лицу, Иоффе в своих многочисленных публикациях ни словом не обмолвился о том, какова же его собственная позиция в этом вопросе: продолжает ли он быть сторонником теории коллектива и если да, то какие аргументы может привести в обоснование этой концепции с учетом нынешних реалий, или примкнул к теории фикции, или присочинил, удалившись от дел, какую-то другую концепцию (благо времени для этого было предостаточно)?

В воспоминаниях О. С. Иоффе, опубликованных в Казахстане, я довольно часто фигурирую, причем он вылил на меня немало напраслины[117]. Будучи сторонником самой острой и нелицеприятной научной критики, я никогда не отвечал и не отвечаю на пасквили, тем более когда они исходят от лица, которого уже нет в живых. Этому непреложному правилу не собираюсь изменять и сейчас. Но мимо одного упрека, воздерживаясь от его нравственной оценки, пройти не могу. Упрек О. С. Иоффе сводится к тому, будто я понуждал его через своих друзей провести меня на профессорскую должность раньше В. Т. Смирнова и В. Ф. Яковлевой, ставших задолго до меня докторами наук: «И вследствие поддержки со стороны профессора С. А. Малинина он (то есть я. – Ю. Т.) спокойно вытесняет своих многолетних коллег». Как это ни прискорбно, Иоффе излагает то, что имело место, с точностью до наоборот. Доктором наук я стал раньше В. Т. Смирнова и В. Ф. Яковлевой, что можно установить, сличив даты защиты всеми нами докторских диссертаций. Докторские диссертации мы защитили в 1970 году: 9 апреля – Ю. К. Толстой; 4 июня – В. Т. Смирнов; 8 октября – В. Ф. Яковлева. Будучи заведующим кафедрой, как раз Иоффе затягивал представление меня к званию профессора, хотя к тому времени я уже был утвержден в докторской степени. Вопрос этот, как тогда было принято, вынесли на заседание партбюро юридического факультета, члены которого единогласно высказались за мое представление без каких бы то ни было проволочек. На этом заседании я как беспартийный, понятно, не был. Зная о позиции Иоффе, я, встретив его вскоре после этого заседания, поблагодарил за поддержку. Он мне ответил: «Вам благодарить меня не за что». После того как в докторской степени утвердили В. Т. Смирнова и В. Ф. Яковлеву, их также представили к утверждению в профессорском звании, причем никто никаких препятствий им в этом не чинил. Применительно к рассказу Иоффе всплывают слова известной песни: «Что-то с памятью моей стало: все, что было не со мной, помню». Что же касается публикации непроверенных сведений, то пусть она останется на совести их публикатора А. Г. Диденко.

Наибольший интерес в казахстанском сборнике представляют заметки Зинаиды Иоффе (по мужу Хенкиной) об обстоятельствах выезда ее отца из Советского Союза. По информационной насыщенности эти бесхитростные заметки, занимающие всего несколько страниц, намного превосходят все остальное, опубликованное на сей счет[118]. Подкупает в них достоверность и правдивость. Зина, которую я помню еще ребенком, без обиняков пишет о том, что отец давно хотел уехать. Учитывая, однако, положение, которое он занимал, и авторитет, который имел, для этого необходимо было веское основание. Такое основание появилось после увольнения Зины с работы и оформления ее выезда вместе с мужем и малолетним ребенком за границу (по документам – к мифической родственнице в Израиль, а на самом деле – в США). Исключение Иоффе из партии, где он состоял сорок лет, семья восприняла с облегчением как показатель того, что никто не собирается насильно удерживать его в Отечестве, которое он хочет покинуть. То, что Иоффе принимал руководитель КГБ в Ленинграде Носырев, подтверждается рассказом не только Зины, но и одного из наших бывших студентов, который работал тогда в Большом доме. Носырев действительно уговаривал Иоффе остаться, делая упор на то, что Вы же наш кадр, имея в виду службу Иоффе в годы войны в ведомстве Абакумова. Иоффе же уверял Носырева в том, что он никогда бы не уехал, если бы не острая необходимость воссоединения семьи. Думаю, что оба собеседника не лыком были шиты и не верили ни единому слову друг друга.

Со слов отца, Зина поведала читателям о том, что Носырев, по-видимому, расчувствовавшись, Иоффе даже позавидовал: «Вот Вы, профессор, уедете, а я с этим дерьмом вынужден разбираться». При этом он показал, но, разумеется, не раскрыл папку, в которой на Иоффе скапливались доносы. Не берусь судить, был ли этот эпизод, поскольку Иоффе, повествуя о времени и о себе, был не прочь кое-что присочинить. Могу судить об этом хотя бы потому, что в опубликованных мемуарах он распространил обо мне немало небылиц, правда, иногда не называя меня по имени. Хотел бы заверить Зину в том, что если такая папка и существует, моих доносов в ней нет. Если она есть, то, скорее всего, в ней хранятся доносы друзей и товарищей Иоффе по партии.

Могу засвидетельствовать, что тогдашнее руководство университета в лице ректора и секретаря парткома отнюдь не стремилось избавиться от Иоффе. Ему предлагали перейти на работу в институт комплексных социальных исследований, который возглавлял выдающийся ученый, относившийся к Иоффе с должным уважением, – Алексей Степанович Пашков, который в свое время сам пострадал от репрессий. Но руководство университета при всем желании не могло тогда разрешить Иоффе чтение лекций, в которых он с присущей ему убедительностью вещал бы о преимуществах советского гражданского права. Думаю, что и для самого Иоффе это было бы моральной пыткой.

Существует мнение, будто кумиром Иоффе был Маркс. Думаю, что это дань социальной мимикрии. Его кумиром, скорее всего, был Лев Троцкий. Узнал от Иоффе, что он, будучи ребенком, слушал выступление Троцкого на собрании или митинге на узловой станции Синельниково под Харьковом, видимо, не позднее 1926 г., поскольку вскоре публичные выступления Троцкого были запрещены. Иоффе был тогда ребенком (он родился в январе 1920 г.) и едва ли понимал смысл происходящего. Но он запомнил на всю жизнь энтузиазм, с которым Троцкого встретили, и зажигательность его речи.

Второй эпизод относится к препровождению Троцкого на Север, где он должен был отбывать ссылку. Троцкий, не имея теплой одежды, стойко переносил лютый мороз в пальтишке, открытом всем ветрам. Эту историю школьник Иоффе услышал от своего учителя, который, судя по всему, был троцкистом.

Третий эпизод связан с внутрипартийной борьбой. На одном из партийных форумов против Троцкого выпустили Лазаря Кагановича (Иоффе его не переносил), которого Троцкий разделал под орех. «Вы, конечно, понимаете, – добавил Иоффе, – что по сравнению с Троцким Каганович был ничтожеством». С этим можно согласиться. Роднило их то, что оба они – и Троцкий, и Каганович – были преступниками.

Весьма любопытна метаморфоза, которую взгляды Иоффе претерпели по вопросам собственности. В работах о правоотношении 40-х годов (диссертации 1947 года и монографии 1949 года) он исходя из того, что право всегда является правом на чужие, а не на свои собственные действия, что право на свои действия, как и на собственную личность, вообще нельзя иметь, полагал, будто собственность с общественной точки зрения важна не потому, что она используется, а потому, что к ней вопреки воле собственника никто не смеет прикасаться. Иными словами, он не усматривал в праве собственности положительного содержания. Справедливости ради надо отметить, что на этих позициях Иоффе продержался недолго.

Уже в 50-х годах он, по-видимому, понял, что перегнул палку, и занялся поисками положительного содержания собственности и права собственности.

Напомним, что в то время в центре внимания не только юридической, но, пожалуй, и всей общественной науки находился вопрос о соотношении собственности и присвоения. Этого искуса не избежал и Иоффе. Задавшись целью дать определение собственности как экономической категории, он произвел немудреную хирургическую операцию. Взяв за основу определение производства, данное Марксом во «Введении к критике политической экономии», он заменил в этом определении слово «производство» на слово «собственность» – и определение собственности было готово: «Собственность – это присвоение индивидом предметов природы внутри и посредством определенной общественной формы».

Сочтя свою задачу в отношении собственности как экономической категории выполненной, Иоффе приступил к решению другой: как право собственности юридически опосредует экономические отношения собственности – непосредственно или прибегая для этого к помощи других правовых институтов. И здесь он поступил предельно просто: право собственности опосредует экономические отношения собственности в тех пределах, в каких они выступают как отношения присвоения.

В обоих подходах ключевой для автора оказалась категория присвоения. После этого мы вправе были ожидать, что автор попытается раскрыть содержание категории присвоения. А вот этого как раз и не произошло. В результате вместо уравнения с одним неизвестным «собственность» мы получили уравнение с двумя неизвестными. Таковыми стали и собственность, и присвоение. Отвечая в свое время на этот упрек, Иоффе приводил достаточно плоский аргумент – подобно тому как геометры не определяют, что такое точка, так и юристы, оперируя понятием «присвоение», могут не определять содержание этого понятия. Но разве «присвоение» относится к числу понятий, которые лежат на поверхности и не нуждаются в раскрытии их содержания?[119]

В опровержение этого взгляда можно сослаться хотя бы на то, что А. В. Венедиктов, уделивший категории «присвоение» особое внимание, насчитал, что Маркс употреблял это понятие по крайней мере в трех значениях. Споры вокруг присвоения, причем не только среди юристов, не затихают и по сию пору. Для Иоффе же вопрос решился как нельзя просто: оперировать понятием присвоения можно, а вот раскрывать его содержание не нужно[120].

Далеко не все благополучно в работах Иоффе обстоит и с такой истматовской категорией, как производственные отношения, – не берусь судить, признавал ли он впоследствии ее наличие или нет.

Напомним, что в обществоведческой марксистской литературе наиболее широко была распространена трактовка производственных отношений как отношений, не зависящих от воли и сознания людей, как предпосылки и результата деятельности людей, направленной на поддержание их существования. Но если производственные отношения от воли и сознания людей не зависят, то предметом правового регулирования они не могут быть. Отсюда судорожные поиски отношений, складывающихся по воле людей, отношений, способных реагировать на воздействие права, а потому могущих выступать в качестве предмета правового регулирования. В качестве таковых многие учение называли и называют имущественные отношения, трактуя их как конкретную волевую форму производственных отношений. В пределах настоящего очерка нет необходимости во всех подробностях воспроизводить дискуссию по этому вопросу, в том числе и собственные суждения на сей счет[121].

Посмотрим, какие позиции в этой дискуссии занимал Иоффе. Насколько можно судить, они не раз претерпевали изменения. Поначалу Иоффе над этим не задумывался. Затем пришел к выводу о существовании имущественных отношений не только производственного, но и непроизводственного характера. Вскорости, однако, он от этой точки зрения отказался и стал отождествлять имущественные и производственные отношения. Наконец, в последних известных мне работах, по существу, присоединился к взглядам тех (в первую очередь С. Н. Братуся), кто рассматривал имущественные отношения как волевую форму производственных отношений. Таким образом, и по этому вопросу декорации на сцене менялись не один раз.

Отход же Иоффе от негативного определения содержания права собственности через содержание противостоящей праву обязанности ознаменован тем, что он вновь привлек на службу старушку триаду, пристегнув к ней такие признаки, как осуществление собственником триады правомочий своей властью и в своем интересе. Такой подход далеко не оригинален. В принципе он возражений не вызывает[122]. Правда, поскольку указанные признаки на легальном уровне возведены теперь в ранг общих признаков, присущих всем гражданским правам (см. абз. 1 п. 2 ст. 1 ГК РФ), возникает вопрос: есть ли смысл дублировать их применительно к праву собственности и не правы ли те, кто считал и считает, что триады правомочий для раскрытия содержания права собственности вполне достаточно?

Впрочем, от такого «дубля» не отказывается и сам законодатель (по крайней мере, в отношении «своей воли» и «своего усмотрения» – ср. абз. 1. п. 2 ст. 1 и п. 2 ст. 209 ГК РФ), считая, по-видимому, что кашу маслом не испортишь. Так что не будем в этом вопросе бо́льшими католиками, чем сам папа.

Не менее извилистыми и во многом непродуманными были и подходы Иоффе к системе права, которые негативно сказались и сказываются до сих пор не только на научных разработках в указанной области, но и на практической деятельности. В кандидатской диссертации и опубликованной вскоре монографии о правоотношении Иоффе предложил разделить общественные отношения, составляющие предмет правового регулирования, на две группы. В первую он включал отношения, которые приемлют применение к ним лишь какого-то одного метода правового регулирования в качестве единственно возможного. Примером таковых могут служить налоговые отношения, которые могут быть урегулированы только на началах власти и подчинения[123]. Во вторую группу должны быть включены отношения, которые в принципе могут быть урегулированы с помощью различных методов правового регулирования. Примером таковых могут служить отношения по материально-техническому снабжению. В период военного коммунизма они регулировались методом властных предписаний. С переходом к нэпу на смену метода властных предписаний пришел договорный метод урегулирования указанных отношений. В этих случаях выбор оптимального метода правового регулирования определяется объективными факторами, находящимися вне предмета правового регулирования.

Эти взгляды были сформулированы под несомненным влиянием концепции С. И. Аскназия, получившей развернутое обоснование в его докторской диссертации. Работу над ней он начал еще до Отечественной войны, а защитил после войны, вслед за защитой Иоффе и Аллойцем кандидатских диссертаций. Но это к слову. Этим взглядам Иоффе оставался верен недолго. В 1957 году он совместно с М. Д. Шаргородским публикует в журнале «Советское государство и право» статью о системе советского права, которая оказала – и это надо признать – ощутимое влияние на последующие разработки в этой области[124]. Попутала она и автора настоящего очерка[125]. Должен, однако, отметить, что и тогда я слепо положения этой статьи не копировал. Основной тезис статьи Шаргородского и Иоффе сводится к тому, что система права существует объективно и задача ученых, законодателей, правоприменителей состоит в том, чтобы познать присущие системе права закономерности и действовать в соответствии с ними.

Хотя в статье это прямо и не декларируется, но авторы, несомненно, исходят в ней из необходимости различения права и закона. Соответственно этому наряду с понятием «система права», которая существует объективно и не может быть построена, предлагается взять на вооружение такое понятие, как «систематика (систематизация) права», которая может производиться в самых различных целях – научных, педагогических и практических. Систематизация правовых норм зависит от субъективно избранного критерия (который может быть удачным и неудачным) и от целей, которые при этом ставятся. А эти цели, в свою очередь, могут быть оправданными и неоправданными.

Авторы статьи на момент ее опубликования продекларировали объективное существование в системе права таких отраслей, как государственное, административное, гражданское, уголовное, процессуальное.

Уже в момент своего появления статья вызвала известное замешательство юридической общественности, поскольку в ней занять место под солнцем было отказано таким отраслям права (говоря условно и придерживаясь сложившейся в то время терминологии), как семейное, трудовое, земельное, колхозное, представители которых заявляли о себе достаточно амбициозно. Впрочем, на момент выхода статьи никто еще не заикался ни о возрождении хозяйственного права, которое было подвергнуто анафеме на Всесоюзном совещании работников права, руководимом тогдашним Генеральным прокурором Союза ССР А. Я. Вышинским, что само по себе выглядело зловещим предзнаменованием, сполна реализованным как до, так и после совещания, ни о делении права на публичное и частное, которое было объявлено чуждым советскому социалистическому праву, призванному воплощать единство общественных и личных интересов. Поэтому основные бои, которые вскоре разгорелись и в которые Иоффе внес весомый вклад, были еще впереди.

На фоне переполоха, вызванного статьей Шаргородского и Иоффе, и дискуссии о системе права, организованной Институтом государства и права АН СССР и журналом «Советское государство и право», оказались в тени публикации, авторы которых возражали против излишней объективизации системы права и выступили против замкнутого перечня правовых образований, возведенных в ранг отраслей права.

В первую очередь мы имеем в виду монографию В. К. Райхера «Общественно-исторические типы страхования», опубликованную в 1947 году, и статью С. М. Корнеева о принципах построения системы права, увидевшую свет на страницах журнала «Правоведение» в 1963 году. В. К. Райхер, пожалуй, впервые в отечественной науке обратил внимание на многомерность системы права, признав существование в ней не только основных, но и комплексных отраслей права. К числу последних он относил и страховое право, исследованию которого посвящена его монография. Отличительную особенность комплексных отраслей права он усматривал в том, что они состоят из норм основных отраслей права, черпая из этих отраслей свой строительный материал. При этом как основные, так и комплексные отрасли права, по мнению ученого, существуют в системе права.

Спустя несколько десятилетий ученый вновь обратился к этой проблематике. В статье о системе права, опубликованной в журнале «Правоведение» в 1975 году, он пришел к выводу, что систему права нужно трактовать как диалектическое единство объективного и субъективного, причем объективизация системы права, по его мнению, есть процесс длительный, который не может считаться завершенным, и едва ли не первым в советской юридической науке указал на многомерность системы права, признав наличие в этой системе не только основных, но и комплексных отраслей права. Не скрою, что опубликование статьи В. К. Райхера потребовало немалых усилий. Пришлось преодолевать сопротивление некоторых тогдашних блюстителей чистоты марксистско-ленинской методологии, которые усмотрели в статье В. К. Райхера чуть ли не проявления субъективного идеализма, а, по существу, учуяли в ней покушение на их научные воззрения, до этого казавшиеся им незыблемыми. В. К. Райхер об этом знал, как и знал о том, что я был в числе тех, кто «пробивал» опубликование статьи (разумеется, знал он об этом не от меня). После того как статья была опубликована, он подарил мне ее оттиск с теплой дружеской надписью и два тома Тацита с надписью по-латыни: «В знак дружбы и любви». Н. С. Алексеев, который был главным редактором журнала «Правоведение» (я был его замом), по возвращении из Москвы как-то сказал мне: «Вы знаете, статью Райхера прочитал в журнале наш куратор, она ему понравилась, и он ее опубликование одобрил». Имелся в виду наш куратор в отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС. Как видно, порой партийные функционеры были куда меньшими ретроградами, нежели коллеги по науке, которые ради сохранения монополии в науке готовы были задвинуть даже маститого ученого, у которого сами в свое время учились.

А какие же позиции по этим вопросам занимал в то время ваш покорный слуга? Так ли уж он был безгрешен?

В статье о кодификации гражданского законодательства (по существу, это была статья о системе права) я воспринял, с одной стороны, идею Шаргородского и Иоффе об объективном существовании системы права, а с другой – тезис В. К. Райхера о наличии не только основных, но и комплексных отраслей права, но признавал существование последних не в системе права, а как результат систематизации правовых норм. Лишь впоследствии я воспринял идею В. К. Райхера о полимерности или многомерности системы права, признав наличие в ней не только первичных, но также вторичных, третичных и прочих правовых образований. Иными словами, признал наличие в системе права не только основных, но и комплексных отраслей. В последнее же время не без влияния работ моих младших коллег я все более склоняюсь к тому, что комплексность в той или иной степени присуща любой отрасли права, что в известной мере подрывает деление отраслей права на основные и комплексные, но зато подводит еще более прочный фундамент под обоснованный В. К. Райхером тезис о многомерности или полимерности системы права, которая, как и само право, рукотворна и многомерна.

Словом, я за интегральный подход к системе права, как и к праву вообще, который преодолевает (во всяком случае, стремится преодолеть) крайности как безудержного индивидуализма, так и всепоглощающей, всеохватывающей централизации, подавляющей личность, ее инициативу и самостоятельность, превращающей людей в «винтики», которые слепо выполняют команды сверху. В конечном счете обе крайности ведут к одному и тому же пагубному результату: бездуховности личности, вымыванию мозгов, неспособности личности быть активным агентом как материального, так и нематериального производства.

В конце 50-х – начале 60-х годов теперь уже прошлого столетия широким фронтом были развернуты работы по кодификации основных отраслей законодательства, в том числе и гражданского. В связи с этим резко возрос интерес к таким проблемам, как система права и система законодательства, критерии вычленения отрасли права, основания, при наличии которых отрасль законодательства может претендовать на то, чтобы стать предметом самостоятельной кодификации, и т. д.

Масла в огонь подлило и то, что в этот период произошло возрождение из пепла концепции хозяйственного права, которая, казалось, была окончательно похоронена в ходе чисток, проводившихся во второй половине 30-х годов и в последующие годы.

Представители концепции хозяйственного права в лице своих лидеров В. В. Лаптева, В. К. Мамутова и других решительно выступали за признание хозяйственного права полноправной отраслью права наряду с гражданским правом и другими отраслями права. Ими же было внесено и практическое предложение о подготовке наряду с Основами гражданского озаконодательства Союза ССР и союзных республик и ГК союзных республик (что было предусмотрено измененной в 1957 году статьей 14 Конституции Союза ССР 1936 года) Основ хозяйственного законодательста или Хозяйственного кодекса Союза ССР.

Основы гражданского законодательства и ГК союзных республик должны регулировать отношения между гражданами или с их участием, которые складываются по горизонтали, в то время как Основы хозяйственного законодательства или Хозяйственный кодекс должны регулировать отношения между социалистическими организациями (органами хозяйственного руководства, предприятиями и их внутренними подразделениями), складывающиеся как по горизонтали, так и по вертикали.

Большинство цивилистов, в числе которых не последнюю роль играл Иоффе, эту идею не поддержали. Реализация этого предложения, по их мнению, противоречит принципу единства социалистической экономики, противопоставляет личные интересы общественным, не соответствует самой цели социалистического производства – всестороннему удовлетворению потребностей членов общества. К тому же в одном акте кодификационного типа невозможно объединить в качестве предмета правового регулирования столь разнородные общественные отношения, как имущественно-стоимостные отношения равностоящих субъектов и планово-организационные отношения, которые строятся на началах власти и подчинения.

В пределах настоящего очерка нет возможности (да и необходимости) оценивать аргументы спорящих сторон, а также перспективы обеих концепций – цивилистической и хозяйственно-правовой – в условиях перехода страны к рыночной экономике: это предмет самостоятельного исследования.

Отметим лишь, что если бы Иоффе не отказался от критериев вычленения отрасли права, которых придерживался в работах 40-х годов, и по достоинству оценил идею В. К. Райхера о многомерности системы права, то он значительно спокойнее отнесся бы к признанию хозяйственного права (а ныне – предпринимательского права) одним из подразделений системы права и более трезво подошел бы к предложению о его кодификации с учетом всех связанных с этим плюсов и минусов.

То, что в сфере предпринимательского права возникают отношения не только по горизонтали, но и по вертикали, не вызывает сомнений. ГК же рассчитан лишь на такие отношения, которые возникают при осуществлении предпринимательской деятельности (то есть на предпринимательские отношения по горизонтали), но не на отношения, которые возникают при организации предпринимательской деятельности (то есть на предпринимательские отношения по вертикали). Эта сфера предпринимательской деятельности по-прежнему остается неупорядоченной в гораздо большей степени, чем та ее часть, которая подпадает под действие норм ГК, хотя и в ней далеко не все обстоит благополучно.

Даже самые решительные противники хозяйственного (а ныне – предпринимательского) права признают опасность несогласованности публично-правового и частноправового регулирования экономики, неизбежно приводящей к неэффективности, неработоспособности самого публичного права (да и частного права, добавим от себя). Речь, следовательно, должна идти не о «слиянии» частного и публичного права, а об их взаимодействии в регулировании предпринимательской деятельности[126]. С этим положением трудно не согласиться. Возникает, однако, вопрос: каков оптимальный путь для обеспечения такого взаимодействия? Представляется, что взвешенный баланс норм публичного и частного права может быть наилучшим образом обеспечен в рамках единого законодательного акта кодификационного типа, как бы его ни называть, а не путем издания множества законов и подзаконных нормативных актов, не согласованных друг с другом, а то и прямо противоречащих друг другу. Именно об этом свидетельствует многолетняя нормотворческая практика как доперестроечного, так и нынешнего периода.

Беспочвенны опасения, будто объединение в одном законодательном акте кодификационного типа основных начал – публично-правовых и частноправовых – организации и осуществления предпринимательской деятельности неизбежно повлечет господство публично-правовых элементов над частноправовыми. Именно при разобщении указанных начал, о чем свидетельствует исторический опыт, такая опасность многократно возрастает.

Ни на чем не основаны утверждения, будто комплексные образования вообще не должны входить в систему отраслей права. Они могут быть легко опровергнуты, даже если обратиться к абзацу, которым на с. 1 открывается цитируемый учебник, по свидетельству ректора МГУ академика В. А. Садовничего, – одна из замечательных книг, изданных в серии «Классический университетский учебник», посвященной 250-летию Московского университета. В этом абзаце речь идет о цивильном праве Древнего Рима. Не подлежит сомнению, что цивильное право Древнего Рима было типичным комплексным правовым образованием, в состав которого входили нормы как частного, так и публичного права. Основу цивильного права составляли Законы XII таблиц, которые охватывали и публичное, и частное право. Вычленение цивильного права происходило не по характеру охватываемых им норм, а по составу участников регулируемых отношений: цивильное право регулировало отношения с участием исконных римских граждан – квиритов. Никому, однако, не придет в голову на этом основании исключать цивильное право из системы римского права.

Заметим, кстати, что само деление права на публичное и частное получило обоснование в трудах классических римских юристов I–III веков н. э., то есть через пять и более веков после появления в V веке до н. э. Законов XII таблиц. Нелишне также напомнить, что деление права на публичное и частное не носит универсального характера. Его не было в период феодализма, правовая система которого покоилась на сословно-корпоративном принципе, его не знает мусульманское право, формально оно не закреплено в странах, подверженных влиянию англосаксонской системы права.

В силу прямого указания закона гражданское законодательство регулирует отношения не только между лицами, осуществляющими предпринимательскую деятельность, но и с их участием (см. абз. 3 п. 1 ст. 2 ГК). Таким образом, для одного из участников отношение может быть предпринимательским, а для другого – нет. Типичный тому пример – отношения розничной купли-продажи. Для продавца это отношение предпринимательское, а для покупателя, вступающего в него в целях удовлетворения потребительских нужд, – нет. Вопрос этот имеет не только теоретическое, но и сугубо практическое значение, в том числе для установления законодательства, которое подлежит применению к регулированию указанного отношения, а также для определения условий ответственности его участников. Так, на практике неоднократно возникал вопрос, какое законодательство подлежит применению к отношениям по долевому участию в строительстве: можно ли применять к ним законодательство об инвестициях или законодательство о защите прав потребителей, а если и то и другое, то как их размежевать? Попытка решения этого вопроса предпринята в Федеральном законе от 30 декабря 2004 года. «Об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и иных объектов недвижимости». В п. 9 ст. 4 Закона предусмотрено, что к отношениям, вытекающим из договора, заключенного гражданином – участником долевого строительства исключительно для личных, семейных, домашних и иных нужд, не связанных с осуществлением предпринимательской деятельности, применяется законодательство РФ о защите прав потребителей в части, не урегулированной настоящим Федеральным законом.

Вопрос же об условиях ответственности сторон – застройщика и участника долевого строительства – за нарушение обязательств по договору в ст. 10 Закона оставлен открытым (решен лишь вопрос об объеме ответственности). По-видимому, он должен решаться в соответствии с общими правилами гражданского законодательства об условиях ответственности за нарушение обязательств, закрепленными в ст. 401 ГК.

Поскольку гражданин заключает договор для удовлетворения своих потребительских нужд, он несет ответственность при наличии вины, но при этом действует презумпция вины лица, нарушившего обязательство, – в данном случае гражданина – участника долевого строительства (п. 1 ст. 401 ГК). Что же касается застройщика, то, поскольку он занимается предпринимательской деятельностью, его ответственность за нарушение обязательства является повышенной – она покоится не на началах вины, а на началах риска. Иными словами, застройщик отвечает не только за вину, но и за случай, он освобождается от ответственности, если докажет, что надлежащее исполнение обязательств оказалось невозможным вследствие непреодолимой силы (п. 3 ст. 401 ГК).

Как видим, вопрос о том, как отразить в законодательстве специфику предпринимательских отношений, далеко не праздный. При этом речь не идет о том, чтобы сузить сферу гражданско-правового регулирования, а о том, чтобы состыковать нормы, рассчитанные на предпринимательскую деятельность, к какой бы отрасли права и законодательства они ни относились. Необходимо при этом учитывать, во-первых, идет ли речь об отношениях по организации предпринимательской деятельности или по ее осуществлению и, во-вторых, имеются ли в виду отношения, в которых на обеих сторонах выступают предприниматели, или отношения, в которых одна сторона – предприниматель, а другая предпринимателем не является.

Эти вопросы действительно заслуживают внимания, каких бы взглядов на систему права и на соотношение гражданского и предпринимательского права ни придерживаться. Нельзя сказать, что эти вопросы удовлетворительно решены в действующем законодательстве. Главное препятствие видится в том, что до сих пор не найден оптимальный баланс соотношения государственного регулирования экономики с использованием стоимостных рычагов.

В конечном счете мы до сих пор не определились, как в сфере экономики должны соотноситься различные формы собственности: публичная и частная. Если в годы красногвардейской атаки на капитал все сплошь бездумно национализировали, то в годы так называемой перестройки впали в обратную крайность – все подряд приватизируем, мотивируя это тем, что лишь такой путь обеспечивает появление эффективного собственника. В действительности же он во многих случаях ведет к разграблению общенационального достояния, консервации успешно работавших предприятий и разворовыванию их основных фондов, утечке капиталов за рубеж, возрастанию пропасти между бедностью и богатством, росту социальной напряженности, чреватой взрывом.

Не определились мы и в поисках оптимальных организационно-правовых форм юридических лиц – как коммерческих, так и некоммерческих. Не смолкают призывы к массовому акционированию унитарных предприятий, а то и к полному отказу от предприятий как одной из основных организационно-правовых форм юридического лица под предлогом того, что эта форма во всех случаях якобы неэффективна.

Позиция Е. А. Суханова в вопросе об оптимальных путях перехода к эффективной рыночной экономике крайне противоречива. С одной стороны, он категорически против, чтобы имущество вводили в гражданский оборот социальные образования, наделенные лишь ограниченными вещными правами, характеризуя право оперативного управления как «искусственно созданное для нужд огосударствленной плановой экономики», равно как и против расщепления собственности, которое «привело бы к неизбежному конфликту интересов двух собственников». Далее автор продолжает, что этот конфликт неизбежно разрешался бы в пользу наиболее сильного собственника, что означало бы юридически «разгосударствление» имущества, признававшегося государственной собственностью. Поскольку, однако, подобный ход развития событий противоречил бы тогдашним политико-идеологическим представлениям, «действующий российский закон рассматривает правомочия государственных и муниципальных предприятий на закрепленное за ними имущество как ограниченное вещное право». Выходит, таким образом, что право оперативного управления, по крайней мере в условиях огосударствленной плановой экономики, отнюдь не было искусственным правовым образованием. Его появление было продиктовано как вполне определенными правно-политическими соображениями, так и самой структурой плановой экономики, дабы избежать конфликта двух собственников, изначально «застолбить», что у государственного имущества есть только один собственник. Поскольку же ограниченное вещное право за государственными и муниципальными предприятиями признает и действующий закон (что нельзя оспорить), то это право тем более не может быть отнесено к искусственным правовым образованиям. Самое любопытное, что это право сохранилось и тогда, когда от государственной собственности отпочковалась муниципальная собственность, причем как государственная, так и муниципальная собственность относится к многоуровневой. Из этого следует, что государственное и муниципальное имущество может вводить в гражданский оборот не толькло его собственник, но и социальное образование, наделенное ограниченными вещными правами, причем ни к какому конфликту интересов это не приводит (во всяком случае, не должно приводить), поскольку собственник у соответствующего имущества один. Указанное обстоятельство доказывает, что ни право хозяйственного ведения, ни право оперативного управления не относятся к искусственным правовым образованиям и тогда, когда структура государственной собственности изменилась – из односубъектной она стала многосубъектной. Позиция же Е. А. Суханова непоследовательна.

Но главное еще впереди. Будучи сам адептом рыночной экономики, Е. А. Суханов нарисовал довольно красноречивую картину путей и итогов нынешней приватизации, которая, по его признанию, не достигла успешно ни одной из поставленных перед нею целей – ни политической (появление среднего класса), ни экономической (создание конкурентоспособных товаропроизводителей), ни фискальной (дополнительный источник доходов бюджета), ни социальной (соблюдение интересов населения (общества) при разделе государственного имущества)[127].

