Громов. Хозяин теней. 6

Глава 1

«Гимназиям реальным Ученый комитет дает перевес учреждением их в большем количестве на том основании, что, во-первых, для успешного логического развития посредством изучения языков Ученый комитет считает достаточным в гимназиях занятие языком отечественным и из иностранных: одним древним — латинским и одним из новых, во-вторых, находит необходимым дать приличное место в гимназическом курсе изучению других наук, как-то: Закона Божия, истории, математики и естествоведения — первым двум по важности их содержания, имеющего огромное образовательное значение, а последним двум, и особенно математике, потому, что по этим предметам выработаны вполне рациональные методы учения, как нельзя более согласные с формальной целью образования…»

Замечания на проект устава общеобразовательных учебных заведений и на проект общего плана устройства народных училищ. [1]

Первое сентября.

Я его в том мире ненавидел. А тут, чую, возненавижу первое августа.

Ну свинство же! Вот спасу мир и потребую в награду провести школьную реформу, потому что лето — оно для отдыха, а не вот это вот всё.

— Савушка, ты такой серьёзный! — Светочка сияла от радости. Впрочем, в её школе занятия шли даже летом. Там вообще был какой-то свой, недоступный моему пониманию порядок. — И ты Козьма.

Метелька снова пощупал жесткий край гимнастёрки и на зеркало покосился. Зеркало это досталось нам вместе с домом, куда мы с неделю тому переехали.

И как и дом, оно было одновременно огромным и на первый взгляд вызывающе-роскошным, но стоило приглядеться, и видны становились, что проплешины да потёртости в позолоте, что вовсе трещины в раме. И стекло местами мутнело. При том, что само оно было каким-то тёмным. Отражение же — вовсе неправильным.

— Собрались? — Татьяна тоже глянула на себя. В синем платье с белым кружевным воротничком она смотрелась строго и достойно.

Это тебе не лопоухий подросток с тощей шеей, которая из воротничка гимнастёрки торчит.

Это я, если что, про Метельку.

Сам я вытянулся и в целом уже ростом повыше Татьяны стал. По ходу, буду таким же медведем, как Тимоха. Непривычно. Не то, чтобы я вовсе себя не видел. Видел, конечно. Но не так, чтоб каждый день. И в полный рост. И в целом странное ощущение, когда вроде и понимаешь, что это ты там, и в то же время не можешь принять. Потому как напрочь оно неправильно.

— Собрались.

Цветы нам не положены.

Не принято тут, чтобы цветы и торжественная линейка. Зато форма — очень даже принята. И ходить в ней надобно не только в школе, но и вообще. В иной же одежде разве что дома дозволяется.

— Чувствую себя идиотом, — буркнул я, пытаясь пристроить фуражку, которая то и дело норовила съехать то на левое ухо, то на правое.

Ещё и ранец полагался армейского вида.

— Боже, Савелий, — Мишка напялил фуражку и сверху прихлопнул рукой. — Ощущение, что тебя не в гимназию, а как минимум на каторгу спроваживают.

— Вот поверь, — я снова покосился в зеркало и поправил козырёк фуражки. — На каторге мне было бы куда проще.

— Поехали?

В зеленом чесучёвом костюме братец выглядел весьма солидно. В отличие от его машины, которая преобразилась, но не сказать, чтоб радикально. В целом легенде мы соответствовали.

— Тань, тебе не обязательно, — сказал я. — Тебя ж всё равно в гимназию не пустят. Так чего…

Сестрица вздохнула и поглядела с укоризной:

— Чтобы ты меньше волновался.

— Я не волнуюсь.

— Я волнуюсь, — буркнул Метелька и успел подхватить фуражку, которая на его макушке, похоже, в принципе не желала удерживаться. — Я вообще…

— Поехали, «вообще», — Мишка подхватил ранец. — Никто вас там не съест.

Как сказать…

Хотя… да, скорее уж вопрос стоит обратный. Как бы… в общем, сложно всё.

Я не раз и не два прокручивал в голове тот давешний разговор с Карпом Евстратовичем. Были и другие. Он еще дважды появлялся в госпитале, и всякий раз делался ещё более мрачным.

— Сложно всё, — было видно, что спит Карп Евстратович мало, а может, дело не во сне, но в заботах, которые его не отпускали. И потому он будто бы усох, а морщины в уголках глаз стали глубже. И новые появились, на лбу, глубокие, будто трещины.

— Когда оно было просто, — я протянул ему пряник. А он взял и, усмехнувшись, сказал.

— Спасибо. И да… верно.

— Что со школой?

— Ничего… в том-то и дело. Привлекать кого-то я, как сами понимаете, не рискну.

Потому что не понятно, кто предупредил эту треклятую дюжину. А предупредили явно, потому что слишком уж хорошо успели убраться. Был ли это кто-то, приставленный к Королю и вовремя сообразивший, что всё пошло не по плану? Или же кто-то из жандармских? Может, даже не связанных ни с заговором, ни с заговорщиками, но просто шепнувший слово высокому покровителю. Имена-то в книжечке интересные оказались.

Заславские.

Никоновы. Даже Алексеевы и Толстые, которые из числа боярства. Так что нашлись бы люди, готовые обменять информацию на высочайшую благодарность. Точно нашлись бы. А вот дальше — один телефон и десяток звонков.

И получилось, что получилось.

В газетах вон стон стоял о разгуле преступности. Статейки каждый день новые появлялись. Причём у каждой — на свой лад. Одни печалились о прекрасных временах прошлого, когда все жили мирно и ладно, и такого беспорядку не было. Другие спешили обвинить во всём евреев с их заговором против христиан, и полиции пришлось вмешиваться, чтоб не допустить погромов. Третьи требовали ввести особый режим и выселить всех неблагонадёжных из города, правда, не задумываясь о том, кто будет на городских фабриках работать.

А после и речь Государя о необходимости переустройства столицы отпечатали. Но это так, это наверху и меня не особо касалось. Пару раз в газетах мелькнула и знакомая физия Алексея Михайловича, как главы свежеучреждённой Особой Комиссии, которой надлежало разобраться и с террористами, и с бандитами и со всем прочим. Уж не знаю, радовался ли Алексей Михайлович назначению, подозреваю, что не особо, но о нём газеты писали как-то… осторожно, что ли? Даже самые либеральные и те боялись критиковать.

— Чтоб вы понимали, Савелий, гимназия эта — место особое, — Карп Евстратович повторил это раз в пятый. Или в шестой? В общем, беспокоился человек. То ли за меня, то ли за школу.

Скорее уж второе.

Но я кивнул.

— История её весьма богата. И основатель, Карл Май, был человеком выдающимся. Он сумел создать не просто очередное учебное заведение, где знания вбивались бы розгами. Отнюдь… мне повезло попасть в эту школу в последний гимназический год. И поверьте, я знаю, о чём говорю. Колоссальная разница… да, колоссальная. Я был поражён тем, что можно учить вот так… и потому сама мысль, что школа может быть замешана в чём-то столь отвратительном, неприятна. Как и Алексею Михайловичу.

— Как он?

— Тяжко. Слишком многое на нём сходится. Все ждут перемен, но все — разных… впрочем это не наша забота. А вот иное… иное — да… — Карп Евстратович вздохнул и откусил пряник.

Прожевал.

— Чаю нет, но есть компот. Будете?

— Буду.

Компот был холодный, Танька утром принесла вместе с чистыми тетрадями, запасом чернил и книгами. Последние просил приобрести Егор Мстиславович, который в достаточной мере оправился, чтобы не только встать с кровати, но и в целом маяться от вынужденного безделья.

И Татьяна решила, что раз мы оба бездельничаем, то это прямо знак свыше.

А Егор Мстиславович подумал и согласился, что действительно знак. И ещё свободное время, которое я могу потратить с пользой. Моего мнения, само собой, никто не спрашивал.

— Я наведался в школу. Как выпускник. Книги привёз. Там отличная библиотека, но некоторые издания сложно достать. Вот и помог. Заодно уж прошёлся. Осмотрелся…

— И?

— И всё как прежде. Вскоре сами увидите… поймёте, — Карп Евстратович снова вздохнул и замолчал. А я и не мешался. Ностальгирует человек, очевидно. И даже завидую слегка. — Впрочем, кое-что изменилось. В связи с последними событиями правила для гимназий стали жёстче. Точнее куда серьёзней будут наблюдать за их соблюдением. Так что школьная форма будет обязательна, как и введение некоторых дисциплин. А школьный инспектор, как и представитель Синода, станут постоянными гостями.

Ничего не понял, но кивнул.

Не впечатлило.

— Но нам удалось отыскать… думаю, весьма правильного школьного инспектора. С Синодом сложнее. Они всегда были наособицу, а после того, как ваш добрый знакомый встал рядом с Алексеем Михайловичем, фактически отказавшись исполнить приказ, отношения и вовсе стали натянутыми.

— От синодника держаться подальше, — я умел делать выводы.

— Насколько это выйдет. Но… знаете, я согласен, что они в этом замешаны. Не понимаю, для чего оно им, но вот порой мотивы других людей истолковать сложно. Поэтому прошу быть аккуратней.

Сказал и поморщился.

Карпу Евстратовичу крайне не по вкусу была эта затея. Ну да, отправить подростка туда, где в теории он станет жертвой коварных революционеров — это не по-дворянски. Вот и боролись у человека здравый смысл с совестью.

— Школа может быть и не при чём, — я залез на кровать с ногами, благо, в палате чисто, я знаю, сам полы мыл. Да и тапочки опять же. — Скорее всего руководство вообще не в курсе. Просто… школа ведь непростая, так? И учатся в ней детишки людей тоже непростых. Малышня им не интересна, а вот те, которые постарше. Дети на многое способны.

— Использовать детей — это низко!

— Ваши дети частью с усами уже.[2] И возраст у них самый тот, чтоб и сила была, и дурь, и повышенная восприимчивость к красивым идеям, — хмыкнул я. — Так что не надо.

Я чуть задумался.

— И дети, Карп Евстратович. Для вас их использовать — низко. Но это вопрос времени. Они уже не считаются с жертвами. А скоро вовсе перестанут их замечать. Чем больше погибает, тем легче убить следующего. Представьте, что будет, если они подложат динамит под школу.

Он представил.

По тому как резко посерело лицо, я понял, что представил. И даже не в том дело, что школа эта особая, но… просто дети.

Дети и бомбы.

— Спокойно. Это… это только теория!

Он потёр грудь.

— С вашими теориями я скоро в могилу слягу, — проворчал Карп Евстратович. — Об этом и думать… как такое вообще в голову прийти может⁈ Вы же цивилизованный человек! Несмотря ни на что цивилизованный…

Я — да. Хотя не до такой степени, как ему представляется.

Но есть те, которые нет. И я знаю. Только знание это из другого времени и мира. И хорошо бы, чтобы оно там осталось. А потому промолчу.

— Хватит того, что этого самозванца к детям допустили. Если кто-то узнает, что мы были в курсе подмены, но ничего не предприняли… — Карп Евстратович опустился на кровать.

— Вам бы отдохнуть.

— Жена говорит то же, но… похоже, что я и вправду на том свете отдохну.

— Такими темпами вы там окажетесь до сроку, — буркнул я. — Ладно… смотрите. Там будет этот… Егор Мстиславович. Но не только он. Кто-то уже есть. Кто-то, кто знал, что гимназия ведет переписку с Каравайцевым. Что приглашает его учителем. Туда ведь, если я правильно понял, устроиться непросто?

— Да, — Карпа Евстратовича потихоньку отпускало. Надо будет Николя шепнуть, чтоб в следующий раз осмотрел. А то и вправду помрёт. С кем тогда работать? — Гимназия славится высочайшим уровнем обучения. И в моё время туда приглашали профессоров. Многих — из-за границы. Условия предоставляли отменнейшие. Помимо зарплаты, школа оплачивала и жильё, и выделяла деньги на учебники, книги, обустройство кабинета, если вдруг там чего-то не хватает. Там даже свой музей имеется. Поэтому вакансии появляются крайне редко. И в нынешнем году школа как раз рассталась с одним учителем ввиду… непреодолимых разногласий относительно процесса обучения.

Ага, я так и подумал. Надо будет запомнить. Звучит красиво.

— И претендентов начали отбирать ещё с зимы, когда стало ясно, что расставание с… в общем, не важно, главное, что оно неизбежно. Изначально, как мне сказали, была дюжина кандидатов.

— А затем остался лишь Каравайцев. И чем он заслужил подобную честь?

— Его порекомендовал как раз один из профессоров. Каравайцев — его ученик и весьма способный. Мог бы остаться при университете, однако предпочёл вернуться на родину, чувствовал желание учить детей. Там сперва работал в земской школе, а после был приглашён в гимназию. Но и математические труды не бросил. Опубликовал несколько интересных статей в университетском журнале. В том числе о педагогике. Частью критических. Он весьма неодобрительно относится к тому, что почти любой человек, сдав простенький экзамен, может назвать себя народным учителем и учить детей. Как я понял, он ратует за открытие специального учебного заведения, где обучали бы тому, как учить детей. Чтоб… давно не чувствовал себя столь косноязычным.

— Разумная идея.

— В последней статье Каравайцев выдвинул принципы, о том, что важен гуманизм, что порка и излишние наказания скорее препятствуют развитию, нежели помогают. Что дисциплину можно поддерживать иными методами. В общем, многие не поняли и даже осудили, а вот директору глянулось. Он и связался с Каравайцевым, пригласил прибыть.

И тот прибыл.

Точнее собрался, поехал, но не доехал.

— Кто-то знал. И про приглашение. И про то, что Каравайцев ехал. И про то, как с ним связаться. Вы ж беседовали?

— Да, — Карп Евстратович разлил компот по кружкам. — С ним связывались трижды. Дважды — письмом, и в последний раз — по телефону. Уже перед самым его отъездом. Именно тогда сообщили, что планы меняются, что директор вынужден отбыть, но желает всенепременно встретиться. И проинструктировали, где он должен сойти и куда направится.

То есть, вся эта хрень с гостиницей была ради того, чтоб угробить Каравайцева? Но почему так сложно? Не проще было бы прирезать там, где он жил? Или по дороге? Труп? От него тоже можно избавиться.

Или уж совместили одно с другим?

И новое оружие испытали, и от ненужного человека избавились. Причём ведь документы его не пропали, а оказались в других руках.

Нет, тут точно не обошлось без человека изнутри.

— Вам придётся быть очень осторожным, — Карп Евстратович дёрнул узел галстука. — И если бы вы знали, до чего мне всё это не по вкусу.

Не знаю, но предполагаю.

— Дело даже не в том, что кто-то там… сочувствует революционерам. Сейчас почти все им сочувствуют. Увы, это модно и прогрессивно. А иное мнение крайне непопулярно, и высказав его, вы рискуете прослыть ретроградом. Дело в том, что в гимназии свои правила. И своё братство. И оно не остаётся там, в школе. Отнюдь. Мы клялись помогать друг другу. И помогаем… нет, ничего незаконного, но… понимаете, даже зная всё, осознавая правильность своих поступков, я ощущаю себя предателем. И потому, если вы хотя бы намекнёте, что ваши действия нанесут вред… братству… опорочат как-то школу… даже просто наведут тень подозрений… вы станете отверженным.

Напугал.

Я всегда им был. Но говорить смысла нет. Тот случай, когда Карп Евстратович меня не поймёт точно так, как я не понимал его с этим вот братством и школьной дружбой, пронесённой сквозь года. Хрень это всё.

Полная.

— И поверьте, вас найдут способ убрать. А потому…

— Я постараюсь держаться тихо и незаметно, — заверил я Карпа Евстратовича, вот только взгляд, которым меня одарили, был полон сомнений. — Ну… или наоборот… сделать так, чтобы мной заинтересовались.

— На сей счёт не беспокойтесь, — он снова вздохнул. — Если я хоть что-то понимаю, вами заинтересуются всенепременно. Извините.

Глава 2

Ученикам гимназий и прогимназий безусловно и строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения, а равно и всякого рода публичные и увеселительные места, посещение коих будет признано опасным или неприличным для учеников со стороны ближайшего их начальства. [3]

Правила для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения

Гимназия и реальное училище Карла Мая, как о том свидетельствовала бронзовая табличка на воротах, располагалась в отдельном четырёхэтажном здании на Васильевском острове.[4] Мишка остановил машину на другой стороне улицы, проехав чуть дальше, и, любезно открыв дверь, помог мне выбраться.

— Сав… — сказал он неожиданно серьёзно. — Ты только помни, что там школа. И дети. Понимаешь?

— Понимаю, — буркнул я, придерживая треклятую фуражку. Может, её приколоть чем? Чтоб не слетала? — За кого ты меня держишь?

— Извини, — Мишка смутился. — Просто…

Ну да.

Просто.

Просто ничего не бывает.

— Ладно, мы пошли.

Карп Евстратович дважды упомянул, что в этой школе не принято подвозить учеников к воротам, как и любым иным способом подчёркивать особое своё положение или богатство.

Демократия, чтоб её.

Вот только демократичным это четырёхэтажное строение не выглядело. День сегодня выдался солнечный, и само здание казалось окутанным светом. И барельеф с огромным майским жуком выглядел, как герб. По сути им и являлся, пусть и негласно.

— Чтоб… — Метелька поёжился и снова прижал ладонью фуражку. — Может, это… того? Ну его?

— Увы, мой друг, увы, — я решительно шагнул навстречу неизвестности.

Смех один.

В подвалы лез и не трясся. А тут какой-то мандраж необъяснимый, будто и вправду, не в школу иду, а прямиком на плаху.

— Человеку благородному следует встречать опасности с открытым забралом.

— Чего?

— Того! Улыбайся шире! И радостней!

— Куда уж радостней, — буркнул Метелька, поправляя ранец. — Я и без того радостный прям до кондрашки!

Приехали мы много раньше означенного времени, но оказалось, что не только мы одни такие. Вот остановилась чёрная «Волга», из которой выбрался тощий юнец в гимназической форме.

Огляделся. Помахал кому-то рукой.

И сунувши пальцы в рот, залихватски свистнул. А потом скоро, в припрыжку, будто испугавшись, что на свист его кто-то откликнется, бросился к воротам.

— А мы как-то гимназиста били, — задумчиво сказал Метелька. — Ну… там ещё… в детском доме.

— А что он в детском доме делал?

— Он — ничего. Это мы выбрались, в город пошли. А он там. Идёт и петушка ест. Ну мы и дали по шее. Что? А чего он такой довольный ходил?

Аргумент.

— Здесь никого бить нельзя, — сказал я то, что говорил и прежде. А Метелька кивнул, мол, понял. Хотя вижу, что морально он со сказанным не согласен. — Если туго станет, то вспоминай, что мы тут не просто так, а в разведке. Ясно? Как шпионы…

— Шпионов вешают. Или расстреливают.

К тощему и вихрастому — из-под фуражки с лихо поломанным козырьком выглядывали медные пряди — присоединилась ещё парочка. Эти высокие, вида совсем не детского. Особенно тот, который слева. Реально медведь. Стало быть, или последний год, или предпоследний.

— Метелька…

— Что?

— У тебя на редкость оптимистичный взгляд на жизнь, — я дёрнул шлейку ранца. Ранцы тут тоже были единообразные, военного образца. Впрочем, как и сама форма. А ещё с книгами, которые полагалось покупать самим согласно списку, весили они прилично.

Мы медленно подходили к кованым воротам. Мимо, весело вереща, промчалась стайка мальчишек помладше. Кто-то уронил фуражку и тут же, наступив на неё, взвыл от обиды. Другие отозвались хохотом. И на месте возникла возня, после которой фуражка вернулась на место, только мятая и чутка запылившаяся.

— Дорогу! — заорали сзади, и я отскочил в сторону, пропуская громадного парня с крайне серьёзным выражением лица. Ага, и рыжий тут же. Они ж впереди были, у самых ворот, а теперь и тут. За ним потянулись другие. — Дорогу, малышня…

Чтоб. Я не менталист, но мне здесь уже не нравится.

Людно.

Суетно.

Тени и те притихли.

В воротах возникла сумятица, правда, какая-то не злая, что ли, и недолгая, и вот уже ревущий мальчишка, то ли потерявший что-то, то ли сам потерявшийся, занял место на плече уже знакомого здоровяка. И слёзы мигом высохли.

А может, и вправду тут не так уж и страшно-то.

Нет, я не боюсь.

Совершенно.

Просто… просто вот у меня травма психологическая, застарелая, школьной учёбой нанесённая.

— Эй, что встали. Новенькие?

Я обернулся.

Спрашивал рыжий веснушчатый парень с раскосыми глазами. Этот… он же только что вперёд прошёл! Как?

Я привстал на цыпочки. И нет, здоровяк вон, впереди, с малышнёй на шее. А рыжий тут, глядит с любопытством и ясно, что не отстанет.

— Да, — сказал я. — Первый год и… как-то оно…

— Никита, — мне протянули руку. — Орлов.

Вот как-то желание общаться и пропало, но руку я пожал. А он дарник. И сильный. Огневик? Вон, рыжее пламя ощущается живым теплом. И от этого медные волосы будто ярче становятся. На мгновенье всего.

— Савелий, — я руку пожал. — А это Метелька. Точнее Козьма, но он привык на Метельку откликаться.

— Идём, — улыбка Орлова была широка. — Познакомлю. Какой класс?

— Второй.

— Экзамен не прошли? — он понимающе кивнул. — Ничего. За год подтянетесь, и если что, можно будет сдать за третий экстерном. И тогда переведут по возрасту… не стойте. Евгений Васильевич не любит, когда опаздывают. Огорчается потом….

Он помахал кому-то в толпе.

И, не выпуская моей руки, потянул за собой.

Дорожка. Кусты справа. Кусты слева. Лужайки. Беседки какие-то…

— Там у нас оранжереи, но в них потом, если захотите, сходить можно, — Орлов махнул влево. — В той беседке Пётр Николаевич очень любит проводить занятия. А туда большей частью малышня из прогимназии ходит. Но иногда теряются…

— Орлов! — крик заставил нашего провожатого остановиться. А из-за кустов появился господин в чёрном костюме и в очочках, которые съехали на кончик носа. Сам нос был красноват, да и господин тоже. Особенно щёки и глаза. — Вижу, вы уже прибыли и познакомились… отлично, отлично.

— Доброго дня, Георгий Константинович, — Орлов пожал руку господину. — Вот увидел, что у нас новенькие. И решил проводить.

— И правильно, и верно… — Георгий Константинович изобразил улыбку. — Очень рад, что вы, Никита, взяли на себя труд… я как раз думал, кому бы поручить присмотр… всё же гости у нас… своеобразные.

А взгляд у него холодный.

Цепкий такой взгляд.

И прям шкурой ощущаю, что мы ему не нравимся. Он нам тоже. Мне так точно. Бывает вот такое, что вроде и видишь человека в первый раз, а уже похоронить хочется.

Но нельзя.

Школа же.

— Объясните им наши правила. Помогите… если понадобится, то и с учёбой.

И рученькой махнул, отпуская.

Странный тип.

И вообще место это…

— Фу-у-х, — выдохнул Метелька. — Мне показалось, что он прям тут нас завернёт.

— Это да, Георгий Константинович — человек весьма своеобразный. И к его занятиям вам придётся готовиться с особой тщательностью, — сказал Орлов и, отряхнувшись, добавил. — Но если что, то и вправду обращайтесь. Помогу. А теперь — вперёд. Нельзя опаздывать на собрание. Евгений Васильевич огорчится.

Евгений Васильевич оказался тощим человеком, который, стоя в дверях, приветствовал каждого ученика рукопожатием.