Добавим от себя, что при всех способах приватизации – это признает, по существу, и Е. А. Суханов – происходило и происходит ограбление общества и сосредоточение богатства, нажитого трудом многих поколений граждан России, а впоследствии Советского Союза, в руках узкого круга олигархов, сколотивших путем мошенничества и всякого рода других афер, в рекордно короткий срок, которому нет аналогов в мировой истории, невиданные состояния, исчисляемые сотнями миллионов, а то и миллиардами долларов. Эти астрономические состояния используются главным образом в паразитических целях дальнейшего обогащения, причем едва ли не бо́льшая их часть переправляется за рубеж, оседает в оффшорных зонах, вкладывается в дальнем зарубежье в недвижимость, ценные бумаги иностранных компаний, драгоценности и т. д. И все это происходит на фоне ужасающей бедности значительной части населения. Все это Е. А. Суханов знает не хуже автора этих строк. Едва ли он связывал с приватизацией именно такие надежды, и если он продолжает делать на нее основную ставку, рассчитывая таким путем «заполучить» эффективного собственника, то не находится ли он в погоне за синей птицей, которая никогда не может быть зрима?

На фоне этих действительно актуальных проблем явно надуманными выглядят попытки различать предпринимательское и коммерческое право. Предпринимательское право готовы признавать одним из внутренних подразделений гражданского права. А вот в коммерческом праве усматривают переиздание под другим наименованием хозяйственного права и не переносят его за версту. Такова, в частности, позиция Е. А. Суханова.

На мой взгляд, никаких оснований различать предпринимательское и коммерческое право нет. Все признаки предпринимательской деятельности, закрепленные в законе, полностью приложимы и к коммерческой деятельности. Равным образом коммерческая деятельность, как и предпринимательская, не сводится к отношениям по горизонтали (о них речь идет в абз. 3 п. 1 ст. 2 ГК), но охватывает также и отношения по вертикали, то есть по организации указанной деятельности. Совпадает и субъектный состав предпринимательской деятельности, с одной стороны, и коммерческой деятельности – с другой.

Вообще надо сказать, что подход Е. А. Суханова к системе права и набору отраслей, из которых она состоит, эклектичен. С одной стороны, он в отличие от М. И. Брагинского не склонен отождествлять частное и гражданское право (заметим, кстати, что М. И. Брагинский в этом вопросе куда более последователен) и рассматривает гражданское право как одно из подразделений (пусть и ведущее) частного права. С другой стороны, он отмечает явную тенденцию к обособлению трудового права от гражданского права и признает, что в настоящее время сложно охарактеризовать трудовое право как однозначно частное или публичное. Что же касается семейного права, то большинство отечественных правоведов, отмечает Е. А. Суханов, исходя из того, что в семейном праве неимущественные элементы всегда преобладали над имущественными, не склонны рассматривать семейное право как подотрасть гражданского права. В конечном счете автор склоняется к тому, что точнее было бы говорить о частноправовой природе отечественного семейного права (свойственной всем без исключения развитым правопорядкам) как самостоятельной отрасли права.

В итоге Е. А. Суханов приходит к выводу, что в российском правопорядке в общую систему частного права входят четыре обычно признаваемых самостоятельными правовые отрасли: гражданское право, семейное право, трудовое право, международное частное право. Вот и попробуй разберись, что к чему!

С другой стороны, право социального обеспечения отчетливо показало свою вполне самостоятельную публично-правовую природу. То же относится к природоресурсному и природоохранному (экологическому) праву, а также к земельному праву в той части, в какой оно устанавливает публично-правовой режим различных земельных участков.

Еще хуже обстоит дело с так называемыми корпоративными отношениями. С одной стороны, в программе курса гражданского права корпоративные отношения вроде бы выделены наряду с вещными, обязательственными и исключительными отношениями, причем все они охватываются понятием имущестенных отношений, поскольку неимущестенные отношения, регулируемые гражданским правом, идут вслед за ними.

Далее, на с. 42 главными подразделениями (подотраслями) гражданского права объявляются вещное право, обязательственное право, исключительные (интеллектуальные) права, корпоративное право. В то же время в продекларированной системе курса гражданского права в четырех томах корпоративного права нет. Содержание тома второго курса составляют вещное право, наследственное право, исключительные права, личные неимущественные права (с IX тома). Отметим, что последним на с. 42 места вообще не нашлось, а исключительные права отождествлялись с интеллектуальными правами. Корпоративное право в числе подотраслей на с. 59–60 не упоминается, зато появляется наследственное право, о котором ранее речи не шло.

Едва ли такой подход к издложению материала, особенно в учебнике, рассчитанном на студентов, заслуживает одобрения. Во всяком случае, системообразующий признак здесь явно отсутствует. Столь непоследовательный подход к определению отношений, входящих в предмет гражданского права, а следовательно, и тех подотраслей, из которых гражданское право состоит, негативно сказался и на определении понятия гражданского права как отрасли права (см. с. 11 и 55). Особенно неудачно определение, данное на с. 11, которое во многом носит тавтологический характер и вызывает ряд других вопросов. Вот оно: «Гражданское право можно определить как основную отрасль права, регулирующую частные (имущественные, а также некоторые неимущественные) отношения собственников имущества (граждан и юридических лиц), которые формируются по инициативе их участников и преследуют цель удовлетворения их собственных (частных) интересов». Попытка подправить это определение, предпринятая на с. 55, к его коренному улучшению не привела. Определение на с. 11 вызывает целый ряд вопросов. Вот лишь три из них: если гражданское право – основная отрасль права, то, выходит, есть и какие-то другие, неосновные отрасли и если есть, то каков критерий их разграничения?

Второй момент: не годится в определение, особенно в учебнике, включать в предмет гражданского права некоторые неимущественные отношения, поскольку сразу же возникает вопрос: какие включать, а какие не включать?

Наконец, разве гражданское право регулирует отношения только собственников? Как быть с отношениями, в которых участвуют унитарные предприятия (правда, Е. А. Суханов предлагает пустить их под нож) или учреждения (от них, по-видимому, избавиться не удастся)?

К корпоративным отношениям Е. А. Суханов возвращается на с. 40–42. Остается, однако, неясным, охватываются ли они целиком или даже в большей части понятием имущественных отношений. По-видимому, и Е. А. Суханов испытывает в этом вопросе известные колебания, когда констатирует: «На первый взгляд, отношения по управлению делами корпорации носят не столько имущественный, сколько организационный (неимущественный) характер». Но тут же, словно испугавшись отклонения от генеральной линии, которой он придерживается, их отбрасывает: «В действительности, однако, они практически всегда непосредственно связаны с управлением имуществом (капиталом) корпорации» (курсив Е. А. Суханова).

Но уже через несколько строк, будучи объективным ученым-исследователем, признает, что в некоммерческих организациях корпоративные отношения в большей мере носят организационный (неимущественный) характер.

Колебания в раскрытии содержания корпоративных отношений и определении их места в предмете гражданского права наводят на мысль о том, что, возможно, ближе к истине был О. А. Красавчиков, который предлагал расширить предмет гражданского права за счет включения в него организационных отношений (по крайней мере, складывающихся по горизонтали).

С моей точки зрения, специфика корпоративных отношений состоит в том, что в их регулировании высок удельный вес локальных источников права, не только рассчитанных на внутрикорпоративные отношения, но и оказывающих внешний правовой эффект (в частности, уставов хозяйственных обществ). Так, при определенных обстоятельствах сделка может быть признана недействительной, если контрагент акционерного общества, вступая в сделку, не ознакомился с уставом общества, из которого явствовало, что генеральный директор не мог совершить сделку, не получив согласия совета директоров, а его в данном случае не было.

Вернемся, однако, к О. С. Иоффе. Он, конечно, не мог пройти мимо понятия «производственные отношения», которое в истматовской науке советского периода было одним из центральных и вокруг которого не раз скрещивались копья философов, социологов, экономистов, да и юристов. Сейчас нет необходимости ворошить всю эту дискуссию, каждый из участников которой стремился доказать, что именно его позиция наиболее адекватна взглядам на сей счет классиков марксизма-ленинизма.

Цивилистов это понятие интересовало главным образом по двум причинам: как оно соотносится с понятием собственности, во-первых, и как оно соотносится с понятием имущественных отношений, во-вторых.

Что касается первого направления в развитии дискуссии, то оно уже было рассмотрено в тех пределах, в каких позволяет объем настоящего очерка. Относительно второго направления можно сказать, что и здесь О. С. Иоффе менял свои взгляды не один раз. Поначалу он не проводил различия между имущественными и производственными отношениями. Затем пришел к выводу о существовании имущественных отношений не только производственного, но и непроизводственного характера (например, отношений по наследованию), признав тем самым, что понятие «имущественные отношения» шире понятия «производственные отношения», но вскоре от этой точки зрения отказался.

В конечном счете он примкнул, хотя и с рядом оговорок, к достаточно широко распространенному мнению о том, что имущественные отношения выступают как волевая форма производственных отношений. Правда, он избегал называть имущественные отношения формой производственных отношений, рассматривая имущественные отношения как те же производственные отношения, взятые в пределах их волевого опосредования.

По существу, этот взгляд мало отличается от позиции тех, кто трактовал имущественные отношения как волевую форму производственных отношений. Таково, в частности, мнение С. Н. Братуся и С. С. Алексеева. В письме ко мне от 3 декабря 1967 года это отметил и С. Н. Братусь. Вот что он писал: «Я с удовлетворением прочитал в новой работе О. С. Иоффе “Советское гражданское право”, что имущественные отношения – это опосредованные волей производственные отношения».

Что можно сказать по поводу этих взглядов? Автор этих строк всегда был противником жесткого противопоставления имущественных и производственных отношений, поскольку участниками как тех, так и других выступают люди и коллективы людей, одаренные сознанием и волей, ставящие перед собой определенные цели, хотя и не всегда достижимые. Поэтому волевой характер на всех стадиях их развития (а не только в конечном счете) присущ и имущественным, и производственным отношениям, а потому их противопоставление лишено смысла.

Трактовка имущественных отношений как волевой формы производственных отношений содержит еще один, пусть и скрытый, порок.

Если производственные отношения – это единство материального содержания и волевого опосредования, а имущественные отношения – это лишь волевая форма или волевое опосредование производственных отношений, то выходит, что у самих имущественных отношений экономического содержания вообще нет? Абсурдность этого вывода очевидна. Но если единство материального содержания и волевого опосредования воплощают как производственные, так и имущественные отношения, то есть ли почва для их противопоставления? По-видимому, нет.

Иными словами, в отличие от С. Н. Братуся и других ученых, придерживающихся той же точки зрения, полагаю, что производственных отношений, не опосредованных волей людей, не может быть.

Исследуя производственные и имущественные отношения, Иоффе не обошелся без приема, который вызывает большие сомнения с точки зрения его научной чистоты. Рассматривая отношение наемного рабочего в условиях капитализма к средствам производства, Иоффе констатировал, что здесь имеет место волевое опосредование производственных отношений, но имущественного элемента нет, поскольку класс наемных рабочих в условиях капитализма (пролетариат) – это класс, лишенный средств производства. Но разве средства производства в процессе их эксплуатации перестают кому-либо принадлежать, становятся своего рода res nullius? Нет, конечно. Этот пример, вопреки желанию Иоффе, как нельзя лучше доказывает, что производственные и имущественные отношения неотрывны друг от друга, причем эта связь в процессе эксплуатации средств производства проступает наружу наиболее рельефно.

Раз уж я затронул трактовку производственных и имущественных отношений, не могу не коснуться вклада Иоффе в разработку теории общенародного государства и права.

Надо сказать, что Иоффе хотелось быть на виду (здесь я вынужден отступить от данного обещания не касаться его человеческих качеств), идти в ногу с решениями директивных органов и подводить под них теоретическую базу. Впрочем, в то время такого искушения трудно было избежать. Все мы в этом повинны. В лучшем положении оказались те, кто сосредоточил свои усилия на исследованиях прикладного харктера.

К сожалению, с конформистскими упражнениями в угоду власти мы встречаемся и по сию пору. Но это уже другой сценарий с участием иных действующих лиц. Достаточно напомнить: к каким только ухищрениям не прибегали некоторые наши теоретики, чтобы оправдать и юридически обосновать насильственный разгон в 1993 году законно избранного парламента! Прибегали к жонглированию такими понятиями, как «легитимность» и «легальность». Ход рассуждений был таков: действия по разгону парламента не вписывались в рамки Конституции, которая на тот момент действовала, а потому формально были нелегальными. Но с точки зрения высших принципов права и справедливости, которые только адептам этих незаконных действий и были ведомы, они легитимны. К чести юридической науки, наиболее авторитетные ее представители выразили свое более чем сдержанное отношение к подобному ходу рассуждений, а то и прямо их осудили. В их числе В. Д. Зорькин, Ю. А. Тихомиров, С. А. Авакьян, М. Н. Марченко, ныне покойные В. Н. Кудрявцев, О. Е. Кутафин, Б. М. Лазарев, М. И. Пискотин, Б. Н. Топорнин, Г. Х. Шахназаров и другие.

Но вернемся к Иоффе. В 1963 году О. С. Иоффе в соавторстве с А. И. Королевым опубликовал брошюру «Сущность социалистического государства и права».

В брошюре перед авторами (думаю, что первой скрипкой в этом тандеме был Иоффе, а Королев, скорее, служил идеологическим прикрытием) возник вопрос: поскольку государство в СССР сохраняется и в период развернутого строительства коммунизма (а появление брошюры относится к этому периоду, в котором мы все, в том числе авторы брошюры, якобы жили), то это означает, что в нашей стране существует политическое господство. В чистом виде политическое господство означает господство одного класса над другим, враждебным ему классом. Но в обществе, не разделенном на враждебные классы (а наше общество в этот период правящей верхушкой и ее идеологическими оруженосцами подавалось именно так), господствовать, собственно, не над кем. Поэтому вместо господства рабочего класса устанавливается политическое господство всего народа над общественными отношениями. А вот и итоговый вывод: «…политическое господство всего народа, утвердившееся в нашей стране после того, как диктатура пролетариата выполнила свою историческую миссию, выступает как определенным образом целеустремленное господство над реальными общественными отношениями»[128].

Подобный ход рассуждений может быть опровергнут даже в пределах самого марксизма.

По-видимому, он был навеян известным высказыванием Энгельса о том, что в условиях социализма как ассоциации свободных работников на смену господству над людьми приходит господство над вещами. Но это высказывание, в свою очередь, приходит в противоречие с замечанием другого основоположника – К. Маркса. Напомним его: «Предпосылка отношения господства – это присвоение чужой воли. Поэтому то, что лишено воли, как, например, животное, способно, правда, нести службу, но это не делает из собственника господина». Впрочем, не уверен, что это высказывание Маркса находится на том уровне, какого достигла современная физиология.

Не будем, однако, тревожить прах усопших, как бы значимы они ни были, и разберем высказывание Иоффе и Королева по существу.

Общественные отношения всегда субъектны. Поэтому господство над общественными отношениями означает вместе с тем и господство одних людей над другими людьми.

Я уже не говорю о том, что тезис о превращении государства рабочего класса в общенародное государство был выдвинут как раз в тот период, когда государство становилось все более бюрократическим, все более отдалялось от общества, как чуждая ему сила.

Да и изначально наше государство никогда не было государством рабочего класса, поскольку и рабочий класс, хотя и использовался для подавления и уничтожения других классов, сам, в свою очередь, подвергался массовым зачисткам и репрессиям буквально с первых же дней Октябрьского переворота.

Невольно приходит на память эпизод шестидесятилетней давности. Автор этих строк – студент первого курса юридического факультета Ленинградского университета. В знаменитой 88-й аудитории, где не раз и, надо сказать, не без успеха читал лекции Иоффе, с лекцией по теории государства и права выступает профессор М. Я. Раппопорт, никудышный лектор и не оставивший никакого следа в науке ученый. Он излагает учение Сталина о социалистическом государстве, пересказывая банальные положения, с которыми вождь выступил на XVIII съезде партии в марте 1939 года. В их числе – положение о том, что во второй фазе развития Советского государства отпала функция подавления свергнутых классов внутри страны, поскольку подавлять стало некого. И вдруг в притихшей аудитории раздается вопрос нашего сокурсника-фронтовика – инвалида Миши Ильмера: «Почему же в таком случае такой большой аппарат подавления?» Не скрою, в этот момент мне было жаль Раппопорта – нужно было видеть, как он заметался на кафедре. По-видимому, Ильмера спасло только то, что у него не было ноги, которой он лишился на фронте, и его пожалели[129].

Из области теории права и государственного права вернемся в лоно гражданского права, где воздух в самые трудные времена все-таки был чище. Здесь мы сосредоточимся на вопросах гражданско-правовой ответственности, которые в работах О. С. Иоффе занимали одно из центральных мест.

Отметим, прежде всего, что мы согласны с трактовкой гражданско-правовой ответственности как санкции за совершенное правонарушение, которая выражается для правонарушителя в определенных лишениях имущественного характера. Что же касается понятия перспективной или позитивной ответственности (так называемой ответственности наперед), то его разработка представляется малопродуктивной. Это, однако, не означает умаления роли и значения превентивных функций, которые ответственность может и должна выполнять.

Ответственность нельзя отождествлять с принудительным исполнением обязанности, к чему склонялся в свое время С. Н. Братусь. Если, скажем, у незаконного владельца независимо от того, добросовестен он или нет, через суд истребуют вещь по виндикационному иску, то о применении к ответчику мер ответственности говорить нельзя, поскольку никаких прав на эту вещь у него нет. С другой стороны, если причинитель вреда добровольно возмещает потерпевшему вред, то гражданско-правовая ответственность налицо, поскольку возмещение вреда происходит за счет имущества причинителя. В этих вопросах позиции Иоффе и мои совпадают.

Расхождения начинаются с ответа на вопрос, нужно ли в определение ответственности вводить и такой признак, как осуждение поведения правонарушителя или, во всяком случае, как стимулирование его к определенной деятельности. С моей точки зрения, он излишен, поскольку ответственность в гражданском праве может строиться не только на началах вины, но и на началах риска (см. пп. 1 и 3 ст. 401 ГК РФ). В сущности, этот дополнительный признак носит сугубо описательный характер. Он вводится для того, чтобы понятием ответственности можно было покрыть все возможные виды гражданско-правовой ответственности. Но для этого вполне достаточно такого признака, как лишение правонарушителя в той или иной части принадлежащих ему имущественных прав в виде санкции за правонарушение в целях удовлетворения потерпевшего.

Таким образом, в этом вопросе мне значительно ближе позиция другого представителя ленинградской цивилистической школы – В. И. Кофмана, по достоинству до сих пор не оцененного.

Куда большие расхождения разделяют Иоффе и меня в подходе к условиям ответственности и раскрытию содержания этих условий.

В статье о значении вины в гражданском праве Иоффе предложил подходить к вине и причинной связи как к единству субъективного и объективного.

Объективный аспект в содержании вины он в то время усматривал в том, что вина – это психическое отношение правонарушителя не только к своему поведению, но и к его результату. Что же касается причинной связи, то применительно к ней единство субъективного и объективного Иоффе усматривал в том, что юридически значимой может признаваться лишь такая причинная связь, которая охватывалась или должна была охватываться предвидением лица, об ответственности которого идет речь. То, что, по существу, он воспроизводил здесь адекватную теорию причинной связи в ее субъективистском варианте, его не смущало.

Справедливости ради отметим, что в одной из последующих работ он эти взгляды – по крайней мере в отношении причинной связи – признал ошибочными.

Вскоре в дополнение к ним была предпринята попытка вычленить юридически значимую причинную связь с помощью диалектических категорий возможности и действительности. В докторской диссертации (1954 г.) и в монографии об ответственности (1955 г.) в развитие этих взглядов было предложено различать абстрактную и конкретную возможности наступления вредоносного результата. Если поведение лица превратило возможность настуления результата в действительность или, во всяком случае, обусловило конкретную возможность наступления результата, то можно констатировать наличие юридически значимой причинной связи между поведением лица и наступившим результатом. Если же поведение лица обусловило лишь абстрактную возможность наступления результата, то юридически значимой причинной связи между поведением лица и результатом нет.

Поведение субъекта превращает возможность наступления результата в действительность, когда характерные черты этого поведения воплощают себя в индивидуальных особенностях результата. Если же результат наступил вследствие обстоятельств, носящих объективно повторяющийся характер, причем в связи с этими обстоятельствами находится поведение субъекта, то это поведение обусловило конкретную возможность наступления результата. Но если поведение лица не превратило возможность наступления результата в действительность и не обусловило конкретной возможности наступления результата, то юридически значимой причинной связи между поведением субъекта и результатом нет[130].

Нужно сказать, что эти взгляды вызывают больше вопросов, чем ответов.

Они выглядят особенно запутанными применительно к тем случаям, когда поведение субъекта, по мнению Иоффе, обусловило конкретную возможность наступления результата. Ведь для того чтобы установить наличие юридически значимой причинной связи, мы должны, с точки зрения самого автора, ответить по крайней мере на два вопроса: носят ли обстоятельства, превратившие возможность наступления результата в действительность, объективно повторяющийся характер или нет; находится ли в связи с этими обстоятельствами поведение субъекта и если находится, то в какой связи? По-видимому, эта связь должна быть не всякой, а существенной. Совершенно очевидно, что ответ на все эти вопросы мы сможем получить лишь исходя из данных опыта, практики, что и предлагал Л. А. Лунц, за что Иоффе в свое время подверг его критике.

К тому же Иоффе так и не ответил на вопрос, каков должен быть характер самой причинной связи как условия ответственности, поскольку деление причинной связи на необходимую и случайную он считал неприемлемым по соображениям как методологического, так и прикладного порядка.

Далеко не все благополучно и с трактовкой вины как единства субъективного и объективного.

Прежде всего, неясно, о психическом отношении субъекта к какому результату идет речь: к результату, который еще не наступил, или к результату, который уже наступил.

Если имеется в виду результат, который еще не наступил, то есть идеальный результат, то такой подход не добавляет ничего нового к определению вины как психического отношения субъекта к своему поведению.

Если же имеется в виду результат, который уже наступил, то отношение субъекта к этому результату, по существу, находится за пределами понятия вины и может рассматриваться лишь как отягчающее или смягчающее вину обстоятельство, что для гражданского права при определении меры ответственности в принципе значения не имеет.

В заключение остановимся на одном сугубо специальном вопросе, не только представляющем теоретический и прикладной интерес, но и лишний раз свидетельствующем о том, насколько взвешенно должен подходить ученый к формулированию своих взглядов. Речь идет о понятии непреодолимой силы. В статье, опубликованной в 1948 году, Иоффе заявил, что деление случая на две его разновидности – простой случай и квалифицированный случай, то есть непреодолимую силу, с философской точки зрения ничем не может быть оправдано. Вскоре, однако, он одумался и подверг категорию непреодолимой силы достаточно серьезной проработке. Но с одним положением, которое автор выдвинул, во всяком случае нельзя согласиться. Сопоставляя непреодолимую силу с повышенно опасной деятельностью, автор пришел к выводу, что по отношению к этой деятельности непреодолимая сила может выступать в качестве либо внешнего, либо внутреннего обстоятельства. Между тем внутреннее по отношению к указанной деятельности обстоятельство выступает уже не как непреодолимая сила, а как момент, присущий самой этой деятельности, который и придает ей качество повышенно опасной.

Непреодолимая сила выступает как обстоятельство, освобождающее владельца источника повышенной опасности от ответственности, – не потому, что между повышенно опасной деятельностью и вредоносным результатом отсутствует причинная связь, а потому, что, будучи внешним по отношению к указанной деятельности обстоятельством, непреодолимая сила вклинивается в нормальный ход этой деятельности, нарушает его, в результате чего и происходит причинение вреда. Можно, таким образом, сказать, что непреодолимая сила причиняет вред посредством источника повышенной опасности.

* * *

Признаться, мне нелегко было писать эти заметки, поскольку они касаются ученого и человека, с которым был тесно связан несколько десятков лет, хорошо знал его и сильные, и слабые стороны. И все же мне пришлось преодолеть психологический барьер, который я испытывал, для того чтобы грядущие поколения ученых сумели извлечь уроки из пройденного нами пути, сохранили трепетное отношение к науке, с должным чувством ответственности относились к каждому своему слову, как устному, так и печатному, не искали легкого успеха, который порой оборачивается горьким разочарованием, находили в себе достаточно сил, чтобы во имя достижения истины идти, когда это нужно, против течения.

Нелишне в связи с этим ознакомить читателей с выдержкой из письма Екатерины Абрамовы Флейшиц автору этих строк от 1 мая 1963 года: «Так часто приходится сталкиваться с тем, что научный спор – это лишь некоторое “упражнение” с прицелом, ничего общего с наукой не имеющим, так часто наблюдаешь проявления глубокого, по существу, равнодушия к тому, что человек делает целую жизнь, что когда встречаешь совсем другое отношение, воспринимаешь его как подарок. У многих, многих ленинградцев есть именно та “серьезность” отношения к своему научному делу, которой мне так часто не хватает в московских коллегах…»

После написания этих строк минуло более сорока лет, произошла смена поколений. Грани между москвичами и ленинградцами (нынешними петербуржцами) в их отношении к науке во многом, к сожалению, оказались стертыми. На память приходят строки из стихотворения Роберта Рождественского. Хотя они и были обращены поэтом к другой аудитории, уместно напомнить их научной молодежи, которая очень скоро окончательно заступит на наше место. Вот они: «Не уронить бы, не запятнать бы!»

Борис Немцов – власть и судьба

Борис Немцов давно перестал быть знаковой политической фигурой. Но его убийство взбудоражило наше общество, а сам он посмертно обрел былую известность. Главный вопрос: было ли это убийство кому-то выгодно, а если было, то кому?[131]

После того как эмоции, вызванные этой трагической страницей в истории, поостыли, и пришло время трезвой оценки происшедшего, стало если не превалировать, то по крайней мере признаваться, что убийство политика никому из ведущих игроков политической арены не могло принести пользу. Оно невыгодно правящей элите современной России, поскольку отнюдь не способствует сплочению нашего общества, а ведет к еще большему его разобщению. К тому же у нас и без того проблем, ждущих своего незамедлительного решения, хватает – это коррупция, инфляция, стагнация, рост тяжких преступлений против личности и многое другое.

Невыгодно оно и Украине, в первую очередь правящей в Киеве верхушке, которая рассматривала Немцова (явно преувеличивая его влияние) как одного из противников нынешнего руководства России. Этой верхушке было выгоднее иметь Немцова в качестве действующего политика, нежели извлекать сомнительные дивиденды из его гибели. По тем же причинам в сохранении Немцова были заинтересованы правящие круги как в Западной Европе, так и в США.

Маловероятно, чтобы на эту гнусную акцию решились соратники Немцова по оппозиции, хотя отношения между ее представителями складываются непросто. Вся борьба между ними еще впереди, когда они почувствуют (скорее всего, безосновательно) аромат власти и попытаются соперничать между собой всерьез. Не думаю также, что устранение Немцова вынашивали нацболы, которые едва ли рассматривали его в качестве серьезной политической фигуры.

В остатке остаются следующие версии: убийство по чисто личным мотивам (например, из ревности), убийство на почве коммерческих конфликтов или на почве сведения давних счетов, когда Немцов был во власти. Полагаю, что эти версии не имеют шансов на успех, хотя их нельзя сбрасывать со счетов.

Отношения Немцова с украинской фотомоделью длились не один год, и у ревнивца (если он есть) было достаточно времени, чтобы свести с Немцовым счеты. Что же касается коммерческих споров, то по просочившимся в печать сведениям, Немцов активной коммерческой деятельностью в последнее время не занимался, считая, по-видимому, достаточным то, что успел получить в 90-е годы. Он жил за счет дивидендов от акций «Газпрома» и, по-видимому, не бедствовал. Что же касается финансовых вливаний из-за рубежа, то сведениями на сей счет я не располагаю.

Наиболее вероятной представляется версия, связанная с исламско-экстремистским следом. Общеизвестно, что Немцов назвал нападение на редакцию парижского журнала «Шарли» средневековой исламской инквизицией. Главный фигурант дела об убийстве Немцова Заур Дадаев вроде бы признался в организации этого преступления, но позже от этих признаний отказался. Обнародованным мотивом для Дадаева послужили негативные высказывания Немцова о проживающих в России мусульманах, об их религии в целом и пророке Мухаммеде в частности.

Глава Чечни Рамзан Кадыров вступился за Дадаева. По словам Кадырова, Дадаев, как и все мусульмане, был потрясен печатанием во французском журнале издевательских карикатур, оскорбляющих чувства всех мусульман.

В свою очередь Немцов еще до своей трагической гибели заявил, что «Кадыров уже всех достал своими угрозами» и «его давно пора посадить». После первоначальных показаний Дадаева версия о религиозном факторе как наиболее вероятном мотиве убийства Немцова получила широкую известность. Однако чуть позже следствие склонилось к версии о заказном характере этого преступления: уголовное дело было возбуждено по признакам убийства, совершенного группой лиц по найму (п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ).

Как бы то ни было, Дадаев как возможный участник убийства Немцова, так и другие участники преступной группы, если вина их будет доказана, понесут наказание с учетом всех обстоятельств, как отягчающих, так и смягчающих вину обвиняемых.

Но мне, еще до того, как круг лиц, подозреваемых в убийстве Немцова, был очерчен, стало казаться, что в нем может быть восточный след. Подвигло меня к этому то, что невредимой осталась женщина, находившаяся рядом с Немцовым. Убийцы наверняка знали, что это – не случайная попутчица. И тем не менее она осталась цела. Думаю, в данном случае сработал кавказский менталитет: они не решились лишить жизни женщину, которая не имела никакого отношения к трагической развязке, хотя и понимали, что, придя в себя, она в ходе следствия может их опознать. Возможно, однако, что спас ее Бог – выступал ли он в роли Христа или Аллаха.

То, что убийство Немцова не имело политических мотивов, вовсе не означает, что, будучи совершенным, оно не получило политической окраски, и противоборствующие стороны не стремятся к извлечению из него политических дивидендов.

Сказанное относится к соратникам Немцова по протестному движению, которые изображают его как рыцаря без страха и упрека, как последнего романтика в стане оппозиции, как проницательного государственного деятеля, который внес весомый вклад в демократические реформы 90-х годов и, будучи вследствие закулисных интриг отстранен от власти, продолжал бороться за торжество идеалов, которым оставался верен. Из этой оценки следует, что те, кто ее дает, себя к романтикам перестройки не относят. С этим надлежит согласиться.

Вследствие того, что о покойниках либо ничего не говорят, либо говорят только хорошее, вынужден быть сдержанным. Оставляя в стороне деятельность Немцова в 90-е годы, которая протекала в русле гайдаровских реформ (они, с моей точки зрения, оказались провальными), отмечу, что в протестном движении в послеельцинский период популизма и критиканства было гораздо больше, чем позитива. И Немцов заметного следа на этом поприще не оставил. Ему по-прежнему не хватало широкого государственного ви́дения проблем и зрелого взвешенного подхода к их решению. Во многих его поступках и заявлениях прослеживаются дилетантизм и бесшабашность. Чего стоит, например, его выпад в адрес главы Чечни Рамзана Кадырова, которого, по мнению Немцова, давно пора посадить. Я далек от того чтобы идеализировать кого-либо из глав субъектов федерации и кого-то повыше, но нужно быть полным простофилей, более чем далеким от идеи государственности и державности, чтобы делать такие заявления.

Кадыров при всех претензиях, которые к нему можно предъявить, является одним из гарантов стабильности на Кавказе. К тому же, как и Немцов, он имеет право на собственное мнение. Ведь он же не призывал к выдаче Дадаеву и его подельникам индульгенции на освобождение их от ответственности. Он только обращал внимание на то, что при определении меры их вины и ответственности необходимо учесть смягчающие обстоятельства, если они есть.

То же можно сказать и о трагических событиях, имевших место в Париже. Разумеется, расстрелу журналистов, как и убийству Немцова, нет оправдания, но зачем в нашем и без того раскаленном и хрупком мире заниматься нагнетанием страстей, зачем размахивать красной тряпкой перед быком и после этого удивляться тому, что этот бык на вас набросился?!

Отнюдь не случайно, что почти одновременно с призывом покойного Немцова посадить Кадырова последовала публикация Указа Президента Российской Федерации о награждении главы Чечни орденом Почета «за трудовые успехи, активную общественную деятельность и многолетнюю добросовестную работу». Вот это пример взвешенного подхода к оценке работы одного из соратников президента с учетом всех ее плюсов и минусов, подхода, которому нашим оппозиционерам не грех поучиться.

Как мы уже отметили, убийство Немцова, хотя в его основе, с нашей точки зрения, не лежали политические мотивы, получило политическую окраску и из него пытались и пытаются извлечь политические дивиденды едва ли не все противоборствующие силы как внутри страны, так и на международной арене. Особенно пыжатся в этом далеко не благодарном деле лица, которые выдают себя за соратников Немцова и стремятся быть ближе хотя бы к его телу. Вновь запестрели такие замшелые фигуры, как Б. Надеждин, Л. Гозман, Н. Белых, А. Чубайс, И. Хакамада, И. Яшин, Г. Каспаров, С. Станкевич и другие.