И нам досталось.

А ещё — капля бодрящей целительской силы. И мягкое:

— Добро пожаловать…

— Это традиция, — сказал Орлов, потянув нас куда-то в сторону и наверх. — Говорят, её ещё сам Карл Май ввёл, и теперь все директора придерживаются. Просто потом он внизу стоит, встречает… Эй, Митька! Места занял? О! И свободные! Отлично! Это Дмитрий.

— Шувалов, — Дмитрий одарил нас мрачным взглядом и руки протягивать не стал.

— Не смотрите, что он бука, это так, утреннее. Он по утрам всегда зол на весь мир. А почему? А потому что засиживается за полночь… садитесь. Это Савелий. И Метелька. Их в этом году приняли.

— Слышал, — сказал уже знакомый толстяк и руку пожал. — Демидов. Яромир.

— Савелий.

От него и пахло камнем, не тем, сырым, стылым, из подземелий, но тёплым, напившимся солнечного света, мрамором. А ещё сила давала какое-то странное ощущение надёжности.

— Метелька, — Метелька тоже руку пожал, но осторожно. — Козьма, но… лучше Метелька. Привык.

Яромир кивнул.

— А Пельтецкий где? — Орлов привстал, оглядывая зал.

Тот был довольно велик.

Первые ряды заняла детвора, и теперь оттуда доносились то крики, то смех. Взлетел и упал бумажный самолётик, мелькнула в воздухе чья-то фуражка, вызвав неодобрительное замечание тощего типа в учительском костюме. Я не слышал, что он сказал, да и они, похоже, тоже.

— Будто не знаешь. Траур у них. Тело, наконец, выдали, — Шувалов наклонился. А вот его сила была странной, она явно была, но какая-то, будто спрятанная, что ли. Я ощущал её наличие, но разглядеть не получалось. — Почти месяц Охранка мурыжина. Совсем страх потеряли. Отец говорит, что это — настоящее издевательство над чувствами родичей.

Пельтецкий.

А имя было в той дюжине. Карп Евстратович список принёс, дал прочесть, запомнить, а потом самолично спалил.

— И что они это нарочно всё выдумали, чтобы опорочить старые рода, — говорил Шувалов тихо, но слух у меня отличный. — Что никаких доказательств тем безумным теориям нет. И что даже, если кто-то и бывал на Вяземке, то это ведь не запрещено. Что порой молодые люди ищут приключений не там, где должно.

И находят.

— Тебе сказал?

— Дяде.

— А ты подслушал, — хмыкнул Орлов.

Шувалов лишь пожал плечами и покосился на нас.

— Кстати, сказал, что в гимназию своих соглядатаев точно пришлют.

— А в морду? — поинтересовался я, ответив на взгляд.

— Я старше.

— И что? Бить нельзя из почтения к возрасту?

Глазища у него чёрные. Вот реально чёрные, без разделения на зрачок и радужку. Взгляд тоже цепкий, давящий. Только я выдержал. Что, кажется, Шувалову категорически не понравилось.

— Бить кого-то, — вмешался Демидов. — Запрещено уставом. А вот дуэли разрешены. Надобно подать заявление в Комитет, в котором кратко и ясно изложить суть нанесённого оскорбления и выбрать тип дуэли. В вашем случае без применения родового дара и…

— Вот ещё, — Шувалов хмыкнул и отвернулся. — Не хватало… и без того дел полно. Орлов, а ты ничего не попутал?

Орлов эти чёрные глазища тоже проигнорировал.

— Чего? — уточнил он.

— Тебе, помнится, было сказано за Пушкиным приглядывать. А ты этих притащил.

И снова нос морщит.

Нет. Бить его тоже нельзя.

Мне тут категорически не рады, ну, кроме директора, да и тот, скорее всего, просто вежлив, как с другими учениками. Так что не стоит давать поводы избавиться от себя, прекрасного.

— А они тоже во втором классе, — Орлов широко улыбнулся. — Вот после собрания и отведём, познакомим… вы ж не против?

— Нет, — понятия не имею, кто этот Пушкин и что им от него надо.

— А что за Пушкин? — уточняет Метелька.

Но ответить не успевают. На сцене за кафедрой появляется директор школы, громко хлопает в ладоши и в зале чудесным образом воцаряется тишина.

— Доброго дня, — голос Евгения Васильевича заполнил пространство. — Рад снова видеть вас в стенах нашей школы…

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, готовый слушать тоскливую речь о пользе и важности учёбы, и всё такое.

— … произошли некоторые изменения. Многие из вас, полагаю, слышали или же читали в газетах, что с нынешнего года за каждой гимназией закреплён собственный инспектор, задача которого — следить за соблюдением порядка…

— Отец говорит, что Охранка скоро к каждому дому инспектора приставит, — Шувалов откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — И что смысла в этом не больше, чем сейчас.

— … и рад представить вам человека, которого не следует бояться, но к которому можно обратиться, если у вас или вашего товарища возникли сложности…

А вот сейчас сон с меня слетел.

— Лаврентий Сигизмундович!

— Сав⁈ — Метелька подался вперёд. — Это же ж… ты ж помнишь?

Помню.

Такое забудешь.

Он не сильно изменился. Даже костюм будто бы прежним выглядит, пусть и неплохой, но слегка не по фигуре. И портфельчик будто прежний. Интересно, револьвер он по-прежнему с собой носит?

— Знакомый? — а вот Шувалов с его полусонной ленцой оказался весьма наблюдателен.

— Случайный. Ехали как-то… в одном поезде, — сказал я.

Встречали Лаврентия Сигизмундовича жидкими аплодисментами. А он, близоруко щурясь, крутил головой, явно чувствуя себя неудобно. И молчание затягивалось, но вот господин инспектор повёл плечами и выдал несколько неуверенно:

— Рад знакомству. И надеюсь, что наше сотрудничество сложится…

Лаврентий Сигизмундович поспешно отступил, чтобы укрыться за спинами прочих наставников, что выстроились на сцене рядами.

— Также с этого года мы решили расширить учебную программу…

— Куда уж ширше, — не удержался Демидов. — И так башка трещит.

— Это потому что она у тебя каменная! — Орлов привстал. — Да быть того не может…

— … и навыки оказания первой медицинской помощи не будут лишними. А потому представляю вам…

— И она тут, — Метелька сполз, будто опасаясь, что оттуда, со сцены, его увидят. И узнают.

Увидят.

И узнают. Не сейчас, конечно, но всенепременно. А Карл Евстратович, оказывается, ещё тот затейник. Мог бы, конечно, и предупредить. Намекать он намекал, но одно дело намёки, а совсем другое так вот.

— … Евдокия Путятична, кавалер ордена Святой Екатерины, заслуженный…

— Баба, — выдохнул Шувалов. — Баба преподаёт в лучшей гимназии Петербурга. Точнее некогда в лучшей, а сейчас отец будет недоволен.

— Он у тебя всегда недоволен, — Орлов привстал и хлопал, что называется, от души. Задние ряды, где устроились старшие гимназисты, в целом отнеслись к появлению Евдокии Путятичны с немалым воодушевлением.

— Да, но… чтоб тут…

— Красивая, — заметил Демидов.

— Старая, — Шувалов явно не собирался сдавать позиции.

— Ай, ты у нас, конечно, помоложе предпочитаешь. Сколько там твоей невесте? Шесть лет? Семь?

— Нет у меня невесты.

— Что так? Отказали? — Орлов бросил хлопать. — Серьёзно? Да ладно⁈ Вам тоже отказали⁈

— Ерунда на самом деле, — а теперь Шувалов слегка смутился. — Вроде бы как она связана договором. Но отец говорит, что это чушь собачья, потому как Громовы давно уже на том свете…

Мы с Метелькой переглянулись.

А я подумал, что рано или поздно, но бить морду этому Шувалову придётся. Чтоб не заглядывался на чужих невест. И вообще, не нравится он мне.

— Не везет вашему роду с невестами, — хмыкнул Демидов. — От кузена твоего сбежала в монастырь…

Точно! Вспомнил, где слышал эту фамилию. От Одоецкой.

Надо будет порасспрашивать её про Шуваловых, пока не уехала. Там вроде Карп Евстратович упоминал, что держать девушек взаперти смысла нет. И что-то он там будет решать.

Шувалов буркнул что-то неразборчивое.

— И наконец, с огромной радостью представляю вам нового преподавателя математики и естественных наук, работы которого впечатлили…

— Надеюсь, будет нормальным, а не как Немец. Помнишь, это его? Мол, ваш разум слишком примитивен в силу происхождения, чтобы осознать всё величие… — передразнил Орлов, голос его звучал низко и преувеличенно важно. — То ли дело немецкий порядок и немецкий ум…

Потом повернулся к нам.

— Был у нас тут один приглашённый профессор. Как я теперь понимаю, именно, что был.

— Каравайцев Егор Мстиславович! — объявили на сцене, и директор отступил, позволяя гостю выйти вперёд. А я… я порадовался, что сидим мы не на передних рядах, ибо Метелька издал странный клокочущий звук и сполз ещё ниже.

Я же…

Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— В свою очередь и я, — бархатистый голос заполнил пространство. — Несказанно рад этой возможности. Ибо нет учителя без учеников…

Каравайцев, значит.

Вид у него очень подходящий для провинциального учителя.

Чёрные волосы, зачёсанные на пробор. Аккуратные усики. Бородка. Круглые очки, которые смотрелись не глупо, но весьма даже стильно.

Птица-ворон сменила имя, но не окраску.

— Чего улыбаешься? — Шувалов всё-таки приглядывал за мой.

— Да так, — я не стал поворачиваться к нему. — Чувствую просто, что учиться здесь будет очень и очень интересно…

Глава 3

Кому из нас, преподавателей средней школы, не приходилось слышать упреки, что средняя школа совершенно не учит писать, что учащиеся мало читают, не любят и не умеют читать, совершенно не умеют передать путевых наблюдений, впечатлений от прочитанной книги, виденного и слышанного [5]

В. Ключевский

Я чувствовал себя глупо.

Нет, в теории я понимал, что буду постарше одноклассников, но вот чтобы настолько… ну да, им одиннадцать-двенадцать, нам с Метелькой — четырнадцать. Пятнадцать почти. Вроде и невелика разница.

В теории.

А на практике я глядел на эту суетящуюся толпу, которая окружила классного наставника, и осознавал, что придётся тяжко.

Я ещё и рослый. И возвышаюсь над ними. И вообще…

— Вот, Павел Юрьевич, говорят, что ваши, — Орлов самолично вызвался проводить нас и от возражений только отмахнулся. Мол, он обещал приглядеть, вот и приглядывает. А если из-под пригляду выпустит, то какой это пригляд тогда.

— А, Никитушка. Да, да… наши. Новенькие… Савелий и Козьма, если не ошибаюсь?

— Метелька! — сказал Метелька и спрятался за меня. А Павел Юрьевич покачал головой и явно собирался что-то ответить, но был прерван оглушительным воплем:

— Савка! Савка, ты живой!

Твою же ж…

Серега повис на шее, пытаясь сдавить меня в объятьях, и выглядел таким счастливым, что мне даже совестно стало.

— А она говорила, что ты… ой, извините, Павел Юрьевич. Я просто думал… и не ожидал… и встретил вот.

— Всегда приятно встретить друга, — Павел Юрьевич мягко улыбнулся. Был он невысок, седоват и в целом благообразен. — Что ж, теперь, пожалуй, я знаю, кто будет готов взять шефство над новичками.

— Буду рад, — Серега сиял от счастья.

И вот… приятно, что ни говори. А вот Шувалов прищурился. Вот какого лешего он следом потянулся? Причем с недовольным видом, будто он нам тут одолжение делает.

— Знакомый, стало быть? — уточнил Орлов, протягивая руку Сереге. И тот церемонно пожал её. — Что ж, знакомый моего знакомого — мой знакомый. Никита. Орлов.

— Сергей Аполлонович Пушкин-Савичев, — важно представился Серега, руку пожимая.

— И где ж вы познакомились? — Шувалов изобразил улыбку, но как-то у него плохо получается, будто через силу.

— Да… — Серега вдруг понял, что о подробностях знакомства распространяться не след. И растерялся.

— В поезде, — сказал я за него. — Ехали вместе.

— И с ним тоже? — Шувалов бровь приподнял, вроде как насмешливо.

— Поезд был большим, — миролюбиво отозвался Метелька. — Кто в нём тогда только не ехал.

— Ага! — от избытка чувств Серега, позабыв про статус и родовитость, подпрыгнул. — А вы тут, да? Во втором классе?

— Во втором, — признался Метелька со вздохом. — А ты?

— И я! Представьте! Перевели! Я в прошлом году в прогимназии был, но оказалось, что там всё известное и вообще скучно. Мне зимой и предложили экстерном экзамены сдать! И я сдал!

Стыдно, Громов. Ребенок вон экстерном экзамены сдал, а ты учёбы боишься.

— И тогда в первый класс приняли! И я закончил! И опять сдал экзамены, уже перед каникулами! И вот во второй перевели.

— Молодец! — Орлов не удержался и дёрнул за козырёк фуражки.

— Доброго дня, — тихий голос показался мне знакомым. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в беседу, понимаю, что это невежливо, однако я хотел бы поприветствовать…

Ещё один знакомый.

Да они издеваются там, в Охранке, что ли?

— Елизар! — Метелька первым пожал протянутую руку. — И ты тут!

— Тоже в одном поезде ехали? — Шувалов не удержался от шпильки. И Елизар несколько растерянно пожал плечами.

— В одном трактире ужинали, — Метелька ответил за него и осклабился во всю ширину зубного ряда.

— И после этого прониклись друг к другу нежными дружескими чувствами, — хохотнул Орлов и толкнул под бок Демидова. — Прям как мы с тобой! Помнишь?

— Забудешь тоже… мне до тебя не случалось сиятельным господам рожи бить.

— Это ещё разобраться надо, кто и кому тогда набил…

— Господа, господа, — тихий голос профессора, однако, был услышан всеми. И гомон стих. — Нам пора в класс. А уж на перемене выясните, кто и кому, и для чего… и только, надеюсь, в теории. Спешу напомнить всем, что битие рож, как окрестил сие занятие Яромир, в стенах гимназии не приветствуется.

— Сав, а Сав, а почему ты не написал, — Серега влез между мной и Метелькой. Забавно смотримся. Метелька щуплый, а потому среди гимназистов-второгодников не особо выделяется. А вот я возвышаюсь на голову. И рядом хрупкий невысокий Серега, который, наоборот, на полголовы ниже.

— Потому что… сложно всё. Извини, — отвечаю ему шёпотом. — И не здесь. Потом.

Он кивает с важным видом. А я перевожу тему:

— А тебе не будет сложновато учиться? Тут все вон, постарше… это мы с Метелькой два раздолбая среди малых, а ты наоборот, получается.

— Нет. Я знаю. Я просматривал учебники за второй год. На самом деле Алексей Михайлович сказал, что у меня отличные способности. И ум живой. И что смысла нет заставлять меня проходить то, что я знаю. Тут, конечно, сперва не очень хотели, но потом взяли на испытательный срок и вот оставили. В другой бы какой школе так не согласились. А у меня экзамен директор принимал. И Павел Юрьевич тоже. У меня, между прочим, итоговый балл — четыре и восемьдесят девять сотых![6]

Произнёс это Серега с гордостью,

— Молодец, — сказал я, посторонившись. Елизар держался рядом, явно чувствуя себя несколько неловко. — Знакомься, это Елизар.

— Сергей, — Серега протянул руку.

— А ты тут как оказался? — задаю вопрос уже Елизару. — Как вообще? Как брат?

— Замечательно. И матушка вернулась. Теперь у нас другой дом. Его хорошо охраняют.

Елизар пожал протянутую руку.

— А ты тут учился? — ответ я знаю, но уточнить стоит.

— Нет, — держался Елизар несколько настороженно. — До недавнего времени нас учили дома, но теперь отец посчитал, что мне необходимо продолжить образование именно здесь.

Вот, чуется, не сам он это решил.

Интересно, кому мне претензии высказывать? Карпу Евстратовичу? Вряд ли. Не его уровень. Тут кто-то иной решение принимал. Кто-то, кто сидит повыше. И ещё тот, кто не постеснялся бы использовать детишек в этих вот играх.

Интересно, Аннушка в курсе?

Или он настолько меняется, что уже и её мнение не играет роли? Или… я снова чего-то да не понимаю. Одно знаю, любовь любовью, но рисковать сыном она бы не стала. Более того, случись чего с Серегой, она Алексею Михайловичу собственноручно ангельские перышки пообщипает.

— Мне устроили экзамен и по результатам его предложили зачислить сразу во второй класс, — продолжил Елизар и посторонился, пропуская лохматого мрачного паренька, на лице которого читалась вся радость гимназиста от предстоящей встречи с любимыми преподавателями.

— Ясно, — сказал я. — Ладно, давайте вот потом встретимся?

Класс был просторным и светлым. В нём пахло деревом и едва слышно — лаком, которым это дерево покрывали. Ещё цветами. Табаком. Бумагой и чернилами. И кажется, всем тем, чем должно пахнуть в школе первого сентября.

Августа, мать вашу.

Августа!

Эта жизненная несправедливость с украденным месяцем каникул ранила сердце. Но только моё.

— Погоди, — я придержал Метельку, который ломанулся было вперед. — Нас всё равно сзади посадят. Так чего уж.

И я плюхнулся за ближайшую парту, заработав укоризненный взгляд Сереги.

— А вы, малышня, вперед давайте, — велел я.

— Но…

— На перерыве, Сергей. Всё на перерыве… да и не переживай, никуда я отсюда не денусь.

После того, что увидел там, в зале, так точно.

— Слово даю, что не денусь, — заверил я его. — И вообще, лучше сиди отдельно, чтоб не отвлекаться. А то нехорошо получится.

Кивок.

А вот Елизар, оглядевшись, устроился перед нами.

— Надеюсь, — осторожно поинтересовался он. — Вы не будете против? Я не хочу навязываться, но я тут ни с кем больше не знаком.

— Да без проблем. Вместе веселей, — Метелька погладил парту и, наклонившись, понюхал. — Ишь ты… как новая. И гладенькая вся.

Ну да, в приюте парты выглядели совершенно иначе. Там и не парты-то, но обыкновенные столы, которые имели дурную привычку скрипеть, а то и вовсе раскачивались.

— Доброго дня, класс, — поприветствовал собравшихся Павел Юрьевич. И ответом ему был нестройный гул голосов. А подниматься никто не поднялся. — Рад встрече с вами. И надеюсь, что вы тоже рады…

Гул был потише, хотя детишки честно попытались изобразить радость.

— В этом году наш состав несколько изменился. Так, полагаю, вы заметили отсутствие Григория Островского. Увы, он вынужден был отбыть в Рязань вместе с семьёй. Как и Леонид Арефьев.

Лёгкий шепоток пронёсся над партами.

— Дела рода… — Павел Юрьевич развёл руками. — Однако несмотря на сии, вне сомнений, печальные обстоятельства, нас всё же стало больше. Итак, представляю вам новых учеников… Елизар Витальевич Нагорный… будьте добры, расскажите о себе.

— Я… — Елизар поднялся и огляделся. Кажется, ему стало слегка не по себе. — Я рад учиться здесь. Я…

Он запнулся. И окончательно растерялся.

— Вы из Петербурга? — пришёл на помощь Павел Юрьевич.

— Д-да… отсюда.

— И чем увлекаетесь?

— Естественными науками. Я целитель. Пока дар открылся. Развивается. Могу немного, но кое-что умею. Надеюсь, что здесь получится развить его, — Елизар выдохнул. — Ещё люблю механизмы. Разные. То есть, люблю разбираться в том, как они функционируют. Пытаюсь сам, но…

— В таком случае, полагаю, вам будет интересна наша электромеханическая мастерская. Там вы найдёте тех, кто разделяет это увлечение.

— Да⁈ — Елизар выдохнул. — Конечно. Извините. Спасибо большое.

— Чудесно. В таком случае представляю вам ещё одного ученика. Козьма Иванович Метельский.

Метелька поднялся.

— Я не отсюда. Издалека. Жил. Раньше. В деревне вот жил, — он повёл плечами и подобрался. — Родители померли. Был в детском доме. Потом вот… попал. И это… дара нет. Из увлечений… так… ну… тоже, чтоб особо… стреляю неплохо. Могу с ножичком управиться. Или вот…

Я дёрнул его за рукав.

— Рожи бить умею! — радостно закончил Метелька и плюхнулся на место.

— Рожи… — Павел Юрьевич с трудом удержал улыбку. — Что ж, жизнь такова, что любое умение может оказаться и нужным, и полезным. Но в вашем случае, полагаю, стоит направить его в нужное русло. У нас имеется отлично оборудованный спортивный зал. И опытные наставники помогут вам раскрыть свой потенциал…

— Спасибо, — Метелька потёр шею. — У нас уже есть один… так раскрывает, что порой кости в кучку собирать приходится.

Павел Юрьевич, кажется, несколько удивился. Но опыт за его плечами был немалый, а потому он лишь кивнул. И произнёс.

— И последний из новичков. Савелий Иванович Гронский.

Я поднялся и с трудом сдержался, чтоб не отступить. Нет, вот какого они все так на меня уставились. В кругу тварей и то спокойней себя чувствовал, потому что тварей хотя бы убивать можно.

А тут…

Вон, этот вихрастый щурится и под партой дулю крутит. А та парочка, что с другой стороны, взглядами обмениваются. И в этом обмене уже мне мерещится заговор.

Спокойно, Громов.

Это дети.

Это просто дети одиннадцати-двенадцати лет от роду. Ты ж вон и на той стороне выжил, и с бандитами сталкивался, и с революционерами. Стыдно трястись перед детишками.

Или это не я?

Тело?

Остатки Савкиной памяти? Личности? Чего-то такого, что завязывает кишки тугим узлом и заставляет язык прирасти к нёбу.

— Я… как и Метелька, потерял родителей, — заговорить всё же пришлось. — Заболел и сам. Выжил… попал в детский дом. Там нас нашёл наставник, а после и помог попасть в хорошую семью. Увлекаюсь… сложно сказать, чем увлекаюсь. Умею стрелять. Бить рожи тоже умею, но обещаю, что не стану без веской на то причины.

И Павел Юрьевич чуть наклоняет голову, показывая, что услышал.

— Мы… вообще не особо понимаем, что да как. Раньше учились в приюте. Потом сестра помогала. И при фабричной школе чутка буквы там и в целом. А тут в гимназию попали. Случайно. Думаю, будет тяжко. Считаю я нормально, но пишу, как курица лапой…

Кто-то тихо рассмеялся.

— Поверьте, — улыбка Павла Юрьевича стала шире. — Не вы один, не вы один… правда, Складовский?

— Ага, — парень с бритою башкой, на фоне которой оттопыренные уши казались неоправданно огромными, радостно кивнул. — Я не лучше!

— Вот… с французским и латынью вовсе мрак. Но мы будем стараться!

— И замечательно, — Павел Юрьевич поправил очочки. — Для учёбы важны не только и не столько способности, сколько желание учиться. Разум, как и тело, нуждается в тренировке. И чем с большим усердием вы его тренируете, тем более заметен эффект. Слышали, Складовский?

— А что я?

— Ничего. К сожалению, ничего. Что ж, надеюсь, господа, вам понравится в нашей школе.

Ну, тут я не сомневаюсь.

Главное, чтоб школа уцелела.