Эти господа до сих пор не осознали, что закономерно оказались на обочине политической жизни, поскольку потерпели крах гайдаровские реформы, которые они претворяли в жизнь. Народ не забыл и никогда не забудет того, что они натворили в лихие 90-е годы. К конструктивной созидательной работе на всех этажах социального управления, в том числе муниципальном, самом неброском и запущенном, они по-прежнему не готовы.

Справедливости ради отметим, что покойный Немцов, «работая над ошибками», замаливал грехи на посту депутата Ярославской областной думы, борясь с коррупцией в отдельном регионе. Вот так бы раньше! К сожалению, прозрение, если и пришло к нему, то слишком поздно. Что же касается зарубежных коллег, как их принято называть, то они используют гибель Немцова в подтверждение того, что Россия по-прежнему является империей зла. К сожалению, зла во всем мире разлито более чем достаточно, и Россия в этом отношении не является исключением. Но для того чтобы бороться с ним, нужно объединить усилия, а не стравливать народы и страны друг с другом, исходя из мелкотравчатых, недальновидных, в конечном счете, интересов без учета многополярности современного мира.

Хотел бы на конкретном примере показать, насколько могут меняться оценки мотивов совершения резонансных убийств и связанных с ними последствий.

Речь пойдет об убийстве С. М. Кирова, которое произошло в Смольном, более 80 лет назад, 1 декабря 1934 года[132]. Поначалу, свыше 20 лет, бытовала версия, что Леонид Николаев, убийца Кирова, совершил это убийство по заданию троцкистско-зиновьевской оппозиции, которая вела борьбу за власть с руководством страны во главе со Сталиным. Вскоре к организаторам убийства подключили и правую оппозицию. После смерти Сталина и ХХ съезда партии, положившего начало развенчанию культа личности Сталина и его последствий (1956 г.), Хрущев объявил о том, что это убийства организовал сам Сталин для устранения своего опасного конкурента в борьбе за власть. Эта версия не снята с повестки дня и поныне, однако с началом перестройки все большее признание в народе и многочисленных исследованиях получает третья версия, согласно которой Николаев совершил это преступление по мотивам ревности, поскольку Киров находился в близких отношениях с женой Николаева – Мильдой Драуле, которой всячески протежировал. Николаев был психопатической личностью, хотя и не лишен способностей. Это был озлобленный одиночка, полный честолюбивых замыслов. Будучи членом партии, карьеры он не сделал, понял, что лозунги партии, которые транслировал Киров, круто расходятся с ее делами. Лишившись работы и средств к существованию, он жил за счет своей жены, а по существу за счет ее любовника – Кирова, превратившись в альфонса. Понятно, что теплых чувств к Кирову он не питал. Желание отомстить всем и вся, в первую очередь Кирову, и вызвало роковой выстрел в Смольном. Историки спорят, где произошел выстрел – в самом кабинете Кирова или на подходе к нему, что, впрочем, никакого значения для юридической квалификации совершенного преступления не имеет.

По существу мы имеем здесь дело с обычным любовным треугольником: Киров, Николаев, Мильда Драуле. В то, что убийство было организовано кем-то извне, будь то Сталин или оппозиция, я не верю. Ни Сталин, ни оппозиция в устранении Кирова не были заинтересованы. Киров был одним из наиболее близких и преданных Сталину людей, на которого Сталин всегда мог положиться. В миф о том, будто Киров на XVII съезде партии был в оппозиции Сталину, не верю. Киров знал свое место и даже в мыслях не мог позволить себе тягаться со Сталиным.

В устранении Кирова не была заинтересована и оппозиция, которая рассчитывала на то, что через него сумеет влиять на Сталина и смягчить его линию по отношению к ним.

Другое дело, что убийство Кирова более 50 лет подавалось как совершенное по политическим мотивам – вначале Сталиным, чтобы расправиться с оппозицией и вовсю раскрутить маховик репрессий, а потом и Хрущевым, дабы развенчать культ личности Сталина, парализовать его ближайших соратников Молотова, Ворошилова, Кагановича и других и самому укрепиться в лидерах партии.

Привел этот пример, дабы показать, что необходимо четко различать мотивы, по которым совершается преступление, с одной стороны, а с другой – оценки, выводы и последствия, которые могут за ним наступить. Именно так и следует подходить к убийству Бориса Немцова, его мотивам и возможным последствиям.

Спор о наследстве А. А. Ахматовой

5 марта 1966 года на 77-м году жизни скончалась Анна Андреевна Ахматова, выдающийся русский советский поэт.

Единственным ее наследником оказался сын – Лев Николаевич Гумилев. После смерти А. А. Ахматовой возник вопрос о судьбе ее архива в виде рукописей, переписки, иконографического материала, связанного с ее жизнью и творчеством, и т. д.[133]

Вокруг этого архива и закипели страсти, в которых переплелись уязвленное самолюбие и жажда наживы, желание сделать архив национальным достоянием и чрезмерное ведомственное усердие. Дело об архиве Ахматовой, которое в течение нескольких лет было предметом судебного разбирательства, представляет значительный интерес не только для историков литературы, но и для юристов, ибо в нем на обсуждение были поставлены многие вопросы наследственного и авторского права, а также права собственности.

Но для того чтобы разобраться в фабуле этого дела, а главное – в его тайных пружинах, которые привели к затяжному судебному разбирательству с участием в нем многих видных деятелей нашей культуры, нам придется окунуться в события более чем полувековой давности.

В 1910 году Анна Ахматова вступила в законный брак с поэтом Николаем Гумилевым. От этого брака у них в 1912 году родился сын Лев.

Октябрьскую революцию Николай Гумилев встретил настороженно. Он не приветствовал ее, как Блок или Брюсов. Тем не менее М. Горький, высоко ценя дарование молодого литератора, который был одним из известных русских поэтов, привлек его к сотрудничеству в издательстве «Всемирная литература». Возглавлял это издательство сам Горький.

В 1921 году Гумилев был арестован по так называемому делу Таганцева. Участники этого дела обвинялись в заговоре с целью свержения Советской власти. М. Горький, как лично, так и через Международный политический Красный Крест, в котором активно сотрудничала его первая жена Е. П. Пешкова, ходатайствовал перед советским правительством об освобождении необычайно одаренного молодого литератора. Тем не менее Гумилев был расстрелян[134].

Это трагическое событие наложило роковую печать на жизнь Ахматовой и ее сына и спустя пятьдесят лет неожиданным образом сказалось на судьбе литературного архива Ахматовой. Но не будем забегать вперед…

После трагической гибели мужа Ахматова в 1925 году вступила в фактический брак с известным искусствоведом Н. Н. Пуниным. Сблизившись с Ахматовой, Пунин не расторг брака со своей первой женой. Ахматова с сыном и Пунин с женой и дочерью Ириной Пуниной поселились в одной квартире. Так продолжалось до 1938 года. Годы эти были для Ахматовой нелегкими. Произведения ее почти не издавались. Жила она случайными заработками. Отношения с Ириной Пуниной и ее матерью, жившими в той же квартире, были далеко не дружественными. К тому же тень отца начала преследовать ее сына. Первый раз Лев Гумилев был арестован в 1934 году. Однако Ахматова отважилась написать письмо Сталину, и сын ее был освобожден. Второй арест, на куда более длительный срок, последовал в 1937 году… В 1938 году произошел разрыв с Пуниным, который вступил в брак с другой женщиной. Положение Ахматовой становится отчаянным. Лидия Чуковская впоследствии вспоминала:

Я познакомилась с Ахматовой осенью 1938 года. Виделась с нею регулярно, 2–3 раза в неделю, с осени 1938-го по май 1941 года. Тогда она только что разошлась с отцом Ирины Николаевны – Николаем Николаевичем Пуниным, хотя и оставалась жить в той же квартире. Для Анны Андреевны это были особенно тяжелые годы. Она жила в заброшенности, бедности, горе, поглощенная хлопотами о Льве Николаевиче. Изредка соседка, Таня Смирнова, давала ей какой-нибудь суп или ходила для нее в магазин. Никакого общего быта, общего хозяйства тогда, в те годы, у Анны Андреевны с семьей ее бывшего мужа не было; тогда это были просто соседи по квартире, и притом неприязненные. Анна Андреевна горько жаловалась мне, что Пунины заняли своими дровами весь сарай, а ей свои поместить негде, что они запрещают своей домработнице покупать для нее продукты и т. д. Нести бремя тюремных очередей Пунины тоже ей не помогали.

Начинается Отечественная война…

Ахматова оказывается в эвакуации в Ташкенте, где находилась до 1944 года. Сын ее, будучи освобожден 10 марта 1943 года из лагеря и находясь на поселении (он работал в экспедиции от Норильского металлургического комбината), после настойчивых с его стороны ходатайств в октябре 1944 года отправляется на фронт. По окончании войны он возвращается в Ленинград и поселяется вместе с матерью.

Жизнь семьи Пуниных тоже складывается нелегко. Мать Ирины Николаевны во время войны умирает, отец репрессирован. Ирина Николаевна вместе с малолетней дочерью Аней Каминской продолжает жить в одной квартире с Ахматовой.

14 августа 1946 года на Ахматову обрушился новый страшный удар. В этот день постановлением «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» Ахматова надолго была отлучена от советской литературы. Все ее творчество объявляется антинародным, глубоко чуждым советской действительности, мешающим воспитанию нашей молодежи бодрой, верящей в свои силы, готовой преодолеть любые трудности. Имя Ахматовой надолго исчезает со страниц журналов, набор поэтического сборника, подготовленного к выходу в свет, рассыпан… Для Ахматовой вновь наступают черные дни.

Однако судьба готовила этой женщине новые испытания.

Впоследствии Ахматова не раз вспоминала мрачную дату – 14 августа 1946 года. Вот какую запись можно найти в ее архиве: «Как все уже было давно… И первый день войны, который еще недавно был таким близким, и день Победы, который, кажется, еще вчера стоял за плечами, и 14 августа 1946… и это уже история».

А в стихотворении «Сон», которое помещено в цикле «Шиповник цветет», Ахматова пишет о «страшной годовщине». Под стихотворением дата – 14 августа 1956. Интересен подзаголовок этого цикла – «Из сожженной тетради». Он тоже имеет свою историю. Лев Гумилев, сын Ахматовой, недолго находился на свободе. В 1949 году он вновь арестован. Впоследствии, вспоминая об этом мрачном времени, Ахматова писала:

«Биографию я принималась писать несколько раз, но, как говорится, с переменным успехом. Последний раз это было в 1946 году. Ее единственным читателем оказался следователь, который пришел арестовать моего сына (6 ноября 1949 года), а заодно сделал обыск в моей комнате. На другой день я сожгла рукопись вместе со всем моим архивом. Она, насколько помню, была не очень подробной, но там были мои воспоминания 1944 “Послеблокадный Ленинград” – их мне теперь трудно восстановить. Остальное уже настолько окаменело в памяти, что исчезнет только со мною вместе».

К счастью, Ахматова уничтожила не весь свой архив. Но многое действительно было предано огню. В числе уничтоженных оказалась тетрадь в кожаном переплете с замком, которую Ахматовой в 1940 году подарил драматург В. Е. Ардов. На переплете была вытиснена фамилия «Ардов». Сама Ахматова так и называла эту тетрадь – «Ардов». Ряд лет Ахматова заполняла этот альбом новыми стихами. Но в 1949 году после произведенного обыска Ахматова в ярости уничтожила ряд своих рукописей, в том числе и альбом «Ардов».

Итак, сын арестован, имя самой Ахматовой под запретом, средств к существованию нет. В этих условиях Ахматова, боясь, что ее рукописи попадут в чужие руки, составляет завещание в пользу Пуниной и ее дочери Каминской.

Смерть Сталина и последовавшая за нею реабилитация приносят облегчение и Ахматовой. Сын реабилитирован и возвращается в Ленинград[135]. После возвращения сына Ахматова аннулирует ранее сделанное завещание, считая, что сын – ее единственный наследник. Но отношения между матерью и сыном складываются не так, как хотелось бы Ахматовой. В последние годы жизни Ахматова материально вполне обеспечена (наконец-то!). Книги ее издаются на родине и раскупаются нарасхват. Имя ее окружено всеобщим уважением и почетом. Ее творчество получило широкое международное признание. Она выезжает в Англию и Италию и незадолго до смерти готовится к поездке во Францию. Но вот ухаживать за ней некому, Пунина и Каминская, к которым она искренне привязана, тяготятся уходом за ней, а сын живет отдельно от нее и в течение последних лет ее жизни не встречается с матерью. Не желая быть никому в тягость, Ахматова мотается по друзьям и знакомым, хотя, как говорил на процессе ее литературный секретарь Найман, последние годы жизни она стремилась к покою, к тихой оседлой жизни; но не было ни покоя у Ахматовой, ни оседлой жизни. По характеру своему Ахматова не была странницей. У нее был «вокзальный шок» при виде поездов.

И вот, наконец, 5 марта 1966 года наступает смерть, оборвавшая полувековой творческий путь выдающегося русского поэта – прямой продолжательницы традиций Пушкина и Блока.

Как ни горько в этом признаться, быть может, смерть – это единственное, что принесло ей истинное облегчение. Во всяком случае, когда Ахматову согласно ее желанию отпевали в Никольском соборе, на лице ее были разлиты величавость и спокойствие.

Возвратимся теперь к спору об архиве Ахматовой, который вспыхнул после ее смерти. После кончины А. А. Ахматовой Союз писателей учредил комиссию по ее литературному наследству под председательством А. А. Суркова. В состав комиссии как члены семьи Ахматовой вошли Л. Н. Гумилев и И. Н. Пунина. Забегая вперед, отметим, что после смерти Ахматовой ее архив оказался в руках Пуниной и Каминской, проживавших с Ахматовой в одной квартире. В последние годы жизни Ахматова, будучи человеком щедрым по натуре и получая крупные литературные гонорары, фактически содержала Каминскую, а частично и Пунину, пользуясь их услугами в быту.

Итак, комиссия по литературному наследству должна была определить судьбу архива поэта. Решая этот вопрос, по-видимому, нужно было прислушаться прежде всего к голосу самой Ахматовой. Ощущая неразрывную связь своего творчества с Петербургом – Петроградом – Ленинградом, воспетым в стихах Пушкина, Блока и ее собственных, Ахматова неоднократно выражала пожелание, чтобы после ее кончины ее архив был передан в Институт русской литературы (Пушкинский дом).

Свою неразрывную связь с Ленинградом Ахматова запечатлела с предельной четкостью:

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

Та же мысль повторяется в «Поэме без героя»:

Разлучение наше мнимо,

Я с тобою неразлучима.

Как показали впоследствии многие близкие Ахматовой люди, она говорила им о своем желании видеть свой архив в Пушкинском доме, а на некоторых тетрадях ставила надписи: «В Пушкинский дом». Еще более образно выразила ту же мысль свидетельница Томашевская: «Ахматова мне говорила, что у нее “вечный роман” с Пушкиным и она хочет соединиться с ним под сенью Пушкинского дома».

23 июня 1966 года наследник поэта Гумилев заключил договор с Пушкинским домом, по которому продал Пушкинскому дому все рукописи, переписку и иконографический материал, принадлежавшие Ахматовой ко дню ее смерти, за 100 руб.

В договоре было предусмотрено, что право собственности на рукописи, переписку, иконографический материал возникает у Института русской литературы (Пушкинского дома) со дня подписания договора. Одновременно институт принял на себя обязательство истребовать из незаконного владения третьих лиц все находящиеся у них рукописи, переписку и иконографические материалы. Выплата Гумилеву указанной выше суммы будет произведена лишь после фактического поступления рукописей к Институту.

Как показал впоследствии один из членов комиссии академик В. М. Жирмунский, членам комиссии было ясно, что Гумилев передает Пушкинскому дому архив своей матери безвозмездно. Сумма в 100 руб. была проставлена, чтобы «придать договору видимость сделки». Для этого и был заключен как бы договор купли-продажи, хотя на самом деле имелась в виду безвозмездная передача архива в дар Пушкинскому дому в соответствии с желанием самой Ахматовой.

25 июня 1966 года комиссия по литературному наследству Ахматовой признала необходимым осуществить в кратчайший срок выявление материалов архива Ахматовой и подготовку передачи всех материалов в Пушкинский дом. Это решение было принято комиссией по предложению Алексея Суркова. За него голосовали все члены комиссии, в том числе и Пунина. Гумилев на заседании комиссии вновь подтвердил, что он желает безвозмездно передать архив своей матери в Пушкинский дом.

Казалось, что в соответствии с решением авторитетной комиссии и волей действительного наследника и будет определена судьба архива Ахматовой. Этого, однако, не произошло. Многострадальной была не только жизнь поэта. Тернистым оказался и путь архива Ахматовой.

6 сентября 1966 года Гумилев получает в нотариальной конторе свидетельство о праве на наследство, в котором в качестве объектов наследственного преемства указаны авторское право и вклад в сберкассе.

1 ноября 1966 года часть архива Ахматовой, вопреки решению комиссии по литературному наследству, поступает от Пуниной в Публичную библиотеку имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Одну часть архива Пунина передает библиотеке в дар, а другую продает. Основанием для передачи части архива в библиотеку послужило устное согласие на такую передачу самого Гумилева, якобы данное им в присутствии Пуниной и Каминской на квартире Пуниной заведующему отделом рукописей библиотеки Мыльникову 7 сентября 1966 года[136]. При этом Гумилев якобы заявил: «Деньги за архив выплатите этим двум женщинам», – указав на Пунину и Каминскую.

На это устное согласие Гумилева неоднократно ссылались ответчики по делу – Публичная библиотека, Пунина и Каминская, а также Мыльников, который участвовал в деле в качестве третьего лица. Гумилев это обстоятельство решительно опровергал. Так, в заседании судебной коллегии Ленинградского городского суда 11–19 февраля 1969 года Гумилев утверждал: «Я Мыльникову не давал разрешения на приобретение архива матери от Пуниной. Я ему говорил, что я связан договором с Пушкинским домом в отношении передачи литературного наследства Ахматовой. Я просил Мыльникова до заседания комиссии не предпринимать какие-либо меры в отношении приобретения архива матери. Я не давал согласия ни устно, ни письменно на передачу архива Ахматовой в Публичную библиотеку». Это утверждение Гумилева подкрепляется показаниями академика Жирмунского, Ардова (сына драматурга) и других свидетелей. Так, академик Жирмунский показал: «Мыльников говорил на заседании комиссии (имеется в виду заседание комиссии по литературному наследству Ахматовой, на котором присутствовал Мыльников. – Ю. Т.), что Публичная библиотека купила архив Ахматовой у Пуниной с разрешения Гумилева. Сурков спросил у Гумилева, так ли обстояло дело в действительности. Гумилев сказал, что если бы он дал на это согласие, то не мог бы подарить в Пушкинский дом то, что уже продано».

К юридической оценке этого «согласия», даже если оно и было, мы еще вернемся. Но как бы там ни было, часть архива оказалась переданной Пуниной в Публичную библиотеку.

Архив поступил в библиотеку 1 ноября 1966 года. 18 ноября 1966 года библиотека выплачивает Пуниной 600 руб., а 21 ноября того же года в народный суд Ждановского района Ленинграда поступает иск Пушкинского дома к Пуниной. Истец на основании договора с Гумилевым от 23 июня 1966 года просит народный суд обязать Пунину передать Пушкинскому дому рукописи, переписку и другие материалы согласно приложенному списку. В обоснование своих исковых требований истец сослался на ст. 151 и 153 ГК РСФСР[137], поскольку после кончины Ахматовой ее литературное наследство оказалось в незаконном владении Пуниной.

Исковые требования Пушкинского дома были поддержаны Гумилевым, который вступил в процесс в качестве третьего лица на стороне истца.

25 ноября 1966 года часть арива Ахматовой поступает от Пуниной в Центральный государственный архив литературы и искусства в Москве (ЦГАЛИ). Тем же числом датировано заявление Пуниной о передаче части архива Ахматовой в дар ЦГАЛИ, в том числе тетрадей «1001 ночь» и «М. Ю. Лермонтов», которые Пунина распорядилась закрыть на 25 лет.

На заседании комиссии по литературному наследству Ахматовой, состоявшемся 12 декабря 1966 года, действия Пуниной по распродаже архива вопреки решению комиссии и воле единственного наследника были осуждены. Как показал впоследствии свидетель Измайлов, когда после заседания комиссии была предпринята попытка получить у Пуниной оставшиеся еще не переданными материалы для передачи их в Пушкинский дом, сделать это не удалось.

17 декабря 1966 года, в то время, когда дело по иску Пушкинского дома к Пуниной находилось в суде, Публичная библиотека выплачивает Пуниной очередную сумму за проданный архив – 647 руб. 25 коп.

19 декабря 1966 года народный суд Ждановского района направил запрос директору Публичной библиотеки. В запросе народный суд обратился с просьбой, если архив был продан библиотеке, приостановить выплату денег за архив до разрешения дела в суде.

6 января 1967 года состоялось соглашение между ЦГАЛИ и Пуниной о продаже архива за 4500 руб.

26 января 1967 года народный суд отказал Пушкинскому дому в приеме искового заявления и дело производством прекратил со ссылкой на ст. 129 ГПК РСФСР. В своем определении народный суд указал, что поскольку Пунина передала материалы литературного архива Ахматовой в государственные учреждения, которые, как и истец, могут обеспечить не только надлежащее хранение, но также научную обработку и разработку всего творческого наследия покойной Ахматовой, дело суду неподведомственно. Для разрешения возникшего спора народный суд рекомендовал истцу обратиться в Министерство культуры СССР. Поскольку спор происходит между социалистическими организациями (Пушкинским домом, с одной стороны, Публичной библиотекой и ЦГАЛИ, с другой), суд такой спор рассматривать не вправе.

4 февраля 1967 года, то есть еще до истечения срока на подачу частной жалобы (см. ст. 316 и 284 ГПК РСФСР), Публичная библиотека производит выплату Пуниной 2071 руб. 20 коп. Таким образом, в общей сложности библиотека выплатила Пуниной 3318 руб. 45 коп. (600 руб. + 647 руб. 25 коп. + 2071 руб. 20 коп.).

6 февраля 1967 года Пушкинский дом направляет частную жалобу на определение народного суда в Ленинградский городской суд. В жалобе Пушкинский дом ссылался на то, что по договору с Гумилевым он обязался истребовать из незаконного владения третьих лиц все материалы литературного архива Ахматовой. Имущество Ахматовой, в том числе и ее рукописи, присвоены Пуниной, к которой на основании ст. 151 и 153 ГК РСФСР и предъявлен иск об истребовании присвоенного имущества. Таким образом, налицо спор о праве гражданском, участниками которого являются граждане – Гумилев и Пунина.

Дополнительно к частной жалобе Пушкинский дом поставил вопрос о признании недействительными всех сделок (купли-продажи, дарения, хранения), заключенных Пуниной с другими лицами (физическими и юридическими) по поводу наследства Ахматовой.

6 марта 1967 года Ленинградский городской суд определение народного суда об отказе в приеме искового заявления отменил и дело направил на рассмотрение по существу в тот же суд. В своем определении городской суд указал, что поскольку иск предъявлен к Пуниной, дело подведомственно суду. При новом рассмотрении дела народному суду было предложено обсудить вопрос об участии в деле в качестве соистца Гумилева.

Впоследствии дело было принято к рассмотрению Ленинградским городским судом по первой инстанции.

К участию в деле в качестве соответчиков были привлечены Пунина, Каминская, Публичная библиотека и ЦГАЛИ. В качестве соистцов стали выступать Гумилев и Пушкинский дом.

Соистцы обратились в Ленгорсуд с просьбой обязать Пунину и Каминскую на основании ст. 151 и 153 ГК РСФСР возвратить Гумилеву книги из библиотеки Ахматовой, а Пушкинскому дому – все оставшиеся у них рукописи Ахматовой; признать недействительными сделки о передаче литературного архива Ахматовой Публичной библиотеке и ЦГАЛИ, обязав эти организации возвратить весь полученный ими материал Пушкинскому дому.

На запрос Ленгорсуда Лениздат 13 апреля и 28 июня 1967 года сообщил о готовящемся к изданию сборнике произведений Ахматовой. Сборник готовился еще при жизни Ахматовой. После смерти Ахматовой издательство предложило стать составителем сборника Каминской. Однако договор с Каминской был расторгнут, так как по уровню своей квалификации Каминская не в состоянии должным образом подготовить рукопись. В сборник должны войти ранее нигде не публиковавшиеся стихотворения:

«Я всем прощение дарую…»[138]

«А я иду, где ничего не надо…»

«За такую скоморошину…»

«В каждом древе распятый Господь…»

«Сколько б другой мне ни выдумал пыток…»

«Светает. Это Страшный суд…»

«Глаза безумные твои…»

Гумилев представил опись мемориальных вещей, возврата которых он потребовал от Пуниной и Каминской. В их числе два флакона венецианского стекла (один – с надбитым горлышком):

И над тем надбитым флаконом

Языком прямым и зеленым

Неизвестный мне яд горел.

Или:

И над тем флаконом надбитым

Языком кривым и сердитым

Яд неведомый пламенел.

Гумилев потребовал также возврата альбома в шагреневом переплете «Князь Долгоруков».

10 июля 1967 года ЦГАЛИ обратился в городской суд с ходатайством об исключении его из числа участников процесса. В обоснование этого ходатайства ЦГАЛИ сослался на то, что Гумилев, заключив договор с Пушкинским домом, по существу отказался от наследства в пользу государства. Наследник, отказавшийся от наследства, не вправе впоследствии на него претендовать, то есть не может требовать возврата материалов Ахматовой, переданных на хранение в государственные учреждения.

Согласно п. 3 Положения о Государственном архивном фонде Союза ССР, утвержденного постановлением Совета Министров СССР от 13 августа 1958 года № 914, документальные материалы, включенные в состав Государственного архивного фонда Союза ССР, который является единым для всей страны, изъяты из гражданского оборота и не могут являться объектом купли-продажи и других сделок со стороны учреждений, организаций, предприятий, а также отдельных лиц. Спор между Пушкинским домом, с одной стороны, и Публичной библиотекой и ЦГАЛИ, с другой, идет по существу о месте хранения документальных материалов Ахматовой. А такой спор согласно п. 8 Положения о Государственном архивном фонде суду неподведомствен. Аналогичное ходатайство с той же мотивировкой поступило и от Публичной библиотеки.

В заседании Ленгорсуда от 14 июля 1967 года свидетели Мандельштам, Харджиев и Герштейн показали, что Ахматова говорила им о своем желании передать все свое литературное наследие в Пушкинский дом. На некоторых тетрадях свидетели видели надписи: «В Пушкинский дом». Свидетель Харджиев показал: «Во второй половине 30-х годов я купил княжеский альбом с надписью “Долгоруков”. Несколько страниц было заполнено французскими стихами, а остальные листы были чистые. Я подарил его Ахматовой. Она заполняла этот альбом всю жизнь. Это драгоценный материал, но сейчас этого альбома нет. Этот альбом был всегда в центре ее внимания. Последний раз я видел Ахматову незадолго до смерти в больнице. Альбом “Долгоруков” я видел у нее все время, так как она с ним никогда не расставалась». Свидетель Харджиев показал, что если Ахматова что-либо дарила, то только с дарственной надписью. «Все сделки Пуниной, – сказал свидетель Харджиев, – незаконны и постыдны. Архив поэта должно охранять государство».

В Ленгорсуд поступило письмо поэта Ольги Берггольц. В нем говорилось: «…я замираю при мысли, что прекрасное, трагическое, мужественное имя Анны Ахматовой, нашего национального достояния, будет склоняться на открытом суде…»

В письме от 1 февраля 1968 года Пушкинский дом выразил согласие выступать в деле не в качестве соистца, а как третье заинтересованное лицо.

В заявлении от 12 февраля 1968 года Гумилев оспаривал утверждение ЦГАЛИ, будто он отказался от наследства в пользу государства. В настоящее время возбужден спор об осуществлении наследственного права, удостоверенного в нотариальном порядке. Мои права наследника, – утверждал Гумилев, – были нарушены Пуниной и Каминской, которые, зная о моих правах, похитили архив и продали его ГПБ и ЦГАЛИ. Последние же, зная о том, что я являюсь единственным наследником и собственником передаваемых им материалов, приняли их от Пуниной, выплатив ей 7818 рублей 45 коп.

Гумилев просил суд признать за ним как единственным наследником Ахматовой право собственности на ее литературный архив и вещи, имеющие мемориальную ценность; на основании ст. 48 ГК РСФСР признать недействительными все сделки (купли-продажи, дарения, хранения) Пуниной с ГПБ и ЦГАЛИ; на основании ст. 151 ГК РСФСР обязать ГПБ и ЦГАЛИ возвратить ему все материалы Ахматовой, чтобы он мог передать их Пушкинскому дому; на основании ст. 151 ГК РСФСР обязать Пунину и Каминскую возвратить ему оставшиеся материалы литературного наследия Ахматовой и вещи, имеющие мемориальное значение.

Возражая против иска, Пунина и Каминская указывали, что передачей архивных материалов Ахматовой в ЦГАЛИ и ГПБ они не нарушили унаследованное Гумилевым авторское право на неопубликованные произведения Ахматовой. К тому же передача архивных материалов была осуществлена с ведома и согласия Гумилева. Часть переданных рукописей была подарена им самой Ахматовой, а в отношении ряда материалов были ее указания, которые и были выполнены. Никаких несданных рукописей и материалов, по утверждению ответчиц, у них нет.

Публичная библиотека, возражая против иска, указывала: все, что создано писателем и выражено в объективной форме (рукописи, переводы, письма и т. д.), охраняется авторским правом (ст. 475 ГК РСФСР), а не вещным правом, так как в качестве вещи (исписанная бумага) ценности не представляет. Наследник не может приобрести больше прав, чем имел сам наследодатель. Гумилев унаследовал авторское право, что закреплено в свидетельстве о праве на наследство. Унаследованное Гумилевым авторское право библиотекой не нарушено. Но если даже признать, что архивные материалы охраняются правом собственности, то и в этом случае иск Гумилева не может быть удовлетворен. ГПБ является добросовестным приобретателем архивных материалов, которые не были ни утеряны Гумилевым, ни похищены у него. Передача архивных материалов библиотеке произведена с ведома и согласия Гумилева. Гумилев не получил свидетельства о наследовании архивных материалов и таким образом не может считаться тем собственником, который имеет право истребовать свою «вещь» у добросовестного приобретателя.

Требование Гумилева об изъятии архивных материалов из фондов библиотеки и о передаче ему, Гумилеву, противоречит Положению о Государственном архивном фонде Союза ССР, согласно которому изъятие из государственных архивов любых материалов с передачей их частному лицу не допускается. К тому же Декретом СНК РСФСР от 29 июня 1919 года частная собственность на архивы умерших русских писателей, композиторов, художников и ученых, хранящиеся в библиотеках и музеях, была отменена.

Что же касается первоначальных исковых требований Гумилева о передаче архивных материалов Пушкинскому дому, то они суду неподведомственны.

Исковые требования Пушкинского дома неосновательны, так как самый договор между Гумилевым и Пушкинским домом недействителен в силу ст. 53 ГК РСФСР. Он не является договором купли-продажи, так как Гумилев не владел архивом, а потому не мог его продавать. Пушкинский дом не знал об объеме приобретаемого права, а потому не мог определить цены. По существу, по этому договору Гумилев переуступал не реальные ценности, а продавал свое право; измененные исковые требования Гумилева исключают Пушкинский дом из числа истцов; спор между Пушкинским домом и ГПБ суду неподведомствен; в качестве третьего лица Пушкинский дом также выступать не может, так как любое решение суда не порождает для него ни прав, ни обязанностей. В то же время, возражая против иска Гумилева, ГПБ указывала на то, что в договоре истца с Пушкинским домом ясно выражена воля истца на передачу архивных материалов государству.

20 марта 1969 года в «Литературной газете» было опубликовано интервью с А. Сурковым, в котором он сообщил, что комиссия по литературному наследству А. А. Ахматовой решила все архивные документы передать на государственное хранение в Пушкинский дом в Ленинграде. «Но случилось так, что И. Н. Пунина, которая проживала вместе с Ахматовой и у которой оказались архивы покойной, начала распоряжаться материалами поэтессы по своему усмотрению. Часть из них была продана в Ленинградскую публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, а другая – в ЦГАЛИ. Все ли передано на государственное хранение, комиссия пока не смогла выяснить, но мы надеемся, что в ближайшее время вопрос о литературном наследстве Ахматовой будет решен полностью».