Глава 4

А во многих ресторациях там предлагают испробовать «куршского голубя», изготовленного по особому рецепту. Но след быть внимательным, поскольку во многих заведениях нечистые на руку хозяева подают отнюдь не голубей. Их тяжко изловить, ибо голубь — птица редкая и осторожная, тогда как ворона, наоборот, водится на Куршской косе в великом множестве. Местные крестьяне давно уж приловчились ловить ворон и поставлять их в город. Возникли даже особые умельцы, коих именуют «кусателями ворон» [7], которые…

Путевые заметки.

В беседке, что спряталась меж двух огромных кустов шиповника, было прохладно и спокойно. Я расстегнул гимнастёрку и выдохнул.

Пальцы не занемели.

Пальцы вообще не ощущались. А туда же… впереди ещё два урока.

— Сав, может, лучше обратно на фабрику? — поинтересовался Метелька, пытаясь оттереть от руки и манжета чернильные пятна. Рука ладно, этим местных гимназистов не проймёшь, а вот манжет — это грустно. Это застирывать придётся и не факт, что мыло возьмёт.

— Может, и лучше, но нельзя.

Метелька испустил тяжкий вздох.

— Зато кормят хорошо, — он явно пытался найти в ситуации что-то положительное.

— Это да, — согласился я.

Кормили и вправду неплохо. На завтрак, состоявшийся после вводного урока, подали молочную кашу, щедро приправленную маслом. И булки. И мёд. И варенье, что из смородины, что свежесваренное яблочное, в котором яблоки полупрозрачными дольками.

Сразу как-то и жить стало веселей.

И в целом.

— А так что думаешь? — Метелька вытащил из кармана сухарь.

— Не наелся?

А на обед были щи, густые, со сметаною. И ещё каша, но уже мясная. И компот был, а к нему — треугольные махонькие пирожочки, которые на один укус.

— Да… привычка, — он отломал кусок. — Так что?

— Сложно всё. Сдаётся, переигрывают они слегка.

— Кто?

— Охранка.

— Думаешь они нарочно?

— А ты не думаешь? Тут тебе и Евдокия Путятична вдруг, когда до этого ни одной бабы среди учителей отродясь не было. Тут и Лаврентий Сигизмундович. Ещё б Еремея наняли, для полного комплекта. Учителем физкультуры.

— Не, — Метелька прям оглянулся, вдруг кто подслушает эту замечательную идею. — Мне его и дома довольно.

Это да. После моего возвращения из карантина Еремей решил, что слишком уж мы во всяких делах увязли в ущерб развитию. И принялся навёрстывать.

И главное, что-то подсказывало, что начало учебного года вовсе не означает, что он проникнется нашей занятостью и отстанет.

— Добавь сюда Серегу. И Елизара.

— Ну да, как-то оно… много. Особенно, с Серегой если.

Я отобрал у Метельки сухарь и разломил на две части.

— Не просто много. Слишком много, — тихо продолжил я, сунув хлеб за щёку. Странное дело, кормили и вправду вкусно, но вот этот сухой до каменного состояния хлеб, слегка пахший табаком, всё одно был лучше здешних пирогов. — Ладно… допустим, им понадобился целитель. И они во всей столице не нашли кандидатуры лучше Евдокии Путятичны. Ладно, пусть на должность инспектора этого пригласили нашего знакомца. Случайность. Совпадение. Но Серега-то здесь второй год учится! И не мог дражайший Алексей Михайлович сего не знать. Как не мог не знать, что Серега нашему появлению громко обрадуется.

— И это тебя злит?

— Не совсем это… — сложно объяснить, что чувствуешь, когда сам не особо понимаешь, что ты чувствуешь. — Скорее… знаешь, как-то обидно, когда человек, которого ты считал хорошим… ну или хотя бы неплохим, вдруг оказывается редкостной сволочью.

— Это ты про Алексея Михайловича?

— А про кого ж ещё. Или думаешь, Карп Евстратович сам по себе такое отчебучил? Нет, чего-то там он и сам по себе, но не эту вот фигню. Тем более по нему видно было, что идея с нашей учёбой тут ему не нравилась, — хлеб быстро закончился. — Ладно, мы с тобой. Мы и без того ходячая мишень, вечно куда-то влипаем, даже когда не хотим.

Метелька слушал и превнимательно.

— И то, что они нас в качестве наживки используют, это даже логично. Я сам согласился.

— Когда?

— А когда в больничке лежал. Не совсем, чтоб прямо, но… мне ясно дали понять, что тут будет интересно.

— То есть, одной латынью дело не ограничится?

— Увы…

— Скорее, ура, — сказал Метелька.

— Но… Слышнёв же Серегу фактически подставил. Вот прямо так. Чтоб тот увидел и обрадовался. Громко так. При всех. И это как раз нужно было. Иначе б с Серегой поговорили и он бы сообразил, как себя вести надо. Да, может, его завтра и уберут, но всё равно. Серега ж умный. Пусть не сейчас, но позже разберется, что да как. И простит ли, что его вот так использовали? Сомневаюсь. А если не уберут, тогда он окажется под ударом.

Тень, до того вившаяся вокруг беседки, встрепенулась.

— Сав, ты тут?

Серега. Лёгок на помине.

— Сав, ты не обиделся?

— На тебя? — я высунулся из беседки и помахал рукой.

— Да. Просто… вы так быстро ушли. Поели и раз…

— А, дело привычки, — отозвался Метелька. — Когда на фабрике, то перерыв короткий. Не успел? Твоя проблема. Вот и вышло, что поели и чего там делать? Сидеть, когда все на тебя глазеют? Ну, так тебе. Я себя натуральным элефантом чувствовал.

— А вы были в Зоосаду? — оживился Серега.

— Нет.

— Жаль. Там интересно! И слон тоже имеется! И ещё гиппопотам. Мы в Москве когда жили, то Алексей Михайлович водил. Там не как в зверинце, где звери в клетках, а интересно…

— Он тебе ничего не говорил?

— Кто? Алексей Михайлович? Про вас? Нет… он почти и не появляется дома. Мама переживает. Боится, что его убьют, — Серега забрался в беседку. — Я, наверное, неправильно там… ну, обрадовался. Просто… так вот… могли бы и написать. Или нет? Вы прятались, да?

— Да.

— А теперь…

— И теперь прячемся, — поспешил я заверить Серегу. — В конце концов, ты ж ничего-то не сказал. Да, имя… так имя у меня и осталось. Что в поезде ехали? Случается. Даже, когда выспрашивать начнут, спокойно расскажи, что на поезд тот террористы напали. И что мы чудом спаслись. Что там и познакомились.

— Думаешь, начнут?

— Почти уверен. Любопытные тут. И дети…

Тьма повернулась влево.

— И не дети, — завершил я. — Орлова знаешь?

— Да как сказать… слышал. У них своя компания. Несвятой троицей называют. Ну это так, в шутку… Они вечно что-то выдумывают. В том году, представляешь, поросят по классам выпустили. Семерых. И на спинах нарисовали номера. Один, два, четыре, пять, семь, восемь и девять.

— Погоди… — я хотел спросить, почему такая странная нумерация, а потом понял. И рассмеялся. — И долго искали третьего с шестым?

— Ага. До вечера почти. Зато потом Орлов забор красил. Не один, конечно. Он там за старшего, хотя Шувалов в жизни в том не признается.

— Они к твоей сестре сватались.

— Было. Только Алексей Михайлович им отказал.

— А они обиделись?

— Не думаю. Дело ж обычное, — Серега пожал плечами. А я вот смотрел. Троица.

Демидов возвышается над приятелями. Он если и меньше Тимохи, то ненамного. Широкоплечий, с виду неуклюжий, да только неуклюжесть обманчивая. Вон, движения какие текучие, плавные, что река.

Только каменная.

— Мама на всё это сватовство злится.

— Чего?

— Как бы… когда с Алексеем Михайловичем беда приключилась, то про нас будто все и забыли. Сразу стали шептаться, что это божье наказание, что, мол, она траур по отцу не выдержала. Брак этот без государева разрешения заключён был. И вовсе… — Серега опустил голову.

А вот Шувалов напротив, невысок и изящен. Прям образцовый аристократ выставочной породы. Хоть медаль на шею вешай за идеальный экстерьер. Но тоже по движениям ясно, что умеет он не только по дорожкам красиво вышагивать.

— Не то, чтобы навестить, хотя бы матушку, утешить, но даже открыток не присылали, с пожеланиями. А это вовсе уж нехорошо… а потом, ну… когда случилось, — Серега поёрзал и поинтересовался. — А ты знаешь, что случилось?

— По-моему, об этом вся империя знает.

— Это да… — он хихикнул. — Тогда-то и государь Алексея Михайловича совсем приблизил…

— И все сразу о вас вспомнили.

— Точно.

Орлов же на аристократа похож не больше, чем Метелька. Рожа рязанская, с хитроватым прищуром, который намекает как бы, что этому типчику доверять не след. Так ещё и волосы медным блеском отливают. Причём неравномерно. Одни прядки выгорели, другие тёмные, третьи этакими язычками пламени.

И сам он идёт, идёт, но слишком уж медленно движется эта троица. А потом Орлов то и дело срывается на быстрый шаг, обегая приятелей то с одной стороны, то с другой. Но главное, что движутся они прямо к беседке.

Случайность?

Тьма выползла и потянулась. А потом вдруг я увидел, как резко остановился Шувалов, выкинул руку, преграждая путь остальным.

— Назад, — я отдал команду, вбирая Тьму в себя. Взгляд Шувалова был устремлён на неё.

— … и вот теперь все желают породниться. Мне уже две дюжины невест предложили, причём некоторым — пятнадцать. Я ж когда вырасту, они состарятся! — это Серега произнёс с нескрываемым возмущением.

— Не боись. От невест мы тебя защитим, — Метелька качнул ногой.

Шувалов стоял на месте. Что-то сказал. Орлов мотнул головой и ответил. А вот Демидов, склонив голову, уставился на беседку.

— Скажи… а Шуваловы, они кто? Не охотники ведь?

Его сила была какой-то иной природы. И ведь была, хотя я и не чуял. Но Тьму он заметил.

— Нет, конечно, — Серега повернулся. — Некроманты.

— Ох… твою же ж, — вовремя спохватился Метелька и перекрестился. — Серьёзно?

— Так… да. Об этом же все знают. Только ты его не обзывай и вообще они не любят, когда об этом напоминают. Да и с Синодом у них сложные… взаимоотношения. Вообще со всеми сложные взаимоотношения. Они ж со смертью, считай, бок о бок постоянно. Ну и… а чего там?

— Можешь сказать, что мы тут? — спросил я. — А то ещё шмальнёт чем, некромантическим.

Потому что уж больно рожа у Шувалова была выразительной.

— Ты что! Использовать силу вне тренировочного зала запрещено! За это и выгнать могут…

— Всё одно, скажи.

Ибо думается, что одно дело — хулиганство, и совсем другое — тварь иного мира, на которой не написано, что она глубоко домашняя и в целом безобидная зверюга.

В общем, вариант «не бойтесь, она не кусается» тут не прокатит.

— Он тень мою заметил, — сказал я Сереге и тот кивнул. А потом высунулся из беседки и замахал рукой. — Эй, мы тут! Идите к нам!

Кто бы сомневался, что рыжий Орлов замахал в ответ. И действительно с грацией молодого лося, пробивающего себе путь в светлое будущее, ломанул к нам. Вот реально, как лось, через кусты и по газону.

— Никита! — вопль Шувалова распугал ворон. — Никита, стой!

— Спокойно! — я тоже выглянул. — Это… свои. Своё. В общем, не тронет.

И он понял.

По тому, как напряжение отступило. А та мутная категорически неприятная с виду погань, что обняла его руку, развеялась.

— Кто не тронет? — Орлов притормозил. — А чего вы прячетесь?

— Мы не прячемся, — ответил Метелька.

— Ага. Обед заглотили и сгинули!

— Они просто привыкли быстро есть, — Серега, кажется, обиделся. За нас. И поспешил пояснить. — На фабрике перерывы были короткие.

— А что они на фабрике делали? — уточнил Шувалов. Он приближался неспешно, исключительно по дорожке и на следы, оставленные Орловым, глядел с печалью человека цивилизованного, которому пришлось стать невольным свидетелем дикарской выходки.

— Работали, — Метелька вытащил из кармана ещё один сухарь и тотчас, устыдившись, спрятал.

— На фабрике? — Демидов наклонился и заглянул в беседку. — Работали? Зачем?

— Для общего развития.

Выражение лица Шувалова стало нечитаемым.

— А что за фабрика?

— Да тут… на окраине. Воротынцевская. Там ещё прорыв случился! А потом взрыв! А потом нас в госпиталь засунули, ну, жандармский, — Метелька поймал вдохновение. — И мы там лечились. Только…

— Погоди, я ж читал! И про фабрику, и про тот прорыв, который прямо в госпитале… — Орлов щёлкнул пальцами. А глаза его прямо загорелись. — Значит, вы там были, да?

— Ага… — Метелька поёжился. — Там опять приложило… ну и потом уже нам сказали, что раз так, то мы тут учиться будем. Ну, чтоб в люди выбились и всё такое.

— Понятно, — сказал Шувалов так, словно ему и вправду было что-то да понятно. А потом уточнил: — А тварь твоя с фабрики или с госпиталя уже?

Зараза некромантская.

— Да померещилось тебе, — Орлов глянул на приятеля искоса. — Я бы почуял тварь.

— Тоже скажешь, что померещилось? — поинтересовался Шувалов этак, с насмешечкой, мол, я тебе поверю, и все поверят.

— Не померещилось, — врать вот так с ходу смысла не было. А вот завязать отношения с этой троицей стоило. Если я правильно понял, они будут в курсе того, что в гимназии происходит. — Только это как бы…

— Секрет? — глаза Орлова снова вспыхнули. И на месте он подскочил.

— Секрет, — согласился я.

Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании. Главное, вслух не запеть.

— Покажешь? — и Шувалову интересно, прямо настолько, что интерес этот пробивается через маску аристократического равнодушия. — Могу принести клятву, что никому не скажу.

— Слово, — прогудел Демидов. — Силой клянусь…

И на лопатообразной ладони его вспыхнула искра.

— Слово, — Орлов радостно подхватил клятву. — Силой клянусь, что не стану говорить о твоей твари кому бы то ни было… и он не станет. Правда?

Шувалов поморщился. Но повторил.

— Слово. Твоя тайна останется твоей.

Хотелось бы верить, но очень в том сомневаюсь. С другой стороны, общие секреты объединяют. И я кивнул. А потом потянул Призрака.

Во-первых, я ему обещал, что позволю покрасоваться в следующий раз. Во-вторых, он помельче будет. А Тьма… чувствую, Шувалов не так прост, а потому поаккуратней надо с ним.

Некромант, ёлы.

Живой.

Вытянутый в мир яви Призрак радостно свистнул.

— Ох ты ж ёлы… — Орлов сделал шаг назад.

— А говорил, примерещилось, — меланхолично заметил Шувалов, разглядывая тень.

— Так я ж… я бы почуял охотника… должен был бы почуять, — Орлов явно задумался, правда, хватило его ненадолго. Он потянулся к Призраку. — Крупный какой… давно у тебя?

— С год примерно, — я почесал макушку Призрака, который сунулся под руку. И силой поделился. — Случайно получилось. Меня убить пытались. Подбросили тварь. А я вот… приручил.

— Хорошая случайность… — Демидов вот разглядывал с интересом, но страха не проявляя. — А он… погладить можно?

Призрак щёлкнул клювом и, чуть склонив голову, уставился на Демидова круглыми глазами.

— Форма… у той была другая форма.

Шувалов, зараза, не спешил успокаиваться. И трогать Призрака не стремился, показывая немалое благоразумие.

— Так форма для теней — вещь условная, — произнёс я небрежно. — Сейчас одна, через минуту другая. Да, есть предпочтения, но не сказать, чтоб они прямо так за них держатся.

— А ты много знаешь.

— Так и ты не меньше…

— И ты действительно не ощущаешься Охотником.

— А должен?

Вот не надо на меня пялится так, будто я ему жениться обещал, а потом передумал.

— Охотники и вправду… неприятные. А ты вроде и нормальный, — Орлов ткнул в меня пальцем и задумался. Потом кивнул каким-то своим мыслям и добавил. — Точно. Нормальный. В смысле, обычный. Ничего не чувствую. Яр?

— И я ничего. Может, просто молодой ещё? Силы не набрал.

— Может, — объяснение Орлов принял легко. Кажется, он вообще из числа людей, которые всё воспринимают легко. — Ну и хорошо. А то обычно они прям бесят…

— Ты их тоже, — заверил Шувалов.

— А если угостить? — Демидов разглядывал Призрака, который, довольный этаким вниманием, красовался. То шею изогнёт, то перья распушит, а то и вовсе крылья развернёт полупрозначными парусами. — Можно?

— Силой? Да. Только немного.

— Ух ты… хороший какой… — Призраку протянули сложенные лодочкой ладони, в которых лежал тёплый шар силы. И тень потянулась, раскрыла клюв и очень аккуратно этот шар взяла.

— А мне? — Орлов, кажется, огорчился, что замечательная мысль покормить тварь пришла в голову не ему. — Можно?

— Можно.

Главное, чтоб обниматься не полезли…

Глава 5

Хозяин нанял работника с таким условием: за каждый рабочий день тому выплачивается по 20 копеек, а за каждый нерабочий день — вычитается 30 копеек. По прошествии 60 дней работник ничего не заработал. Сколько было рабочих дней?

«Арифметика», Л. Ф. Магницкий [8]

— А на той стороне бывали? — Орлов категорически не был способен долго находиться на одном месте. И даже в беседке, которая не отличалась размерами, он умудрялся постоянно перемещаться. То возникнет рядом с Демидовым, что встал у входа, этот вход перегораживая. То на корточки присядет, сунет под клюв Призраку очередной огненный шарик. То вскочит, подпрыгнет и крутанётся, задав очередной вопрос.

— Случалось, — согласился Метелька.

Шувалов устроился на скамейке, рядом с Серегой.

— И как там?

— Это ты у Савки спроси. Для меня там туман непроглядный. А в нём всякая погань. Звуки слышны вот. Шелест. И шёпот. И ещё будто такое, как скребется что-то…

— Обыкновенно, — ответил я Орлову. — Как здесь, только… чуть иначе.

— Хорошее объяснение, — Шувалов не удержался от шпильки. — Как здесь, только иначе.

— Сложно, — на укол я не обиделся. — Это исключительно на уровне ощущений. Восприятия. Скажем, вот трава. Видишь?

— Ну, — вместо Шувалова ответил Орлов.

— Там она вроде бы такая же, только ярче. Цвет резкий, порой настолько, что смотреть неприятно. И наощупь жёсткая. Пальцы порезать враз может. А нельзя. Кровь они хорошо чуют. Твари тоже разные. Некоторые мелкие, их и не увидишь. Прячутся в траве. Другие покрупнее. Третьи… есть вовсе огромные. И сам мир… он многослойный. Чем глубже погружаешься, тем больше видишь. И они тебя.

Я наклонился и потянулся к Призраку. А тот лениво повернул ко мне голову и клювом ткнулся.

— Когда полынья возникает, то сперва как раз мелочь всякая и лезет. Я так думаю, что это потому, как открывается полынья с верхних слоёв на наши верхние же. Это как просто касание. Два мира сталкиваются и рана образуется.

А слушал Шувалов очень внимательно. И замечания свои при себе держал.

Надо же, некромант.

Живой.

— Но рана поверхностная. Уж не знаю, попадает ли что-то к ним… ну и полынью люди используют. Пробираются на ту сторону, строят дорогу. Начинают добычу. Берут всё, до чего дотянутся…

Призрак потянулся и потёк, превращаясь в нечто длинное и суставчатое.

— Чтоб… — Орлов снова отпрыгнул. — А можно, чтоб как прежде? На грифона похож был! А это что?

— Понятия не имею. Он пока не говорит.

— Пока?

Шувалов. Ну вот кто ещё. Мог бы сделать вид, что не услышал.

— Думаешь, со временем заговорит? — лёгкая насмешка.

— Старые твари на многое способны, — я ответил как можно более равнодушно. — Говорят, некогда охотники держали и по дюжине теней. И были те посильнее Призрака.

— Ты ему что, имя дал? — а вот теперь на меня посмотрели как… как на дурачка?

Блаженного?

— А что, нельзя? — я ответил взглядом на взгляд. — Или тебе не нравится? Ему вот очень даже.

— Нельзя, — покачал головой Шувалов, причём на сей раз насмешки я не услышал. Напротив, он был вполне серьёзен.

— Почему?

— Тебя ведь не учили, верно?

— Димка, не умничай, а? — влез Орлов, который наклонившись, разглядывал Призраков.

— Я не умничаю. Я уточняю факты.

— Да как сказать… кой-чему учили, но многому не успели.

— Бастард?

— Это оскорбительно, — Серега, до того просто наблюдавший, вскочил.

— Прошу прощения, я не имел намерения кого-то обидеть, — Шувалов тоже поднялся и отвесил поклон, причём именно мне. — Я вновь же уточняю обстоятельства. Согласитесь, они довольно необычны… тварь крупна, а вместе с тем… скажем так, я не слышал, чтобы у кого-то… пребывающего в возрасте столь юном…

Звучало смешно, но я не смеялся.

Парень действительно старательно подбирал слова, чтоб опять кого-то да не задеть. И это стоило уважения.

— … имелась собственная тень. Тенями наделяют охотников опытных, не раз и не два побывавших на той стороне. И это довольно болезненный ритуал. Но дело даже не в нём. Охотников учат. Готовят. Укрепляют их разум, чтобы он мог противостоять воле твари. По окончании слияния она будет пытаться подмять человека под себя. И обладание тенью — это ежедневная, ежечасная борьба…

Мы с Призраком переглянулись. Кажется, от этакого и он прифигел. Потому и принял прежнюю форму, чтобы сесть и поскрести задней лапой башку. Клюв при этом приоткрылся и выражение морды стало слегка дурковатым.

— Эм… — только и выдавил Орлов. — С ним? Борьба?

— Да. Отец… — Шувалов слегка замялся, явно не слишком понимая, стоит ли говорить, но всё же продолжил. — Наш род постоянно имеет дело с охотниками. Нам нужны кое-какие ингредиенты. Им… некоторые специфические артефакты.

— «Полог тьмы»? — влез Серега.

— Он в том числе, — Шувалов позволил себе улыбку. И слегка расслабился. — Поэтому я много слышал. Так вот. Имя — это личность. Признание за тварью права на личность.

Призрак свистнул и кивнул.

— Он понимает⁈ — Орлов опять сунул под клюв огненный шар, который был принят с благодарным кивком. — Видишь⁈ Понимает!

— Тени не способны понимать человеческую речь. Только команды, которые отдаёт хозяин. И исполняют их лишь когда воля хозяина крепка. А стоит её ослабнуть, и тварь выходит из-под контроля.

Шувалов убрал руки за спину.

— Твоя тварь… она…

— Призрак, — повторил я. А потом уточнил. — А из старых родов ты с кем-нибудь встречался?

— Их не осталось, — Демидов опустился на корточки, разглядывая тень. — И да. В шахтах постоянно что-то да случается. И с Охотниками мы дружим. Так что доводилось видеть. И их, и тварей. Так вот, готов поклясться, что те — не такие.

И поглядел на Призрака так, задумчиво-задумчиво. Заодно и я задумался. Не сболтнул ли лишнего? С другой стороны… тайна Громовых доживает последние дни. Стараниями Третьего отделения, чтоб их.

— Скажите… а вы собак когда-нибудь держали? — я потянул Призрака к себе и тот с обиженным свистом растворился.