Как видно из заявления Гумилева, адресованного в городской суд, он изменил свои исковые требования. Перед заседанием Ленгорсуда от 11–19 февраля 1969 года они были сформулированы следующим образом:

Гумилев просил суд признать сделки Пуниной по продаже и передаче литературного наследия Ахматовой недействительными; на основании ст. 49 ГК РСФСР взыскать с Пуниной в доход государства полученные по незаконным сделкам 7818 руб. 45 коп.; в соответствии с его, Гумилева, волей как законного наследника о передаче всех материалов архива Ахматовой в дар государству оставить в Публичной библиотеке и ЦГАЛИ уже поступившие в их распоряжение материалы в качестве государственной собственности; оставить также в государственных хранилищах те мемориальные вещи, которые им переданы.

Одновременно Гумилев просил признать за ним право собственности на мемориальные вещи Ахматовой, находящиеся у Пуниной, и обязать ответчицу возвратить ему эти вещи. Что же касается материалов литературного архива, в частности альбома в шагреневом переплете «Князь Долгоруков», то Гумилев просил обязать ответчиц Пунину и Каминскую передать их в любую из государственных организаций (Пушкинский дом, Публичную библиотеку, ЦГАЛИ) по усмотрению суда.

18 февраля 1969 года Гумилев выдал обязательство о передаче материалов литературного архива и наследия А. А. Ахматовой в дар государству.

11–19 февраля 1969 года состоялось заседание Ленинградского городского суда, на котором каждая из сторон поддерживала свои исковые требования и возражения против них. Здесь заслуживают быть отмеченными следующие моменты.

Гумилев заявил: «Я как наследник Ахматовой не хочу, чтобы архив моей матери был предметом купли-продажи. Этот акт был бы противен воле моей матери, и, сохраняя о ней светлую память, я хочу передать ее архив безвозмездно государству».

Пунина, возражая против иска, указывала, что она распорядилась архивом Ахматовой, так как считала часть этого архива своим. Значительная часть архива, по утверждению ответчицы, была подарена Ахматовой ей и ее дочери Каминской, хотя и не везде есть дарственные надписи. Как полагает Пунина, в ЦГАЛИ она передала материалы, лично ей принадлежащие. Что же касается материалов, переданных Публичной библиотеке, то последняя, по утверждению Пуниной, оплатила ее и Каминской труд по систематизации архива.

Представитель Публичной библиотеки, повторяя свои прежние утверждения, доказывал, что сама по себе рукопись не вещь и не имеет цены, а потому и не входит в наследственную массу. В то же время, по заявлению представителя библиотеки, деньги Пуниной были выплачены за литературный материал Ахматовой, а не за проделанную Пуниной работу. Библиотека выплатила деньги Пуниной, поверив ей, что она является собственницей материала.

Выступавший в качестве третьего лица заведующий отделом рукописей Публичной библиотеки Мыльников повторил свои прежние утверждения о том, что Гумилев 7 сентября 1966 года на квартире у Пуниной дал ему, Мыльникову, устное согласие на приобретение рукописей Публичной библиотекой и на выплату денег за рукописи Пуниной и Каминской.

Представитель Пушкинского дома заявил, что при совершении договора с Гумилевым о приобретении архива Ахматовой была указана мифическая стоимость архива – 100 руб. По существу же речь шла о получении архива Ахматовой от Гумилева в дар. Представитель Пушкинского дома выразил согласие с тем, чтобы материалы, полученные Публичной библиотекой и ЦГАЛИ от Пуниной, остались у этих организаций. В то же время он настаивал на передаче Пушкинскому дому всех еще не переданных материалов литературного архива Ахматовой.

В показаниях свидетелей много внимания было уделено взаимоотношениям Ахматовой с семьей Пуниных. Одни свидетели подчеркивали, что эти отношения носили дружеский характер и что Пунина вместе с дочерью Каминской относились к Ахматовой как близкие люди, осуществляя за ней попечение и уход. Другие, напротив, подчеркивали, что Пунина и Каминская стремились сбыть Ахматову с рук, ухода за ней осуществлять не желали, вследствие чего Ахматова была вынуждена кочевать между Ленинградом и Москвой. Много говорилось также об отношениях Ахматовой с сыном и о причинах неприязненных отношений, сложившихся между ними в последние годы.

Едва ли не все свидетели, имеющие отношение к литературе, подчеркивали, что архив Ахматовой нельзя было расчленять на части, как это сделала Пунина. Хранение архива следовало сосредоточить в одном месте. Расчленение архива привело к тому, что некоторые произведения оказались разрозненными, а иные утерянными либо подвергнутыми неквалифицированной обработке. Все это крайне затруднит работу над архивом исследователям творчества Ахматовой.

Свидетель Жирмунский, который по поручению комиссии знакомился с материалами архива Ахматовой, отметил, что все материалы, переданные в ЦГАЛИ, дарственной надписи не имеют.

Свидетель Адмони и другие подчеркивали, что если Ахматова легко относилась к своим вещам, то к своим литературным материалам, особенно к рукописям, она относилась совсем иначе. В тех случаях, когда Ахматова дарила свои произведения, она всегда ставила на них дарственную надпись.

Давая заключение по делу, прокурор полагал, что иск Гумилева подлежит удовлетворению. По мнению прокурора, сделки Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ недействительны по ст. 48 ГК РСФСР. Деньги, выплаченные Пуниной по этим сделкам, прокурор предложил взыскать с Пуниной в пользу Публичной библиотеки и ЦГАЛИ. Что же касается поступивших в библиотеку и ЦГАЛИ материалов, то они должны быть у этих организаций оставлены. Мемориальные вещи Ахматовой, которые находятся на руках у Пуниной и Каминской, должны быть переданы Гумилеву.

Решением Судебной коллегии по гражданским делам Ленинградского городского суда иск Гумилева был удовлетворен по следующим основаниям. Как единственный наследник покойной А. А. Ахматовой ее сын Л. Н. Гумилев приобрел право на всю наследственную массу. Ссылка ответчиков на то, что литературное наследие поэта в виде личного архива не является объектом наследства, неосновательна. Творческое наследие поэта является объектом не только авторского права, но и права собственности и в полной мере должно принадлежать наследнику. Указанный вывод подтверждается и тем обстоятельством, что соответчицам – Пуниной и Каминской за архивные документы Ахматовой было выплачено 7818 руб. 45 коп.

Наследницами покойной Ахматовой Пунина и Каминская не являются. То обстоятельство, что, проживая в одной квартире с Ахматовой, Пунина и Каминская после смерти Ахматовой оказались фактическими владельцами архива, также не могло создать для них никаких правовых последствий и не давало им права распоряжаться архивом без разрешения и согласия наследника.

Договоры Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ должны быть признаны недействительными по следующим основаниям: во-первых, Пунина не имела права распоряжаться архивом; во-вторых, Публичная библиотека и ЦГАЛИ приобрели у Пуниной архивные документы, заведомо зная, что она не является их собственницей. Как ЦГАЛИ, так и Публичной библиотеке на момент приобретения архивных материалов у Пуниной было известно о наличии законного наследника поэта и о принятии им наследства.

Представитель Публичной библиотеки Мыльников присутствовал на заседании Комиссии по литературному наследию в декабре 1966 г.; знал, что Гумилев является единственным наследником и что по его желанию архив должен поступить в Пушкинский дом. Однако, несмотря на все это, лично принял архивные материалы от Пуниной, и последней было уплачено 3318 руб., хотя спор уже находился в судебных органах.

Ссылка ответчиков – Публичной библиотеки и ЦГАЛИ на то, что они являются добросовестными приобретателями, поскольку имеют право приобретать архивные материалы как у самих писателей, так и у членов их семей, а также у посторонних лиц без проверки того, является ли продавец собственником, неосновательна, так как в данном случае соответчики заведомо знали о том, что приобретают архивные документы у лица, не являющегося их собственником и наследником.

Сделки, совершенные Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ, должны быть признаны недействительными по ст. 48 ГК РСФСР. В данном случае соответчики – ЦГАЛИ и Публичная библиотека, получившие архивные документы А. А. Ахматовой в результате незаконной сделки, обязаны вернуть их законному наследнику, а ответчица Пунина – возвратить указанным организациям незаконно полученные 7818 руб. 45 коп. Однако истец, реализуя свою волю наследника, отказывается от получения в свою собственность архивных материалов матери, уже поступивших в распоряжение ЦГАЛИ и Публичной библиотеки, и безвозмездно передает их в дар государству в лице указанных организаций. Поскольку ЦГАЛИ и Публичная библиотека получили архивные документы А. А. Ахматовой безвозмездно, Пунина обязана возвратить им уплаченные ей деньги.

Исковые требования истца в отношении признания за ним права собственности на мемориальные вещи, находящиеся у ответчиц, подлежат удовлетворению в объеме, признанном самими ответчицами в их возражениях на иск.

Исковые требования в отношении оставшихся у ответчиц материалов литературного архива Ахматовой, в частности альбома в шагреневом переплете «Князь Долгоруков», не подлежат удовлетворению как не доказанные и не подтвержденные объективными обстоятельствами дела.

На решение Ленинградского городского суда последовали кассационные жалобы Пуниной, Каминской и, как это ни странно, Публичной библиотеки и ЦГАЛИ.

Заслуживают быть отмеченными некоторые моменты в жалобе Публичной библиотеки. В пользу Публичной библиотеки с Пуниной взысканы деньги, выплаченные ей за сданные архивные материалы, хотя сама библиотека никаких требований к Пуниной не предъявляла. После изменения истцом исковых требований у него никаких требований имущественного характера к Публичной библиотеке не осталось. Поэтому суду следовало (по крайней мере, в части, относящейся к библиотеке) не выносить решение, а дело производством прекратить по основаниям, предусмотренным ст. 34 и п. 4 ст. 219 ГПК РСФСР.

Материалами дела установлено, что Публичная библиотека является добросовестным приобретателем, а сам истец архивом своей матери не владел. При таких обстоятельствах договор Публичной библиотеки с Пуниной согласно ст. 152 ГК РСФСР должен быть оставлен в силе.

Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РСФСР от 3 июня 1969 года решение Ленинградского городского суда было отменено в части признания недействительными договоров дарения и купли-продажи архива Ахматовой, заключенных Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ, и взыскания с Пуниной в пользу указанных организаций 7818 руб. 45 коп. В этой части в иске Гумилеву было отказано. В остальномй части решение Ленинградского городского суда оставлено в силе.

Таким образом, основные исковые требования Гумилева Верховный Суд РСФСР отклонил. Какими же мотивами руководствовался Верховный Суд РСФСР, отказывая в иске о признании сделок, совершенных Пуниной, недействительными и о взыскании с Пуниной в пользу двух государственных организаций – Публичной библиотеки и ЦГАЛИ – 7818 руб. 45 коп., полученных Пуниной по этим сделкам?

В определении Верховного Суда РСФСР указывается, что Пунина и Каминская проживали с Ахматовой одной семьей. По делу установлено, что при жизни Ахматова в силу ряда причин и соответственно своим наклонностям значительное число своих опубликованных и неопубликованных стихотворений, фотографий, книг и т. п. передавала в дар знакомым ей лицам, более далеким к ней, чем ответчицы Пунина и Каминская. Гумилев при жизни матери в течение последних пяти-шести лет сознательно не поддерживал с ней связи и не навещал ее, хотя последняя и принимала меры к примирению с сыном. Все это, как указывают Пунина и Каминская, послужило одной из причин передачи Ахматовой как дара, помимо ранее переданных материалов, своего архива в распоряжение ответчиц. В судебном заседании факт передачи (дарения) Ахматовой своих рукописных материалов, корреспонденции, книг, альбомов и т. п. Пуниной и Каминской был подтвержден свидетелями Шейн и Люш, в присутствии которых Ахматова высказывала такое намерение и передавала ответчицам часть архива. Отсутствие у Пуниной и Каминской письменного договора с Ахматовой при доказанности самого факта имевшего место дарения им архива не имеет существенного значения, так как закон не требует облечения подобных актов в определенную форму.

При таких обстоятельствах у суда не было оснований для признания недействительными договоров Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ и для признания последних недобросовестными приобретателями. Не будучи наследником умершей Ахматовой, Пунина была вправе распорядиться переданными ей при жизни наследодателя материалами как их владелец. Наличие у истца свидетельства о праве наследования авторского права не создает для Гумилева права на истребование этих и других материалов от лиц, которым такие материалы передавались самой Ахматовой при ее жизни.

Одним из оснований для изменения решения Ленинградского городского суда для Верховного Суда РСФСР послужило и то, что Гумилев дал устное согласие Мыльникову на передачу архивных материалов в Публичную библиотеку и на выплату денег за эти материалы Пуниной и Каминской.

Такова фабула дела. Проанализируем теперь относящиеся к нему юридические моменты.

На всех стадиях этого дела в центре внимания спорящих сторон был вопрос, объектом какого права являются материалы литературного наследства А. А. Ахматовой. Не подлежит сомнению, что материалы литературного наследства являются объектом не только авторского права, но и права собственности. Рукопись писателя представляет собой не только духовную ценность, воплощающую в себе продукт творческой деятельлности автора, но и ценность материальную. В науке гражданского права никем не оспаривается необходимость различать объект авторского права и объект права собственности. В качестве объекта авторского права выступает продукт творческой деятельности автора, выраженный в объективной форме. В качестве объекта права собственности – самая вещь, воплощающая в себе результат творческой деятельности автора.

Утверждения, будто рукописи писателей имеют лишь духовную ценность, а не материальную, несостоятельны. Рукописи имеют и духовную, и материальную ценность. В качестве духовной ценности они – объект авторского права; в качестве материальной ценности – объект права собственности. Причем авторское право на рукопись и право собственности на нее не всегда совпадают в одном лице. Автор может продать единственный имеющийся у него экземпляр рукописи другому лицу, но от этого он не перестанет быть субъектом авторского права. Совершенно очевидно, что Ахматовой при ее жизни принадлежало на ее рукописи не только авторское право, но и право собственности, за исключением тех рукописей, право собственности на которые было уступлено ею третьим лицам. Но и в отношении этих рукописей Ахматова полностью сохраняла за собою авторское право. Но об этом речь пойдет дальше.

Обратимся теперь к вопросам наследственного права. То, что Гумилев – единственный наследник Ахматовой и что ни Пунина, ни Каминская не относятся к числу наследников, сомнений не вызывает. Это обстоятельство подтверждается не только отсуствием завещания, но и тем, что завещание, ранее составленное Ахматовой в пользу Пуниной и Каминской, в тот период, когда сын ее находился в местах заключения и его дальнейшая судьба была ей неизвестна, по возвращении сына было Ахматовой аннулировано. Тем самым Ахматова ясно и недвусмысленно выразила свою волю, чтобы ее единственным наследником был сын. В каких отношениях находилась Ахматова с сыном, с одной стороны, Пуниной и Каминской, с другой, как относились к ней Пунина и Каминская и как она относилась к ним, никакого юридического значения для определения круга лиц, призываемых к наследованию, не имеет. К наследованию после смерти Ахматовой в полном соответствии с законом ввиду отсутствия завещания мог быть призван и был призван только ее сын.

Наследство Гумилевым было принято. Акту принятия наследства придается универсальное значение. Этот акт распространяется на все наследственное имущество, в чем бы таковое ни выражалось и у кого бы оно ни находилось. Он распространяется даже на такое наследственное имущество, о существовании которого не подозревает и сам наследник. Более того, наследник не может принять лишь часть причитающегося ему наследственного имущества. Он может либо полностью принять наследство, либо полностью отказаться от него. И это положение в советском наследственном праве принадлежит к числу азбучных. В соответствии с ним акт принятия наследства Гумилевым также имеет универсальное значение. Он распространяется на все объекты наследственного преемства, будь то объекты авторского права, права собственности или обязательственного права, независимо от того, у кого они находятся. Все то, что принадлежало при жизни самой Ахматовой (за исключением тех прав, которые по наследству не переходят), переходит в порядке наследственного преемства к ее единственному наследнику – Гумилеву. Соответственно этому к Гумилеву перешли по наследству не только авторские правомочия на рукописи Ахматовой, но и право собственности на те рукописи, которые принадлежали самой Ахматовой при ее жизни. Указание в свидетельстве о праве на наследство авторского права в качестве предмета наследования вовсе не означает исключения из наследственной массы объектов права собственности, принадлежавших Ахматовой при ее жизни, в том числе и рукописей. Такое исключение означало бы принятие наследником лишь части наследства, что по советскому наследственному праву не допускается. Гумилев мог принять наследство лишь целиком, в том числе и право собственности на рукописи, принадлежавшие его матери, что он и сделал.

Обратимся теперь к договору, который заключил Гумилев с Пушкинским домом об уступке рукописей его матери за 100 руб. По существу, этот договор прикрывал собой передачу Гумилевым рукописей в дар государству в лице Пушкинского дома. Таким образом, если квалифицировать этот договор как притворный, то нужно обратиться к той сделке, которая скрывается за ним (ст. 53 ГК РСФСР). Едва ли не все участники процесса, в том числе Публичная библиотека и ЦГАЛИ, подчеркивали, что по существу воля Гумилева была направлена на то, чтобы безвозмездно передать архив своей матери государству. Совершенно очевидно, что эта сделка не только не противоречит закону и интересам государства, а как раз напротив, свидетельствует о глубоко патриотическом их осознании. Ставить под сомнение ее действительность нет никаких оснований.

Обратимся теперь к тому, подарила ли Ахматова при жизни свой архив Пуниной и Каминской, и к юридической оценке якобы имевшего место согласия Гумилева на продажу архива Пуниной. Отметим, прежде всего, что в основу отказа Гумилеву в иске Верховный Суд РСФСР положил оба эти обстоятельства. Между тем они исключают друг друга. Если Ахматова действительно подарила при жизни свой архив Пуниной и Каминской, то согласию Гумилева на продажу архива вообще не следует придавать юридического значения. Если же именно согласие Гумилева обусловливает правомерность распоряжения архивом со стороны Пуниной, то никакого дарения архива при жизни Ахматовой не было. Что же касается дарения на случай смерти, то оно, как известно, вообще не имеет юридической силы. Итак, подарила ли Ахматова свой архив Пуниной и Каминской? Полагаем, что нет. Начать с того, что значительную часть этого архива составлял, по выражению свидетеля Наймана, так называемый живой архив, с которым Ахматова работала. С этим архивом она никогда не расставалась, он всегда находился при ней, в том числе и во время последней поездки в Москву, из которой Ахматова уже не вернулась. Это обстоятельство подтвердили все проходившие по делу свидетели. Не отрицали его и свидетели Люш и Шейн. Свидетели спорили между собой лишь об объеме архивных материалов, увезенных Ахматовой в последнюю московскую поездку.

Далее, свидетели Адмони, Харджиев и другие показали в суде, что если Ахматова дарила что-либо из своего литературного наследства, то только с дарственной надписью. Между тем, как показал свидетель академик Жирмунский, ни на одной из тетрадей, переданных Пуниной в ЦГАЛИ, он дарственной надписи не видел. В то же время Пунина утверждает, что именно в ЦГАЛИ она передала ту часть архива, которая Ахматовой была ей якобы подарена.

То обстоятельство, что значительная часть архива Ахматовой никому подарена не была, не отрицает и сама Пунина. Как неоднократно указывала Пунина, ту часть архива, которая ей была подарена, она передала в ЦГАЛИ. Ту же часть архива, которую Пунина передала в Публичную библиотеку, Ахматова ей, Пуниной, не дарила. Получение от библиотеки денег за эту часть архива сама Пунина рассматривает как оплату ее и Каминской труда по систематизации архива. Между тем, как подтвердил в судебном заседании Ленинградского городского суда представитель Публичной библиотеки, «платили мы за рукописи, а не за работу, поверив Пуниной, что она является собственником архива».

Вообще надо сказать, что, признавая правомерными действия Пуниной по распоряжению архивом, Верховный Суд РСФСР почему-то исходил из того, что собственником этого архива является Пунина. Не говоря уже о том, что эта презумпция была опровергнута как показаниями свидетелей, так и другими собранными по делу доказательствами, исходить следовало из обратной презумпции, а именно из предположения, что собственником литературного архива Ахматовой при жизни Ахматовой была она сама, и требовать от Пуниной представления доказательств, что право собственности на архив уже при жизни Ахматовой перешло к ней, Пуниной. Между тем таких доказательств Пунина не представила и, конечно, не смогла бы представить.

Таким образом, по делу ничем не доказано, что Ахматова при жизни подарила свой литературный архив Пуниной. Таких доказательств нет, даже если согласиться с тем, что подобные дарственные акты не требуют специального юридического оформления, а потому могут доказываться свидетельскими показаниями.

Но если собственником литературного архива Ахматовой при ее жизни была сама Ахматова, то право собственности на этот архив (а не только авторское право!) в порядке наследования перешло к ее единственному наследнику – Гумилеву. Отнюдь не случайно, что и Пунина, и Каминская, и Публичная библиотека, и разделивший их позиции Верховный Суд РСФСР придают едва ли не решающее значение устному согласию Гумилева на передачу архива в библиотеку, которое он, Гумилев, якобы дал 7 сентября 1966 года в устной форме заведующему отделом рукописей Мыльникову в присутствии Пуниной и Каминской. Сам Гумилев дачу такого согласия решительно оспаривает, причем его утверждение подкрепляется заключением им договора с Пушкинским домом, протоколом заседания комиссии от 25 июня 1966 года, показаниями свидетелей Жирмунского, Суркова, Ардова (сына) и другими доказательствами. Наличие «устного согласия» Гумилева, кроме показаний заинтересованных в исходе дела Мыльникова, Пуниной, Каминской и мужа последней, ничем не подкрепляется. Но допустим, что такое согласие было. Имеет ли оно юридическое значение? Не говоря уже о том, что согласие Гумилева вовсе не касается передачи архива в ЦГАЛИ (возможно, вследствие этого Пунина и выдвинула версию, будто в ЦГАЛИ она передала материалы, подаренные ей Ахматовой), оно не может обосновать и правомерность передачи Пуниной архива в Публичную библиотеку. Поскольку такое согласие означало отказ Гумилева от своих прав на архив, лишь часть которого была приобретена библиотекой за 3318 руб. 45 коп., оно, это согласие, нуждалось, по крайней мере, в письменном, если не в нотариальном оформлении. Данное в устной форме (если оно вообще было дано), оно не может породить правовых последствий и уж во всяком случае не может быть доказываемо свидетельскими показаниями. Таким образом, устное согласие Гумилева на передачу Пуниной архива Публичной библиотеке, даже если оно и было дано, не может обосновать правомерность распоряжения архивом со стороны Пуниной.

Публичная библиотека и ЦГАЛИ, судя по материалам дела, были особенно задеты тем, что в решении Ленинградского городского суда их признали недобросовестными приобретателями. По закону приобретатель признается недобросовестным, если он знал или должен был знать, что приобретает имущество у лица, не имеющего права на отчуждение имущества. Публичная библиотека и ЦГАЛИ не только должны были знать, но и знали, что единственным наследником покойной Ахматовой является ее сын Гумилев, что по желанию Гумилева архив Ахматовой должен быть передан в Пушкинский дом и что Пунина, не будучи наследницей, права на распоряжение архивом Ахматовой не имеет.

Более того, Публичная библиотека произвела выплату Пуниной большей части сумм, уплаченных за архив, уже после того, как в суде был возбужден спор об архиве. Иск к Пуниной был предъявлен 21 ноября 1966 года. 17 декабря 1966 года Публичная библиотека выплачивает Пуниной 647 руб. 25 коп. Народный суд выносит определение о прекращении дела производством 26 января 1967 года, и Публичная библиотека 4 февраля 1967 года, то есть еще до истечения срока на подачу частной жалобы, которая и была подана 6 февраля 1967 года, выплачивает Пуниной 2071 руб. 20 коп. Выплата Пуниной указанных сумм произошла вопреки обращению из народного суда Ждановского района г. Ленинграда от 19 декабря 1966 года в Публичную библиотеку о приостановлении выплаты платежей Пуниной. Действия работников библиотеки, допустивших незаконное разбазаривание государственных средств, не могут квалифицироваться иначе как грубо нарушающие интересы государства.

Столь же недобросовестно действовали и работники ЦГАЛИ. Не говоря уже о том, что архив Ахматовой поступил в ЦГАЛИ 25 ноября 1966 года, то есть уже после возбуждения дела в суде, соглашение с Пуниной о покупке архива за 4500 руб. состоялось 6 января 1967 года, то есть еще до разрешения дела народным судом. И здесь работники ЦГАЛИ, исходя, видимо, из ложно понятых ведомственных интересов, грубо нарушили не только права действительного наследника, но и имущественные интересы государства.

Но допустим на минуту, что библиотека и ЦГАЛИ являются добросовестными приобретателями архива Ахматовой. Значит ли это, что они в силу сделок, совершенных с Пуниной, приобрели право на этот архив? Не говоря уже о том, что часть архива была получена ими безвозмездно, а в этом случае добросовестность приобретателя никакого значения для истребования имущества его собственником не имеет (см. ч. III ст. 152 ГК РСФСР), они не приобрели прав и на купленную у Пуниной часть архива. При жизни Ахматовой архив находился в сфере ее хозяйственного господства, то есть из владения Ахматовой не выбывал. К моменту смерти Ахматовой часть архива находилась при ней в Москве, а часть – в ее ленинградской квартире. Обе части архива, подчеркнем это еще раз, находились в сфере хозяйственного господства Ахматовой, то есть в ее владении. К моменту принятия наследства Гумилевым архив Ахматовой продолжал находиться в ее квартире, а тем самым из владения Гумилева, заступившего место Ахматовой, в этот момент не выбыл. Из владения Гумилева архив выбыл в тот момент, когда Пунина неправомерно распорядилась архивом. Но произошло это помимо воли Гумилева. Между тем по закону (ч. 1 ст. 152 ГК РСФСР) имущество, выбывшее из владения собственника помимо его воли, причем необязательно вследствие похищения или утери, может быть им, собственником, истребовано даже у третьего добросовестного и возмездного приобретателя.

Таким образом, даже если признать Публичную библиотеку и ЦГАЛИ добросовестными приобретателями архива Ахматовой (а для этого нет решительно никаких оснований), то и в таком случае Гумилев мог бы истребовать у них и ту часть архива, которая была приобретена у Пуниной за плату.

Как известно, Гумилев в окончательно сформулированных исковых требованиях выразил согласие на оставление в Публичной библиотеке и ЦГАЛИ поступивших к ним архивных материалов. В то же время он требовал признания недействительными по ст. 49 ГК РСФСР сделок, совершенных Пуниной с Публичной библиотекой и ЦГАЛИ, с обращением всех сумм, полученных Пуниной по этим сделкам, в доход государства. Прокурор, давая заключение по делу, просил признать сделки недействительными по ст. 48 ГК РСФСР с возвращением Публичной библиотеке и ЦГАЛИ сумм, выплаченных Пуниной. Ленинградский городской суд с заключением прокурора согласился. Квалификация сделок, совершенных Пуниной, по ст. 48 ГК РСФСР представляется правильной. Сделки эти закону не соответствуют, поскольку во всяком случае совершены лицом, не имевшим права на отчуждение архива Ахматовой. В то же время для квалификации этих сделок как совершенных с целью, заведомо противной интересам социалистического государства и общества, то есть по ст. 49 ГК РСФСР, по-видимому, нет достаточных оснований. С учетом обстоятельств данного дела Ленинградский городской суд правильно определил и последствия совершения Пуниной сделок по продаже архива. Поскольку Гумилев как в своем заявлении в суд, так и в судебном заседании выразил желание передать архив Ахматовой в собственность государства безвозмездно и оставить его в ведении Публичной библиотеки и ЦГАЛИ, суд решил взыскать полученные Пуниной деньги не в пользу Гумилева, а в пользу указанных организаций. При этом правовым основанием для безвозмездного перехода архива в собственность государства и в ведение Публичной библиотеки и ЦГАЛИ явилось бы одностороннее волеизъявление Гумилева, закрепленное в решении суда, и согласие с этим решением ЦГАЛИ и Публичной библиотеки. Казалось, решением Ленинградского городского суда интересы Публичной библиотеки и ЦГАЛИ, равно как и правовое положение архива, полностью обеспечены.

Но тут случилось нечто непостижимое. И Публичная библиотека, и ЦГАЛИ подают кассационные жалобы, в которых заявляют, что городской суд взыскал в их пользу с Пуниной полученные по сделкам деньги, хотя сами ответчики таких требований к Пуниной не предъявляли. Как известно, Верховный Суд РСФСР согласился с ответчиками и в иске о признании сделок, совершенных Пуниной, недействительными и о взыскании с Пуниной полученных по этим сделкам сумм отказал. По основаниям, выше изложенным, мы считаем определение Верховного Суда РСФСР в этой части неправильным. Но нас сейчас интересует довод, приведенный в кассационной жалобе ответчиков. Мог ли городской суд взыскать в пользу Публичной библиотеки и ЦГАЛИ с Пуниной уплаченные ей по сделкам суммы, если сами указанные организации таких требований не заявляли? На основании ст. 195 ГПК РСФСР на этот вопрос следует ответить утвердительно, тем более что решение суда было вынесено в соответствии с заключением прокурора, на которого возлагается функция защиты имущественных и иных интересов государства в процессе (ст. 41 ГПК РСФСР).

Итак, хотя архив и остался в ведении государственных учреждений, однако вследствие ошибочной оценки Верховным Судом РСФСР собранных по делу доказательств допущено незаконное обогащение Пуниной и Каминской за счет государства в сумме 7818 руб. 45 коп. А ведь этого можно было бы избежать без какого бы то ни было ущемления при этом интересов государства.

Потаенные строки

Роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» завершается стихами, написанными героем романа Юрием Андреевичем Живаго, то есть самим Пастернаком в разные поры его жизни.

После долгих раздумий я все же решился в виде эпилога опубликовать в этой книге малую толику стихов, которые пишу всю жизнь. Для других время еще не пришло.

По мотивам А. С. Пушкина

Не продается вдохновенье,

Кому бы рукопись продать?

В глухие годы запустенья

Поэту трудно выживать.

О, где ты, болдинская осень?

Нет ни дубрав, ни стройных сосен,

В Тригорском дом сгорел дотла,

В Михайловском селяне

В беспамятстве лишь в домик няни

Не запустили петуха[139].

Стихи с бессмертными строкаˊми

Пылятся в лавке Смирдина.

Как сложится у них судьба,

Сокрытая от нас веками?

Зато другой поэт в фаворе[140],

Распродается нарасхват,

Чиновнику и друг, и брат.

Так кто же прав в извечном споре?

Завьюжило пути-дороги,

В округе не видать ни зги.

Не нужно обивать пороги,

Чтоб мир внутри себя найти.

Октябрь – ноябрь 2016 г.

Посвящаю памяти воспитаннице Смольного института

благородных девиц (смолянке) Елизавете Александровне

Глинковой, заменившей мне мать, умершей от голода

в блокадном Ленинграде в первой декаде февраля 1942 г.

и похороненной на Волховом кладбище[141]

.

Ты – главное в моей судьбе

Прими мои стихи к тебе

О памятнике на Смоленском (Лютеранском)

кладбище в Санкт-Петербурге детям 4–6 лет,

погибшим от вражеского снаряда

У меня в глазах черный ладожский лед

Ленинградские дети лежат на нем.

А. Межиров.

Девятого мая сорок второго

Их жизнь оборвал фашистский снаряд.

С тех пор, как укор для всего живого

Здесь ленинградские дети лежат.

Что сталось бы со всеми нами,

Не окажись Вы на пути

У смертоносного снаряда…

Своими хилыми телами

Вы нас от гибели спасли

Себя же в жертву принесли

А до победного парада

Еще три года впереди…

Ваш подвиг по праву приравнен к ратным

В долгу перед Вами мы неоплатном

Согреть бы Вас родительской лаской

И защитить солдатской каской.

Но это нужно лишь живым…

Вам памятник соорудим

Мы этот памятник воздвигли

Среди готических могил[142].

Решив, что тем себя подвигли,

Чтоб Бог нам все грехи простил.

Нет, нам не вымолить прощенья,

Припав у мраморной доски

Коль не начнем жить по-людски

Без зависти и озлобленья!

Май 2018 г., СПб

Услышал Бог мои молитвы,

И вот отмщение пришло.

Я не покинул поле битвы,

Хотя и опалил чело.

Всегда в строю, готовый к бою,

С моей Россией заодно,

Одной мы связаны судьбою,

Пусть мне немногое дано!

Но верю я в твою удачу,

Как ни горька твоя стезя.

Я для России мало значу —

Мне без нее никак нельзя!

* * *

Снаряды падают все ближе,

Редеют сверстников ряды,

Я свой конец так зримо вижу

Среди ликующей орды.

Мне в жизни нечего итожить:

Сражался из последних сил,

Не смог я правды приумножить,

Да и к наукам поостыл.

Не оставляю я наследство,

Но что ж, вот мой и вышел срок.

Ко мне уж не вернется детство,

Чтоб все переиначить мог.

* * *

Гордитесь тем, что я Толстой,

Наш род Россию обессмертил.

Клеветникам моим не верьте:

По жизни я – совсем другой.

Не раз в защиту унижённых

Я голос громко поднимал,

Да и коленопреклоненно

Ни перед кем я не стоял.

Я правду говорил открыто,

О справедливости мечтал,

Хотя она давно забыта,

Я ей на верность присягал.

В моем глазу ища соринки,

В своем не видите бревна.

Как вы нуждаетесь в дубинке,

Чтоб вам за все воздать сполна!

По мотивам члена-корреспондента РАН Руслана Гринберга

Знамение времени

От роддома до могилы

На свои надейся силы.

Если же их негде взять,

Лучше сразу помирать.

По мотивам В. Маяковского

Я хотел быть понят родной страной,

Но не понят ею, ну что ж,

По родной стране прошел стороной,

Как проходит косой дождь.

По мотивам Р. Гамзатова

Мужчина – это только тот,

Кто никогда не предает

И если нужно, то взойдет,

Спасая честь, на эшафот.

Прими совет мой и наказ:

Мужчиной стань хотя бы раз!

* * *

Раскрестьянили Россию,

Расхристосовали

Наши неучи тупые

Стоеросовые!

* * *

Как не просто подводить итоги,

Как не просто завершать пути!

Скоро подагрические ноги

Мне уж не удастся унести.

Так не лучше ль не садиться в дроги,

Самому до кладбища ползти?

* * *

Не меняю цвета́ знамен,

Под которыми был рожден,

Вспоен, вскормлен и наречен,

На страдания обречен.

В. И. Шандыбину,

депутату Государственной Думы[143]

Шандыбин читает Бернса.

Замер чопорный зал.

Он не получит ни пенса,

Хоть души всем расплескал.

Наш Василий Иваныч,

Воскреснувший вновь Чапай,

Славный Стакан Стаканыч,

Ну-ка, брат, наливай!

Российский парламентарий

От мозга и до кости,

Планеты всей пролетарий,

Ему расти и расти!

С Нарусовой[144] сражаться,

На Путина наезжать,

Слизку[145] остерегаться,

Не то завернет, твою мать!

Много дорог заморских

Ему предстоит пройти.

Свой этот парень, в доску,

Он лишь в начале пути[146].

Ирине Хакамаде

Хакамада-Хакамада,

Почему же ты не рада,

Что же ты, моя отрада,

Ждешь от думского расклада?

В окружении немцовых

Не нашла своей подковы.

Не получишь ты ни цента,

Ни заветных пять процентов[147].

Долго за нос нас водила,

Долго головы дурила,

Не пора ли отвечать,

Что молчишь, ядрена мать!

* * *

Играют судьбами народов

Политиканы-маньяки,

Который раз себе в угоду

Портфели делят… смельчаки.

В который раз ты вновь обманут,

Многострадальный мой народ!

Но верю я, что в Лету канут

Все те, кто нынче власть берет.

Рабочий люд, тебе не внове

Определять событий ход,

Так что держите наготове

Свой персональный вертолет!

1992 г.

Предостережение

Ленинград – не Шепетовка!

Ум здесь нужен и сноровка.

Питерцы – народ особый,

Коль верны – верны до гроба,

Ну а если их обманут —

Как один за правду встанут.

Зигзаги власти

Все происходит очень просто

Лишь стоит им войти во власть

Как покрываются коростой,

Которую не отодрать.

Ломается как в детстве голос,

С кем и о чем ведется речь?

С начальством тонок он как волос

С просителем сечет как меч.

Метаморфоз таких немало

Я видел, не смежая век,

Все повторяется сначала

Без перемен, из века в век.

Когда ж твой имидж пошатнется,

Запахнет в воздухе грозой

В обличье прежнее вернешься

Бери шинель, пора домой.

Ты вновь, как в юности бывало,

Улыбчив, прост, открыт душой.

Пропал живот и без зерка́ла

Узришь, что органы с тобой.

* * *

Когда слабеющие руки

Перо не в силах удержать —

Не предавайся горькой муке,

Готовься смертный час встречать.

В архивах наведи порядок,

Успей все лишнее убрать.

С тобою книги будут рядом,

Вселяя в душу благодать.

Как Пушкин, ты окинешь взором

Своих испытанных друзей,

Что смотрят на тебя с укором:

«Не покидай нас, а призрей!»

Пусть ты и не был запевалой,

Но шел наперекор всему,

Когда и жить осталось мало,

Стремился к свету ты сквозь тьму.

Не слыл ты недоступным мэтром,

Добру открыт был и друзьям,

Не гнулся под житейским ветром —

Сегодня здесь, а завтра там.

Так в чьи же трепетные руки

Вложить все то, что ты сберег,

В час неминуемой разлуки,

Как сам Всевышний нам предрек!

* * *

Полыхают на Руси пожары,

Заживо сгорают старики.

Ни при чем ни немцы, ни хазары —

Это дело нам самим с руки.

А тогда, в далеком сорок первом,

Шли в огонь, спасая жизни тех,

Кто рулит сегодня в круге первом

И в ответе должен быть за всех.

Защищали и детей, и внуков

На десятилетия вперед

И рожали в самых страшных муках,

Не загадывая наперед.

Выросли другие поколенья

Вместо не пришедших с той войны

И бросают бешено каменья

В тех, в чьем чреве были рождены.

Пораженных социальным СПИДом

С поводка спустили на народ,

Чтобы мерзопакостные гниды

Сеяли безверье и разброд,

Голыми зада́ми чтоб вертели,

Выставляя члены напоказ,

Чтобы души наши омертвели,

Слезы сами вытекли из глаз.

Старики, что чудом уцелели

Начертаньям всем наперекор,

Лучше, чтобы заживо сгорели,

Только бы не жили нам в укор.

Помните, временщики с Рублевки,

Что не за горами ваш черед,

И тогда в нешуточной разборке

От огня никто вас не спасет!

2009–2010 гг.

Памяти И. Бродского

На Васильевский остров

Не приду умирать.

Выбрал я полуостров

Богу душу отдать.

Что Россия, что Греция

Для меня благодать,

Все же лучше Венеции

Ничего не сыскать.

Хорошо рядом с Гоголем

Побродить поутру,

Но не фертом, не гоголем —

Это не по нутру.

Прихватить бы Ахматову

С Модильяни[148] в придачу,

Да и Белла Ахатовна[149]

Тоже многое значит.

А вокруг мельтешится,

Трется об ноги Рейн[150].

Мне он что-то не снится,

Так ведь это не Рейн[151].

А на сердце кручина —

Я в долгу, как в шелку.

Только после кончины

Прокормить всех смогу.

Февраль 2009 г.

Поэтические дуэты

Ахматова и Гумилев,

Вечтомова и Инге[152]…

Теперь дуэт у нас готов —

Васильева и Сердюков[153],

Они сейчас на ринге

Борцы за попранную честь…

Ох, как бы им на мель не сесть!

Лихие девяностые…

Вот и настала годовщина

На нашем горестном пути,

Когда невзрачные мужчины

Пытались Родину спасти

Чего им в жизни не хватало?

Достаток, женщины, почет

И все ж под ложечкой сосало

Ведь Родина пошла не в счет

И вот стряхнув чины и годы,

На кон поставив власть и честь,

Решились своему народу

Открыть глаза на то, что есть,

Поведать правду без утайки

О том, что наш Союз трещит,

Что скоро в роли попрашайки

Нам путь постыдный предстоит

Вы помешались на Нарциссе,

Который беспардонно лжет,

Но как и при другом Борисе

Опять безмолствует народ

И хоть сейчас моя Россия

Как никогда посрамлена

Я верю, дни грядут иные

Отчизна вспрянет ото сна!

1991–1993 гг.

Штрихи к портрету…

Он обещал на рельсы лечь,

Коль не сумеет нас сберечь.

На рельсы так он и не лег,

Зато в Завидово залег.

Над документами пыхтел,

Но и тогда не преуспел.

Ну чем еще себя лечить?

Осталось горькую запить.

Презренье наше заслужил,

Духовно он давно почил.

Наказ А. П. Вершинину,

доктору юридических наук,

профессору, директору

Президентской библиотеки[154]

.

Вершинин в разных ипостасях

Нас покорял, слепых и зрячих.

Его мы помним с той поры,

Как МХАТ поставил «Три сестры».

А в «Бронепоезде» Ива́нова

Он в роли комиссара рьяного.

Теперь он с книгой дружбу водит,

Библиотекой верховодит.

Ему наказ хочу я дать:

С библиотеки имя снять

Того, кто Родину позорил,

Нас обманул и обесточил.

Ужели нет у нас имен,

Кто должен быть увековечен?

Давайте именем его

И назовем библиотеку.

Пусть акт сей станет нашей Меккой

И очищеньем от того,

Что унижает человека.

Да будет наш избранник вечен

Как символ правды и добра.

В свершениях библиотеки

Под сенью всадника Петра!

Июнь 2016 г.

* * *

Новые русские прут, как из нужника,

Дух густопсовый – святых выноси!

Совесть народа никем не разбужена,

Клич не раздался: «Господь нас спаси!»

Рой кровососов на теле народном

Не остановятся ни перед чем:

Каждый в порыве своем «благородном»

Глотку готов перегрызть вся и всем.

Как же нам вымести скверну и нечисть,

Как нам вернуться к истокам своим,

Как распрямить нам согну́тые плечи,

Верой проникнуться – мы победим!

1998 г.

* * *

Ученье – свет, а неученье – тьма:

Так сызмальства когда-то нас учили.

Теперь вокруг такая кутерьма,

Что изрядно это подзабыли.

В стране невежда правит бал,

И двоечник ведет переговоры.

Когда же нас дефолт достал,

Забились в щели эти воры.

Как выкурить оттуда эту мразь,

Предав суду без тени сожаленья

Всех тех, кто втаптывал нас в грязь,

В нужду и униженья?

1998 г.

* * *

У нас перед законом все равны[155] —

Здоровые и хворые:

Как тащить – то все здоровы,

Как сидеть – так все больны.

* * *

Знаем мы, что он – дерьмо.

Почему же он нам нужен?

Потому мы заодно,

Что другие – еще хуже.

* * *

Молодые Растиньяки

Расплодились, словно вши,

И пархатые казаки,

И сыны Туркмен-баши.

* * *

Я не приемлю новых русских

С особняками на крови.

Скажу по-нашенски, по-русски:

Не ждите от меня любви!

* * *

Подавлен я созвездием имен:

Орбели, Струве, Шишмаревых,

Но нет средь них, хоть жизнь

поставь на кон,

Ни Герценых, ни Огаревых![156]

Жалобы политолога: кому нужен Сократ?

Заматеревший плутократ

В стократ нужнее, чем Сократ.

* * *

Фуршеты лезут из ушей.

Давно пора гнать их взашей!

* * *

Возомнил Саакашвили,

Что он новый Джугашвили.

Чуть не укокошили

Нашего Кокошина[157].

Снова льется кровь в Цхинвале.

Это Вам не Цинандали!

Образумьтесь, генацвале!

* * *

Не мытьем – так катаньем

Вызволим из Катара

Наших соплеменников —

Мучеников-пленников.

К отставке Михаила Касьянова и замене его на Михаила Фрадкова

Обменяли Михаила

На другого Михаила.

Отказались мы от мыла —

Нам взамен всучили шило.

* * *

В Кремле по-прежнему шурует

Непотопляемый Чубайс.

Как гарцевал, так и гарцует

Неуловимый Иоганн Вайс,

Подчас зашкаливая прайс.

К отставке П. Астахова с поста омбудсмена по защите прав детей

«Ну как поплавали, ребятки,

Сухими вышли из воды?»

По дурости, так залихватски

К тем детям обратились вы,

Что чудом избежали смерти,

Она и их забрать пришла,

Но в сумасшедшей круговерти

Других с собою увела.

Что в души выживших запало,

Сие дано лишь Богу знать,

Но совесть вам не подсказала,

Как в детях веру воссоздать.

И это детский омбудсмен…

О Боже, как грустна Россия…

Найдется ли средь нас Мессия

Вдохнуть в них жизнь смертям взамен,

Согреть их неподдельной лаской

Без сверху спущенной указки!

Июнь – июль 2016 г.

По мотивам И. Губермана

Вожди нам дороги вдвойне,

Когда они лишь на стене.

* * *

Право, жизнь не в охотку.

Мне бы нырнуть подлодкой,

Чтобы не всплыть субмарине,

А сгинуть в морской пучине!

* * *

Сердце мое растопить легко,

К добру всегда открыто оно.

Не замуровывай его —

Это жестоко и грешно!

Из меланхолической тетради

В юности все мы писали стихи,

Были они плохи́.

Грезили мы о первой любви,

Нищи духом, телом – наги!..

Досыта хлеба хотелось нам есть,

Но где его взять?

Обид, снесенных нами, – не счесть,

Да и зачем считать?

Жизнь свою мы прожили зря

Без света и тепла,

Не встала для нас ни одна заря,

Зима все замела.

Осталось скорее лишь в землю лечь,

Укрывшись от стыда,

Не надо нам поминальных свеч,

Уйдем в никуда.

* * *

Оболваненное поколение,

Одурманенное вконец.

Среди нас не ищите гениев,

Всех нас ждет бесславный конец.

90-е годы

По мотивам В. Маяковского

Мне и рубля не накопили строчки,

А соискатели икру не слали на дом.

Дай Бог, чтоб работали сердце и почки,

Все остальное – уже не надо.

2018 г.

Эпитафия

Предвидя скорый свой конец,

Зубов лишился я вконец.

Осталось вырвать мне язык,

Чтоб окончательно я сник!

2018 г.

По мотивам А. С. Грибоедова

Служить бы рад – прислуживаться тошно…

Горе от ума

Нетленен мудрый сей завет,

Коль правды не было и нет.

А горя – полная сумаˊ.

Не от ума.

2017 г.

Надпись на книге

Пусть лик сей книги неказист,

Но гневом дышит каждый лист.

Писал я кровью письмена,

Которым ныне жизнь дана!

В. В. Путину

Надеюсь, что Владимир Путин

Пойдет по верному пути,

А потому до самой сути

Поможет Бог всем нам дойти.

Все более склоняюсь к тому, что у семьи Путиных свой Ангел-хранитель, который приходит к ней на выручку в самых критических ситуациях. Разве не поразительно то, что отец Путина в годы Отечественной войны 1941–1945 гг. остался жив. Он был тяжело ранен и лежал, истекая кровью, среди других уже мертвых солдат. В этот момент один из однополчан заметил, что он шевелится. Подойдя к нему, узнал в нем своего соседа по деревне, где они жили, дотащил его на себе до медсанбата, где ему оказали первую помощь. Спустя много лет Владимир Спиридонович Путин встретился со своим спасителем. Чудом осталась жива и мать Путина – Мария Ивановна. Она умирала от голода и лежала среди мертвых, которых выносили как груз 200 для захоронения в братской могиле. Та же участь была уготована и ей. Оказавшись рядом, отец Володи обнаружил, что она еще жива и не дал ее вынести. Он спас жену и тогда, когда лежал в госпитале и тайком от медперсонала подкармливал ее из своего скудного пайка. Самодостаточной личностью была и мать Володи, Мария Ивановна. Об этом свидетельствует то, что она, втайне от мужа, убежденного коммуниста, крестила сына. Неоценим вклад в становление и развитие Владимира Путина его родителей, которые на протяжении всей их жизни служили для него примером чистоты и порядочности, сочетая строгость со стороны отца с лаской со стороны матери. А разве не является знаковым то, что на пути самого Володи в годы отрочества и юности оказались такие наставники и педагоги, как Вера Дмитриевна Гуревич и Анатолий Семенович Рахлин. Они вытащили мальчишку из неблагополучной среды, под влиянием которой он какое-то время находился. Подробнее об этом: Вера Гуревич. Владимир Путин. Родители. Друзья. Учителя. СПб. 2017. Основное качество этой книги – правдивость, отсутствие в ней лакировки и подобострастия.

С водружением В. В. Путина на должность Президента связаны любопытные эпизоды.

Будучи в Киеве, Путин встречался со студентами Киевского университета. Отвечая на их вопросы, он вспомнил, что получил у меня «тройку» по римскому праву, хотя, по его мнению, заслуживал более высокой оценки. Его выступления по телевизору я не слышал, но после этого меня не раз спрашивали, в том числе и по телефону, что я теперь думаю делать. Иногда шутки ради отвечал: «Перехожу на нелегальное положение». Или: «Жду, когда за мной придут». Время показало, что опасаться было нечего, я жив и, насколько возможно в моем возрасте, здоров, занимаюсь наукой и преподаванием.

Другой случай произошел под Ивангородом в Ленинградской области, где я много лет подряд отдыхал, снимая на лето домик в садоводстве. По вечерам мы с женой нередко прогуливались по шоссе недалеко от дома, где жили. По этому шоссе частенько на повышенной скорости мчатся мотоциклы, мотороллеры, велосипеды, что небезопасно как для юнцов, которые ими управляют, так и для пешеходов.

Однажды вечером, когда мы вышли погулять, к нам во весь опор стала приближаться группа велосипедистов-мальчишек. Они остановились буквально в сантиметрах от нас, лихо затормозив. Их было пятеро или шестеро, от десяти до четырнадцати лет. Один из них задал мне вопрос: «Правда ли, что вы были учитель Путина?» Я сказал, что это преувеличение, но действительно был одним из тех, у кого он учился в Университете.

После этого последовал более коварный вопрос: «А какие у него были отметки?» Не кривя душой, ответил: «Разные. Он был способный студент, но помимо изучения дисциплин по будущей специальности занимался спортом, ухаживал за девушками. Кроме этого, я не предполагал, что он станет Президентом, а потому его оценок не отслеживал, ведь студентов было много».

Обстановка после такого ответа заметно потеплела. Из кавалькады выдвинулся вперед один из мальчишек, по-видимому, их лидер. Испытующе глядя на меня, он задал вопрос, ради которого вся эта экспедиция и была затеяна: «А “двойки” у него были?» Я как на духу ответил, что не помню.

Мне стало понятно, что их интересовало: не помешают ли им их оценки, среди которых, очевидно, были и «двойки», занять впоследствии высший пост в государстве. На этом пресс-конференция завершилась, и они мирно разъехались, утратив ко мне всякий интерес. Происшедший эпизод убеждает в том, что надежная поддержка электората В. В. Путину обеспечена.

В. Д. Зорькину,

Председателю Конституционного Суда РФ,

доктору юридических наук,

профессору Московского государственного

университета имени М. В. Ломоносова

Зори тихие, голос негромкий,

Но ему внимает страна.

Наш коллега, Валерий Зорькин

Заслужил эту честь сполна.

Ж. И. Алферову,

лауреату Нобелевской премии,

вице-президенту РАН,

председателю Санкт-Петербургского

научного центра РАН, академику

Фору Фортову не дам,

Президентом стану сам[158].

В. Ф. Яковлеву,

члену-корреспонденту РАН

Всех первых лиц пересидел,

При этом сам остался цел[159].

М. Б. Пиотровскому,

члену-корреспонденту

(ныне – академику) РАН,

директору Эрмитажа

Я потомственный дворянин —

Не какой-то простолюдин!

Бес меня не попутал, блин,

Вышибать нужно клином клин!

* * *

Моей отставки не дождетесь,

А сами всуе изведетесь!

* * *

Руки на себя наложить

Много ума не надо:

Отечеству и впредь служить —

В этом моя отрада!

* * *

Недруги мои – на мели,

Гложет их зависть.

Я сказал себе: «Не скули

Даже самую малость!»

Людмиле Алексеевне Вербицкой[160]

Новой Дашковою стать

Я Вам искренне желаю.

Все в Вас есть – и ум и стать,

Слово за́ душу хватает.

Дел вокруг невпроворот,

Руль в руках держите тверже.

Пусть ничто Вас не собьет

С курса, что всего надежней!

Н. М. Кро́пачеву, ректору Санкт-Петербургского государственного университета, доктору юридических наук, профессору

Кро́пачев – не Кропаче́в

Это Вам не Горбачев!

Безымянному адресату

Матросов, дней моих суровых,

Тебя хочу я вспомнить снова

И, как всегда, лишь добрым словом.

В тебе в эпоху запустенья

Не раз я находил спасенье,

Как к роднику к тебе припал

Иначе бы давно пропал.

Прости меня за стих мой вольный,

Пусть в чем-то даже и крамольный.

Отчизне оба мы верны,

Но не бежим, задрав штаны.

Мы в меру празднуем победы

И по-мужски встречаем беды,

Готовы насмерть мы стоять,

Ведь Родина для нас – что мать!

* * *

Талант принес на службу делу,

Которое продвинул смело.

Прикрыл всех нас собою он,

Хоть сам и не взошел на трон.

Р. А. Эварестову, заслуженному деятелю науки Российской Федерации,

доктору физико-математических наук, почетному профессору

Санкт-Петербургского государственного университета,

иностранному члену Латвийской академии наук

Не покорил он Эвереста,

Зато зовется Эварестов!

Владимиру Викторовичу Лаптеву, академику РАН[161]

Худой, замызганный, безродный,

Плыл без руля и без ветрил,

И вдруг источник полноводный —

Я море Лаптевых открыл.

К нему припал я в изумленьи

И ощутил, что Русь жива.

Так славься недругам в отмщенье,

Друзьям в усладу и спасенье

Владимир Лаптев – будь всегда!

В. А. Мусину, члену совета директоров Газпрома,

члену-корреспонденту РАН[162]

Я хочу, чтоб в дебатах потел Газпром,

Мне давая задания на дом.

Нам с Газпромом все нипочем,

Если мы рядом.

Коллегам

Душу мне не береди

Ни трезвому, ни пьяному.

Ивано́вых – пруд пруди,

Только нет Ива́новых.

* * *

Кто из нас пахать не любит,

Пуще всех себя голубит.

Бойко скачет по верхам,

Нынче здесь, а завтра там.

Кто он – догадайся сам.

* * *

Нет, он не был прохиндеем,

Наш пострел везде поспел,

Но на ленинских идеях

В одночасье погорел.

* * *

О бедных юристах замолвите слово —

Кому изменила удачи подкова,

Не радуют глаз ни кремлевки, ни дачи,

Коль нет на пути настоящей отдачи.

Нос держат по ветру, без всякого рвенья,

Строчат под диктовку свои заключенья.

Напрасно искать в них печать вдохновенья.

Кому это нужно – потомки пусть судят,

Ведь нас все равно в это время не будет.

Слово о прецеденте

А. А. Иванову

Справедливость правосудия заключается

в том, чтобы суд принимал свои решения

на основе закона. И никак иначе.

Дмитрий Медведев

Он из Британии туманной

Привез учености плоды.

Все были рады несказанно,

Никто не чуял в том беды.

Ну кто бы мог тогда подумать,

Что прецедент его пленил,

Околдовав и ум, и душу,

В другую веру обратил.

Коварный Альбион не дремлет,

Вербуя Киплингу в сыны

Готовых на родную землю

Надеть заморские штаны.

Парламентарии бесплодны,

Им не дано закон зачать.

Лишь мы, судейские, способны

Закону импульсы придать!

Неправедный закон не будем

Ни принимать, ни применять,

Коль сам закон неправосуден,

Нам надлежит его послать…

взамен него живое право

Без промедленья сотворим,

Пока чадим – себе во славу

Мы памятник соорудим.

Мы неподкупны, мы свободны,

И наши помыслы чисты.

Так Богу самому угодно —

Пусть станут все, кем стали мы!

Но если из судейской лиры

Исторгнем мы неверный звук,

Да будем прокляты всем миром,

Страдая от безмерных мук!

И после горького похмелья,

Уйдя смиренно на покой,

За то молить прощенье в келье,

Что не избрали путь иной!

2011 г.

А. А. Иванову

Мой верный друг, мой друг опальный,

Хотя пока и не Навальный,

Тебя я искренне любил…

Но вот от власти, свыше данной,

Не уберег, не защитил,

С твоей натурою мятежной

Среди унылых пиджаков

Ты был как гражданин Вселенной,

Что не терпел ничьих оков.

Ты как звезда во мраке ночи

К добру прокладывал пути,

А в это время чьи-то очи

Тебя бессменно стерегли.

И если кто тебя подставил,

Законы вольности поправ,

Свой путь ты сам продолжить вправе,

Подальше недругов послав.

Стихотворение навеяно упразднением Высшего Арбитражного Суда РФ как самостоятельного звена судебной системы и образованием взамен него в Верховном Суде РФ судебной коллегии по рассмотрению экономических споров. Вслед за этим последовала отставка А. А. Иванова с поста председателя Высшего Арбитражного Суда РФ. Об этом можно пожалеть. Антон Иванов за время своего пребывания на этом посту немало сделал для оздоровления нашей судебной системы. От избытка светлых умов мы не страдаем, а потому непозволительно ими разбрасываться. Не берусь полномасштабно судить, насколько оправдана эта реорганизация по существу. Предоставим это таким специалистам, которые много лет проработали в системе арбитражных судов, как В. Ф. Яковлев, М. И. Клеандров, В. В. Витрянский и другие. В обоснование реорганизации судебной системы, которая произошла, ссылаются на то, что она позволит устранить коллизию юрисдикций судов общей юрисдикции и арбитражных судов, т. е. различный подход указанных судов к рассмотрению аналогичных споров, поскольку они будут находиться теперь под сенью одного и того же суда – Верховного Суда РФ. Этот аргумент нельзя, конечно, сбрасывать со счетов. Полагаем, однако, что коллизия юрисдикций могла бы успешно преодолеваться и при сохранении ВАС РФ – путем принятия совместных постановлений пленумов обоих судов – Верховного и Высшего Арбитражного по вопросам применения материального и процессуального права. Примером тому может служить накопленный опыт их сотрудничества – ведь такие постановления неоднократно принимались и успешно применяются на практике. Достаточно сослаться на совместные постановления о судебной практике по делам о защите права собственности и других вещных прав (как первоначальное, так и нынешнее).

Сказанное, однако, не означает признания в нашей правовой системе источником права решения суда, хотя бы и Пленума Верховного Суда РФ, по конкретному делу.

Источником права может признаваться лишь множественный судебный прецедент, т. е. сложившаяся судебная практика по определенной категории дел, которая находит воплощение в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ (например, по жилищным делам или по делам о наследовании). В этих постановлениях Пленум восполняет пробелы в законодательстве, стремится устранить имеющиеся в нем противоречия. Таким образом, мы разделяем суждения о приемлемых для нашей правовой системы границах судебного правотворчества, которые отстаивал С. И. Вильнянский (см.: Вильнянский С. И. Значение судебной практики в гражданском праве. Ученые записки ВИЮН. 1947. вып. 9. С. 239–290).

При этом, разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и правотворческие функции, которыми в настоящее время достаточно широко наделен Конституционный Суд РФ. Установив, что то или иное положение закона не соответствует Конституции РФ, Конституционный Суд признает указанное положение не подлежащим применению. Если же Конституционный Суд обнаруживает в законе пробел или наличие положений, допускающих различное их истолкование, то, не ограничиваясь констатацией сущего, Конституционный Суд сигнализирует законодателю о необходимости внесения в законодательство соответствующих поправок и изменений. Скептически оценивает преобразования судебной системы и М. И. Клеандров. По его мнению, они не дотягивают до судебной реформы (см.: Клеандров М. И. Проблемы судебной власти и академическая наука. Вестник РАН. Т. 34. № 9. Сентябрь 2014. С. 810–816).

* * *

Ах, куда ты, паренек, ах, куда ты?

Не ходил бы ты, Антон, в модераты.

В Белокаменной сынки, чай, найдутся,

Без тебя силовики обойдутся.

* * *

Антоша, но не Чехонте,

Хотя и на одном коне

Мости́те путь в кромешной тьме.

Как Чехов, борешься со злом,

Владеешь ма́стерски пером,

Но… под судейским колпаком.

К фотоальбому…

Рассыпан фотографий рой.

Лишь две из них возьму с собой.

На первой он ребенком снят,

Еще не ведавшим утрат,

Нацелен в будущее взгляд,

А на последней – зрелый муж,

Уж если взялся он за гуж,

Никто не скажет, что не дюж!

По мотивам Владимира Маяковского

Двое в комнате – я и Ленин.

Фотографией на белой стене.

Из разговора с Е. Ю. Валявиной в бытность

ее первым заместителем Председателя

Высшего Арбитражного Суда РФ: «Все разъехались.

Антон в Лондоне. Из руководства остались

только я и Игорь»[163].

Мне претят аппаратные игры,

И тусовки – они не по мне.

Двое в комнате – я и Игорь

И Антон на белой стене.

В. Ф. Попондопуло —

к защите докторской диссертации

Сей день среди других отмечен:

Свершилось то, что ждал народ.

В науку, расправляя плечи,

Сам Попондопуло идет!

Не зря, должно быть, сын Эллады —

Он от природы даровит.

В науке рушит он громады,

Да так, что вся земля дрожит.

Ему подвластны все вершины,

Он полон мужества и сил,

И темперамент Валентины[164]

Тактично он укоротил.

Он воду просто так не мутит,

Он понимает, что к чему,

И говорят (чем черт не шутит!),

Что вхож в покои к самому[165]…

Так пусть сопутствует удача

Ему и в жизни, и в труде!

Он и сейчас немало значит,

В своей ступая борозде.

О. А. Городову

Нет, не из нашего города

Парень Олег Городов.

К отставке Н. А. Шевелевой

и назначению Н. Ю. Рассказовой и. о. декана

юридического факультета СПбГУ

Обменяли Натали́

На другую Натали́,

Оказались на мели.

К избавлению от иллюзий

Н. Ю. Рассказовой, заведующей кафедрой

гражданского права Санкт-Петербургского

государственного университета

Все ей и трепетно, и свято,

Что связано с нотариатом.

Нотариусы при ней, как дети,

Согреты, вскормлены, воспеты.

Служа лишь одному закону,

Узрела в них свою икону.

Они без корысти, без лести,

Всегда в струю и в нужном месте,

А если в чем-то и грешат,

Пусть люди их за то простят…

Забыла, матушка Наталья,

Нотариусы – не идеальны…

Отнюдь не все из них кристальны.

И. В. Елисееву

Его обличье нам знакомо:

Едва ль не в каждом он сидит,

Извечный наш двойник – Обломов.

К себе он тянет, как магнит.

Я Елисееву желаю

Обломова преодолеть,

На Елисеева равняясь,

Его ухватку заиметь.

* * *

Большому кораблю – большое плаванье,

Вам бороздить науки океан.

Когда ж покой найдете в тихой гавани,

Пусть скажут все: «Вот это был титан!»

Марине Апранич-Нохриной

На небосклоне загорелась

Апранич – новая звезда.

В науку ей попасть хотелось,

Чтоб там остаться навсегда.

Какое самоотреченье,

Какое пиршество ума!

Нет, ей не суждено забвенье —

Забудет всех она сама.

Идти вперед, не зная броду,

Быть генератором идей,

Во имя правды и свободы

Глаголом жечь сердца людей!

* * *

Развелись Марины,

Словно субмарины.

Но нет среди них Марины[166],

Тоскующей о рябине.

На кафедру, где я работаю, поступила диссертация, в которой слово «дилемма» неоднократно было написано как «делема». Это вызвало следующие строки:

Хочу, чтоб у вас не возникло проблемы,

Как правильно пишется слово «дилемма».

Хоть это и трудно,

Но все же поймите:

За буквою «д»

Букву «и» поместите,

В конце дважды «м» вы должны начертать,

Иначе ученым вам так и не стать!

Стенания аспирантки

Хочу во власть, хочу во власть,

Чтоб ею насладиться всласть!

Ее увидеть наяву —

Хочу к Медведеву[167] в Москву!

Н. С. Алексееву[168]

Я посетил твой дом опальный,

Не убоявшись страшных бед,

Мой шеф, теперь всего журнальный,

И я не юн, а ты уж сед.

Но дружбе нашей нет предела,

И встрече я безмерно рад.

Пусть осень наша подоспела,

Ты молод с головы до пят.

На службе праву мы, как Кони[169],

Идеям эквитас[170] верны.

Коль не уйти нам от погони,

То будем мы отомщены.

В. С. Мартемьянову[171]

Любезный друг мой Мартемьянов,

Посланье Ваше получил.

Хочу ответить Вам не спьяну,

А в меру всех душевных сил.