— Животные не любят некромантов, — Шувалов произнёс это с лёгкой печалью. — Поэтому, увы, нет…

— А у Орловых отличные псарни! У нас лучшие борзые в Империи! Мы их даже для Императорского охотного двора поставляем.

— Никит, он о другом спрашивал.

— Да? — искренне удивился Орлов.

Сложно с аристократами.

— О другом, — подтвердил я.

— У нас дома собаки были. И есть. У отца. У братьев вот. Я не заводил, мне уезжать было, но так-то да, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, — Демидов кивнул.

— А я вот не понимаю! — Орлов крутанулся на месте.

— Собаку можно бить и мордовать. Слабая сдохнет, а сильная приспособится. И команды она выполнять будет. Но если случай представится, то она такому хозяину глотку вырвет, — пояснил Демидов за меня. — А можно взять щенком и учить. Чтоб служила. Не из страха, а потому как хозяина любит.

— Так это собаки, — теперь в голосе Шувалова слышалось некоторое сомнение.

— Поверь, не только собаки, — я поднялся. — Мы не опоздаем там?

— Точно! — Орлов подпрыгнул. — Что-то заговорились… что у вас там?

— Математика быть должна, — Серега скривился. — Немец…

— Немца уволили. У вас новый вести будет. Этот… как его…

— Каравайцев, — подсказал я, поднимаясь. — Не стоит опаздывать. Нехорошо получится.

— Ну да… а у нас фехтование… Шувалов, как человека тебя прошу! Давай нормально, а?

— Это как?

— Это вот без твоих фокусов! Я ведь тоже могу огнём шибануть… ну что вы стоите? Господи, дал же друзей… сонные мухи! Так вот, я тебе говорю, что в тот раз ты был не прав… да пошевеливайтесь вы, в самом-то деле. А то Антошин загоняет.

— Тебя загоняешь, как же, — проворчал Демидов. — Давай сперва ребятишек проводим. И это… я там слыхал кой-чего. У вас сколько уроков осталось?

— Два, — ответил Серега.

— А потом?

— Что потом? — я не понял. — Домой потом.

— Вас встретят?

— Не, мы сами, — отозвался Метелька. — Тут, если трамваем, то недалеко.

— Я могу попросить водителя, он подвезёт, — Серега даже обрадовался. — Я бы и в гости вас позвал, но в Зимний посторонних не пускают. Хотя мама говорит, что каждый день кататься утомительно и надо бы снять дом где-нибудь, чтобы рядом. В старый наш не хочет, но…

Серегу я слушал.

Кивал. И пытался сообразить, как вести себя дальше. Делать ли вид, что не узнаю Ворона? Или… нет, это глупо. Пусть он и очочки напялил, и причёску изменил, но всё одно собой остался.

И значит, я должен буду узнать.

— … думаю, в субботу. Вы как?

— Что?

Кажется, я что-то пропустил.

— В гости приглашают, — откликнулся Метелька. — На с тобой. И Серегу. К Демидовым. Пойдём?

— Эм… да. Конечно. С радостью.

Ну не такой, чтоб горячей, но надо же слухи со сплетнями где-то собирать. И чуется, не только о том, что в гимназии происходит.

Да и связи, опять же.

Связи налаживать по-любому придётся.

Опоздать мы не опоздали.

И до нужного класса Орлов с компанией нас сопроводили, чтобы практически вручить в заботливые руки Ворона. Тот стоял у дверей и близоруко щурился, протирая очочки тряпицей.

— Доброго дня, доброго дня, — Ворон пожал руку и Орлову, и Демидову.

А вот Шувалов благоразумно в стороночку отступил и даже как-то сгорбился, зыркнув на Каравайцева исподлобья. Но тот то ли не заметил, то ли сделал вид, что не замечает.

— Доброго…

Нам тоже досталось. Рукопожатие было крепким. Улыбка — радостной, и сам Ворон лучился нездоровым энтузиазмом. А главное, что в этот момент он и вправду сделался весьма похож на Егора Мстиславовича. И дело не в чертах лица, нет, что-то такое, труднообъяснимое.

Движения?

Жесты? Голос? Что-то ещё, из тонкой материи, преображающее людей. Главное, что если приглядеться, то очевидно — это совершенно другой человек. А вот если не приглядываться, то перепутать его с настоящим Каравайцевым легко.

— Прошу в класс, господа… прошу…

Даже интонации те же. И сомневаюсь, что причина в невероятном актёрском таланте Ворона. Нет, тут без магии не обошлось. И то, что я дара в нём не ощущаю, ничего не значит.

Но в класс проходим.

И место занимаем.

А когда начинается урок, я снова ощущаю себя обманутым. Он рассказывал точно также, настоящий Егор Мстиславович, который, пусть и почти здоров, но пока вынужден пребывать под присмотром Карпа Евстратовича. И это вот довольное покачивание головой, когда я отвечал правильно, скопировал. И скорбное выражение лица при ошибках, будто они, эти ошибки, вовсе даже не мои, но его… и жесты.

— Ты в нём сейчас дыру протрёшь, — Метелька пнул меня под партой.

Ну да, надо как-то… попроще?

Нейтральней?

— Замечательно! Отрадно видеть, сколь умные и старательные ученики мне попались, — теперь мне чудится насмешка. А чёрные глаза Ворона смотрят на меня и в свою очередь пристально, не с вызовом, скорее с любопытством. — А вот сможет ли кто решить вот такую задачу…

Он обвёл взглядом притихший класс и продолжил.

— 12 человек несут 12 буханок хлеба. Каждый мужчина несёт по 2 буханки, каждая женщина — по половине буханки, а каждый ребёнок — по четверти. Сколько было мужчин, женщин и детей?[9]

Лицо у Метельки вытянулось.

И не только у него.

Я, признаться, тоже подзавис чутка.

Или не чутка. Просто вот… нет, это нечестно, в конце-то концов. Я взрослый человек с большим жизненным опытом. Я уже в одной школе отучился. И пусть не с медалью, но всё-таки. Я такие задачи должен на лету решать, а оно и без лёту не выходит.

— Ну же? — улыбка Ворона становится шире. — Кто рискнёт? Может… кто-то из новеньких? Козьма?

— Я… нет, я… тут вот… не знаю, — Метелька энергично затряс головой.

— Савелий?

— Я не уверен…

— Прошу, — Ворон указал на доску. — В конце концов, попробуем размышлять. Допустим, если весь хлеб несли мужчины. Сколько бы их было?

— Шесть, — я поделил двенадцать на два.

— Хорошо. А если мужчин было меньше… допустим, пятеро. Тогда сколько буханок они несли бы? — и главное спрашивает мягко, явно подталкивая меня в нужном направлении.

— Десять. И две буханки осталось бы… тогда… две женщины несли бы одну буханку. И четверо детей. Не получается… тогда выходит, что человек одиннадцать. Хотя, погодите…

Главное, не только он пялится, но и весь класс. Кто-то хихикает, и я снова, как в далёком прошлом, чувствую себя непроходимо тупым. Серега шевелит губами, явно пытаясь подсказать. Стыдно, Громов. Ребенок помогает решить задачу. И то ли стыд, то ли просто мозги всё-таки начинают движение, но ответ приходит в голову.

— Одна, — выдаю. — Одна женщина. И тогда на полторы буханки хлеба нужно шесть детей. Выходит, что пятеро мужчин, одна женщина и шестеро детей. Сходится?

— Сходится, — кивает Ворон и снова щурится этак, предовольно. Вот точно магия здесь замешана, потому что внешность скопировать можно, тут без вопросов, но речь, повадки и привычки — дело иное. Тут не только опыт нужен, но и долгое знакомство с объектом. — Что ж, пусть и подбором, но задача решена… кстати, никто не хочет решить её иным способом?

— Через уравнение? — Серега тянет руку.

— Прошу. Савелий, благодарю. И отлично…

Ага. Был бы ребенком, я бы обрадовался. И потому старательно выдавливаю из себя эту самую радость. Вот только, боюсь, актёр из меня похуже, чем из самого Ворона.

Ничего.

Серега тем временем чертит на доске формулу, попутно что-то объясняя. Иксы, игреки и зеты…

— Может, классом ниже переведёмся? — шёпотом поинтересовался Метелька. А я, глядя на то, как ловко Серега что-то там из чего-то выводит, только подавил вздох.

Переводиться нельзя.

И дело не в самолюбии. Дело в том, с каким выражением лица, одновременно и радостным, и предвкушающим, Ворон смотрел на Серегу.

— И после упрощения у нас остаётся выражение 7х + у = 36, где методом подбора выясняем, что х равен пяти… — звонкий Серегин голос заполнил класс. — Таким образом мужчин получается пятеро, женщин — одна, а детей, согласно второму условию, при котором общее количество людей равно двенадцати…

И вот с чего мы взяли, что я в этой школе самая интересная добыча?

Глава 6

«Все для общественного блага». Но это не что иное, как самая лживая формула; парламентаризм есть торжество эгоизма, высшее его выражение. Все здесь рассчитано на служение своему я. По смыслу парламентской фракции, представитель отказывается в своем звании от личности и должен служить выражением воли и мысли своих избирателей; а в действительности избиратели — в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя. [10]

Из выступления князя Победоносцева перед Думой.

В карцер я попадать не собирался.

И в принципе, и вообще в первый день учёбы. Как обычно, всё само собой получилось.

Последним уроком, сразу после арифметики — Ворон вежливо удалился, поблагодарив нас за внимания — значилась история. И да, её я успел почитать, а потому особого подвоха не ожидал.

Зря.

Нет, не в науке дело.

В Георгии Константиновиче. Он вошёл в класс за минуту до звонка, и гомон, царивший в нём, разом стих. Да и в целом будто холодком потянуло. Ученики разом замерли, чтобы в следующее мгновенье занять свои места. Кто-то спешно поднял с пола бумажку, кто-то сдвинул тетрадь к краю парты, а кто-то просто застыл, выпрямив спину.

— Доброго дня, — голос Георгия Константиновича был скрипуч. Он обвёл класс взглядом и кивнул. — Что ж, рад, что за лето вы не забыли, сколь я ценю порядок. Порядок и послушание.

Это было сказано нам с Метелькой.

Он и палец поднял, подчёркивая важность слов.

— Кто может сказать, почему это так важно? Сохранять установленный порядок?

Тишина стала вязкой.

— Ты… Козьма, верно? — острый взгляд зацепился за Метельку. — Будь добр, встань. Когда к тебе обращаются старшие, надо вставать.

— Извините, — Метелька явно оробел. И поднялся. — Я просто пока вот… не разобрался ещё.

— Понимаю. Думаю, что одноклассники тебе помогут, — Георгий Константинович говорил спокойно, без раздражения и скрытой издёвки. — А пока просто запомни. Если к тебе обращается преподаватель, то отвечать надобно стоя. И обращаться «господин учитель». Ясно?

— Да, господин учитель.

— Вот и хорошо. Ты, как вижу, не успел забыть, что есть порядок. Так почему он важен? Как думаешь?

— Ну… — Метелька чуть поёжился. — Наверное… потому что, когда порядок, то везде порядок. А как его нет, то это… ну не порядок.

Где-то сбоку раздался смешок.

— Ясно. Очевидно, что мы имеем некоторые проблемы с устной речью, но, думаю, при должном старании и стремлении учиться, их решим. А вот причин для веселья, господин Прудников, я не вижу. Садись, Козьма. Ты молодец.

Похвала была очень неожиданной, и Метелька бухнулся на стул.

— Как ни парадоксально это прозвучало, но со сказанным я абсолютно согласен. Большой порядок начинается с малого. И большой беспорядок, — это слово Георгий Константинович подчеркнул интонацией. — Также начинается с малого. Именно потому, уделяя внимание мелочам, которые многие здесь сочтут излишними, неважными, мы в то же время способствуем сохранению чего-то большего…

Он заложил руки за спину.

— Кто может привести пример? Не столь важно, порядка ли малого, ставшего началом большого, или же обратный?

Кажется, в классе перестали дышать. А Георгий Константинович, неспешно прогулявшись меж рядов к доске и обратно, остановился перед нашей партой.

— Возможно, вы, Савелий? Вашего товарища я уже слышал. И хотел бы услышать и вас. Так сказать, познакомиться поближе.

Я поднялся и, вытянув руки по швам, произнёс.

— Я не уверен, но мне кажется, что примером порядка, возведенного почти в абсолют, является армия…

А этот вперился взглядом и ждёт продолжения. Главное, во взгляде этом ни презрения, ни насмешки. Только терпения бездна и смиренное почти ожидание.

Вдохнуть надо.

И выдохнуть.

Спокойно. Ну пороть меня точно не станут, а остальное как-нибудь переживу. Только Савкино сердце в груди трясётся заячьим хвостом. И во рту пересохло. У тела свой взгляд на ситуацию.

— Жизнь солдата подчинена порядку, прописанному в уставе. И весьма подробно. Он знает и то, как должен выглядеть, и то, что должен или не должен делать. Как знают и его командир, и тот, кто стоит над ним. И это соблюдение порядка позволяет армии действовать эффективно в самых сложных ситуациях.

Я заработал одобрительный кивок.

— Что ж, весьма достойный пример… садитесь.

Уф. По спине прямо струйки пота побежали. И главное, я, когда помирать готовился, так не боялся. Нет, что-то с организмом делать надо. Может, к Николя обратиться? Успокоительного там попросить? Хотя, сомневаюсь, что выпишет.

— Пентюхов? Вы хотите что-то добавить?

Паренек с крупной родинкой на щеке поспешно вскочил:

— Гимназия тоже является примером порядка, если так-то! У нас тоже Устав имеется. Вот! И написано, как выглядеть должны! И чего делать!

— Верно, — благожелательно кивнул Георгий Константинович, отчего Пентюхов зарозовелся. — Молодец. Видите, высказывать свои мысли не так и страшно. А что касается беспорядка?

Тишина.

И взгляды такие, осторожные. Кажется, мысли есть, но те, которые высказывать как раз и не тянет.

— Хорошо. Попробуем от обратного. Допустим, возьмём пример большого беспорядка. Вспомните. Все вы читаете газеты, и отнюдь не только те, которые рекомендованы к прочтению. Но в данном случае это скорее даже плюс… что вы скажете о том, что случилось в Зимнем дворце?

— О взрыве? — робко поинтересовался Серега. И поспешно вскочил. — Извините, Георгий Константинович. Я правильно понял, что речь идёт о взрыве в Зимнем дворце?

— Верно. Именно о нём. И раз вы уже встали, господин Пушкин-Савичев, то будьте любезны озвучить свои мысли по этому поводу. Является ли взрыв порядком или беспорядком?

— Конечно, беспорядком. Какой это порядок? Дворец разрушен. Люди погибли! Многие ранены!

— Именно. Вижу, что вы весьма близко приняли сие происшествие к сердцу. Нет, нет, это не упрёк. Отнюдь. Итак, взрыв есть беспорядок и большой. Теперь перейдём к малому. Что стало причиной случившегося?

— Динамит? — я поспешно поднялся. — Ну, если верить тому, что писали. То есть, динамит и люди, которые притащили его во дворец. Это раз. Два — другие люди, которые должны были бы исполнять свои обязанности, но отнеслись к ним халатно.

— Именно, Савелий. Имеем беспорядок и там, и тут. При всей той охране, которая следит за порядком в Зимнем дворце, порядка не наблюдалось.[11] И этим воспользовались молодые люди… а откуда они взялись?

— Понятия не имею, — я даже растерялся от этакого вопроса. — Я с ними так-то не знаком.

Не успевали как-то, чтоб прям тесно.

Так что почти и не соврал.

— И это хорошо. Ни к чему смущать юные умы странными идеями… — Георгий Константинович махнул рукой, позволяя сесть. — Я же переформулирую вопрос. Почему эти люди, лично не знакомые с Его императорским Величеством, вдруг решили его убить?

— Чтобы началась революция, — с места вскочил парень с первой парты.

— Верно, Страшинский. Но почему вообще возникла эта странная идея? Кому, если разобраться, нужна революция?

Нет, я знал, чем оно всё выльется, а потому промолчал, проявив благоразумие. В тот момент благоразумия ещё как-то наскреблось.

— Тишина… что ж, тогда снова изменим вопрос. Чего желают эти молодые люди? Каковы их требования?

— Вся власть народу, — язык мой — враг мой, главное же ж собирался сидеть тихо, и сказал-то шёпотом почти, но был услышан.

— Савелий?

— Извините, Георгий Константинович, — я вскочил. — Это вырвалось. Просто… ну, они так говорят.

— Именно. Читали прокламации?

И снова взглядом вперился. Внимательно так.

— Мы на заводе работали, — сказал я виновато, надеясь, что пронесёт. — Там… разные разговоры велись.

— И про власть народу?

— Да не то, чтобы… но как бы…

— Смелее, Савелий. Как вы думаете, если вдруг случится такое, что революция совершится, отдадут ли власть народу?

И щурится довольно.

— Нет, конечно.

— Отчего же? Вы не верите в светлые идеи революции?

— А должен?

— Вы ж из рабочего класса. Разве идея не кажется заманчивой?

— Не особо.

— Поясните.

И снова просьба вежливая такая. А все молчат, дышать и то боятся. Но смотрят. Прям таки ловят не то, что слова, но каждое движение.

— Это звучит красиво, власть народу. А какому? Народ большой. Сколько в империи людей живёт? Миллионы. И что, им власть? Всем и сразу? Не выйдет. Сугубо технически невозможно. Или по очереди? Или как ещё? Всё одно нереализуемо. Да и потом… власть — такая штука, которую легко взять. А вот отдать тяжко. Даже когда хочется, всё одно тяжко. А уж когда не хочется, то и невозможно.

— То есть, господа лукавят?

— Смотря кто. Они ж тоже разные. Одни верят. В идею. В светлое будущее. В чёрта лысого…

Слева раздался смешок, вызвавший укоризненное покачивание головой.

— Другие вот за компанию. Ну, знаете, как оно бывает. Все побежали и я побежал.

— Примитивно, но доходчиво.

— А третьи, они скорее первыми двумя пользуются, но сами в стороночке стоят. Ждут времени, когда власть народу достанется, тогда этот народ и можно будет потеснить. И взять её в свои руки.

— Что ж… — Георгий Константинович произнёс это с некоторым сожалением. — Вынужден с вами согласиться. Но мы не о власти, но о беспорядке. Эти люди, которые являются воплощением беспорядка, взялись не из ниоткуда. Они жили. Учились. Ходили в школы и гимназии, прямо как вы. Вели беседы с наставниками. Многим из них прочили карьеру. И многие её бы сделали, соблюдай они установленный порядок. Однако что-то произошло, что-то породившее идеи столь странные, которые ныне оборачиваются большой кровью. Что же? Савелий?

— Откуда мне знать?

— Действительно… но может кто-то другой знает? Что произошло более тридцати лет тому?

Елизар поднялся с место и сказал:

— Государь волей своей отменил крепостное право, а также даровал свободы слова, воли и печати?

— Именно, — Георгий Константинович взмахом руки позволил сесть. — И деяния эти на первый взгляд благие, так?

Класс отозвался нестройным хором голосов. Я глянул на портрет государя, который с молчаливым снисхождением взирал на нас со стены.

— Однако при всём том эти деяния нарушили вековые устои, порядок, который складывался веками, который был прост и понятен каждому человеку.

Георгий Константинович выдохнул.

— И пусть сперва сие не ощущалось. Общество пришло в немалый восторг. Государя славили за доброту, милосердие и прозорливость. Однако минул год, другой и третий. И вот уже зазвучали первые недовольные голоса. Их было немного. Так, малые трещины, которые ничего-то не способны сделать гранитному колоссу империи.

А вот рассказывать он умел.

Красиво.

И голосом владел своим. И даже я заслушался.

— Однако голосов становилось всё больше. Нет, они не критиковали государя. Конечно, это было бы чересчур дерзко… но вот высмеивать слуг его — отчего бы и нет? И вот уже появляется специальная газетенка, которая печатает забавные карикатуры. Это же дозволено. Свобода. Вот и ушлый купец пользуется свободой. Зарабатывает деньгу, заодно смешит народ. А смех, он ведь полезен, так?

Тишина.

— Уместный — несомненно. Но глупый смех никому не приносил ещё пользы. Так и здесь. Люди с одной стороны утрачивали страх перед властью, над которой смеялись. А с другой начинали оную презирать. Мы не будем уважать тех, над кем смеёмся. И дальше больше. Это был долгий путь, занявший не один год. К смеху добавилась критика. Сперва робкая, опасливая, но с каждым разом всё более смелая и перерастающая в голое критиканство. После — суды, когда судить позволили не судьям, но людям обыкновенным, да не по закону, но по разумению их да ощущениям, забыв, что умелый словоплёт весьма легко этими ощущениями манипулирует.

Голос Георгия Константиновича набирал силу, заполоняя пространство класса. Мухи и те застыли.

— И вот что имеем теперь? — учитель обвёл притихших гимназистов мрачным взглядом. — А имеем мы трещины, которые стремительно расползаются по граниту самодержавия…

Он осёкся, явно сообразив, что некоторые вещи лучше вслух не произносить.

— Иным словом глобальнейший беспорядок. Беспорядок, появившийся из наилучших устремлений…

Георгий Константинович замолчал, позволяя нам осознать услышанное.

— И этот беспорядок продолжает множиться. Он расползается, захватывая новое и новое пространство… новые и новые разумы. Мир меняется.

Это было произнесено с глубокой печалью.

— И вынужден сказать, что сии перемены не приведут ни к чему хорошему. Или вы не согласны, Савелий?

Вот какого он ко мне привязался? Закончил речь красиво и всё, вперёд к учебникам, постигать официальную историю Российской Империи. А тут вот дискуссии, причём крайне сомнительного свойства.

— С чем?

— С тем, что реформы вредят порядку.

— Скорее уж его перестраивают, — я поднялся и взглядом ответил на взгляд. — Мир меняется. Против нашего желания, но меняется. Сам по себе. И порядок, установленный людьми, рано или поздно перестаёт соответствовать миру. Перемены нужны. Просто они могут быть разными. Неспешными, вызывающими разве что недовольство некоторых людей. Или вот резкими, будоражащими всё общество. Первые происходят сами собой. Вторые — когда назревает необходимость перемен, но люди всячески им противятся.

Георгий Константинович склонил голову и ущипнул себя за бородку.

— То есть, полагаете, революционеры миру нужны? Так? — и прищурился хитровато.

— Скорее уж их появление свидетельствует о том, что перемены назрели. И назрели давно. И они разрывают ваш порядок изнутри. Общество нагревается, как котёл. И как котёл может рвануть, если пар не спустить.

Понеслась душа по кочкам.

Промолчать бы.

Да подростковая дурь, кажется, если и не достигла пика, то близка к нему. Главное, в прошлом-то не помню за собой такого. Хотя в прошлом никто со мной в дискуссии не вступал. И мнения не спрашивал. Там, в детском доме, учителям было плевать. И одноклассникам. И в целом-то всем вокруг и на всё вокруг.

И на всех.

А потому смысл бунтовать, когда этого никто не увидит. Теперь наоборот, все вон смотрят, и оттого появляется странное такое желание сделать что-то этакое, чтоб удивить и восхитить. Причём я прекрасно осознаю и странность желания, и что не надобно на рожон лезть. И даже почти решаю отступить, что как раз будет по-взрослому и благоразумно.

— И какие же перемены по вашему мнению назрели? — а Георгий Константинович очочки снял, платочком протёр и снова на красный нос водрузил.

— Так… многие.

— Например?