Потеем мы в одной упряжке.

Пусть наша ноша нелегка,

Зато с душою нараспашку

Мы вкалываем на века.

Престиж науки нашей низок,

Неведомо: кто враг, кто друг.

Путь наш тернист, а то и слизок,

Вот-вот охватит нас недуг.

Нам нету счастья на чужбине,

Мы единением сильны,

Мы присягаем, как святыне,

России – верные сыны.

Россия, нищая Россия,

С тобой навеки обручен,

Тобою в годы фронтовые

Я вскормлен, вспоен и спасен.

Крещен твоим Нечерноземьем,

Где прежде в стороне глухой

Народ страдал от безземелья,

А ныне вымер род людской.

В долгу перед твоим овином

Пред каждой вдовьею слезой.

Сомкнем ряды в строю едином —

И снова в наш последний бой!

Так пусть покой нам только снится —

Не оскудеет разум наш,

И нам в бою еще сгодится

Надежный дедовский палаш!

* * *

Немало есть у нас имен

Оболган кто и очернен

И по заслугам не отмечен,

По праву входят в их число

Победоносцев и Кассо[172].

Ионасу Адамовичу Жеруолису – профессору Вильнюсского университета

Литве ты дорог и России,

Ученый ты и гражданин.

Процесс и право – две стихии

Тебе подвластны, исполин!

З. А. Подопригора, профессору Харьковского юридического института

Я встретил вас, сердечный трепет

Меня мгновенно охватил,

Но ни к чему мой жалкий лепет,

Когда, увы, так мало сил…

Да, про нее никак не скажешь,

Что здесь гора ро́дила мышь,

И вымолвить не смог я даже:

«Услышь меня, мой друг, услышь…»

Софии Петровне Юцевич[173]

Вновь под знаменитым абажуром

Собрались за праздничным столом,

Всех друзей трехжильная Сонюра

Созвала в гостеприимный дом.

Право же, над ней не властны годы!

Постоянно в хлопотах она,

В изморозь, в любую непогоду

Сказочной энергии полна.

За столом – знакомые все лица,

Мы еще друг друга узнаем!

И в глазах сегодня не двоится —

Свято мы сухой закон блюдем.

Вот оно, семейство Березовских[174]:

Во главе Архангел Михаил —

Он на стреме, он не из таковских,

Чтобы этот вечер пропустил.

Клан Толстых сегодня тоже в сборе —

На салаты приналег инфант.

Дома, очевидно, не в фаворе,

Так и не подстрижен этот франт.

Граф сегодня явно не в ударе:

Видит око, только зуб неймет.

Но зато другая в брачной паре

Все подряд спешит отправить в рот.

Как всегда, в миноре и мажоре

Здесь неповторимая Ирэн[175]

Продолжает находиться в споре,

С теми с кем сроднила общность стен.

Восседает фрау Анжелика[176] —

Мудрой добродетели оплот:

Всем довольна, «Красную гвоздику»

Не сегодня – завтра запоет.

Счастья вам, здоровья и удачи,

Будьте в ваших помыслах чисты,

Хоть не каждый в Новый год доскачет

До заветной, до своей мечты!

К 92-летию С. П. Юцевич

Мой первый друг, мой друг бесценный,

Хочу припасть к твоим стопам,

Тебе замены равноценной

Не суждено найти всем нам!

Не зря почти ровесник века,

Хранитель многих тайн и драм…

Где вы найдете человека,

Который столько видел сам?!

При жизни ставшей раритетом,

Все испытав и все познав,

Ты равнодушна к пиетету,

Всем по достоинству воздав.

Какое зарево пожарищ

Над жизнью, словно смерч, взвилось!

От тех, кого зовут «товарищ»,

Хлебнуть взахлеб тебе пришлось:

ежовщина, война, блокада,

Когда боишься стука в дверь,

Измерить муки Ленинграда

Нам не дано еще теперь.

В уме, отнюдь не стариковском,

Ты держишь всех – гуртом и врозь,

И Собчаков, и Березовских —

Ты видишь каждого насквозь.

Но в сердце нет ожесточенья,

Открыта правде и добру,

И в этот светлый день рожденья

Пришелся каждый ко двору.

Знатна своими пирогами,

Что так охоч до них народ,

А там, глядишь, не за горами

И девяносто третий год!

Так будь же счастлива, Сонюра,

В кругу друзей, в кругу родни,

А смерть – она такая дура,

Что ты взашей ее гони!

24 ноября 1996 г.[177]

Нине Борисовне Паркаевой —

директору школы,

преподавателю русского языка

и литературы

Живя в эпоху запустенья,

Глухих и беспросветных дней,

Найти свое предназначенье,

Поверьте, во сто крат трудней!

Но жив российский наш учитель,

Извечный сеятель добра,

И хоть скромна его обитель,

Он светел так же, как вчера.

Когда вокруг бушуют страсти,

Что всех шекспировских сильней,

Как уберечь от злой напасти

И души, и тела детей?!

Их повернуть к добру и свету,

Изгнать из детских глаз печаль

Подвластно лишь тому, кто это

Изведал сам и смотрит вдаль.

Тащить такую колымагу,

Казалось, впору мужикам,

Но разве сыщешь бедолагу,

Который впрягся б в это сам?!

Но вот пришла одна волжанка —

И ум, и стать, скажу я вам, —

И в школу, словно в божий храм,

Стеклись дворовые подранки.

Какие же нужны силенки

И сколько сердца им отдать,

Чтоб душу каждого ребенка

И отогреть, и распознать?!

Всего в избытке в нашей Нине,

Ну что ей можно пожелать?

Всегда такой быть, как и ныне,

Бороться, жить и побеждать!

Надежде Феодосиевне Смирновой

В годину тяжких испытаний

Я встретил Вас, мой верный друг.

Как воплощенье всех мечтаний,

Вошли Вы в наш семейный круг.

Как Вы смогли сквозь эти годы,

Пройдя кольцо безмерных мук,

Все сохранить – и блеск породы,

И обаянье женских рук!

Полны Вы грации и силы

И, как в девичестве, стройны,

Все в Вас пленительно и мило,

Глаза умом озарены.

Еще не сгинуло дворянство,

Коль на Руси еще живы,

Замешаны на вольтерьянстве

Такие женщины, как Вы!

Май 1979 г.

Надежда Феодосиевна Смирнова (урожденная Лихарева), 1912 года рождения, няня моего сына. Вот бесхитростный рассказ Надежды Феодосиевны об истории ее семьи, записанный мною в семидесятые годы.

Родоначальник семьи со стороны отца – татарин. За успешное единоборство с медведем татарин при Иоанне Грозном был крещен. Наречен Иван Лихарь и получил дворянство. Отсюда и пошли возведенные в дворянство Лихаревы.

Отец Надежды Феодосиевны, Лихарев Феодосий Николаевич, потомственный дворянин, сирота, воспитывался в кадетском корпусе, полковник-артиллерист русской Армии. Участвовал в русско-турецкой, русско-японской и первой германской войнах. Награжден многими боевыми русскими орденами. Женат был на Дагмаре Ивановне Кольк (по матери Мирбах), немке с примесью польской крови, 1882 года рождения. Дагмара Ивановна преподавала иностранные языки. От брака родились двое детей – Надежда 1912 года и Андрей 1913 года. Кроме того, у Дагмары Ивановны от первого брака был сын Иван Федорович Зейферт, на семь лет старше Надежды Феодосиевны.

К началу революции семья находилась в Витебской губернии, жила в усадьбе, оставшейся от деда со стороны матери, расположенной неподалеку от Витебска. Семья занималась сельским хозяйством. Отец перешел на службу в Красную Армию и заведовал в Витебске продовольственным складом. Не давал разворовывать продукты, за что многие точили на него нож. Жене его так и сказали: по какому бы поводу его ни арестовали, его расстреляют. Феодосий Николаевич имел возможность уехать за границу, но отказался, сказав, что не может бросить жену с тремя детьми. Феодосия Николаевича арестовали и отправили в Смоленск, где и расстреляли. Мать Надежды Феодосиевны пыталась навести справки о судьбе мужа. Ей объявили, что муж расстрелян, причем как и другим женщинам, ставшим вдовами, сказали: «Ваши мужья ни в чем не виноваты, но если не перестанете ходить, вам будет плохо».

Осиротевшая семья продолжала жить в усадьбе, занималась сельским хозяйством, держала две коровы. В самый покос в усадьбу приехали чекисты и объявили: «Даем вам три часа на сборы, вы должны уехать за Волгу». Посадили на подводу и увезли семью в Витебск, а оттуда за Волгу. Мать с детьми поселилась в Покровске (впоследствии Энгельс).

Одна из сестер матери, Эльфрида, вышла замуж за коммуниста Луку Степановича Мороза, украинца по национальности. Через Калинина он выхлопотал семье золовки «прощение» и увез ее из Покровска. Возможно, это и спасло семью, так как вскоре в Поволжье разразился страшный голод. Семья вновь поселилась в усадьбе в Витебской губернии и несколько лет занималась сельским хозяйством. Была полностью бесправна, у нее забирали все, на что кто-то из местных жителей положил глаз. Даже когда уезжали, вспоминала Надежда Феодосиевна, с подводы сняли зеркало. Уехали в один из городков Витебской губернии, где мать преподавала в школе иностранные языки.

Старший сын от первого брака Иван Зейферт учился в Ленинграде в Политехническом институте. Его не вычистили, так как дед, миллионер Зейферт, в начале революции пожертвовал советской власти свое состояние. Брат Иван взял к себе в Ленинград сестру Надежду, где она и окончила среднюю школу. Перебрались в Ленинград и мать с сыном Андреем. В 1933 году Надежда Феодосиевна вышла замуж, в 1934 г. у нее родился сын, тоже Андрей.

В 1941 году Дагмара Ивановна поехала к сестре Эльфриде в Витебск, где ее и застала война. Надежда Феодосиевна к началу войны оказалась с малолетним сыном в Геленджике, откуда по вызову старшего брата Ивана выехала на Урал. Муж ее, математик Смирнов Николай Сергеевич, кандидат наук, доцент, в 1942 году умер в Ленинграде от голода. Брата Ивана в июне 1942 года убили на фронте. На фронте был и брат Андрей.

Мать оказалась на оккупированной территории. Благодаря знанию языков и будучи по национальности немкой, спасла многих людей. Окончание войны застало ее в Мюнхене в числе перемещенных лиц. Когда началась репатриация, американцы уговаривали ее не возвращаться на Родину, но она сказала, что за один час свидания со своими детьми готова на все. Впоследствии из тюрьмы она писала, что просила всего один час, а Бог дал ей два года.

С началом войны Надежда Феодосиевна потеряла с матерью всякую связь. И вдруг неожиданно в 1946 году ее вызывают в первый отдел учреждения, где она работала, и объявляют: «Вас ожидает большая радость». И действительно, вскоре вернулась ее мать, которая стала жить с сыном Андреем. Мать рассказывала, что едва их эшелон с перемещенными лицами пересек границу, половину сразу же расстреляли. Почти всех остальных повезли в Сибирь, причем многие до места назначения не доехали, они погибли. Во время войны матери пришлось пережить страшные бомбежки, особенно американские. Когда она вернулась в Ленинград, то во время праздничных салютов от пережитых потрясений падала в обморок.

А в 1948 году мать арестовали. Стражей правопорядка не остановило то, что один ее сын погиб на фронте, защищая Родину, а другой был неоднократно ранен и удостоен многих боевых наград, да и самой матери к тому времени было под семьдесят. Надежда Феодосиевна неоднократно ходила в Большой дом, обращалась к прокурору, но все было тщетно. Следователь по фамилии Чулочников ей сказал: «Ваша мать – добрая, хорошая старушка, но закон есть закон, и ее осудят. Но так как она знает языки, мы ее оставим у себя, и она будет на нас работать».

Мать осудили на 25 лет, но потом скостили ей срок до 10 лет. После суда Надежда Феодосиевна однажды видела мать в погребе, через железную сетку. При Большом доме мать все-таки не оставили и отправили в Братск.

Мать хлопотала о пересмотре дела. Видимо, за строптивость ее однажды вызвали к начальству и сказали, что ей опять дали 25 лет. Умерла она в лагере в 1950 году от инфекционной желтухи, причем дочь узнала об этом частным образом.

После ареста матери Надежду Феодосиевну не держали ни на одной работе, и ей не на что было кормить себя и сына. Она не могла устроиться до тех пор, пока один сердобольный прокурор в Большом доме не посоветовал ей ничего не писать в анкетах о своих родных, сказав при этом: «Кому надо – сами узнают». Только после этого ее оставили в покое.

В 2012 году Н. Ф. Смирнова умерла, не дожив до своего столетия немногим более месяца.

В. П. Толстой посвящаю

Богом проклятая страна

Все равно у меня одна.

Ты со мною обречена

Чашу жизни испить до дна.

Радость встреч, и горечь утрат,

И неповторимый закат,

И прикосновение той,

Что, казалось, всегда со мной.

Запах почек, шелест листвы,

Шуман, Шуберт, Шопен и Вы,

И в метро отборнейший мат,

Чем всю душу измолотят.

По соседству добро и зло

Уживаются, хоть бы что

Нужно жить – всем смертям назло,

Ведь без жизни и смерть ничто.

В этот праведный майский день

Припадаю к тебе, как тень.

Мое счастье, моя сирень,

Прочь с дороги, тоска и лень!

9 мая 1995 г.

* * *

Сам не знаю, за что я тебя полюбил,

Так, как любят порой полудиких кобыл,

Необъезженных, тех, кто готов сгоряча

Сбросить в узком ущелье, копытом топча!

Глаз косит, наливаются кровью белки —

Ничего не сулят эти злые зрачки.

Отчего же так тянет к тебе все сильней,

Отчего же ты стала планидой моей?

Нам с тобой горевать, нам с тобой зоревать,

Нам с тобою поземки и весны встречать.

Обопрись на меня – пусть и хил я, и стар,

Но, поверь, в моем сердце бушует пожар!

* * *

Я пред тобой в неоплатном долгу,

Пуще всего я тебя берегу.

Сделаю все, что могу и смогу,

Ради тебя и умру на бегу.

Нашим внучкам – Анастасии, Александре и Елизавете

Чеховские три сестры

Потрясли Россию.

Пусть же станут им равны

Три сестры Толсты́е.

21 октября 2013 г.

Бег времени

Стремителен времени бег.

Мчится напропалуˊю.

Вышел двадцатый век

На финишную прямую.

Дел позади не счесть.

Не всеми можно гордиться.

Но еще порох есть

В наших пороховницах!

90-е годы

К 70-летию воссоздания юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета (по мотивам А. С. Пушкина)

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И как бы ни трясло нас, так и сяк,

Все те же мы: нам целый мир чужбина,

Отечество по-прежнему юрфак!

2014 г.

Примечания

1

См.: Жданов Ю. А. Взгляд в прошлое. Ростов н/Д, 2004. С. 195.

2

См.: Твардовский А. Стихотворения и поэмы. 1954. С. 589.

3

Твардовский А. За далью – даль. Из лирики этих лет. М., 1970. С. 133.

4

Твардовский А. За далью – даль. С. 136.

5

К сожалению, опасения на сей счет оправдались. В июле 2016 г. Президент РФ вынужден был отрешить Никиту Белых от должности губернатора Кировской области в связи с утратой доверия.

6

В доктрине иногда встречаются попытки подвести под сложившееся положение теоретическую базу. Вот одна из них: «Частное право само по себе не создает условий для реализации правомочий публичного собственника в целях имущественного обеспечения государственных и муниципальных функций, где неуместны диспозитивность и широкая дискреция. Более того, публичный собственник выступает как имущественно-обособленный субъект… непроницаемый для гражданского законодательства, которое не в силах урегулировать протекающие внутри государства и муниципального образования процессы формирования волеизъявления, направленного на осуществление права собственности тем или иным образом» (Винницкий А. В. Публичная собственность: проблемы формирования административно-правовой доктрины: автореф. дис… д-ра юрид. наук. Екатеринбург. 2013. С. 34). Этот тезис, хотел того автор или нет, нельзя воспринимать иначе как призыв все отдать на откуп чиновничеству. Гражданское законодательство, как полагает А. В. Винницкий, по самой своей природе не создает условий для реализации правомочий публичного собственника и не способно участвовать в их осуществлении. Возможно, что и сам автор не осознает, насколько перикулезен ход его рассуждений.

7

См.: Санкт-Петербургские ведомости. 2002. 20 марта.

8

См.: Гринберг Р. Россия опять в поисках «верного» пути; Богомолов О. Мир в процессе радикальных перемен: новые модели жизнеустройства // Мир перемен. 2015. № 1. С. 7, 37.

9

Гринберг Р. Указ. соч. С. 7, 43. Это предостережение вполне уместно. Напомним, как происходило вхождение Ельцина во власть, когда его популярность зашкаливала, и чем его пребывание во власти завершилось.

10

В связи с вхождением в состав Российской Федерации двух новых субъектов – Республики Крым и города Севастополь и вердиктом, вынесенным по этому вопросу Конституционным Судом РФ, возникла острая полемика между отечественными государствоведами В. Д. Зорькиным и Е. А. Лукьяновой. Подробный разбор всех аргументов спорящих сторон и их оценка в мою задачу не входят. Ограничусь лишь кратким резюме.

Нельзя сбрасывать со счетов, что трагические события в братской Украине инициированы отнюдь не Российской Федерацией (у нас своих проблем хватает!), а теми слоями украинского общества, довольно разношерстными – от олигархов до люмпенов, которые, будучи недовольны сложившимся положением дел, с самого начала поставили своей целью свержение легитимной власти и водружение с грубейшими нарушениями Конституции Украины, которую de jure никто тогда не отменял, новой власти, представителей которой выкликали на майдане по заранее заготовленным спискам. Все эти антиконституционные акции всячески поощрялись, а то и диктовались уполномоченными стран Запада (в первую очередь США), которые в политическом истеблишменте своих стран занимают далеко не последнее место, подпитывались самой разносторонней поддержкой (финансовой, экономической, психологической и не в последнюю очередь военной). Можно констатировать, что нынешняя власть воцарилась на Украине, растоптав Конституцию. Есть веские основания полагать, что если бы энергичные меры по воссоединению Крыма и Севастополя с Россией не были безотлагательно приняты, то этот регион ожидал бы куда более страшный и кровавый майдан по сравнению с тем, который правил бал в Киеве и до сих пор дает о себе знать. Промедление в политике может быть смерти подобно. Оценивая меры по воссоединению Крыма и Севастополя с Россией, во всяком случае, не следует придерживаться двойных стандартов – в своем глазу выискивать соринки, а в чужом не замечать бревна.

Полемика между В. Д. Зорькиным и Е. А. Лукьяновой приобретает особое значение в связи с возникшим спором о том, чему придавать приоритетное значение: нормам международного договора или нормам отечественного законодательства, если между ними возникает коллизия. Правильный подход к решению этого вопроса продемонстрирован в постановлении Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 г. № 21-П. Он сводится к тому, что Россия не вправе заключать международные договоры, не соответствующие Конституции РФ. Правила международного договора, если они нарушают конституционные положения, несомненно, имеющие для России особо важное значение, не могут и не должны применяться в ее правовой системе, основанной на верховенстве Конституции РФ. То же относится и к постановлениям Европейского суда по правам человека, если в них правила международного договора получили произвольное истолкование, искажающее их суть. Эти постановления не должны применяться уже потому, что сами они противоречат нормам международного права. Ту же по существу позицию за три с лишним месяца до принятия Конституционным Судом постановления от 14 июля 2015 г. четко изложил член-корр. РАН В. А. Мусин: «Никакие нормы международного права не заставят нас действовать вопреки нашему публичному порядку» (Мусин В. А. Право под гнетом политики. Санкт-Петербургские Ведомости. 2015. 24 марта. С. 1, 5). Вместе с тем следует согласиться и с академиком С. Ю. Глазьевым в том, что самостоятельный внешнеполитический курс руководства России должен быть подкреплен восстановлением национального суверенитета и контроля над воспроизводством и развитием собственной экономики. А здесь положение дел оставляет желать много лучшего.

11

Фактурой для суждений, относящихся к замене министра образования и науки, послужила опубликованная в «Санкт-Петербургских ведомостях» (2016. 26 августа. С. 4) статья А. Борисова «Технолога сменил Идеолог».

12

Согласимся с тем, что без экономической свободы не может быть и других свобод (политических свобод, свободы вероисповедания, свободы выбора места жительства, профессии и рода занятий, свободы творчества и т. д.). Свободы, однако, не могут быть безграничны. Если свободы не имеют разумных границ и отсутствуют условия для реализации свобод, то они превращаются в свою противоположность, т. е. произвол.

13

Признателен Роману Туманову, автору заметки «Беспартийный цивилист», опубликованной 26 сентября 2017 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях». Автор четко изложил мою позицию в девяностые годы прошлого века: «Осудил и путч, но еще больше – действия команды Ельцина, ведшие страну к катастрофе, призывал к диктатуре права, критиковал предстоящие экономические реформы, которые явно давали дорогу криминалу». Этой позиции придерживаюсь и сейчас.

14

Испытал удовлетворение от того, с каким достоинством Путин вел в Хельсинки переговоры с Президентом США Трампом. Путин камня на камне не оставил от наветов зарубежных средств массовой информации, которые продолжают обвинять нашу страну во вмешательстве в президентские выборы в США. Путин квалифицировал эти измышления как средство во внутриполитической борьбе, которая продолжается в США и после выборов. Он обратил внимание на то, что симпатии, которые российские граждане, причем далеко не все, испытывали к Трампу, понятны, поскольку в ходе избирательной кампании Трамп говорил о нашей стане доброжелательно и призывал к улучшению отношений между США и Россией. Понятно, что это вызывало у российских граждан сочувственный отклик. И уж совсем смехотворны обвинения в том, будто Трамп – агент Кремля. В оценке этих инсинуаций позиции Путина и Трампа, если оставаться в формате переговоров в Хельсинки, по существу совпали. Путин отметил, что даже если исходить из ложного предположения о том, что вмешательство государственных органов Российской Федерации имело место (а его нужно отличать от позиции отдельных лиц и частных организаций), то, по признанию самих же средств массовой информации, которые ведут против Трампа оголтелую кампанию, оно было несущественным и никак не повлияло на результаты выборов. В дополнение добавлю, что многие российские граждане, в их числе и я, были и остаются куда более высокого мнения о политической зрелости американского электората, нежели журналисты, которые, явно выполняя социальный заказ, развернули крестовый поход против законно избранного президента США. Тем самым они выказали полное неуважение к воле американских избирателей, о которой на словах так пекутся. Что же касается Трампа, то я бы сравнил его с медведем, берлогу которого обложили охотники. Он попал в ситуацию, в которой короля играет свита.

15

До написания в 1991 г. настоящего очерка.

16

О людях, с которыми общаемся, мы судим обычно по тому, какой стороной они к нам оборачиваются: светлой или теневой. А такие стороны есть едва ли не у каждого. К В. В. Путину и Д. А. Медведеву, которые моложе А. А. Собчака, первый на пятнадцать, а второй – на двадцать пять лет, Собчак оборачивался светлой стороной. К тому же при значительной разнице в возрасте Собчаку, как человеку умному, но не всегда устойчивому в убеждениях (достаточно вспомнить вступление Собчака в КПСС и поспешный выход из нее) не составляло большого труда привить тогда еще молодым людям благоприятное о себе мнение, которое иногда остается на всю жизнь. Этим во многом объясняется бережное отношение Путина и Медведева к Собчаку при его жизни и к памяти о нем. В известной мере распространяется оно и на семью Собчака. Мои же отношения с Собчаком складывались иначе. Собчак далеко не всегда оборачивался ко мне светлой своей стороной. То же можно сказать и обо мне. К тому же ощутимая разница в возрасте была обратной: я старше Собчака на десять лет. Этим, но, конечно, не только этим объясняется то, что моя оценка личностных качеств Собчака и его деятельности неоднозначна. Негативно оценивает А. Собчака социолог Ж. Т. Тощенко. В предложенной ученым классификации фантомов российского общества он относит Собчака к нарциссам (наряду с Бурбулисом, Немцовым и рядом других). См.: Тощенко Ж. Т. Фантомы российского общества. М., 2015. С. 182–228. Данные Ж. Т. Тощенко и мною (начиная с брошюр «Страницы жизни». СПб., 1992; «Исповедь на незаданную тему». СПб., 1993; книг «Из пережитого» (начиная с первого изд. СПб., 1999 и всех последующих в изд. «Проспект». М., в том числе и нынешнюю)) характеристики личностных качеств А. А. Собчака во многом совпадают. В то же время я не склонен оценивать Собчака однозначно. Возможно, это объясняется тем, что знал Собчака в лучшую пору его жизни – годы юности. Именно поэтому я и оценивал Собчака, не впадая в крайности.

17

Теперь можно назвать ее имя – Таня (Татьяна Ильинична Абрамович, мне известна только ее девичья фамилия). С тех пор прошло свыше шестидесяти лет. Люблю свою жену, которая родила нам сына, но и Таню забыть не могу, хотя между нами ничего не было. Не знаю, как сложилась ее судьба. Дай Бог, чтобы она была жива и жизнь ей удалась. Почему пути наши разминулись? Теперь, когда моя финишная ленточка близка, скажу об этом открыто. Из-за гибели отца (а он погиб, когда мне не было и шести лет) я не получил мужского воспитания и никак не решался преодолеть Рубикон в отношениях с женщинами, которые мне нравились. Когда познакомился с Таней, этот комплекс неполноценности был развит у меня довольно сильно, хотя оснований для этого не было. А тут еще дало о себе знать обострение туберкулеза, которым я заразился от матери. Врачи поставили диагноз: инфильтрат в стадии распада. По совокупности обстоятельств я и решил, что не вправе калечить жизнь девушке, которую любил. Но и сейчас неотступно вижу ее во сне и чувствую свою вину перед ней. До сих пор вспоминаю, как неумело шнуровал ее лыжные ботинки. Да святится имя твое. Прости меня…

18

Об истории их знакомства я узнал много лет спустя из документального мини-детектива Людмилы Штерн «Охота за мэром Собчаком», опубликованного в мае 1993 года в выходящей в Нью-Йорке русскоязычной газете «Новое русское слово». Об этом Нонна Собчак рассказала в интервью Людмиле Штерн. Она же поведала Людмиле Штерн, как познакомила Собчака с другой Людмилой – Нарусовой, ставшей его второй женой. Сделала это Нонна, женщина умная, тактичная и порядочная (могу судить об этом, так как в то время знал ее достаточно хорошо), из добрых побуждений, желая, подключив Собчака как юриста, помочь своей тогдашней подруге Нарусовой в ее запутанных делах. В том же мини-детективе опубликовано интервью, данное Людмиле Штерн Людмилой Нарусовой.

19

Глушкова Ирина Леонидовна (1904–1988).

20

В совершенно искаженном виде мои отношения с Собчаком изображены в драме одного из наших коллег «Анатолий Собчак», который скрыл свое имя под псевдонимом Ю. А. Гортинский (СПб., 2003). Однако он тут же сам его и раскрыл, очевидно, ни с кем не желая делить лавры успеха, которые рассчитывал пожинать после опубликования пьесы и постановки ее на сцене. Возможно, сам того не желая, коллега оболванил в пьесе и меня, и Собчака. Мы никогда по отношению друг к другу не вели себя запанибрата, в частности, в общении не переходили на «ты». Да и разница в возрасте, которая составляла десять лет, сказывалась. Другом молодости Анатолия Собчака Георгий, он же Юрий (так я фигурирую в пьесе), не был, как не был и его подголоском. Иногда из добрых побуждений выступал в роли советчика. К сожалению, к моим советам Собчак не всегда прислушивался. Как знать, если бы он почаще смирял гордыню, то, возможно, его судьба и сложилась бы иначе. Впрочем, тогда он не был бы Собчаком. Презентуя книжку с теплой дружеской надписью, автор Гортинский выразил надежду на то, что она понравится мне больше, чем предыдущая. Вынужден его огорчить: она мне не понравилась.

21

В 1997 году С. П. Юцевич скончалась.

22

В 2008 году у Глеба, внука Собчака, родился сын, который в память о прадеде получил имя Анатолий.

23

В 1997 году Н. Г. Вдовицына скончалась.

24

Несколько лет назад мой кузен (по линии отца) сообщил мне: «Ты знаешь что основатель династии Бенуа в России был французский еврей?» Он думал, что этим сообщением сразит меня наповал, хотя у него самого одна из жен была еврейка (от нее у него одна из двух его дочерей). На это я отреагировал спокойно: «Ну что ж, для освежения крови это может быть только полезно».

25

Вызывает недоумение, почему область, на территории которой совершено убийство семьи Романовых, в том числе и пятерых детей, по-прежнему носит имя одного из вдохновителей и организаторов этого злодеяния – Якова Свердлова (по партийной кличке – товарищ Андрей). Куда более притягательная личность брат Якова Свердлова – Зиновий. Он был усыновлен Максимом Горьким, принял его фамилию. Зиновий Пешков – один из соратников и друзей генерала де Голля. Кавалер ордена Почетного Легиона. Похоронен с высшими воинскими почестями. В траурной церемонии похорон участвовал де Голль.

26

Неоднозначно оцениваю признание адвоката Генри Резника в русофильстве. Вот оно: «Я по замесу значительно более русский, чем вся эта шантрапа, которая ходит с хоругвями или заседает в Думе. Видимо, гены хорошие, и я, извините, вообще могу принять на грудь (очевидно, выпить? – Ю. Т.) две бутылки. Я ушибленный русской культурой человек» (Санкт-Петербургские ведомости. 17 января 2014 г. «Откровизмы». С. 3.). Не хотелось бы думать, что Резник – это человек, который русской культурой «ушиблен». Уповаю на то, что Резник не откажет мне в праве быть не меньшим русофилом, чем он сам. Предвижу ответ – все зависит от того, сумею ли я принять на грудь две бутылки. Признания Резника, по крайней мере в той форме, в какой они выражены, неадекватны его положению в адвокатском сообществе.

27

Фрагмент, относящийся к А. Н. Яковлеву, написан позднее письма в «Правду». Вмонтировал его в текст письма не только потому, что Яковлев был одним из тех, кто подписал заявление девяти, но и потому, что он был в числе подписантов наиболее знаковой фигурой.

28

Куда более жесткую оценку А. Н. Яковлева дает социолог Ж. Т. Тощенко в книге «Фантомы российского общества» (М., 2015). Он отнес Яковлева к той группе фантомов, которую назвал мутантами. Однако и Ж. Т. Тощенко признает, что Яковлева обуревали сомнения, и в конце жизненного пути он испытывал разочарования, воочию убедившись в том, что результаты так называемых демократических преобразований оказались далеко не такими, каких он ожидал (см. с. 128, 136, 141, 149, 151, 153, 287 книги). Ну что ж, каждый имеет право на собственное мнение. И то, что он может его свободно, без оглядки на власть предержащих высказывать, составляет заслугу, в числе других, также и А. Н. Яковлева. Об этом при всех допущенных им прегрешениях не следует забывать.

29

В отличие от мнения, которое превалировало без малого в течение двух веков, а в советский период нашей истории безраздельно господствовало, считаю, что Николай I, подавив восстание декабристов, спас Россию и почти на столетие отодвинул то, что произошло с ней после октябрьского переворота 1917 года. Если бы декабристы победили, то, оставляя в стороне их личные качества (среди них действительно было немало рыцарей без страха и упрека), страну ожидали бы не меньшие потрясения, чем во времена пугачевского бунта, а число жертв было бы несопоставимо с тем, которые пришлось понести при подавлении декабрьского восстания. То же можно сказать о последующих событиях, постигших Россию. Во всех случаях, когда власть проявляла уступчивость и нерешительность, это оборачивалось для общества страшными трагедиями. Это относится и к отречению Николая II, и к колебаниям Временного правительства, которое проторило дорогу к октябрю, и к отказу от власти Горбачева. Не лишне напомнить об этом и нынешним властям.

30

На одной из встреч на юридическом факультете Санкт-Петербургского государственного университета М. С. Горбачев сказал следующее: «Чтобы избавиться от Горбачева, пустили под нож страну».