— Например… например, например ограничение продолжительности рабочего дня. На многих фабриках он длится и двенадцать часов, и четырнадцать. Нормальные условия труда. Такие, чтоб вентиляция в цехах работала, вытяжки, чтобы люди не дышали пылью. Вообще свод законов, который регулировал бы взаимоотношения между рабочим и фабрикантом. Чтобы не позволял этих рабочих обирать прямо или косвенно.

Взгляд у него непонятный. Такой вот нечитаемый взгляд.

Но не перебивает.

Уточнил только:

— Косвенно — это как?

— Это через штрафы. Нет, можно понять, когда штрафуют за лень или за появление пьяным, хотя есть места, в которых трезвые не выдерживают. За порчу имущества. За другие производственные косяки. Но ведь большей частью штрафуют за всякую глупость. Скажем, за то, что не поклонился мастеру. Или в воскресенье на службе не был. За сбор грибов. За песню, знаю, как-то выписали. А ещё заводские лавки — узаконенная форма грабежа. Когда за платят не деньгами, а фабричными билетами. И отоварить их можно лишь в этой вот лавке. Другие не примут. А цены там на треть или наполовину выше рыночных. И товар часто дрянной, порченный… вот и получается, что люди работают, работают, а в итоге ничего не имеют. А потом, когда они покалечатся или заболеют, их просто вышвыривают за ворота, делая вид, что сами они виноваты.

Тишина стала звонкой-звонкой. Я оглядел одноклассников, многие из которых поспешно отвернулись.

— Или вот дети. Детей на фабрике много. Таких вот, как они. Только нормы у них совсем не детские. Поэтому и нанимать любят. Платишь половину, а работают, как взрослые. Правда, слабее. И мрут как мухи. Но кого это волнует-то? Главное, всё по устоям… и ощущение возникает, что если эти устои не трогать, то и дальше будет хорошо. Кому-то, конечно, хорошо. Но остальным — не очень. Так что, когда порядок ваш трещит, это не оттого, что царь плохой. Это оттого, что пришла пора менять.

А Георгий Константинович усмехнулся так, в усики свои, и сказал:

— Да вы, Савелий, социалист, однако… к тому же предерзостный.

Вот тогда-то я и понял, что переборщил чутка.

Ладно, не чутка.

Устои трогать не следовало. Ну и царя тоже.

— Прошу, — мне указали на дверь. — Способность высказать собственное мнение у нас весьма цениться. Но вот делать это надобно несколько иначе. Думаю, на первый раз три часа раздумий вам хватит. Доложитесь о том дежурному, пускай проводит. А к следующему уроку будьте любезны подготовить проект этого, как вы изволили выразиться, трудового уложения…

В общем, так я в карцер и попал.

Глава 7

Именуют сей чай рогожским, ибо в Рогожскую слободу и продают спитой чай со всех окрестных трактиров и харчевен. Там его сушат и красят, когда жжёным сахаром, когда вовсе углём, порой мешают с травою или даже настоящим чаем, а после вновь свозят на рынки. [12]

«Коммерсантъ»

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Ладно, вру. Не сырой.

Георгий Константинович передал меня на руки дежурному, судя по выправке, отставнику-военному, поставленному надзирать за порядком, и велел препроводить в карцер. Тот и препроводил, вручив заодно и булочку, чтоб, стало быть, сиделось слаще.

Сам карцер оказался просто комнатой, махонькой, но зато с окошком. Из окошка тянуло теплом и ветром. Где-то там, в углу, гудела случайно залетевшая пчела, готовая разделить со мной заключение. Я огляделся. Ага. Парта есть. Стул. И книжная полка на стене. Книги на ней теснились сплошь душеспасительные. Тут тебе и «Святое писание», и «Жития» всяко-разные. И собрание «Поучительных историй для отроков» в трёх томах.

Чтоб…

Хотя, я уселся на стул и отщипнул кусок булки. Сам виноват, что тут скажешь. Надо было кивать и соглашаться. Но ладно, карцер на пару часов — это в сущности ерунда. Я скинул ботинки и пошевелил пальцами. Хуже, что писать придётся. Ненавижу писать.

А ещё ж надо решить, чего писать.

И сформулировать так, чтоб снова тут не оказаться. И главное изложить красиво, без клякс и ошибок, потому как чуется, Георгий Константинович на мелкие огрехи глаза не закроет. Принципиально. Вот на этой мысли захотелось постучаться лбом о стену, глядишь, мозги на место и встали бы.

И ведь Мишку не попросишь. Точнее не согласится. И Татьяна скажет, что это моё задание и оно мне только на пользу. И… ладно, я опять пошевелил пальцами и выпустил теней.

Тьма свистнула, а Призрак сунулся под руку, выпрашивая ласку.

— Прогуляться надо, — сказал я, хотя произносить вслух было и не обязательно. — Посмотреть, что тут происходит и вообще…

Ворон — это одно.

Но ведь не просто так он тут появился. Должен быть ещё кто-то. Вот его-то и надо отыскать. Да и самого Ворона без присмотра оставлять не хочется.

— Только чур так, чтоб вас и муха не заметила. Ясно?

Потому что если видит Шувалов, то может увидеть и ещё кто-нибудь. Я скинул гимнастёрку, повесил на спинку стула, а сам улёгся на пол. Всю задницу за сегодняшний день отсидел.

А ещё домашка.

И уложение. Оно, если повезёт, то не на завтра, но и рассчитывать, что с первого раза напишется правильно, не след. Трудовое уложение… и чего писать? Про восьмичасовой рабочий день и пятидневку явно не стоит. Слишком уж радикальные мысли по нынешним-то временам. Минимальная заработная плата?

Социальные гарантии?

Точно прослыву этим… хотя, если налаживать отношения с Вороном, то оно и вполне себе вариант. Или наоборот? Слишком вызывающе будет? Он — тварь осторожная.

Думай, Савелий, думай…

Тьма и Призрак, выбравшись из карцера, поспешили слиться с обычными тенями. Что тут у нас… старшие классы и какое-то черчение. Дальше Закон Божий. Тьма сунулась было и отпрянула, обиженно фыркая. Стало быть, ведет человек как минимум не пустой.

— И уверяю вас, — голос Лаврентия Сигизмундовича притянул Призрака. — У меня нет ни малейшего намерения вмешиваться в работу гимназии. Я же вижу, что вы здесь и без меня отлично справляетесь. Но вы понимаете, что нынешние обстоятельства требуют… особых мер.

И оба скрылись за дверью. Призрак сунулся следом.

— В том числе и безопасности? — язвительно поинтересовался директор. — Полагаете, что в моей школе детям может что-то угрожать?

— Полагаю, что в нынешних обстоятельствах даже Государь не ощущает себя всецело в безопасности.

— Революционеры не трогали школы.

— Пока. Но и госпитали до недавнего времени они не трогали, — Лаврентий Сигизмундович развёл руками. — Мне это нравится ничуть не больше, чем вам. Но ни у вас, ни у меня выбора нет. И остаётся одно — сотрудничать.

— Мы не отказываемся!

— Не отказываетесь, несомненно. Но вы видите во мне врага. Кого-то, кого прислали, чтобы нарушить ваш порядок…

При этом слове заныли зубы.

И тут порядок.

— Но взгляните иначе… точнее я бы хотел… возможно, до вас доходили слухи о грядущей реформе образования?

— Самые разные. Порой противоположного свойства. Кофею не желаете ли?

— Не откажусь.

Из ящика стола директор вытащил крохотный, на две чашки, самовар. И чашки эти. И кофей.

— Сливок вот нет. Портятся.

— Я и чёрный пью. Хотя матушка не одобряет. Говорит, что от него у меня язва…

Даже как-то радостно стало за человека. Всё-то у него по-прежнему, и матушка. И язва.

— … но это скорее от работы. Так вот, изменения планируются весьма серьёзные…

Самоварчик запыхтел. А вот интересно, как он работает. Что-то не видел я спиртовки. На магии, что ли?

— И в несколько этапов. Я приложил к проекту… так сказать, руки… — Лаврентий Сигизмундович снова смутился. — Или разум? В общем, мои скромные записки попали к нужным людям и показались им вовсе не пустыми. Поэтому мне и было предложено участие.

Запах кофе я через Тьму тоже уловил. Правда, в её восприятии он был какой-то не такой, с нотами паленой резины и гнилого яблока. Сомневаюсь, чтоб директор пил такой кофей.

— И я пытаюсь, но… вы бы знали, до чего сложно говорить об образовании с людьми, от этого образования далёкими. Высочайшая комиссия… — Лаврентий Сигизмундович покачал головой. — Требует многого. Разного. Часто противоположного… в общем, я сам начинаю сомневаться, верно ли изложил свои мысли. И сам проект… столько критики, что поневоле начинаешь смотреть на него иначе.

Колотый сахар.

Серебряные щипчики. Ложечки на витых ручках.

— И потому новость о назначении к вам я воспринял, как знак свыше. Мне хотелось изучить работу хорошей школы изнутри. А ваша известна на весь Петербург!

— Весьма лестно… — а директор не спешит радоваться. Нет, он изображает интерес, но гостю не верит. Хотя и в том мире проверяющих никто не любил.

— А потому я просил бы вас о помощи. Возможно, у вас найдётся минутка взглянуть на проект… высказаться… хотелось бы услышать мнение человека, который понимает, что есть школа и успешно ею руководит…

Ладно, тут всё понятно.

Реформа образования и здравый смысл против бюрократии. Оно, конечно, важно в общеисторическом разрезе, но с этим и без меня разберутся. Или подсказать? Скажем, написать два проекта, один по трудовому кодексу, а второй — для Лаврентия Сигизмундовича.

Чтоб там пятидневка.

Ограничения по количеству уроков. Пересмотр программы. И каникулы, мать вашу, нормальные! А то ведь учиться мне ещё не один год. Я даже всерьёз задумала, но после представил, как всё это писать придётся…

В общем, и пропустил гостей.

Точнее не совсем, чтобы гостей. Заскрипели половицы.

— Не, Орлов, боюсь тебя разочаровать, но ты тут не первый… — и дверь открылась. — Оба-на… отойди!

Дежурный подскочил ко мне и схватил за руку, после выдохнул с немалым облегчением.

— Что ты…

— Лежу я, — я руку выдернул, потому как нечего в меня пальцами тыкать и глаза ими разлеплять. — Просто лежу! Сидеть надоело, вот я и прилёг.

— А, — дежурный не обиделся. — А я испугался, что поплохело. Вот… приятеля тебе привёл. Чтоб не скучно сидеть было.

Мне и так не скучно.

— И снова здравствуйте, — сказал я Орлову, садясь. Валяться и дальше смысла не было. — А что, карцер только один?

— Пока во втором нужды не было, — дежурный развёл руками и бросил взгляд на дверь. — Вы тут сидите, тогда, а то ж придёт кто…

И ушёл.

Дверь, что характерно, закрыл.

— Долго сидеть? — поинтересовался я, поднимаясь. Вот же… нет, тени продолжали гулять, насколько это получалось. Я даже Каравайцева отыскал, который в данный момент времени, что характерно, не динамитные шашки ваял, но рассказывал классу об устройстве Вселенной.

И главное, талантливо же рассказывал! Я б и сам с удовольствием послушал.

— Мне? Пять часов!

— То есть, до вечера?

— Ага, — огорчённым Орлов не выглядел.

— А за что?

— А ты за что? Вообще, сударь, это до крайности обидно! Который год кряду, считай, с самого первого моего появления в стенах сей благородной школы, я становлюсь первым, кто попадает в карцер…

— Извини. Не знал, — я с кряхтением поднялся. Лежать на твёрдом полу было так себе идеей.

— Здесь вообще в основном я и обитаю.

— Ну… будем вместе тогда.

— А тебя за что? — уточнил Орлов и, подпрыгнув, уселся на стол.

— За социалистические взгляды и неуважение, — я подумал и решил, что вариант в целом и неплохой. А потому залез и уселся рядом.

— Георгий Константинович?

— Он самый. Главное, вроде ж мирно говорили… а потом вот.

— Привыкай. Он так всегда. Тот ещё лис. Сперва начнёт крутить, мол, надо учиться думать, отстаивать свои взгляды, выражать их и всё такое-этакое. А чуть начнёшь и всё… или голос повысил на учителя. Или дерзить вздумал. Или ещё. Радует, что порку тут запретили, а то он бы и розги применить не отказался.

Ну тогда бы, пожалуй, моя учёба тут и завершилась бы.

— Я так понял, он из ретроградов?

— Точно. Хуже Димкиного папеньки, хотя и тот изрядный, но чего от некроманта ждать.

Понятия не имею, я вообще с некромантами не очень, чтобы знаком.

— Поэтому запомни, — Орлов поднял палец. — На его уроках есть одно правильное мнение и одна правильная позиция.

— Его? — уточняю так, для поддержания беседы.

— Именно. Особенно для тебя с приятелем.

— Почему?

— Потому что вы из простых, — Орлов сказал это спокойно, обозначая факт. — Он… в общем, он полагает, что всякому человеку отведено его место. И Господь сам назначил, кому и кем быть. И потому на этом месте надлежит и оставаться. Там, хлебопашцу — землю пахать и хлеб растить. Рабочему работать. Ну и так далее. А вот те, которые в гимназии лезут, они порядок нарушают. Понимаешь?

— Понимаю, — я подавил вздох. — И социалистов он тоже не любит?

— На дух не переносит. Полагает, что они — слуги нечистого, которые несут в мир хаос и смуту. Ну и тоже порядок нарушают. У него про порядок вообще… смотри, когда появляется, на столе должен быть учебник. В самом углу парты. Ниже — тетрадь. В ней — два листа промокашки. Ещё химический карандаш допустим, перо, чернильница. Если будет что-то лишнее, точно вызовет и начнёт по всем темам мучить, а потом скажет, что в голове каша от беспорядка на столе. А если чего-то не хватит, то точно сядешь дополнительно писать эссе на какую-нибудь тему, чтоб от забывчивости полечиться. Но так-то он вежливый. Оскорблять не станет.

И без оскорблений утопит. Тихо да мирно.

Цивилизованно.

— Спасибо.

Вот интересно, можно ли вычёркивать Георгия Константиновича из числа подозреваемых? Сдается, что нет. Люди ведь носят маски. А маска упёртого ретрограда — очень удобна. Никто ж не станет подозревать такого в деятельном сочувствии.

Нет…

Посмотрим.

— Так за что тебя-то?

— За карты, — Орлов и не подумал притворяться невинным. — Специально притащил, чтоб традицию не нарушить. А тут ты!

— Извини. А что, карты нельзя?

— Это смотря какие… и смотря, кто поймает. На деньги ни во что играть нельзя. Ты это учитывай, если даже предложат. Тут-то с большего народ толковый, но всегда найдутся… ну, любители пошутить.

Это Орлов произнёс тихо, явно понимая, что не в чувстве юмора дело.

Но я кивнул.

Заострять внимание на такой ерунде точно не след.

— Старшие и в карты могут. А вот если Степан Терентьевич, он вовсе задачи на картах ставить любит. Возьмёт колоду и давай про вероятности… интересно. Хотя сказал, что если увидит, что всерьёз играем, то выпорет.

— Так ты всерьёз играл?

— Не… я просто колоду принёс… особую, — и улыбка расплывается от уха до уха.

— С бабами? — в этом я не сомневался. Видал такие.

Своеобразненько.

Торговали ими из-под полы, потому как цензурой подобное непотребство было запрещено строго-настрого. Но кто на неё, цензуру, внимание обращает? Особенно в некоторых местах.

— Скажешь тоже… бабы… С прекрасными девами. В греческом стиле! — Орлов и палец поднял. — Ты бы видел, какие там формы… какие изгибы…

Сказал и споткнулся.

Верно, сообразил, что я вроде как младше.

А я не стал разочаровывать Орлова информацией, что формы с изгибами я уже видал всякие, а местная продукция, если так-то, и на эротику с трудом тянет, не говоря уже о большем.

— В общем, теперь и замечание запишут, — произнёс Орлов с чувством глубокого удовлетворения. И на меня посмотрел. — Тебе не запишут. Георгий Константинович писать не очень любит.

Уже хорошо.

— А ты и гордишься?

— А то. Настоящий гимназист должен быть непокорен и свободолюбив! — Орлов поднял палец. — Но в меру. Чтоб не отчислили. За карты не отчислят. Отцу вот позвонить могут…

— Будет ругать?

— Будет. Но не сильно.

— Почему?

— Так карты-то его. Если начнёт сильно, я ж могу и маменьке покаяться, рассказать, что нашёл у папеньки в кабинете и так поразился, что просто не смог удержать в себе…

— Драть тебя надо, — сказал я и подвинулся, опираясь на стену. — Как сидорову козу.

— Вот и отец так же говорит. Но это ж не я. Это натура такая. Сила. Огонь вот… — Орлов выпустил язык пламени. — Видишь?

— Вижу.

— А покажешь?

— Призрака?

— Не. Свою силу.

— Зачем?

— Так… интересно. Я всё из головы выкинуть не могу. Почему я тебя не ощущаю? Даже сейчас вот. Если, конечно, сосредоточиться, тогда да. Ты есть. И такой… не знаю, как объяснить это… ну, понимаешь, будто… немного неудобно, что ли? То ли холодно, то ли сыро. То ли воняет…

— Жарко, — я принюхался к себе и был вынужден признать, что действительно слегка воняет. — Вспотел.

А туалетной водой гимназистам пользоваться возбранялось.

— Нет. Не о том. Хотя… — Орлов тоже поднял руку и принюхался. — Есть чутка. Жарковато сегодня. Просто… понимаешь, Димку я тоже почти не ощущаю. Но это потому как он силу контролирует отлично. Всегда, считай, закрыт.

Про Шувалова я послушаю с радостью.

— А ты нет?

— Я? Контролирую. Ну, случайных выбросов не будет. Да и в целом более-менее. Но она ж живая, течёт. Может, какому камню и нормально, чтоб в коконе. А вот огонь такого не любит.

Ну да, если приглядеться, то сила и вправду живая. Она то обволакивает Орлова с ног до головы ярким коконом, то почти целиком прячется внутри.

И прорывается уже отдельными всплесками-звездами.

— Я тебя чувствую, — сказал я.

— Вот! А я чувствую Яра. Или вот других дарников. И охотников… с ними рядом как-то неприятно рядом. Как будто в склепе, что ли.

— А Шувалов? Просто никогда раньше некромантов не встречал.

— Их мало. Шуваловы вот. Или Разумовские, если слышал.

— Я не особо в ваших… — я помахал рукой. — Родах разбираюсь.

— Разберешься. Кстати, Георгий Константинович ведёт не только историю, но и этику с кратким курсом геральдики. В следующем году начнётся.

У меня получилось не застонать.

Почти получилось.

Потом подумалось, что до следующего года многое может перемениться. И главное, в этом разрезе революция, которая отменит, если не учёбу, то хотя бы геральдику, уже не кажется таким уж злом.

— Некромантов… скажем так, опасаются. Их сила, как и ваша, идёт от…

— Неё? — уточнил я.

— Да, — Орлов кивнул, кажется, обрадовавшись, что не придётся произносить имя вслух. — Так считается. Сам Димка не особо рассказывает. Он вообще только-только на человека походить стал.

— В смысле?

— Их с детства учат эту силу в себе держать. Ну, чтоб люди не пугались. И чтоб контроль не утратить. А пока до идеала не дотянут, то за пределы семейных угодий ни-ни. Димке повезло. Он не особо и силён, но зато контроль отличный. Вот и позволили учиться. Только одно дело — дома, и другое — тут. Он сперва вообще всех дичился. В перчатках ходил. В костюме особом. Тогда ещё форму не требовали. Амулетами обвешается. И сам понимаешь, любить его не любили.

Понимаю.

Даже сейчас Шувалов специфичен весьма.

— Но ничего. Мы с Яром сразу поняли, что к чему, ну и окружили его заботой и вниманием…

— И с тех пор он пытается выбраться из окружения. Но как понимаю, безуспешно, — завершил я речь. А Орлов расхохотался. И рыжее пламя его силы взметнулось, обняло тёплым крылом и спряталось.

А ведь верно.

Мне говорили, что дарникам неуютно рядом с такими, как я. Но как-то оно из головы и вылетело. И почему так? И надо бы спросить, но у кого?

Глава 8

Набор производится вручную. Наборщики споро вставляют железные литеры в верстатки — специальные линейки углом, куда поочередно вставляются литеры. Руки наборщиков так и мелькают, почти на ощупь выхватывая нужные буквы. Не поторопишься — мало заработаешь, а ошибёшься — из твоего же скудного жалованья вычтут штраф, вот тут и крутись. Меж тем труд их, который на первый взгляд не кажется таким уж сложным, оплачивается весьма скудно[13]. Рабочий день длится до 10 часов, и проходит в условиях не лучших. Воздух в типографии душен, полон бумажной пыли и иных запахов. И зачастую к 25 годам наборщики спиваются, к 27 годам получают чахотку, а к 30 умирают.

Петербургский листок

— Летом? Летом все разъезжаются… кто остаётся? — Орлов ненадолго замолчал, обдумывая мой вопрос. А я не торопил.

Заговорит.

По-моему, он из той породы людей, которые физически не способны ничего не делать. Даже сидя на столе, Орлов то ногой дёргал, то взмахивал руками, порываясь вскочить. А то и вскакивал, чтобы обойти комнатушку быстрым шагом, по пути выглянуть в окно, убедиться, что за последние минут пять ничего-то в нём не изменилось. И снова сесть.

Вот я и решил спросить.

Случай-то удобный. И собеседник прямо как по заказу.

— Вот директор точно остаётся… Клим Степанович, тот отбыл, он ещё до конца года отбыл. У него родня далече, а он съездить хотел, навестить. И Милютин… он, кажется, за границу собирался. Пётр Николаевич. Он у нас латынь ведёт. И ещё французский. И словесность тоже… а Павел Юрьевич ваш оставался! Он помощник директора. И Георгий Константинович. В смысле, тоже помощник. За порядком следит.

Кто бы вот сомневался.

— А сам директор?

— И он тоже, — кивнул Орлов. — Он редко уезжает. Говорит, что стоит отвернуться ненадолго, и мы школу разнесём.

Что-то в этих опасениях было.

Значит, как минимум трое. Или, точнее, этого, пока незнакомого мне Клима Степановича можно было исключить. Точнее проверить, уехал ли он на самом деле, как и Милютин. Но если уезжали, то вычёркиваем смело. Вряд ли откуда-то из-за границы можно было руководить подменой Каравайцева.

Хорошо.

Директор… ну у него возможностей было побольше. Хотя… если так, то почему было не заменить прямо в школе? Она ж летом пустует.

Или нет?

Ладно, информации пока маловато.

— О! точно! Отец Амвросий ещё! Кстати, странно…

— Что странно?

— Сегодня его не было. Там кто-то стоял от церковников, но я его не знаю. И не представили, — Орлов поскрёб макушку. — Обычно отец Амвросий на собраниях выступал, благословлял на учёбу, а тут… говорят, что отозвали, но зачем? Он, сколько себя помню, при школе. Хороший мужик. Понимающий. Хотя, если края потерять, то и по лбу дать может… чтоб. А если не вернут? Пришлют кого другого? И кого? И как тогда… — Орлов явно забеспокоился.

— Как пришлют, так и разберешься.

Батюшка. Церковь — это, считай, Синод. Но… как-то сомневаюсь, чтобы директор синодников в местные дела допускал. С другой стороны, находясь при школе и ставши своим, можно и без допуска нужное узнать. Как бы ещё этого батюшку на место вернуть?

Или хотя бы выяснить, когда он отбыл. И куда. Если в начале лета и далече, то вряд ли при делах.

— Точно. Надо будет в церковь заглянуть, тут, рядышком. Он при ней состоит так-то, а к нам вот только Слово Божие преподавать ходит. Ну и вразумлять… нет, как это я… и тогда… — Орлов затарабанил пальцами по столешнице.

— Как соберешься, меня возьми, — этакий случай грешно было упускать.

— А ты разве… ну… ты ж Охотник.

— И что? В церковь я заглянуть могу. И с человеком познакомиться. Вдруг да и вправду вразумит…

Орлов фыркнул, но кивнул. Снова задумался. И произнёс.

— Ещё, по-моему, Петряков на лето остаётся. Эразм Иннокентьевич. При лабораториях. Он изыскания проводит.

— Какие?

В последнее время у меня ко всякого рода изысканиям прям предвзятое отношение возникло.

— Так… без понятия. Что-то там с артефактами связано. Или с даром вот. Дар изучает вроде как. Всё меряет на занятиях. Сам потом увидишь. А! Если желание есть, то можешь записаться в кружок. Твой приятель, к слову, и записан.

— Серега?

— Ага, — Орлова этакое обращение точно не покоробило. — В этом году, чувствую, многие захотят артефакторикой заняться.

— И ты?

— Не, это не моё… сидишь, ковыряешься часами, — его прямо передёрнуло от такой перспективы.

— Тебе ж велено подружиться.

— Так я и подружусь, — он глянул на меня с насмешкой. — Я уже в процессе, так сказать, налаживания тесных дружеских связей. Через тебя вот… к тебе он явно расположен.

— Зачем вам Серега?

— Мне? Мне незачем. Ну так-то, не подумай, он забавный, хотя и мелкий. Но ты инетерсней.

— Чем?

— У тебя тварь есть.

Ну да, всегда интереснее дружить с человеком, у которого большая зубастая собака.

— Кроме того ты явно что-то скрываешь.

— Тварь?

Орлов мотнул головой.

— Тварь я уже видел. Скорее… силу вот… и происхождение? Да, пожалуй.

Глаза у него тоже с рыжими искрами. И хитрющие.

— Из тебя такой же рабочий, как из меня или Шувалова…

— Сравнил.

— Ну да… Димка у нас… не важно, главное, что не похож. Уж извини.

— А ты много рабочих видел?

— Вообще-то у нас фабрики, — Орлов нисколько не обиделся. — И сколько себя помню, я с отцом то на одной, то на другой… он считает, что я должен понимать процесс изнутри. Так что рабочих я и видел, и даже разговаривал. У них речь другая. И манера держаться. Это скорее твой приятель из их числа. А ты… бастард?

— И если так, то что?

— Ну… нет, не подумай, что я… в общем, скучно тут сидеть. А я скуку на дух не переношу!

В это я охотно поверил. Орлов вытянул ногу и затряс ею.

— Затекла. Итак, бастард… как по мне, если толковый, то роду только силы прибавит. А если бестолковый, то хоть бастард, хоть законный, одни убытки будут. Так что всё равно. Главное, что ты охотник. И не просто охотник. Я там, при всех, не говорил, но мне дед рассказывал, что в старых родах принято было тварям имена давать. И что был у них свой, особый, метод дрессировки… и твари потому сильно отличались от обыкновенных. Точнее от тех, которых держит большинство. С теми ты бы не справился. А эту вот как-то удерживаешь, хотя ещё и ребенок.

Хреновый из меня разведчик вышел. И главное, с виду-то Орлов полный раздолбай. А выходит, что подмечает он не меньше Шувалова.

— Да не переживай, — он улыбнулся шире прежнего. — Делиться ни с кем не собираюсь. Но Димка, уверен, увидел и побольше моего. Яр, он чуть другой, хотя… тоже не думай, что если здоровый, то тупой.

— Я и не думал.

— Правильно. Многие почему-то считают, что у него всё в мышцы ушло. А он учится получше меня.

— Это просто ты учиться ленишься.

— Ну да… и отец это же твердит, — он потянулся. — А, ещё сила твоя странная… и знакомства. И вправду с Серегой в поезде встретились?

— Не поверишь, но да, — я раздумывал, что ему рассказывать. А рассказывать что-то придётся. Орлов в школе давно. Он тут всё знает, и его знают.

И полагаю, многие не воспринимают всерьёз. Я вот тоже ошибся. И если так… то его лучше иметь в союзниках. Или хотя бы под боком.

— Я к семье ехал. И он. Не в семье, а просто ехал. Правда в другом вагоне. Потом террористы напали…

— Погоди, — Орлов снова вскочил. — Это… я слышал! Это когда запретный артефакт применили… и едва не украли золото?

— Ну да. А ещё два десятка людей полегло, — буркнул я. — И мы тоже там едва не остались. Вот и… нас там в заложники взяли. Серегу. И меня тоже. И Метельку… в общем, весело было.

Мы оба замолчали. И Орлов явно пытался сопоставить новые факты с уже имевшимися. И ведь сопоставит же, гад этакий.

— Погоди… поезд направлялся… так, а там у нас что?

— Вот давай ты свою догадку при себе оставишь, а? — предложил я, пока слово не вырвалось. Не то, чтобы я подслушивания опасался, но пока оно не сказано, то нет нужны ни соглашаться, ни отрицать.

— Идёт, — согласился Орлов и, прищурившись, произнёс. — Если нужна помощь, то я готов. И в целом… Орловы сильный род. А ещё мы всегда открыты к новым союзам.

— Ты так просто это говоришь?

— Не совсем, чтобы просто, — он сбросил маску вечного шута. — На самом деле старых родов не осталось… недавно был уничтожен последний. И ходят слухи, что с этого начнётся гибель мира. А гибель мира, как сам понимаешь, бизнесу и процветанию рода не помогает.

— Что ты вообще о них знаешь?

Где-то там служитель взял в руки медный колокольчик и, вооружившись им, неспешно двинулся по коридору. Электрический звонок в школе, как я уже знал, не давали принципиально.

Но и медное дребезжание было хорошо слышно.

— Не так уж и много… кое-что от деда. Кое-что от отца. Но сам понимаешь, это было скорее то, что к слову пришлось, — Орлов скрестил ноги по-турецки. Ботинки он по моему примеру скинул, но и в этой, почти медитативной позе, он продолжал двигаться, то пальцами ног шевелил, то старательно расковыривал крохотную дыру в носке.

То есть, поначалу та была крохотной.

— Двенадцать родов получили дар от…

— Неё, — я пришёл на помощь.

— Да… и они встали на границе, точнее возвели эту самую границу между мирами, а после и вовсе вытеснили тварей. Отец говорил, что старые рода принципиально держались в стороне от столицы, потому что в столице сидели Романовы. А у них была другая сила. И тогда-то заключили с Романовыми союз. Родам были дарованы земли в местах, где прорывы случаются особенно часто.

Это я уже знал от Татьяны.

И что сперва волей государя старые рода были освобождены от уплаты налогов. И что нашлись желающие воспользоваться этой замечательной лазейкой, а потому стали возникать союзы, сперва небольшие и настоящие, а потом уже и формальные, когда имя избавляло от податей, а род, дававший его, получал свою выгоду.

Искушение.

И многие перед ним не устояли. И потому очередной Государь сперва резко ограничил былые вольности, а после вовсе уравнял подданных в правах. В том смысле, что платить налоги пришлось всем. Нет, Танька говорила, что остались льготы на добычу и организацию производств, но только если на родовых землях и со своей добычей, происхождение которой надобно подтверждать.

В общем, сложно всё.

— Они всегда держались наособицу. Вообще слышал мнение, что они не способны надолго покидать свои земли, но вряд ли это правда, потому что иначе как бы они учились? А что приезжали учиться, это факт… — Орлов-таки расковырял дыру настолько, что из неё выглянул палец. — Хотя в столице всё равно никто не пытался задержаться. Хотя могли бы. Старая кровь… отец сказал, что у старой крови всегда есть свои секреты. Вот…

— Но осталось её немного.

— Не осталось, — поправил Орлов.

— Странно… она говорила, что нити оборвались, но…

Я прикусил язык. Но поздно. По лицу вижу, что эта оговорка не осталась незамеченной.

— Ты…

— На той стороне кого только не встретишь, — я поглядел в глаза Орлову, и рыжие искры почти залили радужку. А пламя наполнило тело, готовое вырваться. И улеглось. Он неплохо контролировал свою силу. И эмоции. Когда нужно — Так вот… она сказала, что не так давно оборвались три нити. Истончились. А ты говоришь…

Хотя формально рода могли и пресечься. Точнее в дедовых записях большей частью и значились пресекшимися. Теперь вон, Громовы тоже числятся мёртвыми, но мы вполне себе живы. Пока.

— Извини, — я покачал головой. — Больше сказать не могу. И то, что услышал… постарайся не болтать.

— Постараюсь. Кстати, а ты знал, что нынешние Шуваловы на самом деле стали таковыми, когда Иван Пелевский взял в жёны Софью Шувалову и принял её имя и вотчины?

— Погоди…

Пелевский — фамилия знакомая. Хотя… нет, просто созвучная.

— Пелевский был, как это ныне принято говорить, бастардом Ивана Шепепелевского. Тогда, правда, говорили «загулок», потому что отец его не признал и в род не взял, но фамилию дал схожую.[14] И участие в судьбе принимал немалое. Он и имение выделил. И брак с Шуваловой устроил. В то время род Шуваловых пребывал в упадке. Земли были велики, но в то же время весьма… сложны в управлении. Прорывы случались, твари плодились, болезни то и дело вспыхивали.

Шепелевские тоже значились в списке.

Как исчезнувшие.

— И… это…

— Это не тайна, — улыбка у Орлова широкая и искренняя. — Просто давно было. Лет двести тому. Многие позабыли вот…

Но кое-кто, вроде Орлова, помнит.

— Софья Шувалова была последней в роду, а потому и дозволение высочайшее на брак получили легко, и на перемену имени.

Только черного кобеля не отмоешь добела. Сколько имя не меняй.

— И стали Шуваловы некромантами?

— Именно, — согласился Орлов. — С тех пор дела рода как-то и пошли, я бы сказал.

И снова жмурится по-кошачьи.

— А с Шепелевскими что?

— А Шепелевских род сперва измельчал, а после и совсем повывелся.

— Ты много знаешь.

— Не особо. Просто… интересно стало. Я ж до Димки с некромантами не общался. Вот и полюбопытствовал, откуда и что взялось. Про вас тоже почитаю…

Прозвучало почти угрозой. Но ответить я не успел, потому как где-то там, в коридоре, бахнула дверь. А потом раздался звук шагов, заставший Орлова встрепенуться.

— Ну всё… — сказал он, спрыгивая. — Батя всё-таки приехал…

Потом поглядел на меня.

Вздохнул.

— Орать станет, не пугайся. Так-то он добрый. Просто нервы ни к чёрту.

Странно, с чего бы это.

Глава 9

И поныне во многих домах свято соблюдается обычай той особой рассадки гостей, которая первым делом учитывает чин и положение человека. А слуги не просто разносят блюда, но строго следят, дабы подавались оные по чинам, чтобы титулярный советник не получил блюдо прежде асессора, а поручик — прежде капитана.

Петербургский листок.

— Феликс Харитонович! — голос директора был нервозен. — Феликс Харитонович, прошу вас… держите себя в руках. В конце концов, это просто очередная детская выходка…

— В конце концов, — ответил ему густой тягучий бас, передразнивая. — Я устал от бесконечной череды этих детских выходок. И если всё так, как вы говорите, а оно так, поскольку вам я верю, то он совершенно потерял чувство реальности…

— По-моему, он всерьёз разозлился, — я накинул гимнастёрку и принялся застёгивать пуговицы.

— Ну да… — Орлов поглядел на дверь. Потом на стол, словно прикидывая, сумеет ли под него спрятаться. И на ботинки, сиротливо под ним лежащие. — Как-то обычно он куда спокойнее реагирует. Чтоб…

— Выпорет?

— Если бы. Читать заставит.

— И что?

— Жития святых. Если бы ты знал, какая это нудятина…

— Феликс Харитонович, но… чего вы хотите от мальчика? Это же ваш сын, — а вот теперь нервозность из директорского голоса ушла. — И мне кажется, что он не делает ничего такого, чего бы не делали вы.

С той стороны двери закашлялись.

И кажется, директор знал, как разговаривать с родителями.

— Напомнить вам тот случай, когда вы мне… — и перешёл на шёпот.

— Блин, не слышно, — огорчился Орлов, разом оказавшийся у двери.

— Это… ну… как бы… извините. Дураком был. Кстати, тогда отец меня выдрал так, что я неделю сидеть не мог!

— И как? Помогло?

— Нет, — вздохнул Феликс Харитонович. — Ладно. Обещаю. Пороть не стану.

— Жития… точно, жития святых, — Орлов сунул ноги в ботинки, одёрнул гимнастёрку и волосы пригладил. — Лучше бы порка.

— Чем лучше?

— Так… чутка потерпишь, а потом свободен. Можно лежать у себя, стонать и жаловаться на жизнь. А тебя все жалеют. То маменька пришлёт чего-нибудь вкусного, то нянюшка, то сестры… у меня, к слову, четыре сестры!

— Сочувствую. У меня одна, но и её хватает.

— Да не, мои хорошие, пусть и мелкие. А с «Житиями» одни мучения и никакого сочувствия.

Дверь всё-таки открылась.

— Надо же, — сказал массивный рыжеволосый мужчина, окинувши комнатушку взглядом. — А он тут у вас не один.

— Действительно, — директор выглядел несколько смущённым. — Савелий? А вы тут как оказались?

— Георгий Константинович отправил, — решил нажаловаться я, нет, вряд ли оно поможет, но вдруг. — За дерзость.

— Понятно, — выражение лица директора было таким, что стало очевидно — ему и вправду всё понятно. И возможно даже Георгия Константиновича ждёт неприятный разговор, но и только. — Что ж, полагаю, и вы можете быть свободны.

— Идём, — мрачно произнёс Орлов-старший, сторонясь.

— Отец, позволь тебе представить моего нового друга, — Никита плечи расправил, руки за спину заложил и принял обличье образцового гимназиста. — Это Савелий Иванович… Гронский.

А паузу перед фамилией мог бы не делать.

— Доброго дня, — сказал я и даже поклон изобразил. — Рад познакомиться…

Руку протягивать не стал, потому что не по чину.

А вот Орлов-старший меня разглядывал с немалым интересом. Потом вздохнул, окончательно успокоившись, и произнёс:

— И на что он тебя подбил?

— Я? — возмутился Никита. — Да он уже тут был, когда меня отправили!

— Был, — подтвердил я. — Мы тут независимо друг от друга оказались. Несчастное стечение обстоятельств.

— Ну-ну, — Орлов-старший хмыкнул и, посторонившись, велел. — На выход, стечения…

Уговаривать не пришлось.

А во дворе меня тоже встречали. Мрачная фигура Еремея выделялась на фоне стриженых кустов и аккуратных лужаек, как-то намекая о бренности бытия и неотвратимости расплаты. За спиной его виднелся Метелька, вид у которого был донельзя несчастным. Завидевши нас, он развёл руками, мол, так получилось.

— А это кто? — поинтересовался Никита Орлов, который в присутствии отца изрядно присмирел. Вон, даже какая-то степенность в обличье появилась.

— Это? Мой воспитатель. Еремеем звать… наверное, сестра послала.

— Воспитатель? — а вот Орлов-старший шаг замедлил. И вовсе остановился прямо напротив Еремея. И взглядом его смерил с головы до пят, а потом наоборот.

Повернулся, поглядел на меня.

Снова на Еремея.

— Воспитатель, стало быть? — уточнил он. А после, широко улыбнувшись, протянул руку. — Экая встреча неожиданная! А говорили, что ты помер!

— Врут люди, — откликнулся Еремей и на рукопожатие ответил. — А вы, ваша милость, подросли малость…

— Есть такое! — Феликс Харитонович хохотнул. — Видишь, и подрос, и семьёй обзавёлся… сын вот.

И взявши Никиту за шкирку, просто переставил перед собой.

— Хорош. Вылитый вы. Такая же физия пройдошистая.

— Это да… это есть такое… хотя мне вот кажется, что я посерьёзнее в его годы был.

— Кажется, — разуверил Еремей. — Такой же оболтус. Я ж помню.

— И я вот… помню, — Орлов-старший шею потёр. Потом презадумчиво поглядел на притихшего Орлова. И перевёл взгляд на меня.

На Метельку.

— А это… твои воспитанники, стало быть?

— Они самые.

— Двое?

— Двое.

Ещё бы пальцы загнул, пересчитывая.

— А, может, и для третьего местечко сыщется? Не бесплатно, само собою…

— Пап⁈

На этот сдавленный писк внимания не обратили.

— А разве у Орловых своего наставника нет? — Еремей определённо удивился. — Слыхал же, что Кудьяшев в ваш род пошёл.

— Пошёл… да… — Феликс Харитонович оглянулся. — Давайте, вас подвезу, заодно и побеседуем… семь лет как преставился. Костяницу подхватил. Та ещё мерзость. Не подумай, я его не выставил. И целители были. И так-то позаботился. Орловы своих берегут…

Они двинулись вперед, оставивши нас позади.

— Метелька? — спросил я шёпотом. — Как вы тут?

— Чего? Я ж не виноват. Думал, что тебя подожду. А этот, который Пётр… ну, наш классный…

— … ты бы знал, до чего сложно найти кого-то толкового. Гвардия-то и прежде в цене была. А ныне… твари стали злее. Опасней…

— … велел домой собираться, что, мол, он проследит, чтобы мне передали и нечего тут без дела ошиваться. Ещё и Серега тоже.

— Что с ним?

— Ничего. Подвезти решил. И эти двое, которые его дружки, тоже… так и поехали, на трёх машинах.

— … а у кого срок службы подходит, тому от государя предложение. Ну, если человек толковых. Хотя в гвардии другие и не выживают. Государь тоже смекнул, что такими людьми разбрасываться негоже. Вот и отправляют. Кто в Пажеский идёт наставником, кто в гвардейские части, кто в воинские в офицерском чине да дворянство в придачу. Порой даже не личное. И условия хороши, и сам понимаешь, что под государевой рукой гвардии привычней. А из прочих… нанимать нанимал, да всё одно. Не то оно, Еремей.

— Татьяна знает? — уточнил я.

— Не, она на дежурстве.

Что-то часто сестрица дежурить стала. И мнится, это не просто от большой любви к работе.

— А вот Еремея оставила. Мол, она при госпитале, а за нами приглядывать надо. Он и приглядел. И как узнал, то вот… — Метелька руками развёл. — Сказал, что негоже одного бросать. Да и понять надобно, чего ты утворил.

Вот почему сразу я?

— … глядишь, вроде толковый разумный человек, да… всё одно… — Орлов-старший с Еремеем ушли далеко вперёд.

— А не боишься?

— Чего? Орловы виленского воеводу не забоятся. А что до слухов, так те, кто из наших, они правду знают. И… да, наши все считали, что нет твоей вины. И что… в общем, ты, если согласишься, то просто назови цену. Никитка, конечно, ещё тот олух. Но сын же. И один он у меня, наследник. А потому хочу, чтоб, когда его срок придёт, он не только туда уехал, но и обратно вернулся.

— Ну всё, — шёпотом сказал Метелька. — Готовься, если Еремей согласится…

— … зала в нашем особняке имеется и отменная, и площадки для тренировок, — голос Феликса Харитоновича доносился издалека. — Вот прям сейчас можем поехать, самолично глянешь, что да как. А если не хватит чего, так скажи только…

И я подумал, что Еремей согласится.

В общем, не ошибся…

— А у меня, между прочим, ещё домашняя работа, — я с трудом перевернулся на спину. Тренировочная площадка в особняке Орловых и вправду изрядной была. Просторной такой. Всем места хватило. И бегать. И прыгать. И в ниндзей поиграть, которые пытаются достать премудрого наставника.

Земля ощущалась спиной, буквально всею и сразу, каждая кочка, каждая выбоина.

— И у меня, — прокряхтел Орлов и тоже перевернулся на спину. На спине было лежать сподручней, поскольку именно твёрдость земли и обещала, что падать дальше уже некуда, и стало быть, мы достигли некой устойчивости в моменте. — Доклад на латинском об искусстве, доклад на французском…

Он поднял пальцы и принялся загибать.

— … арифметика…

— Ночь длинная, сделаете, — над нами нависла тень Еремея. И Метелька молча сложил руки на груди, прикидываясь покойником. Зря, конечно, этот некромант и покойника поднимет.

— А как же режим? — я разлепил глаза. — А здоровый сон, нужный детскому организму для роста и развития?

— Точно! — Орлов аж сел.

— Если в детском организме остаются силы на шалости, — наставительно произнёс Еремей, — стало быть всё у него нормально и с режимом, и со сном. Уверяю, ваша будущая светлость, что спать вы сегодня будете без задних ног. А главное, что?

— Что?

— Что мыслей дурных в вашей голове меньше станет. Дурные мысли отчего родятся?

— От беспорядка? — Метелька перевернулся и встал на четвереньки.

— От избытка энергии, которую вы, вместо того, чтобы употребить с пользой, — Еремей наклонился и постучал по макушке Орлова. — Используете для измышления разного рода забав. Но ничего, думаю, с избытком сил мы скоро разберемся. Что сидим? Встали и давайте, бегом…

А сам руки за спину заложил.

— А вам… — Орлов с кряхтением поднялся и кое-как отряхнул пыль с некогда белоснежной рубашки. Поглядел с сожалением. Вздохнул. А предупреждали же, возьми нормальную человеческую одежду. Так нет же, заупрямился, мол, если для фехтования таковая форма годится, то и для упражнений сойдёт.

Хотя… его самолично стирать вряд ли заставят.

— Вам… — он бежал уже неспешно, шумно выдыхая. — Никогда… не хотелось… его убить?

— Еремея? — а вот Метелька уже дыхание восстановил довольно быстро. — Вот пока ты не сказал, то и не хотелось…

И оглянулся.

А чего глядеть? Никуда Еремей не делся. Стоит вон в стороночке, о чём-то переговаривается с массивным мужиком, явно поставленным за гостями приглядывать. И разговор-то увлечённый, но стоит Орлову перейти на шаг и раздаётся свист.

— Вперёд, благородие! Шевелим ляжками…

— Как-то… оно… не уважительно…

— Не болтай, — сжалился Метелька. — Дыхание побереги, пока он не решил, что у тебя ещё силы есть…

Да, как-то не так я представлял себе налаживание связей. Хотя, несомненно, битие морд под мудрым взглядом наставника и совместное валяние на земле сближают.

Тем более земля ещё тёплая.

Это я, кажется, вслух произнёс.

— Не боись, — Орлов разогнал силу и потому, хоть и продолжал дышать сипло, но шёл уже ровнее. — Как похолодает, в зал перейдём. У нас тут зал тёплый, гимнастический. Маты в нём тоже есть, соломой набитые…

Мы с Метелькой переглянулись. И я даже решил, что не стоит человека разочаровывать, да только Никита всё же был наблюдателен.

— Или не стоит надеяться?

— Ну… если совсем мороз… а так он полагает, что трудности только на пользу, — ответил за меня Метелька и пот со лба смахнул. Бежалось уже легко. Ну, почти. Не на грани возможностей, но где-то рядом.

Всё-таки Еремей был отличным наставником.

Орлов нахмурился, обдумывая услышанное, бросил взгляд на площадку, явно пытаясь понять, нельзя ли её матами заслать, и головой потряс. Правильно, трудности — наше всё.

Но с молчанием у Орлова всё равно не задалось.