Незадолго до кончины В. С. Черномырдин поведал о примечательном разговоре с Ельциным: «Я спросил у Ельцина: ‘‘Борис Николаевич, допустили бы вы распад Союза, если бы были Генеральным секретарем ЦК КПСС?’’. Ельцин ответил: ‘‘Никогда’’». На первый взгляд, из этого можно сделать вывод, что Ельцин был противником распада Союза ССР. На деле же он делал все, чтобы это произошло. Ради чего? Ради того, чтобы спихнуть нерешительного Горбачева и самому стать первым лицом, если не в Союзе, то хотя бы в Российской Федерации. Если бы Ельцин действительно ратовал за сохранение Союза, он искал бы примирения с Горбачевым, а не вступил бы с ним в открытый конфликт. Решающим побудительным мотивом для Ельцина была неуемная жажда власти, которая к тому же подпитывалась его устранением из высшего политического руководства страны, предпринятым Горбачевым и его коллегами в политбюро, в том числе и А. Н. Яковлевым, который, однако, в силу присущей ему изворотливости вскоре перешел в ряды сторонников Ельцина. Обиды, нанесенной Горбачевым, Ельцин перенести не смог. Если бы он поднялся выше ее, он вошел бы в историю как дальновидный политический деятель, а судьба страны, возможно, сложилась бы иначе. Не исключено, однако, что Ельцин рассчитывал на то, что после захвата власти к нему, любимому, как к дедушке Мазаю сбегутся расшалившиеся зайцы – лидеры союзных республик. Этого не произошло, ибо семена сепаратизма к тому времени проросли и с ними можно было бы справиться, только если бы тандем Горбачев – Ельцин состоялся. похоже, что оба они, будучи вспоены административно-командной системой, к этому готовы не были.

Остается повторить здесь ту оценку соглашений в Беловежской пуще, которая ранее мною была дана: «К сожалению, на крутом витке истории у нас не нашлось фигуры такого масштаба, как Дэн Сяопин в Китае, или Шарль де Голль во Франции, или Франклин Рузвельт в США, которые твердо держали руль в своих руках и сумели предотвратить надвигавшиеся на их страны катастрофы. Зато нашлись “деятели”, которые подписали соглашения в Беловежской пуще, реализовав тем самым основную идею плана “Барбаросса” – расчленить Советский Союз. В отличие от некоторых бывших наших коллег, ныне подвизающихся за рубежом, я этими соглашениями обрадован не был, а воспринял их с чувством глубокой горечи – как акт национального унижения и позора. Один из основателей нашей династии Петр андреевич Толстой был при Петре Великом, если выражаться современным языком, председателем КГБ. Уверен в том, что он соглашений в Беловежской пуще никогда бы не допустил. Те, кто их подписал, в эпоху Петра I либо не доехали бы до Беловежской пущи, либо навсегда остались в ней вместе с беловежскими зубрами». (См.: Правоведение. 2004. № 3. С. 270–272; Развитие гражданского законодательства на современном этапе. М., 2005. С. 8–9.)

Возникает вопрос, почему политической карьере Ельцина не был положен конец, когда охранник Коржаков вытащил его в непотребном виде из водоема в Подмосковье? Здесь могу сослаться на свидетельство, что называется, из первых рук. В бытность членом Комитета Конституционного надзора СССР нередко выезжал поездом в Москву. Раза два-три довелось ехать в одном купе с профессором Ленинградского политехнического института А. А. Денисовым, народным депутатом СССР (ныне, к сожалению, покойным), который возглавлял в парламенте Комитет по этике. Последний раз ехал с ним незадолго до отставки Горбачева. Не могу сказать, что мы с Денисовым сдружились, но прониклись взаимным уважением и доверием. Я спросил его: «Почему ваш комитет не довел историю с Ельциным, которая получила широкую огласку, до логического конца, как это принято во всех цивилизованных парламентах мира?» И вот что он ответил: поначалу от руководства страны поступила команда придать делу надлежащий ход, но затем была дана отмашка. Мотивировалось это тем, что у нас любят обиженных, и если в отношении Ельцина за непристойное поведение применить предусмотренные законом меры, то он может сойти за правдолюба, а это лишь повысит его популярность. И в этой, теперь уже полузабытой истории сказались присущие Горбачеву нерешительность и непоследовательность.

31

Один из коллег обратил внимание на то, что этот тезис нуждается в уточнении. Правильнее говорить не о первоначальном накоплении, а о первоначальном захвате капитала. С этим надлежит согласиться.

32

Преддверием «Исповеди» послужила книжка «Страницы жизни», опубликованная в 1992 году. То, что подробно освещено в этой книжке, соответственно, опущено в «Исповеди».

33

Воспоминания о трагической гибели моего деда Н. А. Толстого оставил шеф жандармского управления, генерал-лейтенант В. Ф. Джунковский. Дед бросился в охваченный огнем дом, надеясь спасти хранившиеся в железном сундуке 10 000 рублей казенных денег. В этот момент крыша дома рухнула и погребла всех под собой. При раскопках нашли обуглившиеся трупы и железный сундук – бумаги и бумажные деньги истлели, монеты оказались в целости.

34

О жизненном пути адмирала Геннадия Ивановича Невельского и его вкладе в укрепление могущества России см.: Иванова Е. Сахалин-остров. Санкт-Петербургские Ведомости. 2013. 19 сентября. С. 6.

35

Здесь я должен внести уточнения. Израил Иванович Санджанов был женат на Елизавете Александровне Барановой. Ее бабушкой была Жаннет Бенуа, старшая из всех детей Леонтия Николаевича Бенуа и Екатерины Андреевны Бенуа (урожденной Гропп), родоначальников семьи Бенуа в России. Брак был смешанный: Леонтий Бенуа – француз, Екатерина Гропп – немка. Жаннет Бенуа, по мужу Робер, была учительницей французского языка в школе Св. Анны в Санкт-Петербурге. Ее дочь Екатерина Августовна Робер (по первому мужу Баранова) имела дочь Елизавету Александровну, которая и состояла в браке с И. И. Санджановым. В браке родились шесть дочерей – Евгения, Наталья, Екатерина, Софья, Мария, Аделаида (моя бабушка) и двое сыновей – Александр и Михаил. Этими сведениями я обязан неутомимому исследователю истории рода Бенуа в России – Анне Вольдемаровне Бергер, за что приношу ей искреннюю благодарность (см. также: 200 лет семье Бенуа в России: юбилейный сборник. СПб., 1994).

36

См. предыдущую сноску.

37

Он же Овсей-Герш Аронович Радомысльский, а по некоторым источникам – Апфельбаум.

38

Строчка в альбоме частично оборвана.

39

В сборнике стихотворений Мусы Джалиля (М., 1961) опубликовано в переводе А. Миниха стихотворение «Утро», написанное в 1927 году. Тематически оно перекликается со ставшей знаменитой песней о встречном на слова Бориса Корнилова, который пал жертвой репрессий. Насколько же оно расходится с тем, что Маслов – Миних писал в альбом моей тетушке. Не думаю, однако, что он перековался идеологически. Просто оказался надломлен, как и многие его товарищи по поэтическому цеху (например, Николай Тихонов и Всеволод Рождественский).

40

С вопросом о социальном происхождении сам я впервые столкнулся, когда при поступлении в Университет заполнял анкету. Вместо того, чтобы, не мудрствуя лукаво, написать, что я происхожу из служащих, начертал, что отец у меня из дворян, а мать из мещан. Решил, что если из дворян окажутся и отец, и мать, то в Университет могут и не взять. Когда я сказал об этой уловке одной из моих бабушек, она отреагировала на нее с плохо скрываемым презрением: как тебе не стыдно. Впрочем, своего происхождения я мог тогда не опасаться, поскольку исподволь готовилась охота на других ведьм, которая через год была реализована в постановлении «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» и других директивных решениях по идеологическим вопросам.

41

Здесь и далее письма и документы приводятся в транскрипции оригинала.

42

Пожалуй, наиболее обстоятельное объяснение причин гибели С. М. Кирова (он же – Костриков) дано в книге: Бастрыкин А. И., Громцева О. Ф. Тени исчезают в Смольном. Убийство Кирова. СПб., 2001.

43

Теперь можно назвать его имя. Это Владимир Викторович Потапов. В школе он был известен по фамилии Сегал. Объясняется это тем, что после ареста отца, Виктора Павловича Потапова, сыну, чтобы уберечь его от репрессий, дали фамилию матери. Фамилию отца сын смог получить лишь после посмертной реабилитации отца.

44

Приходится согласиться с Михаилом Веллером, который в одной из своих передач назвал Розалию Землячку (она же Залкинд) кровавой собакой.

45

Ныне иначе, чем раньше, воспринимаешь слова известной песни:

Мне понятна твоя вековая печаль,

Беловежская пуща, Беловежская пуща.

Теперь эти слова приобрели трагический смысл, а вековая печаль Беловежской пущи стала понятней и ближе.

46

Лишь однажды, по свидетельству его сына, историка по образованию, у Микояна вырвалось полупризнание. Имея в виду период репрессий, Анастас Микоян сказал: «Все мы были тогда мерзавцами». С этим следует согласиться. Но разве только тогда? В другом месте сын сообщает, что отец испытывал угрызения совести.

47

Приход Гитлера к власти во многом был ответом Запада на октябрьскую революцию в России. Западники решили, что распространение «большевистской заразы» в европейских да и других странах может остановить только авторитарная власть. Именно поэтому они сделали ставку на Гитлера. В финансовой подпитке нацистского движения на первых порах участвовали олигархи самой различной национальной принадлежности. Да и у самого Гитлера (Шикльгрубера), как это ни парадоксально, были семитские корни. Когда же они спохватились, что выкармливают своих могильщиков, было уже поздно. Массовые гонения на евреев, подавляющее большинство которых к приходу Гитлера к власти никакого отношения не имели, достигли кульминации – их уничтожали в газовых печах. По предварительным данным в результате этих чудовищных злодеяний погибло 6 миллионов евреев. Напоминанием о них стал день Холокоста как день вселенской скорби, покаяния и предостережения.

48

Стихотворение, посвященное ее памяти, см. на с. 485–486.

49

В изложении второй беседы Марек не вполне точен. Видимо, запамятовал. Мы обсуждали с ним, почему не любят евреев. К сожалению, Марек сталкивался в проявлениями антисемитизма. Возможно, потому, предположил я, что еврея редко увидишь у станка или в поле, чаще на рынке. Тому есть причины – ведь евреев часто сгоняли с земли, где они хотели поселиться. Не исключено, что это подвигло Марека к тому, о чем он далее пишет, – заняться физическим трудом.

50

В то время это слово иногда произносилось именно так.

51

Об истории своего выступления с критикой Лысенко и его последствиях подробно рассказал сам Юрий Жданов в любопытной книге «Взгляд в прошлое» (Ростов-на Дону, 2004). В ней он предстает как сын своего времени и вместе с тем как человек, судьба которого этим же временем была надломлена. О том, какой неординарной личностью был Юрий Жданов, свидетельствует и книга его стихов «Отдай себя духу» (Ростов-на-Дону, 2007). Программными в ней могут быть такие строки:

Раздай все, что знаешь, Умеешь и смеешь. В себе умираешь – В другом уцелеешь.

Ознакомлению с этими книгами я обязан видному ученому, долгие годы проработавшему в Ростовском государственном университете, ректором которого был Ю. А. Жданов, – доктору юридических наук, профессору Н. С. Бондарю (ныне члену Конституционного Суда Российской Федерации). Кроме того, Н. С. Бондарь ведет активную научно-педагогическую и просветительскую деятельность как в Петербурге, так и в Ростове-на-Дону.

52

Один из моих товарищей по Университету, который долгие годы подвизался в роли партийного функционера, не раз упрекал меня в том, что я нес портрет Берии (разумеется, он делал это после 53 года). Как-то я не удержался и ответил: «Я нес портрет Берии, а ты носил его в своем сердце».

53

8 апреля 2007 года А. И. Королев скончался.

54

В настоящее время А. Н. Толстая умерла.

55

В очерке Леонида Млечина «Кто ползет вверх по вертикали власти? Секреты карьерного успеха в России не меняются», опубликованном в еженедельнике «В новом свете» (3–9 мая 2013 г. ¹ 18 (948). С. 12), приводится без правки письмо Шкирятова Серго Орджоникидзе, которое свидетельствует о полной неграмотности автора письма. Так что рекомендация, которую Генкин дал Шкирятову для вступления в партию, едва ли может быть занесена Дмитрию Михайловичу в актив. Впрочем, возможно, впоследствии она и спасла Генкину жизнь, что служит оправданием ее выдачи.

56

Об этом страшном времени см.: Соболев Г. Л. Ленинград в борьбе за выживание в блокаде. Книга первая. Июнь 1941 – май 1942. СПб., 2013. В книге приведено немало рассекреченных документов, при ознакомлении с которыми леденеет кровь и охватывает ужас. Блокаду Ленинграда принято называть героической. Правильнее называть ее героико-трагической или трагико-героической, причем не берусь судить, чему отводить первое место. Достоверный материал как о героических свершениях защитников Ленинграда в период блокады, так и о выходящих за рамки нормальной человеческой психики поступках обезумевших от голода людей содержится также в книге «Генералы – выходцы из УУР и УБОП рассказывают». Книга первая. В блокадном Ленинграде СПб. 2015.

57

В книге Н. и М. Сванидзе «Медведев» (СПб., 2008. С. 42) эта надпись приведена неточно.

58

Кстати, этот язвительный упрек Иоффе адресовал не только мне, но и другим коллегам независимо от их национальной принадлежности, хотя в своих воспоминаниях, опубликованных много лет спустя в казахстане, он от этого и открещивается. Себя же он, по-видимому, причислял к тем, кому против этого стиля был привит иммунитет.

59

Иоффе был особенно нетерпим к замечаниям, которые исходили от лиц, имевших с ним общие конфессиональные корни. По-видимому, он считал, что выполняет по отношению к этим лицам роль своего рода гуру («старшого»), а потому преследовал их за малейшее инакомыслие. Об одном из них он говорил: «В прежние времена ему никто не доверил бы готовить кошерную пищу». позволял он себе в их адрес и более острые высказывания. Поскольку я не Сергей Довлатов, воспроизвести их не могу. С явным перебором доставалось от Иоффе коллегам, которые тяготели к хозяйственно-правовой концепции, в том числе Т. Е. Абовой и З. М. Заменгоф. Исключение он делал лишь для Л. М. Шора. Мотивировал это тем, что Шор – настоящий одессит.

60

Пожалуй, наиболее близки к Иоффе из цивилистического сообщества были В. И. Кофман и Ю. Г. Басин, которых, к сожалению, уже нет в живых. С ними я сохранил дружеские отношения и после разрыва с Иоффе. Об этом свидетельствуют, в частности, письма Ю. Г. Басина, в которых он давал емкую характеристику того, что происходит в бывших союзных республиках, в том числе в Казахстане, после распада Советского Союза. С В. И. Кофманом мы неизменно встречались в Ленинграде и Москве. В одну из таких встреч Кофман сказал мне: «Знаешь, скорее всего, я разругался бы с Липой (так он называл Иоффе) в пух и прах, если бы мне пришлось вместе с ним работать».

По свидетельству А. Г. Диденко, достоверность которого в данном случае, зная его отношение к Иоффе, нельзя ставить под сомнение, Басин говорил ему, что только благодаря своей покладистости он терпеливо сносит то, что слышит от Иоффе.

61

Не могу не отметить благородную роль, которую во всей этой истории сыграл Владимир Александрович Рясенцев. Одного из официальных оппонентов, выступавших по диссертации Мусина, сумели настроить против диссертанта, и он дал отрицательный отзыв (с моей точки зрения, бездоказательный). Другим оппонентом был профессор В. А. Рясенцев. Хотя Иоффе пользовался в то время большим влиянием и по существу был лидером советской цивилистической школы, Рясенцев сумел ему противостоять и положительно оценил диссертацию. Много раз наблюдал, что у подлинных интеллигентов, к каковым принадлежал Рясенцев, при всей их деликатности в решающие моменты хватало твердости духа, дабы не дать вовлечь себя в сомнительные игры в угоду чьих-то страстей. Отзыв Рясенцева, авторитет которого был исключительно высок, склонил чашу весов в пользу диссертанта.

62

8 апреля 2005 года О. С. Иоффе скончался.

63

Д. С. Лихачев незадолго до своей кончины на прогулке в Комарово, где мы случайно встретились, сообщил, что Озеров умер во время войны в Москве в нищете и безвестности. На той же прогулке Д. С. Лихачев поделился своими воспоминаниями о пребывании в Соловках, связанными с изучением преступности среди несовершеннолетних. Этой проблематике посвящены его первые научные публикации. Ученый, между прочим, сказал: «Вы знаете, в преступном мире была своя этика. Если домушник становился мокрушником, то это порицалось и наказывалось».

По-видимому, наиболее достоверные сведения о последнем периоде жизни И. Х. Озерова содержатся в публикации А. И. Козырина «И. Х. Озеров – профессор финансового права Московского и Петербургского университетов» (Правоведение. 2010. № 6. С. 103–106). В статье приведены сведения о жизненном пути И. Х. Озерова, его научно-педагогической деятельности, даны ссылки на публикации как самого И. Х. Озерова, так и о нем. В статье сообщается, что И. Х. Озеров был арестован в 1922 г. Предполагалось выслать его за границу, однако он был оставлен в РСФСР, где в 1922–1929 гг. работал консультантом Наркомфина. В 1930 г. он вновь арестован. Коллегией ОГПУ приговорен к расстрелу, который был заменен 10 годами лишения свободы. В 1933 г. амнистирован и с 1936 г. жил в Доме престарелых ученых в Ленинграде. Умер в блокадном Ленинграде в 1942 г. и похоронен в общей могиле на Пискаревском кладбище. В 1991 г. посмертно реабилитирован. Вслед за статьей А. И. Козырина опубликована работа И. Х. Озерова «О приемах изучения финансовой науки» (опубликована в 1903 г., подготовлена к публикации в «Правоведении» А. И. Козыриным (Правоведение. 2010. № 6. С. 107–132)).

64

Меня еще со студенческих лет покоробил рассказ о том, как рабочие во время Гражданской войны в вымерзающем от холода и гибнущем от голода Петрограде на одном из заводов по специальному заказу (скорее всего, по распоряжению Зиновьева, отличавшегося особым подобострастием и угодничеством) изготовляли для Ильича электросани, дабы он мог выезжать на охоту, до которой был охоч. Правда, в то время это подавалось как пример безграничной любви народных масс к вождю и учителю, но все равно было не по себе.

65

Автор пародии, как и стихов, в которых я высмеян за выступление в защиту Союза, – Александр Сергеевич Мыльников, доктор исторических наук, профессор, возглавлявший отдел рукописей Публичной библиотеки, а впоследствии директор Кунсткамеры, признанный авторитет в области культурологии, славяноведения, автор увлекательного, хотя и не бесспорного исследования о Петре Третьем. Незадолго до своей кончины, последовавшей в 2003 году, он разрешил рассекретить свое имя, что я и делаю. На заре перестройки А. С. Мыльников связывал с демократами первой волны надежды на обновление России, но вскоре горько в них разочаровался. Не берусь судить, кто был прав в наших спорах о судьбах России. Предоставим это истории. То же разочарование испытали и такие выдающиеся личности, как нобелевские лауреаты Ж. И. Алферов и В. Л. Гинзбург. «В начале перестройки я был очень рад переменам… Думаю, что лучшую часть интеллигенции тогда просто обманули. Мы ждали социализма с человеческим лицом, но никто не знал, что это будет лицо Чубайса» (Захарченя Б. П. Портрет интеллекта: Жорес Алферов. СПб. С. 315). Позволю себе продолжить мысль Нобелевского лауреата, разумеется, не ставя себя вровень с ним: мы ждали социализм с человеческим лицом, а вместо этого получили капитализм без человеческого лица. В одном из своих выступлений Ж. И. Алферов приватизацию по Чубайсу назвал варварской (Вестник РАН. Т. 85. № 8. С. 716). Не менее жестко о Ельцине и Ко отзывался В. Л. Гинзбург (см.: Садовский М. В. Гинзбург. Каким я его помню // Вестник РАН. Т. 80. № 12. С. 1118).

66

См.: Раскрестьянили Россию… С. 403.

67

Достоевский Ф. М. Об искусстве. М., 1973. С. 642.

68

О серьезных нарушениях законности в период правления Ельцина, которым Конституционный Суд из-за оказываемого на него давления, в том числе и силового, к сожалению, не всегда мог противостоять, см.: Зорькин В. Д. Конституционный Суд России в историческом контексте. Размышления к юбилею Конституционного Суда (Конституционный контроль: доктрина и практика. Материалы международной конференции, посвященной 20-летию Конституционного Суда Российской Федерации. СПб, 28–29 октября 2011 г. / под ред. В. Д. Зорькина. М., 2012. С. 32–47).

69

Супруги, дети и родители, другие члены семьи деятелей, которые в свое время занимали в стране или регионе положение первых лиц, нередко сетуют на недооценку того положительного, что сделали для общества главы их семей. То, что они сделали для своей семьи и ближайшего окружения, переносят вольно или невольно на их деятельность в целом – в масштабе страны или региона, например, города, которая столь однозначно оцениваться не может. Отнюдь не случайно, что по мере того, как пребывание глав их семей во власти затягивалось, их рейтинг катастрофически падал.

70

Иной подход к оценке указов тогдашнего Президента РФ о судьбе КПСС и имущества, коим она распоряжалась, демонстрирует В. А. Туманов. Полностью соглашаясь с ним в том, что однопартийность, где бы она ни возникала, влечет за собой чрезвычайно тяжкие последствия, не считаю, однако, плодотворной попытку (по крайней мере применительно к КПСС) провести различие между КПСС как властной государственной структурой и как политической партией. На этом основании В. А. Туманов приходит к выводу, что Президент РФ был вправе запретить деятельность партии как властной государственной структуры. Что же касается вопроса о конституционности КПСС как политической партии, то наиболее правильно, чтобы его решил Конституционный Суд.

В вопросе же о судьбе так называемой партийной собственности В. А. Туманов менее категоричен. Он отмечает, что о партийной собственности прямо нигде не говорилось, а также то, что партийная собственность по своему происхождению – это в значительной мере государственная собственность, и что партия распоряжалась государственной собственностью, которая подчас передавалась в собственность партии неправомерно (см.: Туманов В. А. Избранное. М., 2010. С. 470–488). Против этого трудно спорить. Но не подрывает ли это исходный тезис автора о необходимости проводить различие между КПСС как властной государственной структурой и как политической организацией? Провести это различие не только применительно к КПСС, но и в отношении многих других партий невозможно – ведь партия, если это не пустышка, а серьезная политическая сила, пока она не находится во власти, ведет борьбу именно за то, чтобы завоевать власть.

71

Вестник экономического правосудия Российской Федерации. 2015. № 5. С. 45–50. К настоящему изданию статья дополнена.

72

См.: Концепция развития гражданского законодательства РФ. М., 2009.

73

См.: Венедиктов А. В. Кодификация кредитного и валютного законодательства. М., 1924.

74

Федеральный закон от 26 декабря 1995 года № 208-ФЗ «Об акционерных обществах».

75

См.: Суханов Е. А. Сравнительное корпоративное право. М., 2014.

76

См.: Суханов Е. А. Указ. соч. С. 4, 23.

77

В последнее время А. Чубайс признал, что высокие показатели доходности возглавляемой им госкорпорации «Роснано» достигнуты в 2014 г. за счет биржевых спекуляций, о чем вспомнил якобы лишь сейчас. Свою ошибку он кокетливо объяснил забывчивостью, присущей преклонному возрасту (60 лет), которого достиг. Даже если согласиться с тем, что речь идет об ошибке, то не слишком ли много на его счету ошибок, начиная с писательского дела и кончая днями нынешними?

78

Освобожден от обязанностей министра экономического развития РФ в связи с утратой доверия.

79

См.: Райхер В. К. Общественно-исторические типы страхования. М.; Л., 1947.

80

Разграничить право и закон пытался высокочтимый Владик Нерсесянц (см.: Владик Сумбатович Нерсесянц / сост. В. Лапаева. Ереван. 2009. С. 7–44). В сухом остатке его концепция сводится к двум постулатам. Во-первых, речь должна идти не о соотношении права и закона, а о соотношении права и правового закона; во-вторых, признавая, что неравенство людей объективно неустранимо, для его смягчения следует внедрить систему цивилизма, а именно, выделять членам общества из фонда общероссийской собственности определенную долю, которая обеспечивала бы им возможность мало-мальски безбедного существования. Остальное зависит уже от них самих: от заложенных в них способностей, а также от желания эти способности развить и реализовать.

По-видимому, эта идея получила известный отзвук (хотя и искаженный до неузнаваемости) в установлении МРОТа – минимального размера оплаты труда, который предлагали определять с учетом минимального размера благ, необходимых для того, чтобы свести концы с концами и не протянуть ноги.

Приходится признать, что этот сухой остаток не адекватен масштабам личности самого Нерсесянца.

Начнем с того, что, ставя в соотношении права и закона на место закона правовой закон, автор не решает проблему, а снимает ее – ведь если закон пра-вовой, то нет никаких оснований для противопоставления права и закона, они не вступают в конфликт друг с другом. Суть проблемы в том, как быть, если мы сталкиваемся с неправовым законом. Кому и на основании чего судить, правовой закон или нет, и как быть, если общество в ответе на эти вопросы расколото. Апеллировать в данном случае к общим принципам права и справедливости? Но если в понимании того, что к этим принципам относить и какое содержание в них вкладывать имеет место тот же, если не еще более глубокий раскол.

То же можно сказать и об идее цивилизма. За счет кого и чего будет создаваться этот стабилизационный фонд и не будет ли он плодить паразитов, которые всегда найдут лазейки, чтобы безбедно жить за счет других и уклоняться от общественно-полезного труда? Кто будет контролировать использование этого фонда в благих целях и отсеивать от него паразитов, которые не преминут присосаться к нему как пиявки? К сожалению, ответа на эти вопросы Владик Нерсесянц не дал.

Один из наших коллег, не лишенный способностей, в книге, рекомендованной читателям как учебник, так выразил свой подход к праву: «Право как тотальная и синергийная интерсубъективная социокультурная реальность рассматривается в коммуникативно-деятельном, ценностном, семиотическом и психологическом аспектах и соответственно онтологически интерпретируется и феноменологически описывается как многоединство, включающее в себя как нормы, так и правоотношения, как ценности, так и правосознание, как правовые тексты, так и деятельность по их интерпретации и претворению в жизнь». (Поляков А. В. Общая теория права. Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода: учебник. 2-е изд. М., 2016. С. 6–7). Признаться, я ничего не понял.

Видимо, не случайно издательство предварило публикации самой книги следующее обращение к читателям: «Издательство не несет ответственности за достоверность, полноту и актуальность содержания произведения. Из содержания этого произведения не могут вытекать никакие правовые притязания к Издательству». Это предостережение, по-видимому, не лишне.

81

В статье «Памяти Валерия Абрамовича Мусина» (Правоведение. 2015. № 6. С. 230–233) дана оценка деятельности В. А. Мусина и его личности. Разделяя в целом эту оценку, считаю возможным, в дополнение к ней, осветить те этапы жизненного и творческого пути В. А. Мусина, которые в силу мемориального характера указанной статьи оказались за ее рамками.

82

Любопытно, что в этом фильме при оценке вклада Мусина в науку единодушие, не сговариваясь, проявили лица, которые отстоят друг от друга достаточно далеко.

83

Сказанное, разумеется, не означает, что в дискуссии о соотношении регресса и суброгации все точки над i поставлены. Видимо, позицию В. А. Мусина по-прежнему оспаривал бы его учитель О. С. Иоффе (см.: Иоффе О. С. Обязательственное право. М., 1975. С. 74–75). Он квалифицировал бы как регрессный иск страховщика, выплатившего страховое возмещение страхователю, к лицу, ответственному за эти убытки, о взыскании с него выплаченной страховой суммы, рассматривая страховщика как регредиента, а указанное лицо как регрессата. Напротив, А. А. Иванов вслед за В. А. Мусиным и поддержавшим его законодателем (ст. 965 ГК!) не склонен рассматривать суброгацию как разновидность регресса (см.: Гражданское право: учебник. 5-е изд. Т. 2 / отв. ред. Н. Ю. Рассказова, Ю. К. Толстой. М., 2012. С. 695, сноска).

84

Подробнее об этом см.: Толстой Ю. К. Своевременный почин // Правоведение. 2007. № 2. С. 223–234.

85

В качестве оппонентов по этой диссертации выступали В. В. Витрянский, А. И. Хаснутдинов и Ю. М. Аристаков – в прошлом арбитр по рассмотрению экономических споров, впоследствии трудился на научно-педагогическом поприще. Отличался крайне либеральным подходом к оценке диссертаций, по которым выступал в роли оппонента. Выступления Ю. М. Аристакова в качестве оппонента породило следующую байку: для диссертанта всякого найдем мы Аристакова.

86

См.: Дозорцев В. А. Интеллектуальные права. Понятие. Система. Задачи кодификации. М., 2003.

87

Ныне А. П. Сергеев в Санкт-Петербургском государственном университете не работает.

88

Труды по интеллектуальной собственности. Т. I. Проблемы интеллектуальной собственности в Гражданском кодексе России: Материалы международной научно-теоретической конференции. М., 1999. С. 10–11, 14, 36. Не лишне напомнить, что столь суровый приговор кафедре гражданского права Санкт-Петербургского государственного университета был вынесен 26 марта 1999 г., когда на ней работали (перечисляю в алфавитном порядке) Н. Д. Егоров, И. В. Елисеев, А. А. Иванов, А. В. Коновалов, М. В. Кротов, Д. А. Медведев, А. П. Сергеев и другие, которые и ныне занимают в юридической науке не последнее место. Напоминаю об этом не в укор В. А. Дозорцеву, которого нет в живых и который при всей его запальчивости внес весомый вклад в развитие цивилистической науки и совершенствование гражданского законодательства, а в назидание тем нашим коллегам, которые до сих пор склонны недооценивать то, что было сделано и делается несколькими поколениями ленинградских – петербургских ученых-юристов в области научно-педагогической, законопроектной и культурно-просветительской деятельности.

89

Упрек В. А. Дозорцева был вызван тем, что А. П. Сергеев, которого В. А. Дозорцев жестко критиковал, в том числе и за отсутствие ссылок на источник заимствования, на оригинальный источник концепции, в защиту петербургского проекта ссылался на меня: «Почему-то профессору Толстому, читавшему наш проект, его стиль столь беспомощным не показался». Там же, с. 36. По-видимому, в то время мое мнение для А. П. Сергеева кое-что значило.

90

Мой подход к этим проблемам претерпел существенные изменения (см.: Толстой Ю. К. О понятийном аппарате части четвертой ГК РФ // Правоведение. 2008. № 2. С. 39–43; О части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации // Вестник Высшего Арбитражного Суда РФ. 2009. ¹ 3. С. 6–17).

91

См.: Дозорцев В. А. Проблемы совершенствования законодательства о праве собственности на современном этапе // Научно-практическая конференция «Гражданское законодательство России на современном этапе: проблемы и пути развития»: Тезисы докладов (Москва, 14–15 февраля 2002 г.). С. 4–8 – и другие работы того же автора. Нелишне напомнить, что Законом РФ от 14 ноября 2002 г. сфера применения такой организационно-правовой формы юридического лица, как казенные предприятия, расширена. Теперь они могут покоиться не только на собственности Российской Федерации, но также на собственности субъектов Российской Федерации и муниципальной собственности.

92

Дозорцев В. А. Указ. соч. С. 5.

93

См., напр.: Толстой Ю. К. Социалистическая собственность и оперативное управление // Проблемы гражданского права: сб. Л., 1987.

94

В том же сборнике, по которому цитировались тезисы В. А. Дозорцева, опубликованы тезисы доклада нашего младшего (разумеется, только по возрасту, но не по удельному весу в науке) коллеги Е. А. Суханова. Отвечая критикам нового ГК, одним из основных разработчиков которого был Е. А. Суханов (а он, к счастью для него, от этой работы отлучен не был), он пишет: «Основная критика нового ГК и закрепленной им частноправовой концепции, раздающаяся со стороны некоторых отечественных юристов, сводится к их обвинению в закреплении безграничной свободы оборота и рыночных отношений, в устранении всякого государственного вмешательства в экономику. Всякому грамотному цивилисту очевидна абсурдность таких обвинений, однако ее надо доказать на деле, в том числе и прежде всего законодательным путем» (Суханов Е. А. Концептуальная основа законодательства о коммерческих организациях и пути ее совершенствования // Сборник тезисов докладов. С. 15). По поводу этих утверждений заметим следующее. Если абсурдность этих обвинений очевидна, то зачем же нужно доказывать ее законодательным путем? Выходит, что и в самом законодательстве далеко не все благополучно. Но если бы в законодательстве все было благополучно и дело лишь за тем, чтобы обеспечить претворение законодательных установлений в жизнь, то и в таком случае нельзя считать, что эти обвинения «абсурдны». Если действенных механизмов реализации законодательных установлений нет, то это значит, что и в законодательстве, а не только в практике его применения нужно что-то менять, поскольку законодательство, которое не в состоянии себя защитить, добиться того, чтобы с ним считались, неэффективно, а следовательно, и никому не нужно.