— Я вот… подумал… ваш… дядька… согласится взять ещё учеников? Двоих? — пальцы растопырил.

Про кого он спрашивает, и думать нечего.

— Не знаю, — сказал я. — Могу поговорить, если надо. Но… ты уверен, что они захотят? И вообще… зачем тебе?

— Так… меня учили, что с друзьями надо делиться лучшим… и вообще… логику используй! Чем больше учеников, тем меньше времени на каждого!

— Ну, — я покосился на Еремея, который что-то показывал наблюдателю. А тот слушал и смотрел, с уважением так. — Я бы на твоём месте не рассчитывал.

— Попробовать стоит… вот увидишь, Демидов уцепится… а Димке совесть не позволит друзей в беде бросить. Некроманты вообще совестливые.

Всё же энергии у Орлова было очень много.

А с другой стороны, почему бы и нет?

Вдруг и вправду поможет?

Глава 10

«Часто назначалась по русскому языку не одна тема для всех гимназий, а для каждой гимназии отдельная. Темы отбивались на печатной машине, в присутствии попечителя Апухтина, и для отбивки тем избирался самый глупый писец канцелярии, который не только не мог передать своими словами содержание темы, но не мог понять и смысла ее. Темы не рассылались гимназиям, а директора вызывались в Менск, и попечитель вручал им запечатанные конверты с темами лично. И, несмотря на все эти меры предосторожностей, шли слухи, что темы испытаний бывают известны ученикам и тайна их приобретается дорогой ценой» [15]

Воспоминания гимназиста

Учёба.

Я уже и забыл, как медленно тянется время, особенно на уроке, особенно, если учитель, его ведущий, тих и зануден. И появляется ощущение, что тебе повествуют не про магию, а колыбельную поют.

— Таким образом пропускная способность каждого отдельно взятого человека, — высокий Эразм Иннокентьевич имел привычку вставать у окна, поворачиваясь к классу боком, и говорить, в это окно глядя. При том голос его с каждым произнесённым словом становился всё тише. Отчего веки словно сами собой смыкались. — Зависит не только от плотности его первичного ядра, но и от проводимости магических каналов.

Я моргнул, старательно отгоняя сон.

Это важный предмет.

По-настоящему важный, потому что магии меня пытались учить, но как-то оно получалось не очень. А тут вот системный подход.

Академичность.

И учебник, правда, в отличие от той же «Истории» тонюсенький. Но откроешь — и одни формулы, от которых возникают рябь в глазах и престранное головокружение.

— Данный параметр не является величиной постоянной, — Эразм Иннокентьевич перекатывался с пятки на носок, и покачивание, мерное, как будто не человек это был, но часть огромного маятника, гипнотизировало. — И при должном усердии, когда дарник уделяет время не только чтению пустых газет, но и развитию обретенных способностей, она возрастает.

Кто-то впереди всхрапнул. И тотчас встрепенулся. Впрочем, Эразм Иннокентьевич, в отличие от некоторых иных учителей, к чужим недостаткам относился с долей снисходительности. И ныне предпочёл сделать вид, что не замечает этакого непотребства. Он ещё секунду или две пялился в окно, точно собираясь с силами. Вот подавил вздох и, повернувшись, сказал:

— Помнится, перед каникулами каждый из вас получил индивидуальное задание.

Ответом был неровный гул голосов.

Нервный даже.

— Хотелось бы верить, конечно, что вы не отлынивали и выполняли его в точности и с тем с не меньшим старанием, нежели в классе. Однако, как человек науки, я предпочитаю вере эксперимент. Его и проведем.

Он подошёл к столу и, поставив на него кофр, вытащил хрустальный шар.

То есть, на первый взгляд эта штуковина походила именно на хрустальный шар, правда, водружённый на деревянную шкатулку. Полагаю там, под защитой полированного дерева, и скрывался основной механизм. Я окончательно проморгался. Кажется, сейчас будет интересно.

— Помните, что это такое?

— А вы новеньким расскажите! — влез Тиханько. — Они не знают!

— Возможно, что им и не нужно, — очень спокойно ответил Эразм Иннокентьевич. — С другой стороны, знание лишним не будет. Господа, вас проверяли при поступлении?

— Мы контрольные писали, господин учитель, — ответил я, поднимаясь, но Эразм Иннокентьевич лишь отмахнулся.

— А на наличие дара?

— Нет, — ответил Метелька и головой покачал. — Откуда у нас дар? Мы, господин учитель, люди простые…

— Как знать, как знать… упущение, однако. Но мы его исправим. Прошу.

— Но… — Метелька поглядел на меня.

— Прошу, — чуть громче повторил Эразм Иннокентьевич. — Не стоит опасаться. Процедура совершенно безболезненная. Просто попытайтесь. Вдруг в вас дремлет дар? Это ведь откроет совершенно иные жизненные перспективы.

— Откуда? — Метелька сверлил шар взглядом.

— Скажем так… я как раз провожу исследование. Статистическое. И полученные данные явственно доказывают, что изначально даром обладает куда большее количество детей, нежели принято считать. Просто одни его развивают, а другим… — он сделал паузу, но всё же, чуть поморщившись, закончил. — Не до того. Поверьте, никто вас не обяжет становится дарником…

Его — да.

А вот мне что делать? Как эта штука работает?

Метелька вздохнул и выбрался из-за парты. К столу он подходил с опаской. И руки за спину спрятал, на всякий случай. Но Эразм Иннокентьевич лишь улыбнулся.

— Ваши опасения понятны, но верю, что вы, будучи человеком разумным, их преодолеете. Просто положите на шар руки и расслабьтесь. Сейчас я включу… механизм, если кто забыл, работает на смешанной энергии. Электрический импульс, касаясь ядра, приводит в движение…

Шар потускнел, а потом побелел, будто внутрь плеснули молоко.

— … силовые потоки в электромагнитном поле стабилизируются, переходя в состояние равновесия.

Цвет, изначально неровный, сделался равномерным и более густым, что ли? Во всяком случае, шар теперь гляделся монолитным, словно вытесанным из куска мрамора.

— Однако пребывают в состоянии возбуждённом, а следовательно, чувствительном к изменениям силы. И реагирующим на них.

Метелька чуть хмурился, но руки не убирал.

— Сейчас ощутите лёгкое покалывание. Или не ощутите, — голос Эразма Иннокентьевича был напрочь лишён эмоций. — И изменение окраски шара покажет, есть ли у вас дар.

Окраска не изменилась.

— Можете озвучить ваши ощущения.

— Щекотно, — подумав, сказал Метелька. — Будто кто-то под кожей пёрышком водит.

— Что ж, к сожалению, дара у вас нет, хотя… — Эразм Иннокентьевич обошёл шар. Потом повернул его другой стороной, демонстрируя белесое пятнышко. — Любопытно… ощущение, что несмотря на отсутствие дара вы несёте эхо чужой силы… и силы тёмной. Так бывает при использовании артефактов, а потому, если кто-то из вас имеет при себе таковые, то настоятельно прошу оставить их на столе.

— Так… нет. Откуда? — Метелька пожал плечами. — Может… это… ну… мы там проваливались. На ту сторону. И бомбы были. В госпитале.

— Бомбы? Ах да… конечно, слышал. Возможно. Очень даже возможно… в таком случае, это остаточный след. Порой чужая энергия держится весьма и весьма долго. Но я бы рекомендовал обратиться к целителю, поскольку даже такое незначительное с виду вмешательство способно навредить. Тонкое тело на то и тонкое, что весьма чувствительно…

Он замолчал.

Потом кивнул какой-то мысли, посетившей умную его голову.

— Пожалуй, в постоянном присутствии целителя есть некоторые преимущества. Я напишу записку. После занятий будьте любезны посетить Ефросинью Путятичну.

Сказано это было тем же прежним, отрешённо-равнодушным тоном.

А ведь и он оставался на лето. Орлов говорил.

— Кто следующий? Савелий?

Чтоб.

Как-то не хочется. Не то, чтобы я машины боюсь, но мало ли, чего она там покажет. Однако приличного повода увильнуть от процедуры в голову не приходило.

— А можно я? — Елизар вытянул руку. — Мне замеры проводились, но домашние. И аппарат был немного другим…

— Прошу, — Эразм Иннокентьевич указал на стол. — Вы у нас целитель, верно?

— Д-да… то есть, пока нет, но в будущем очень надеюсь.

— Погодите, — Эразм Иннокентьевич наклонился и что-то сделал со шкатулкой, отчего молочная белизна вспыхнула белым светом. И пятно исчезло. — Перед новым замером надлежит привести систему в состояние нулевой готовности, чтобы избежать помех и искажения данных. Сейчас мы убираем остаточный след…

Елизар положил руки на шар.

Первое мгновенье ничего не происходило, а потом по белому молоку поползли трещины. Зеленоватые такие. Яркие. Их становилось всё больше и больше, и вот уже сама поверхность шара покрылась узором из трещин.

— Это… так надо?

— Чудесно, — Эразм Иннокентьевич склонился. — Итак, что мы видим?

— Он и вправду целитель! — крикнули с третьей парты. — И сильный. Вон, в центре ярко, значится, силы хватает.

— Не совсем верно изложено, но да, мы имеем дело с отлично сформированным центральным энергетическим узлом. И не менее отлично развитыми для вашего возраста каналами. Имеются как и первичные… видите более плотные линии.

А вот теперь голос изменился, появилось в нём что-то, похожее на эмоции.

— … и менее. Это каналы второго и третьего уровня. Вы, верно, знаете, что чем плотнее вязь каналов, тем больше их суммарная вместимость, что, в общем-то, логично. И тем выше…

Елизар кивал.

И разглядывал шар, в котором теперь и я видел что-то этакое — плотный зеленый комок в центре, от которого выходили толстые ветви, а от них уже другие, потоньше, и третьи, которые вовсе с волос толщиной. И вот это всё и есть… дар?

Отражение его?

А главное, понятно направление исследований Эразма Иннокентьевича. И сфера научных интересов.

— Что ж, видно, что вы, юноша, не пренебрегаете личным развитием. Прошу… и Савелий.

— А отказаться можно? — на всякий случай интересуюсь я.

— Нет, — ответ понятен и логичен.

— Так… а толку? У меня тоже дара нет…

— Сдаётся, вы лукавите, молодой человек, — Эразм Иннокентьевич изобразил улыбку, которая смотрелась на вытянутом лице его столь же нелепо, сколь и роза в петлице чёрного его пиджака. Орлов уже доложил, что на каждый день недели положен свой цветок. И в этом есть какой-то смысл, но уж очень глубинный. — Или вы стесняетесь?

— Да.

— Ничего. Стеснение мы переборем. А порядок для всех одинаков. Прошу…

Да уж. И не откажешь. А главное, все смотрят. И с интересом. Вон, на второй парте Страшинский с Фроловым перешёптываются, глаз с меня не сводя. Страшинский — племянник генерал-губернатора Петербурга. А Фролов — княжий отпрыск. Здесь вообще, куда ни плюнь, в родовитое чадушко попадёшь. Или вот в состоятельное.

— Итак, снова обнуляем… может, кто-то сумеет пояснить, каким образом?

— Полагаю, пропуская электрический разряд? — Серега приподнялся. — Короткий?

— Почему электрический?

— Потому что силовой импульс в любом случае несёт заряд энергии, отличной от нулевого, следовательно он изменит настройки и окрасит поле в какой-то цвет. В зависимости от источника энергии, от которого был получен.

— Верно, — Эразм Иннокентьевич поглядел на Серегу с одобрением. — Рад, что вы не утратили живости вашего ума.

Чтоб… вот не хочется мне трогать этот магический рентген. Не хочется. Но придётся. С другой стороны… если уж быть приманкой, то такой, чтоб мимо не прошли.

И я, подавив тяжкий вздох, положил руки на шар.

— Есть, — от щекотки очнулась Тьма, предложив универсальный на её взгляд путь решения проблемы.

— Увы, — ответил я мысленно, — если сломаю эту штуку, он новую сделает.

— Есть?

— А вот его не за что. Да и вообще… всех не сожрёшь.

Я ощутил некоторое сомнение, будто Тьма хотела возразить, но не стала. А и вправду щекотно. И щекочет именно под кожей. И так, что тянет руки убрать.

— Спокойно, — Эразм Иннокетньевич моё желание почуял. И предотвратил, положив руку на плечо. — Это не опасно.

Как для кого.

Белизна колыхалась, в ней прорезались мутные нити, которые стремительно набирали черноты.

— Не убирайте руки, пожалуйста… вам не больно?

— Неприятно.

— Тёмные дары редки… поэтому я был бы весьма благодарен за участие в этом небольшом эксперименте. Итак, кто может сказать, что за дар у сего скромного юноши?

Тишина. И Серега с Елизаром смотрят выжидающе. Я кивнул. Чего уж тут.

— Охотник, — сказали они хором и поглядели друг на друга, отчего Елизар смутился и взгляд попытался отвести. Но Серега покачал головой.

И правильно.

Елизар — парень толковый, только очень замкнутый. Уж не знаю, то ли происхождения стесняется, то ли привык быть сам по себе. Но вот держится он вроде бы и рядом, но не делая попыток сблизиться. Такое ощущение, что остальных он опасается больше, чем нас. А нам боится надоесть.

— Охотник… что ж, верно. Охотников мне не доводилось встречать, — Эразм Иннокентьевич потёр руки и теперь выглядел он донельзя довольным. Как мало, однако, этому человеку для счастья надо. — Записываем… цвет… как можно охарактеризовать? Вспомним, что нам демонстрировал в прошлом году господин Шувалов… там цвет был каким?

— Чёрным.

— Именно. Истинный чёрный — вот цвет некромантического дара. А здесь?

Движение в шаре замедлялось, всё ещё прорастали тонкие ниточки от ветвей и центра, но в целом это походило на глаз. Огромный стеклянный глаз.

Один в один, око Сауроново.

— Не… не чёрный… какой-то… бурый?

— Скажешь тоже! Серый!

— Сам ты серый! Он чёрно-серый!

— Графитовый…

— Цвет…

— Я бы сказал, что окрас тёмно-серый с характерным металлическим отливом, — Эразм Иннокентьевич потянулся к шару.

— Я могу убирать?

— Можете… к слову, вы ведь знали о наличии дара? Несомненно. Обратите внимание. Центральное ядро занимает почти треть всего объема, что свидетельствует… — он повернул шар одним боком, потом другим. Наклонился. Хмыкнул.

— Он сильный охотник? — выкрикнул Фролов.

— Весьма и весьма… я бы сказал, что удивительно сильный. Не по возрасту. Подобную картину ожидаешь увидеть у взрослого дарника, который близок к полному раскрытию своего дара.

И потёр подбородок, задумчиво так.

Потом вновь наклонился.

— И если присмотреться… позвольте, — из саквояжа появилась и лупа в чехле. Причём немаленькая. — Да, да, действительно… имеются отдельные затемнения.

— А можно мне посмотреть? — я решил, что раз уж наглеть, то по полной. И Эразм Иннокентьевич протянул лупу. Заодно и указал.

— Вот, близко к центру.

Точно. Через лупу видны два пятна, одно побольше, вроде горошины, второе поменьше. Это… это тени? Мои тени? И аппарат, получается, просканировал меня до… печёнок?

Глубже, чем до печёнок.

Прям как-то сразу не по себе стало.

— А я тоже хочу! Я не вижу… — Фролов первым подскочил к столу и потянул к себе лупу. — Дай…

И его приятель решил не отставать.

И другие.

Чтоб вас… стало людновато. И тесновато.

— Класс, — Эразм Иннокентьевич хлопнул в ладоши и звук получился на диво громким. Он заставил школьников смолкнуть. — Я понимаю, что эксперимент получился интересным и познавательным, но прошу всех вернуться на места. Желающие могут подойти, но в порядке очереди. По двое и начиная с первой парты.

И голос-то звучит теперь громко.

— Итак, Савелий… не знаю, по какой причине вы скрывали свой дар…

Взгляд выжидающий, а я что, я плечами пожимаю.

— Но уверяю вас, что он того не заслуживает. Да, было время, когда носителей так называемых тёмных даров считали живым воплощением зла, которое люди вынуждены терпеть. Однако современная наука давно доказала, что цвет дара — это лишь один из внешних признаков и важен скорее для классификации, нежели понимания сути.

Обращался он не ко мне, но к классу.

— Никто ныне не будет плевать вслед Шувалову только потому, что он некромант.

— Это смотря где, — не удержался Метелька. — Если в деревне, то и на вилы поднять могут. В деревнях некромантов страсть до чего не любят. И вовсе…

— Ну да, некоторые предрассудки весьма живучи. Но мы с вами находимся не в деревне, а в столице, в обществе цивилизованных людей, которые осознают, — это Эразм Иннокентьевич произнёс с нажимом, намекая, что конкретному этому вот обществу лучше бы и вправду осознать. — Что каждый дар по-своему важен. А с учётом возрастающего интереса к ресурсам кромешного мира, дар охотника открывает перед Савелием многие пути. А потому наша задача помочь раскрыть дар настолько, насколько это возможно. Вы можете вернуться.

— Спасибо, — на своё место я усаживаюсь с немалым облегчением.

Что ж, уже сегодня если не вся, то почти вся гимназия узнает, что я — охотник. И сильный.

Посмотрим, что из этого выйдет.

— И да, Савелий. В очередной раз повторюсь, что дар ваш редок. А потому я буду рад, если вы согласитесь поучаствовать в некоторых моих экспериментах. Уверяю вас, они совершенно безопасны. Лаборатория оборудована по последнему слову техники…

— А она не в подвале? — уточняю, поёжившись.

— Нет, конечно. Кто будет размещать лабораторию в подвале? Это дикость…

Да как сказать.

— Я просто подвалы не люблю, — я поёрзал и… а что тут раздумывать. Если уж играть, то по полной. — Буду рад помочь. И поучиться тоже.

— Вот и чудесно. После занятий и начнём.

Вот… теперь ещё и лаборатория. Сдохну я от такой учёбы.

Глава 11

После директора… вторым по важности лицом был палач, отставной солдат Галкин. Нередко проходившие мимо гимназии любители останавливались, чтобы «послушать», как порют[16].

Из воспоминаний гимназиста

— Лаборатория? — Орлов дождался нас у выхода из столовой. И Демидов молча и привычно забрал Серегин ранец. А тот в кои-то веки не стал возражать, что, мол, он не маленький и сам отнесёт. — Мерил, стало быть, силу?

— Мерил.

Елизар свой ранец привычно прижал к себе и отступил за меня. Его в нашу компанию притянул Метелька, а я не стал возражать. Но даже сейчас держался Елизар рядом, однако всё равно в стороне.

— Я ж говорил, — Орлов подпрыгнул на месте и помахал кому-то рукой. — Идём, а то сейчас привяжутся… эй, малой, ты чего такой надутый?

— Я не надутый.

Серега сегодня и вправду был каким-то не таким.

— Потом расскажешь… если лебедя поймал, то нечего страшного.

Серега поглядел на Орлова с возмущением.

— У меня их каждую неделю по паре штук…

— Еремею не ляпни, — посоветовал Метелька.

— Да? Он же не по этой части…

— Он за порядок и дисциплину. Узнает, сделает из тебя отличника.

Орлов от этакой перспективы поёжился.

— Я получил ответ, — Демидов в беседу не вмешивался. Он вообще говорил мало и только по делу. — Отец согласился.

— Отлично! Видишь! Я же говорил. А ты?

— К сожалению, — Шувалов покачал головой. — Мой отец против.

— Да ладно? Еремей так-то отличный наставник. Там… отец кое-что рассказал. И доволен страсть. Он. Или из-за них?

Орлов кивнул на нас и пояснил.

— Его папенька ещё тот сноб.

— Сам ты… сноб.

— А скажешь, не так?

— Скорее он придерживается мнения, что сословные различия возникли не на пустом месте. Это, во-первых. А во-вторых, дело не в них. Дело во мне. Моя сила способна навредить неподготовленному человеку.

Это было сказано для нас с Метелькой.

Вообще, конечно, за прошедшие дни мы не то, чтобы близко с этой троицей сошлись. Для близости всё же времени было маловато. Но кое-что я понял.

Шувалов — человек сложный.

Не знаю уж, дар ли его своеобразный тому причиной, воспитание ли или же родился он таким. Нет, небрежения к нам он не выказывал. Да и в целом держался вежливо и дружелюбно. Вот только это вежливое дружелюбие — маска.

И отстранённость.

И показное равнодушие к остальным, к тем, кто сторонится самого Шувалова. А его сторонились, пожалуй, почти все, кроме Орлова с Демидовым. Ни разу не видел, чтоб он с кем-то кроме этой парочки разговаривал.

— Но ты же занимаешься тут, в зале?

— Занимался, — поправил Шувалов. — Но больше не буду. В последний месяц… случилась пара неприятных инцидентов. Я не хотел говорить. Полагал, это следствие роста силы, но…

— Погоди, — Орлов остановился на полпути к нашей беседы и, развернувшись, окинул Шувалова цепким взглядом. — Точно! Перчатки! Ты опять их напялил!

— Заметил, наконец.

— Да я сразу заметил! Хотел спросить, на кой, а оно как-то из головы вылетело!

— Вместе с домашкой, наверное, — не удержался Демидов. — Он должен был выучить доклад на латинском. Аккурат перед уроком и вспомнил. И давай зубрить…

— И как?

— Да… не двойка и уже хорошо, — Орлов широко улыбнулся. — Кому она, эта латынь, нужна.

— Вся алхимическая и артефакторная номенклатура идёт на латыни. И медицинская тоже, — Серега подал голос. — И большинство рецептов тоже на ней пишут. Это международный язык науки.

— Так я ж в науку не собираюсь. Сам подумай, какой из меня учёный? Дим, так ты…

— А что за перчатки? — спросил я.

Беседка, которую мы облюбовали в самый первый день, встретила прохладой. Всё же учёба в августе — это не только несправедливо, но ещё и жарко. Гимназическая форма, бывшая по сути копией с военной, для жары не слишком подходила, и потому лично я чувствовал, как катятся по спине струйки пота. И не только по спине.

— Димка, покажи! — скорее потребовал, чем попросил Орлов.

И Шувалов молча вытянул руку. И вправду перчатки. Только телесного цвета, а потому если не приглядываться, то и не заметишь. Кожа тонкая.

— Можно? — а вот у Сереги глаза загорелись. И когда Шувалов кивнул, разрешая, Серега потянулся к перчатке. Прикоснулся осторожно. Пощупал край. Я заметил, как блеснули искорки силы.

Артефакт?

Нет, понятно, но что за он?

— Изолирующие? — Серега деловито повернул Шуваловскую руку ладонью вверх. — И… отличное исполнение. Воротынцевские мастерские?

— Специальный заказ, — кивнул Шувалов. — И да. Просто… моя сила, она неприятна людям.

— Я не ощущаю.

— Сейчас. Я в принципе научился её контролировать. И мне казалось, что отлично, но вот… — руку он высвободил.

— А остальное? — Орлов сдвинул брови. — Прочая сбруя?

— Частично, — Шувалов коснулся груди. — Стабилизатор и пара ограничителей. Иначе меня переведут на домашнее обучение.

— Так…

— Говорю же, в последний месяц начались проблемы. Силы стало больше, но и контроль ухудшился… — Шувалов поморщился. — А вчера случился резкий прилив. И я едва с ним справился.

— Но справился же!

— Да. Только… граница была близка, — он спрятал руки за спину. — Поэтому отец и хотел забрать меня отсюда.

— А ты?

Шувалов покачал головой и плечами пожал, и впервые он выглядел, пожалуй, растерянным.