95

См.: Толстой Ю. К. К изучению права собственности в социалистическом обществе // Советское государство и право. 1987. № 5. Поиски в этом направлении были продолжены в книге «Право собственности в СССР», подготовленной под редакцией В. Ф. Яковлева и моей по материалам круглого стола, организованного издательством «Юридическая литература» (М., 1989), а также в ряде других индивидуальных и коллективных работ.

96

О перипетиях, связанных с этой конференцией, более подробно см. в кн.: Шаргородский М. Д. Избранные труды. СПб., 2004. С. 15, 25–28, 33–34 (статьи Б. В. Волженкина, Ю. К. Толстого, В. И. Пинчука); Толстой Ю. К. Журналу «Правоведение» – 40 лет // Правоведение. 1997. ¹ 4. С. 3–5.

97

Основой настоящей публикации послужила статья под тем же названием в журнале «Правоведение» (1994. № 5, 6). Для нынешнего издания статья переработана и дополнена.

98

Черепахин Б. Б. К вопросу о частном и публичном праве. Иркутск, 1926. С. 26.

99

Научная сессия, посвященная вопросам кодификации советского республиканского законодательства, 31 января – 2 февраля 1957 г. М., 1957. С. 97–99.

100

По мнению Н. А. Шебановой, в международном праве необходимо различать такие понятия, как правопреемство и континуитет (см.: Шебанова Н. А. Собственность Российской Федерации за рубежом: правовое регулирование и защита. Автореферат докторской диссертации. СПб., 2011. С. 14, 23, 41). Оснований для этого нет. Трудно представить себе юридически обоснованный переход собственности как материального объекта без перехода права на этот объект. Ведь и в Венской конвенции 1983 года, как и в Венской конвенции 1978 года, речь идет именно о правопреемстве (в первом случае в отношении государственной собственности, во втором – в отношении договоров). При изъятии права из понятия «правопреемство» последнее лишается смысла. Переход собственности как материального объекта от одного субъекта к другому (разумеется, юридически обоснованный) означает и переход права на этот объект. Правда, Н. А. Шебанова на это может возразить, что при континуитете новый субъект не появляется, а потому перехода прав от одного субъекта к другому не происходит – субъект тот же. Но если никакого нового субъекта нет, а есть лишь «продолжатель» того же субъекта, то нельзя говорить не только о переходе прав, но и о переходе объектов этих прав, ибо передавать их некому. Нуждается в коррективах и указание на то, что объем прав на указанный объект определяется исключительно внутренним правом государства-преемника. Именно для этого автор и отдает предпочтение континуитету по сравнению с правопреемством. Сам же автор неоднократно отмечает, что при определении правового режима недвижимости, находящейся за рубежом, приходится считаться и с той системой регистрации прав на недвижимость, которая в том или ином государстве существует. Наконец, будем ли мы рассматривать государство-преемник как наследника или как продолжателя государства-предшественника, – от этого ничего не изменится, ибо и сам автор, говоря о том, что объем прав «не наследуется», берет этот термин в кавычки, т. е. придает ему условное значение. В связи со сказанным подчеркну, что проблемы правопреемства, причем не только в частном праве, глубоко исследованы в монографии Б. Б. Черепахина «Правопреемство по советскому гражданскому праву» М., 1962.

101

Черепахин Б. Б. Указ. соч. С. 22. В цитируемом отрывке сохранена пунктуация источника.

102

По материалам книги «Страницы истории и очерки о научных школах института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ». Изд. четвертое. М., 2015. Научная сессия, посвященная вопросам кодификации советского республиканского законодательства. 31 января – 2 февраля 1957 г. М., 1957. С. 193–195.

103

В воспоминаниях, опубликованных в послевоенные годы, академик К. В. Островитянов, член РСДРП с дореволюционным стажем, поведал о том, как до революции полемизировал с Вышинским на партийных собраниях и в ра-бочих кружках. Островитянов отстаивал платформу большевиков, а Вышинский – меньшевиков. Революцию семнадцатого года Вышинский встретил меньшевиком-интернационалистом. Островитянов был одним из ведущих советских экономистов, вице-президентом АН СССР.

104

Подробнее об этом см.: Толстой Ю. К. Из пережитого… СПб., 1999. С. 14–17, 172–180.

105

Должен признать, что я несколько отступил от обещания не касаться качеств Иоффе как личности. Сделано это по двум причинам. Во-первых, по мере того как углублялся во внутренний мир своего персонажа, все более осознавал, что нравственные и профессиональные качества человека настолько тесно переплетаются, что отделить их друг от друга зачастую невозможно. Это особенно верно в отношении творческой личности. Во-вторых, личные качества ученого, которому посвящены очерки, затрагиваются лишь постольку, поскольку это необходимо для объективного, без какой-либо предвзятости раскрытия тех позиций, которые он занимал в науке.

106

Наталия Николаевна Модзалевская – лаборант кафедры гражданского права Ленинградского университета, где Иоффе и я в то время работали: он – в качестве профессора, а я – доцента.

107

Евгения Лазаревна – супруга О. С. Иоффе.

108

Цивилистические исследования // Ежегодник гражданского права. 2005. Вып. 2 / под ред. Б. Л. Хаскельберга, Д. О. Тузова. М., 2006. С. 678–682.

109

Не является секретом, что одним из модераторов при подготовке первой и второй частей ГК из-за рубежа выступал О. С. Иоффе. Он был обуреваем желанием воплотить в ГК свои идеи о системе права, которые вынашивал в бытность его в Советском Союзе. Они сводились к тому, чтобы не допустить в ГК сращивания или симбиоза норм публичного и частного права (к чему призывали сторонники хозяйственного права), смоделировав его в расчете на частно-правовые отношения. Нужно признать, что для такого подхода к построению ГК имелись известные основания. Во-первых, он изначально был рассчитан на всех субъектов гражданского права – как на граждан, так и на юридических лиц в любом их сочетании. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, он был сработан под гайдаровскую модель перехода к рыночной экономике. Лейтмотив и цель этой модели в том, чтобы максимально ограничить вмешательство государства в частно-правовые отношения, в гражданские дела, уповая на то, что рынок все расставит по своим местам. Бесконечные споры о различии между системой права и системой законодательства беспочвенны уже потому, что ставится задача о кодификации и совершенствовании именно гражданского законодательства. Применительно же к нему, кажется, никто не сомневается в том, что оно включает нормы не только частного, но и публичного права. Достаточно обратиться к ныне действующему ГК, чтобы найти в нем нормы не только частного, но и публичного права, причем многие могут быть отнесены как к тем, так и к другим. Многие нормы перенесены в ГК из Конституции (иногда с необходимой привязкой к гражданскому законодательству, а иногда в ней и нет необходимости). Будучи вмонтированными в ГК, они не перестают быть нормами публичного права, становясь и нормами гражданского права. Совершенствование законодательства должно благотворно сказываться и на гражданском праве, уточняя представления о нем, содействуя его дальнейшей научной разработке и преподаванию, правотворчеству и правоприменению. Дискуссии между цивилистами и хозяйственниками, которые с перерывами на репрессии растянулись в Советском Союзе и постсоветской России без малого на сто лет, по-видимому, убедили всех их участников, что попытки создания одноотраслевого ГК, состоящего из одних только частно-правовых норм, обречены на провал. Одноотраслевой ГК – это примерно то же, что и однополый брак. Задача состоит в том, чтобы воплотить в ГК оптимальный баланс частно– и публично-правовых норм, которые действовали бы как одна команда, не вступая в противоречие друг с другом и обеспечивая достижение оптимального результата.

110

См. также: Магазинер Я. М. Избранные труды по общей теории права / отв. ред. А. К. Кравцов. СПб., 2006. Центральное место в книге занимает труд «Общая теория права на основе советского законодательства» (с. 17–314). Наряду с этим опубликованы «Заметки о праве» (с. 315–330) и статья «Объект права» (с. 331–350).

111

В настоящее время труд С. И. Аскназия опубликован полностью (см.: Аскназий С. И. Основные вопросы теории социалистического гражданского права. М., 2008. С. 40–852). В той же книге опубликованы очерк о жизненном пути С. И. Аскназия с краткой характеристикой его основного труда (автор М. В. Кротов) и статья «Проблемы применения марксистской методологии к анализу гражданско-правовой формы» (авторы В. С. Ем, С. В. Третьяков). При общей положительной оценке указанных публикаций нельзя согласиться с В. С. Емом и С. В. Третьяковым в том, будто «…наиболее интересные в методологическом отношении тезисы, содержащиеся в работе (С. И. Аскназия. – Ю. Т.), были по достоинству оценены отнюдь не цивилистами, а прежде всего теоретиками права» (с. 13). При этом сделана ссылка на работы Л. И. Спиридонова и Ю. А. Денисова, опубликованные в 70-х годах. Отнюдь не умаляя значение содержательных работ Л. И. Спиридонова и Ю. А. Денисова, хотелось бы подчеркнуть, что цивилисты не прошли мимо основных методологических положений труда С. И. Аскназия, причем сделали это значительно раньше упомянутых теоретиков права – в 40-е и последующие годы. Кстати сказать, теоретики права при разработке основных проблем методологии права ссылаются на труды не только С. И. Аскназия, но и других цивилистов. В подтверждение того, что труд С. И. Ааскназия еще до представления его в виде докторской диссертации послужил для цивилистов живительным источником при разработке методологических проблем гражданского права, можно сослаться на кандидатские диссертации О. С. Иоффе и А. С. Аллойца, которые были написаны под несомненным влиянием основных идей С. И. Аскназия и с его благословения защищены.

112

В числе этих работ можно назвать докторские диссертации С. С. Алексеева, О. А. Красавчикова, а также диссертации (как кандидатскую, так и докторскую) вашего покорного слуги.

113

Этот взгляд, по-видимому, вызван юношеской запальчивостью – ведь Иоффе его озвучил, когда только что достиг двадцати пяти лет. Сейчас едва ли найдется хотя бы один исследователь, в какой бы области знаний он ни подвизался, который отважится обсуждать этот взгляд всерьез. В законодательстве многих стран не только закреплено право человека на жизнь, но и право человека определить судьбу частей своего тела после неизбежного финала.

114

Подробнее см.: Толстой Ю. К. К теории правоотношения. Л., 1959. С. 62–63.

115

См.: Петровичева Ю. В. Акционерное законодательство Англии и России. М., 2002. С. 220. Подробнее см.: Толстой Ю. К. К разработке теории юридического лица на современном этапе // Проблемы современного гражданского права: сб. М.: Городец, 2000.

116

В новейшей юридической литературе теория фикции получила наиболее прямолинейное выражение, пожалуй, в работах Г. В. Цепова. Отметив неприемлемость теорий юридического лица, выдвинутых в советский период, автор в конечном счете обнаруживает свою приверженность теории фикции, отказывая юридическому лицу в наличии у него материального субстрата и признавая юридическое лицо существующим лишь в правосознании (Цепов Г. В. Акционерные общества: теория и практика. М., 2006).

То, что генетически корни юридического лица находятся в сфере правосознания, не вызывает сомнений. Но если бы оно не вышло из этой сферы, то в гражданском обороте мы до сих пор имели бы дело лишь с индивидуальными субъектами права, как это было в римском праве на ранних стадиях его развития. Когда же юридическое лицо выходит из чрева матери, облекается в плоть и кровь в правовых установлениях, конституирующих его как субъект права, как пункт приурочения прав и обязанностей, то можно вести речь о рождении юридического лица в подлинном смысле слова.

В свою очередь, указанные правовые установления проходят горнило испытаний путем многовековой проверки на практике, что отражается и в научных воззрениях на юридическое лицо. Благодаря этому юридическое лицо в известном смысле возвращается в сферу правосознания, чтобы вновь пуститься в обратный путь, будучи обогащенным предложениями по совершенствованию законодательства о юридических лицах и практики его применения. Именно так и происходит своего рода обмен веществ между юридической наукой, законодателем и правоприменительными органами.

То, что подход Г. В. Цепова к юридическому лицу остался прежним, можно почерпнуть из другого его высказывания: «Пора, наконец, признать, что акционерное общество, по своей юридической сути, представляет собой идеальную правовую конструкцию, а не совокупность граждан и вещей.

Генеральный директор общества должен рассматриваться как особый представитель АО (идеальной правовой конструкции? – Ю. Т.), а не как его мифическая часть» (Цепов Г. В. Концентрация акций и экономический рост: правовые аспекты // Конкуренция и рынок. 2005. № 4. С. 114).

Решительным сторонником распространения теории фикции, по крайней мере на открытые акционерные общества, объявил себя Д. В. Плешков. Он отвергает взгляд на орган юридического лица и как на часть юридического лица, и как на его представителя. В обоснование того, что огран не может быть частью юридического лица, он приводит в сущности один аргумент: поскольку само юридическое лицо в представлении автора – это фикция, то орган, если он часть юридического лица, пришлось бы признать частью фикции. А это, по мнению Д. В. Плешкова, невозможно. Мне же не менее трудно представить, как можно быть органом юридического лица, не будучи его частью.

Орган юридического лица Д. В. Плешков обозначает как совокупность должностных лиц, за счет воли которых формируется и выражается вовне воля юридического лица. В отношениях с юридическим лицом (правовой фикцией) находится не орган юридического лица, а субъекты права, входящие в состав этого органа. В конечном счете автор приходит к тому, что орган ни фикцией, ни частью фикции не является, но волей не обладает, а само юридическое лицо хотя и является фикцией, но обладает как своей волей, так и своим интересом (см.: Плешков Д. В. Органы акционерного общества: основные правовые проблемы и пути их решения: автореф. канд. дис. М., 2011). Но если автор в конечном счете признает наличие у юридического лица и своей воли, и своих интересов, то от постулата о том, что юридическое лицо – это фикция, ничего не остается. По-видимому, тезис диссертанта о том, что существование органа юридического лица в отсутствие людского субстрата невозможно, с не меньшим основанием может быть отнесен и к самому юридическому лицу.

Использование применительно к юридическому лицу теории фикции получило в последнее время известную поддержку, по-видимому, потому, что с помощью теории фикции можно проделывать с категорией юридического лица какие угодно манипуляции, в том числе создавать фиктивные юридические лица, фирмы-однодневки, заниматься бесконечными реорганизациями юридических лиц, дабы уходить от ответственности и уплаты налогов. Именно поэтому теория фикции столь популярна среди корпоративных юристов.

117

Cм., напр.: Гражданское законодательство. Избранное. Т. III / под ред. А. Г. Ди-денко. Алматы, 2008. С. 57–59.

118

Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика. Вып. 33. Алматы. 2009.

119

Куда более глубокое понимание соответствующего места из «Введения к критике политической экономии» К. Маркса продемонстрировала Е. А. Флейшиц. Вот что можно прочесть в ее письме, адресованном мне 23 июня 1963 года: «…сказав, что производство невозможно без существования той или иной формы собственности, Маркс в подтверждение и продолжение этого положения указывает: присвоение, которое ничего не присваивает, есть contradictio in subjekto. Тем самым он, насколько я понимаю, указывает (на то. – Ю. Т.), что собственность есть результат того, что “присвоение присваивает”, то есть “присвоенность”. В соответствии с этим мне и представляется, что когда в предшествующей фразе “присвоение” поставлено в скобки после слова “собственность”, то это нужно понимать как указание не на тождество, а на связь присвоения и собственности». Замечу, что такой подход к соотношению присвоения и собственности близок к характеристике присвоения как обращения в собственность, которую я отстаивал с 50-х годов и которая получила поддержку ряда экономистов и юристов.

120

Кстати, и сам Иоффе трактовал категорию «присвоение», по существу, двояко. Когда он определял собственность как присвоение, он вкладывал в категорию «присвоение» более широкое содержание, чем тогда, когда указывал, что право собственности опосредует экономические отношения собственности лишь в тех пределах, в каких они выступают как отношения присвоения. Тем самым экономические отношения собственности не всегда выступают как отношения присвоения. Осталось ли для Иоффе это несоответствие незамеченным или он намеренно закрывал на него глаза – мы уже никогда не узнаем.

121

Этому вопросу уделено внимание в таких моих работах, как «К теории правоотношения» (1959 г.), «Понятие права собственности» (1962 г.), докторской диссертации «Кодификация гражданского законодательства», защищенной 9 апреля 1970 года, и других.

122

По такому пути шел и я в кандидатской диссертиции (1953 г.), а затем в книге о праве собственности (1955 г.) и во многих других работах.

123

Впрочем, и этот тезис не нужно абсолютизировать. Отношения по уплате налогов строятся на началах власти и подчинения. Вместе с тем очередность удовлетворения требований по уплате налогов определяется гражданским законодательством – впереди них удовлетворяются требования первой и второй очереди, которые явно носят общегражданский характер (см. ст. 855 ГК).

Правило об очередности требований по уплате налогов, закрепленное в ст. 855 ГК, может служить иллюстрацией того, как в силу прямого указания закона к имущественным отношениям, основанным на административном или ином властном подчинении одной стороны другой, в том числе к налоговым и другим финансовым и административным отношениям, применяется гражданское законодательство (см. п. 3 ст. 2 ГК). Таким образом, применение норм гражданского законодательства (можно сказать, и гражданского права) в принципе возможно и к тем отношениям, которые по своей природе остаются властеотношениями.

В свете сказанного тем большие сомнения вызывает позиция, занятая в совместном постановлении Пленума Верховного Суда РФ и Пленума ВАС РФ от 1 июля 1996 г. № 6/8 «О некоторых вопросах, связанных с применением части первой ГК РФ» в следующем вопросе. В постановлении указано, что если сумма налога, взысканная с налогоплательщика, была завышена, то на излишне взысканную сумму не могут начисляться проценты за просрочку исполнения денежного обязательства, предусмотренные ст. 395 ГК. В то же время налогоплательщик не лишен права взыскать с налогового органа убытки, причиненные ему взысканием излишней суммы налога и изъятием указанной суммы на какое-то время из оборота налогоплательщика. Между тем в рассматриваемом случае имеются по крайней мере не меньшие основания для применения общей нормы гражданского законодательства – ст. 395 ГК, нежели в случае применения ст. 855 ГК при определении очередности удовлетворения требования о взыскании с налогоплательщика налога.

В тех случаях, когда налоговый орган взыскивает с налогоплательщика налог в завышенном размере, указанный орган совершает правонарушение, которое влечет возникновение гражданско-правового обязательства по возврату излишне выплаченной суммы. Поэтому начисление на эту сумму в порядке ст. 395 ГК процентов представляется вполне обоснованным – ведь речь идет не об отношении власти и подчинения, как в случае, предусмотренном ст. 855 ГК, а о гражданском правоотношении, возникшем из совершенного налоговым органом правонарушения.

Позиция, занятая в комментируемом постановлении в части отказа в признании права на взыскание процентов, тем более неубедительна, поскольку в том же пункте постановления за налогоплательщиком признается право на взыскание убытков, то есть на применение к налоговому органу гражданско-правовой по своей природе санкции. В этой части позиция Верховного Суда РФ и ВАС РФ представляется правильной.

Возвращаясь к п. 3 ст. 2 ГК, обратим внимание на то, что в нем expressis verbis признано наличие имущественных отношений не только в гражданско-правовой, но и в административно-правовой оболочке.

Сказанное подтверждает, насколько гибким, лишенным какой бы то ни было окостенелости и заскорузлости должен быть подход к размежеванию отраслей права и соответственно к определению предмета их регулирования и применяемых при этом юридических способов регулирования.

124

См.: Шаргородский М. Д., Иоффе О. С. О системе советского права // Советское государство и право. 1957. № 6.

125

См.: Толстой Ю. К. О теоретических основах кодификации гражданского законодательства // Правоведение. 1957. № 1.

126

См.: Гражданское право. Т. I. Изд. 3-е / под ред. Е. А. Суханова. М., 2004. С. 26.

127

См.: Гражданское право. Т. II. Изд. 3-е / под ред. Е. А. Суханова. М., 2005. С. 4, сн. 1; 36, 100–116.

К неутешительным выводам при оценке итогов российской приватизации 1993–2003 годов при всей сдержанности, вызванной, по-видимому, должностным положением, приходит и С. В. Степашин (см.: Степашин С. В. Конституционный аудит. М., 2006. Гл. 6).

128

См.: Иоффе О. С., Королев А. И. Сущность социалистического государства и права. Л., 1963. С. 34, 74–77.

129

Подробнее об этом см.: Толстой Ю. К. Из пережитого… С. 127.

130

Указание на обстоятельства, которые носят объективно повторяющийся характер, свидетельствует о генетической близости взглядов Иоффе на юридически значимую причинную связь адекватной теории причинной связи, поскольку объективно повторяющиеся обстоятельства – это и есть типичные (адекватные) для данной конкретной ситуации обстоятельства. Заметим, кстати, что отечественная юридическая наука в исследовании причинной связи, по существу, не намного продвинулась вперед. В этом можно убедиться, обратившись хотя бы к новейшим учебным руководствам по уголовному праву (см., напр.: Российское уголовное право. Общая часть: учебник. Т. I. М., 2006. С. 143–151).

131

Защита и безопасность. 2015. № 1 (72). С. 40–41.

132

Пожалуй, наиболее обстоятельное объяснение причин гибели С. М. Кирова (он же Костриков) дано в книге: Бастрыкин А. И., Громцева О. Ф. Тени исчезают в Смольном. Убийство Кирова. СПб., 2001.

133

В основу настоящего исследования положены материалы дела № 3–1 Ленинградского городского суда по иску Гумилева Л. Н. и Института русской литературы АН СССР (Пушкинского дома) к Пуниной, Каминской, Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и Центральному государственному архиву литературы и искусства о передаче литературного наследства А. А. Ахматовой (дело рассмотрено Ленинградским городским судом 11–19 февраля 1969 года). Очерк, предлагаемый вниманию читателей, написан вскоре после завершения судебного процесса о наследстве А. А. Ахматовой.

Почти двадцать лет рукопись пролежала без движения. Впервые ее удалось опубликовать лишь в 1989 году (Правоведение. 1989. № 3). При ознакомлении с очерком надлежит учитывать, что он написан на основе законодательства, действовавшего на момент рассмотрения дела в суде. Соответственно этому ссылки даны на ГК РСФСР и ГПК РСФСР 1964 года, а также на другие правовые акты, которые тогда действовали. Это, однако, не влияет на общую правовую оценку того, как дело было решено судом.

К написанию очерка меня подвигло личное знакомство с Л. Н. Гумилевым, которое состоялось вскоре после кончины А. А. Ахматовой.

После кончины Анны Андреевны стала происходить утечка ее рукописей, в том числе и за рубеж. Сведениями о том, как эта утечка происходила – за плату или безвозмездно, я не располагаю. Лев Николаевич не имел к этому никакого отношения не только потому, что не допускался к архиву, но и потому, что считал своей первейшей обязанностью как перед памятью матери, так и перед страной сохранить архив в целости, не допуская его разбазаривания. Будучи сам

134

не только ученым, но и одаренным литератором, он относился ко всему, что связано с именами и творчеством его родителей – Н. С. Гумилева и А. А. Ахматовой, необычайно трепетно, как к общенациональному достоянию. У него и в мыслях не было извлекать из него какую-либо выгоду для себя лично. До Льва Николаевича доходили слухи, что рукописи из архива ходят по рукам. Он опасался, что на этом основании против него могут завести новое дело. И его можно понять, если вспомнить, что ему как сыну Гумилева и Ахматовой пришлось вынести. При посредстве общих знакомых он обратился ко мне как к юристу за советом: как ему себя вести, если на него вновь будут наезжать. Я считал делом своей чести обезопасить его, насколько мог, и дал ему ряд советов.

С тех пор завязалось наше знакомство, которое продолжалось вплоть до кончины Льва Николаевича. Не могу сказать, что оно переросло в дружбу, виделись мы редко. Но Лев Николаевич одаривал меня своими книгами, которые стали выходить одна за другой, снабжая их теплыми дружескими надписями. Как-то я сказал, что его книги раскупаются нарасхват и их трудно достать. В ответ Лев Николаевич, лукаво улыбнувшись, заметил: фамильный недостаток.

По протесту Генерального прокурора СССР Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР 30 сентября 1991 года отменила Постановление Президиума Петроградской губернской Чрезвычайной Комиссии от 24 августа 1921 года в отношении Гумилева Николая Степановича и дело прекратила за отсутствием состава преступления.

135

11 мая 1956 года Л. Н. Гумилев был освобожден из лагеря и 18 мая того же года вернулся в Ленинград.

136

А. С. Мыльников, доктор исторических наук, профессор, скончался в 2003 году.

137

Здесь и в дальнейшем сделаны ссылки на Гражданский кодекс РСФСР (ГК РСФСР) и Гражданский процессуальный кодекс РСФСР (ГПК РСФСР) 1964 года.

138

Приведем первое из них полностью:

Я всем прощение дарую

И в Воскресение Христа

Меня предавших в лоб целую,

А не предавшего в уста.

1946 апр. Москва

139

Сведения об участи Михайловского, Тригорского и других мест, связанных с пребыванием А. С. Пушкина в Святых (ныне – Пушкинских) горах, его захоронением и могилой, почерпнуты из очерка: Устинович П. М. Михайловское, Тригорское и могила Пушкина. Л., 1927.

140

Имеется в виду поэт Бенедиктов, современник Пушкина. Был популярен среди чиновничьего люда.

141

Ее предсмертное письмо ко мне от 4 февраля 1942 г. см. на с. 155 книги.

142

Памятник сооружен на Лютеранском кладбище. Вокруг него немало могил, в которых покоятся немцы, жившие в России не в одном поколении и внесшие весомый вклад в ее приобщение к достижениям мировой науки и культуры. Об этом свидетельствуют надписи на надгробиях на немецком языке готическим шрифтом. Мы помним, что принцесса из захудалого немецкого рода именно в России стала Екатериной Великой. К сожалению, в годы лихолетья, наступившие в России с 1917 г., это кладбище (как, впрочем, и другие, независимо от их этнической принадлежности) не раз подвергалось набегам со стороны юродствующих хулиганов и вандалов, которые разрушали и оскверняли памятники. Осквернению подвергся и крест на могиле моей матери, Наталии Леонидовны Толстой (урожденной Глушковой), хотя она и была православной. Поэтому я колебался в выборе эпитета к могилам: назвать ли их порушенными или готическими. В конченом счете остановился на последнем. У меня немало немецкой крови. Прадед со стороны матери был женат на женщине из рода Бенуа. Начало роду Бенуа в России положили француз и немка-дочь медника. Прабабка со стороны отца – Юлия Карловна Егер (в замужестве Введенская) – была немкой. Одним из основателей династии Толстых, к которой я принадлежу, считается немец (по прозвищу dick – толстый).

143

Из газетных сообщений узнал, что В. И. Шандыбин в составе делегации Государственной Думы посетил Великобританию, где читал англичанам Бернса.

144

Людмила Нарусова – в бытность написания стихотворения – депутат Государственной Думы.

145

Любовь Слизка – в ту же бытность заместитель председателя Государственной Думы.

146

К сожалению, этот прогноз оказался ошибочным. В. И. Шандыбин вскоре после того, как перестал быть депутатом, скончался.

147

Партии, преодолевшие пятипроцентный барьер, получали возможность делегировать в Думу своих депутатов.

148

Модильяни – художник, рисовавший Ахматову в Италии.

149

Б. А. Ахмадулина – поэт.

150

Евг. Рейн – поэт, переводчик, эссеист, входил в окружение Бродского.

151

Рейн – река в Германии.

152

А. Ахматова, Е. Вечтомова, Н. Гумилев, Ю. Инге – поэты.

153

Е. Васильева – бывший ответственный работник Министерства обороны РФ, тяготеет к поэзии, живописи, музыкальному творчеству. А. Сердюков – бывший министр обороны РФ.

154

Ныне – имени Б. Н. Ельцина.

155

Подсказано интервью прокурора, который был государственным обвинителем по делу высокопоставленного чиновника, получившего условный срок.

156

Строки, навеянные тем, что я несколько лет подряд отдыхал в академическом поселке Комарово, на даче, ранее принадлежавшей академику И. И. Мещанинову, в окружении других академических дач.

157

А. А. Кокошин – академик РАН, государственный и общественный деятель, оказавшийся в Южной Осетии в зоне обстрела.

158

Стихотворение навеяно борьбой за избрание в 2013 г. президента РАН, в результате которой президентом стал В. Е. Фортов.

159

В. Ф. Яковлев занимал посты советника Президента, министра юстиции, Председателя Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации при М. С. Горбачеве, Б. Н. Ельцине, В. В. Путине и Д. А. Медведеве. Какой бы пост он ни занимал, остается самодостаточной личностью, а это удел немногих.

24 июля 2018 г. Вениамин Федорович Яковлев на 87-м году жизни скончался. Незадолго до кончины он вновь был назначен советником Президента РФ. А это говорит о многом.

160

В период написания стихотворения – ректор (ныне – президент) Санкт– Петербургского государственного университета, президент Российской академии образования.

161

4 июля 2012 года В. В. Лаптев скончался.

162

22 декабря 2015 года В. А. Мусин скончался.

163

В период написания стихотворения А. А. Иванов – Председатель Высшего Арбитражного Суда РФ; И. А. Дроздов – руководитель аппарата того же суда.

164

В. Ф. Яковлева (1922–2007) – профессор кафедры коммерческого права.

165

А. А. Собчак (1937–2000). В бытность написания стихотворения – мэр Санкт-Петербурга.

166

Марина Цветаева.

167

Имеется в виду Д. А. Медведев, уехавший из Петербурга в Москву.

168

Написано, когда Н. С. Алексеев по возрасту был освобожден от должности декана юридического факультета, но остался главным редактором журнала «Правоведение», где я пребывал его заместителем.

169

А. Ф. Кони – государственный и общественный деятель, ученый, литератор (1844–1927).

170

Aequitas (эквитас) – справедливость.

171

Написано незадолго до гибели В. С. Мартемьянова от рук так и не найденных убийц.

172

К. П. Победоносцев (1827–1907), монархист, один из крупнейших государственных, религиозных и общественных деятелей России XIX и начала XX веков, выдающийся ученый, автор учебника по гражданскому праву, который остается едва ли не лучшим во всей истории России (досоветской, советской и постсоветской). Крайне негативно изображен в произведениях А. Блока и И. Репина. Подвергался тогдашней либеральной интеллигенцией систематической травле как монархист, клерикал, душитель свободы. Любопытно, изменились ли оценки тех, кто их давал, когда они сами после Октябрьской революции подвергались всякого рода притеснениям со стороны Советской власти?

Л. А. Кассо (1865–1914), выдающийся ученый-цивилист, автор фундаментальных трудов о правовом режиме недвижимости, которые и по сию пору остаются классическими. Был подвергнут остракизму широких научных и общественных кругов за политику, которую проводил на посту министра народного просвещения. В знак протеста против этой политики многие крупные ученые покинули императорские университеты и перешли на работу в частные учебные заведения. После Октябрьской революции ряд из них был репрессирован. В их числе профессор И. Х. Озеров, который оказался в Соловках и умер в нищете и заброшенности.

173

С. П. Юцевич – давний друг семьи Толстых, Нонны и Анатолия Собчаков, многих других, находивших в ее доме тепло и уют.

174

Березовские – родственники мужа С. П. Юцевич.

175

Ирэн – И. Л. Глушкова, не ладившая со своими соседями.

176

Анжелика – А. Г. Биддер, соседка С. П. Юцевич, преподаватель немецкого языка. Репрессирована в 30-е годы, реабилитирована еще при жизни, спустя несколько десятилетий.

177

В 1997 г. С. П. Юцевич умерла.

Content

Ю. К. Толстой
Из пережитого. 8-е издание

Вместо предисловия

Страницы жизни

Вхождение во власть. Заметки об Анатолии Собчаке и событиях, с ним связанных

Август 1991 года

Исповедь на незаданную тему

I. Корни

II. Детство

III. Война

IV. Университет

V. Информация к размышлению

Забрезжит ли свет в конце тоннеля?

VI. Эпилог

VII. Послесловие

Фальсификация истории

Чем кумушек считать, трудиться

Проблемы совершенствования гражданского законодательства и пути их решения

Прерванный полет

Страницы воспоминаний. С. М. Корнеев, В. А. Дозорцев, М. И. Пискотин

Предисловие

Страницы воспоминаний. Б. Б. Черепахин, О. С. Иоффе

Уроки Б. Б. Черепахина

Очерки о научной деятельности О. С. Иоффе

Борис Немцов – власть и судьба

Спор о наследстве А. А. Ахматовой

Потаенные строки

Примечания