— Матушка меня поддержала. Сказала, что я изменился к лучшему. Что… в конце концов, если со стороны школы жалоб нет, то стоит мне доверится. Но перчатки носить придётся. И занятия в зале теперь закрыты. Отец опасается, что в случае опасности, даже иллюзорной, я могу использовать силу. Непроизвольно.

— Понятно, — Орлов поскрёб башку и посмотрел на меня.

— Что? Если началось месяц назад, то я тут точно ни при чём! Мы вон пару дней как знакомы.

— Да, — Шувалов согласился со мной. — Хотя… в его присутствии мне как-то спокойней, что ли?

Это он произнёс задумчиво.

И так же задумчиво посмотрел на меня, словно ожидая, что я что-то скажу.

— Дмитрий, — я как-то не мог обратиться к нему по-простому. — Скажи… только не обижайся, но ты ничего не принимаешь?

— То есть?

— Скажем… каких-нибудь зелий там… для роста силы… таких, которых тебе подсунул бы приятель… — вот как спросить у человека, не наркоман ли он часом.

— Я ничего ему не подсовывал! — возмутился Орлов.

— И я, — Демидов покачал головой.

— Даже если бы подсунули… вы не возражаете, если я их сниму ненадолго? Очень глухие. И жарко, — Шувалов стянул перчатку, а потом и вторую. — Так вот, это они могут желать прироста дара.

Он кивнул на Орлова с Демидовым.

— А такие, как я… сила для нас проклятие. И чем её больше, тем сложнее. Она и для нас опасна. Сводит с ума, выворачивает наизнанку. Это сложно объяснить…

Он тёр ладони, и те были какие-то красные, словно распаренные. Ну да, в такую жару и в коже сидеть.

— Остальное тоже снимай, — сказал Орлов.

— Но…

— Тут все свои.

Шувалов подумал, но кивнул. И на скамью легла пара браслетов и цепочка с прозрачным камнем. Впрочем, её он долго не решался выпустить из рук. А выпустил и поморщился.

— Сейчас… погодите. Сила после ограничения откатывает.

— Если вдруг появится лишняя, можешь скормить Призраку, — я вытащил тень, и Призрак довольно растянулся поперек входа, уставившись на Шувалова жёлтыми круглыми глазами. Мне в них виделась надежда. — Попробуй, если хочешь.

— Да? — Шувалов опустился на колени. — Она… тёмная.

И вправду тёмная. Чёрная, что дёготь, тягучая. Впрочем, Призрак всосал её с радостью.

— Значит, ты ничего не пил?

— А к чему ты спрашиваешь?

— Такое… слышал я, что есть зелья, которые силу повышают. Но и контроль слабеет. И ещё с ума человек сходит.

— А… ты про ту историю, с подвалами… — Орлов разом успокоился. А Шувалов создал новый клубок. И вот зря он. Нормальная у него сила. Может, вид у неё так себе, но зато теням она по вкусу пришлась. Тьма внутри замурлыкала.

И даже навстречу потянулась.

Так, Шувалова не жрать. Он хороший некромант. Пока не доказано обратное.

— Сказки всё это, — заявил Орлов, усаживаясь на лавку.

— Отец говорит, что это Третье охранное всё подстроило, — Шувалову, кажется, тоже понравилось кормить тварей. Вон, руку вытянул и уже третий шар формирует, а Призрак не даёт ему сформироваться, зацепился за ниточку и втягивает в себя этакую бесконечную макаронину. — Что они пытаются ослабить влияние аристократии, поэтому и придумывают всякое. Пользуются слабостями, каждую раздувая просто до неприличия.

— А мне мой сказал, что правда, — Демидов скрестил руки. Его любимая поза. И место у выхода тоже. — Приезжал сюда… в общем, многого не знаю. Но думал меня забрать. Что, мол, тут такое творится, что не безопасно.

Вот теперь на него посмотрели все.

— Что? Это так… я ж тут, — Демидов пожал плечами. — Но меня теперь каждую неделю семейный целитель осматривает. Уж не знаю, чего ищет…

— И меня, — Орлов поднялся на цыпочки и перекатился на пятку. — Так-то ладно… после того, как кости все помнут, то и ничего. Но раньше же начал. И да, отец ещё лекцию читал, что все эти эликсиры вредны… и если бы только мне…

— Мне тоже, — кивнул Демидов.

— Значит, что-то там было…

Я промолчал.

Мы не настолько друзья, чтобы посвящать их в подробности.

— А ты? — все посмотрели на Шувалова.

— А у меня с детства осмотр каждые три дня… только всё равно. В голове… такое… мутное. Неприятное. Не знаю. Сейчас прояснилось даже как-то.

— А ты не хочешь другому целителю показаться? — я потрепал Призрака, который мурлыкнул.

— Зачем?

— Ну… если первый осматривает и ничего нового не находит, а тебе становится хуже, то, может… — я опять замолчал, пытаясь как-то помягче сформулировать. — Стоит услышать альтернативное мнение?

— Чьё, например?

— Николая Степановича знаешь? Из жандармского госпиталя? Он отличный целитель…

— Я слыхал, — прогудел Демидов. — О нём хорошо отзываются, только…

Он тоже замялся.

— Он на жандармов работает, — озвучил Орлов.

— И что с того?

— Ничего. Просто… как бы… в обществе их не любят.

— Отец не одобрит. Он… негативно относится к жандармерии и всему, что с ней связано, — сказал Шувалов и потянулся к перчаткам.

— Да посиди ты так, — Орлов шлёпнул его по руке. — Горе твоё некромантское… малой дело говорит. Если твой целитель не видит, то нужен другой. К нашему ты не пойдёшь…

Шувалов покачал головой, сказав:

— Извини, но…

— Да, понимаю. Меня б к вашему тоже не пустили. Но вот к этому, жандармскому, почему бы и нет? Частным порядком? Если так…

— Могу устроить, — я ничего не понимал в целительстве, но вот дар у Шувалова и вправду опасный, а симптомы больно уж характерны. И прирост силы, и уменьшение контроля.

— А ты откуда знаешь?

— Он жених моей сестры, — я сел рядом с Серегой. — Помнишь Таньку?

— Татьяну В… — встрепенулся было тот.

— Ивановну, — я перебил его. — Татьяна Ивановна.

— Да, извини… я рад, что с ней всё хорошо, — серьёзно ответил Серега.

— Я могу посмотреть, — тихий голос Елизара был неожиданностью. — Я… конечно, не в полной мере целитель, но… наставник меня хвалил. Он говорит, что у меня высокий уровень восприятия. И если что-то не так, то я почувствую…

— А это мысль! — Орлов явно обрадовался. — Дим?

— Я не уверен…

— Я уверен! Смотри, малец тебя сейчас глянет…

Елизар густо покраснел. Кажется, он не был согласен считать себя «мальцом». Но и возражать не стал.

— И если почует, что что-то не так, то обратимся к этому… Николаю Степановичу. Частным порядком. Заглянешь вон в гости к новым друзьям или ещё чего придумаем…

— Это…

— Если проблема появилась, она никуда не исчезнет, — чем дальше я думал, тем более здравой казалась мысль. Да, сам Шувалов мог и не принимать ничего такого. Но он мог и не знать, что принимает. Вдруг бы нашёлся кто-то, кто подливал заразу в чай там.

Или в кашу.

Или ещё куда.

— Димка, да не будь ты занудой! — Орлов подтолкнул Шувалова к Елизару. — Дел-то на три минуты, а ты мнёшься как девица… а я вот не слышал о помолвке. Твою сестру, извини, не знаю, но вот он — какая-никакая фигура. Всё-таки целитель и сильный.

— Они пока не объявляли.

— То есть, только на словах? А у тебя сестра тоже с даром?

— Да.

— Шувалов! Твой же кузен так и ходит холостым?

— Она помолвлена!

— Пока не объявили, то нет, — Орлов пожал плечами. — Но сам посуди, Димка! Идеальная же кандидатура! Вам же или тёмные нужны, или целительницы! С целительницей не сложилось, так что девица с тёмным даром…

— Давай не будем об этом, — произнёс Шувалов очень холодно. — Это дела семейные. И мы сами разберёмся.

— Он протянул руки Елизару, который весьма даже ловко перехватил их за запястья.

— И вряд ли сестра согласиться поменять жениха, — поддержал я Шувалова.

— Тю… чего? Шуваловы — род известный. И состоятельный. И его кузен — отличный парень, я знаком. Умный. Толковый. Карьеру вот строит… положение опять же.

— Жить всё равно придётся с человеком, а не положением, — я возразил Орлову. — А сестра у меня одна. Так что извини, не буду заставлять. Тем паче, что при всём желании вряд ли смогу.

— С характером?

— Ещё с каким.

— А кроме сестры…

— Брат, — скрывать Тимоху я не собирался. — Старший. Только… он после контузии. Не совсем в себе.

Зеленая сила Елизара окутала ладони, потом забралась куда-то внутрь. Шувалов чуть поморщился.

— Неприятные ощущения возможны, — поспешил пояснить Елизар. — И я не буду проводить глубокое сканирование. Сейчас закончу, но…

Сила его возвращалась.

И выражение лица стало задумчивым донельзя. Брови сошлись над переносицей. И сам он подобрался, а значит, что-то пошло не так.

— Извините. Я, конечно, могу ошибаться… — Елизар произнёс это медленно, чуть растягивая слова. — И скорее всего ошибаюсь, но мне не нравится состояние ваших энергетических каналов. Они… странные. Я пока мало знаю, но…

— Если странные, — Шувалов убрал руки. — То почему этого не заметил наш целитель?

Вопрос.

Глобальный такой вопрос.

— Так, — Орлов тряхнул головой, снова меняя обличье. И теперь он был серьёзен, как никогда. — Елизар, молчишь. Ясно?

Кивок.

— Дим, ты тоже пока помалкивай. Сам понимаешь, мальчишке твой отец не поверит. А ты по шее получишь. Сав, как скоро сможешь устроить встречу?

— Да хоть завтра…

— Завтра? Что ж, значит, завтра ты, мой друг Дмитрий, изъявишь желание сопроводить меня в гости к Савелию, которого я взялся опекать. А потому я должен проверить условия его жизни и понять, не нуждается ли он в чём. И к тому же с учёбой помочь! — Орлов поднял палец. — Если помнишь, то наш дорогой младший товарищ должен к понедельнику составить доклад, который Георгий Константинович прочтёт с большим вниманием. А потому мы, как старшие, просто обязаны сделать так, чтобы он, в смысле, Георгий Константинович, не остался разочарован. Но один я не справлюсь…

— Почему? — удивился Серега, кажется, несколько потерявшийся в обилии слов.

— А потому что я раздолбай! — радостно заявил Орлов. — Как можно доверить раздолбаю такое ответственное дело⁈ Так что завтра после уроков мы едем к тебе, Савелий. Ну и дальше по ситуации.

Глава 12

К ужасу своему мы увидели на конвертах печать «Канцелярия Попечителя Менского учебного округа» вместо употреблявшейся в предыдущие годы печати: «Попечитель Менского учебного округа», которую мы предусмотрительно заготовили. Это обстоятельство повергло нас в великое смущение. Мы не решились запечатать заготовленные конверты другою печатью и решили сделать новую печать. Заперши письменный стол и кабинет директора, ученик М. опрометью бросился к резчику и сказал ему, во что бы то ни стало, к следующей полуночи заготовить печать с надписью: «Канцелярия Попечителя Менского учебного округа». День и ночь неустанно работал резчик и блистательно воспроизвел точную копию попечительской печати. Запасшись всеми необходимыми принадлежностями для замены вскрытых попечительских конвертов другими, подложными, М. вместе с компаньоном и слесарем благополучно пробрался в кабинет директора гимназии, открыл письменный стол, вскрыл конверт с темами, скоро и легко списал тему по русскому языку и задачи по математике, но списывание тем по латинскому и греческому языку, довольно обширных, с значительным числом латинских и греческих слов, шло медленно…

Воспоминания гимназиста [17]

— Серега, — я всё-таки подсел к Сереге на следующей перемене. Оставался последний урок. У Ворона. А я маялся, не зная, стоит ли тому намекнуть, что он узнан, или не след. — Всё нормально?

— Что?

— Ты какой-то и вправду не такой. Что-то случилось? Дома? Заболел кто-то?

— Нет. Всё… хорошо. Наверное. Не знаю.

— Значит, не хорошо.

— Почему?

— Потому что, если бы было хорошо, ты бы знал. Что приключилось? Тебя кто-то обидел?

— Не то, чтобы… никто не обижал. Дело в Никите…

— Орлов что-то ляпнул? У него язык, как помело.

— Нет, не в этом Никите. Не в Орлове. У Алексея Михайловича есть сын. Никита. И он… он учился не здесь. Раньше Алексей Михайлович жил не в Петербурге, если знаешь, — Серега нервно подвинул тетрадь к краю стола. — И у него… появился сын.

— Бастард.

Слышал я о нём, помнится, тогда ещё, в поезде.

— Да. Дело не в этом… просто… Никита с матерью жили в Саратове, где Алексей Михайлович ранее губернаторствовал… вот…

Не знал.

Хотя я как-то и не вникал в перипетии жизни Слышнева. Мне со своею бы разобраться.

— Никита там и остался, когда Алексея Михайловича призвали к государю. И поручили… вот… сложное дело… его в министры прочили.

— Но не срослось.

— Да. Из-за нас… та поездка была началом большой инспекции. Должна была начаться реформа… ну или подготовка… Алексей Михайлович и собирался лично изучить, как обстоят дела.

А вместо этого плюнул на всё и женился. По-человечески я его понимаю.

— А там вот… мы. И террористы. И мама.

Да уж, не знаю, что для карьеры хуже.

— И он потом за границу уехал. И ещё заболел.

— А этот Никита?

— Его ещё раньше пригласили в Пажеский корпус.[18]

Слышал. Правда, не очень понял, что это за заведение, кроме того, что оно весьма пафосное и попасть туда непросто.

— Его государь самолично экзаменовал. И рекомендательное письмо составил. И вот…

— И у тебя с этим Никитой конфликт?

— Не совсем. Он… он меня не обижает! — это Серега сказал очень поспешно, будто испугавшись, что я не то подумаю. — Он… он просто приходит. И такой вот весь из себя важный. Он меня старше. Но ведь всего на два года! А держится так, будто… сказал, что мне тоже надо в Пажеский корпус перевестись. И Алексей Михайлович спрашивал, не хочу ли я.

— А ты?

Серегу решили убрать?

— Я не хочу, — он резко отодвинул от себя учебник. — Я так и ответил. Пажеский корпус готовит офицеров. А я не хочу становиться офицером. И раньше вроде бы все соглашались, а теперь прямо как… не знаю. В один голос твердят, что почётно! И бабушка, и дед, когда заглядывает… что такую возможность упускать нельзя! Что надо пользоваться, раз появилась. Я и сам, без них, понимаю, что это отличная возможность. Для военного! Но я-то решил стать артефактором!

— И хорошо.

— А Никита морщит нос и говорит, что я трус и неженка.

— В следующий раз двинь по этому носу, — посоветовал я.

Серега задумался и мотнул головой.

— Нет. Он обидится. И за драку его наказать могут. А он отлично учится. И может, даже в камер-пажи попадёт.[19]

— А матушка что?

— Она говорит, что Алексей Михайлович желает мне добра. И что артефактор — это не престижно, а военных все любят.

— Чушь. Твой отец был военным, — это я произнёс очень тихо. — Но тебе не обязательно следовать по его пути. И лучше грамотный артефактор, который дело своё любит и в нём разбирается, чем офицер, что тянет службу и в душе её ненавидит. Понимаешь?

— Спасибо, — Серега улыбнулся и, кажется, выдохнул с облегчением. — Просто они все вот… твердят и твердят. А я… и только Сиси говорит, чтоб я их не слушал.

— Ну, слушать-то придётся, — сказал я. — Тут никуда не денешься. Но пока дают выбор — выбирай то, что тебе больше. А хочешь, я поговорю?

— С Никитой?

— Могу с ним. Или вот с Алексеем Михайловичем?

— С ним вряд ли получится, — подумав, сказал Серега. — Он почти всё время занят. И он как раз просто спросил и сказал, что я должен подумать хорошо. И если захочу, то ему сказать.

Что ж, хоть кто-то там разумный.

Даже матушка жаловалась, что он вовсе с этой работой о жизни забыл.

— Тяжко матушке одной?

— Нет. Она довольна даже. Больше никто о ней дурного слова сказать не смеет. И даже упомянула, что, возможно, ей в свиту цесаревны войти предложено будет. Но это ещё не точно. Она полагает, что если всё так и дальше пойдёт, то Сиси точно получится фрейлиной сделать. А Матрёна важная ходит такая. Смешно.

И улыбнулся. С таким вот облегчением.

— А в целом? С этим Никитой они как? Поладили?

— Да. Матушка… — пожалуй, не стоило спрашивать, поскольку Серега опять помрачнел. — Она говорит, что мне стоит брать с него пример. Он… и отличник, и сильный, и фехтует отлично. Алексей Михайлович им гордится.

— А тобой, что, нет?

— Не знаю.

Всё-таки Серега, несмотря на способности, оставался ребенком. И у меня появилось желание постучать Аннушке по лбу. Ну да, понятно, что она желает наладить отношения с пасынком. Но не за счёт же сына!

— Знаешь… он мне показался умным человеком.

Человеком ли? Но на этом тоже внимание заострять не буду.

— А такой понимает, что мир этот большой. И что в нём всякие люди нужны. Ну вот если так толкают на военную стезю, то скажи, что можешь стать военным артефактором.

Не знаю, есть ли тут такие.

— Будешь делать там… не знаю, снаряды или ещё чего.

— Пожалуй…

— Хотя как по мне, Серега, офицеров куда больше, чем грамотных артефакторов. А значит, последние — куда ценнее. И для армии, и для мирной жизни. Поэтому не позволяй себя принижать. И способности свои. А если что, то бей прямо в нос.

— Он сильнее.

— Тогда… я тебе покажу пару ударов.

— Подлых?

— Подлее некуда, — заверил я.

Ну да, кто ж ещё ребенка плохому научит.

— Это… — глаза заблестели. — Нехорошо… неблагородно.

— Ай. В жизни оно обычно как раз нехорошо и неблагородно. И вообще, нефиг нарываться…

На этой позитивной ноте разговор пришлось прервать, ибо хлопнула дверь и в классе вместо Павла Юрьевича появился директор. А с ним — Ворон. Причём директор выглядел обеспокоенным, а вот Ворон… он улыбался. Уголками губ. Это даже не улыбка, скорее намёк на неё.

Директор махнул рукой, разрешая садиться, и вздохнул, сказав:

— С огромным сожалением вынужден сообщить вам…

Что-то мне уже не нравится.

— … несчастный случай…

Класс зашумел, загомонил разом.

— К счастью, Павел Юрьевич остался жив! — поспешил заверить директор. — Однако травмы, полученные им, таковы, что потребуется длительное лечение.

Чтоб…

Мысленно материться — не тот эффект, а вслух нельзя. Не поймут. А то и снова в карцер отправят.

— И я верю, что после Рождества он вернется к нам, однако пока, увы, он никак не сможет исполнять свои обязанности… и потому мне не остаётся ничего иного, кроме как перепоручить вас многоуважаемому Егору Мстиславовичу.

Вот падла.

Это я не про директора. Это я про Ворона. Душу на кон готов поставить, что этот несчастный случай случился не сам собой.

— Очень надеюсь, что вы поможете ему освоиться. И в целом… — директор осёкся и махнул рукой, добавив. — Поладите.

— Всенепременно, — заверил Ворон и улыбка его стала шире. Правда, если со стороны, то была она такой, слегка неловкой, неуверенной даже. И выражение лица соответствовало. Будто бы ему и самому до крайности неудобно, что подобная ситуация имеет место быть. И что в силах своих он вовсе не уверен.

И будет стараться.

И всё-то сразу.

Как есть падла.

— Что ж… — Ворон заговорил, когда за директором закрылась дверь. — Мне очень жаль, что подобное произошло…

— А что произошло⁈ — выкрикнули с места.

— Что? Тут… не думаю, что сие есть тайна. В школе мало что бывает тайной, — и долгий взгляд на меня, этакий, намекающий. — Павел Юрьевич попал под машину. Грузовик. Водитель был пьян, и это прискорбно…

Кто-то сдавленно охнул.

— Однако Павел Юрьевич остался жив. И пусть пострадал, но современная медицина способна творить чудеса. А мы с вами постараемся сделать так, чтобы по возвращении своём Павел Юрьевич застал порядок и ещё раз порядок.

Улыбочка.

И снова взгляд на меня. И снова в нём намёк чудится. Или это просто моя паранойя разыгралась?

— Сав? — Метелька толкнул меня под руку.

— Потом…

— И раз у нас всё-таки урок, то открываем тетради…

Ну, если Ворон и прилетел по мою душу, прямо сейчас он её забирать не планирует. Хотя я бы лучше повоевал с революционерами, чем с русской словесностью.

— Вспомним правила написания «ять» в корнях слов. Савелий, будьте любезны пройти к доске. Вы на ней, а прочие пишут в тетрадях…

Бѣлый, блѣдный, бѣдный бѣсъ

Убѣжалъ голодный въ лѣсъ.

Лѣшимъ по лѣсу онъ бѣгалъ,

Рѣдькой съ хрѣномъ пообѣдалъ

И за горькій тотъ обѣдъ

Далъ обѣтъ надѣлать бѣдъ.[20]

Твою же ж душу за ногу! Да он издевается, не иначе!

— Савелий, Метелька, будьте добры задержаться ненадолго, — Ворон поправил очки. А у меня зачесался кулак. Вот… скотина он.

И словесность эта.

Правила.

Мне раньше казалось, что достаточно цеплять в конце каждого слова твёрдый знак и всё, а оно вон как… то ять, то ер, то фита, которая где-то есть, а где-то её нет и надо писать нормальную «т».

— А… что-то произошло? — Серега не спешил уходить. И Елизар тоже. Ранец собрал, учебники сложил и стоит, смотрит. Как обычно, молча и пристально.

— Не то, чтобы произошло. Скорее не произошло, — Ворон сам подошёл к нам. И ведь от него даже пахло так же, как от настоящего Егора Мстиславовича — чернилами, книжной пылью и недорогой туалетной водой, той, которую в аптечных лавках на разлив продавали. — Думаю, что для вас не секрет, что ваши товарищи не имели тех же возможностей, которыми обладали вы. В частности, у них не было шанса получить достойное образование, вследствие чего и возникли нынешние проблемы.

Я покосился на доску.

Да уж. Это даже не позор. Это нечто, чему нет названия. И буквы кривые, и ошибка, если не в каждом слове, то через одно. Причём далеко не все можно объяснить особенностями местной грамматики.

— Это не ваша вина, Савелий. Это скорее общая беда, — голос Ворона был тих и печален. — Общество разделено на сословия. И зачастую пропасть меж людьми, возникающая ещё при их рождении, если незадолго до него, с каждым прожитым годом лишь ширится. Увы, сколь бы талантлив ни был человек, он зачастую ограничен в возможностях раскрытия своих талантов…

И ведь слушают.

Внимательно.

А ещё верят. Потому что правду говорит. И чуется, не только нам.

— Именно это мы и наблюдаем. Вы же согласитесь, что и Савелий, и Козьма — талантливые молодые люди?

— Конечно, — Серега и кивнул. И Елизар с ним.

— Они обладают и живым умом, и отличной памятью.

Снова кивают.

Причём и Метелька тоже. Ну да, приятно, когда тебя хвалят. И мне приятно. Я вижу эту манипуляцию, простую, примитивную даже, но всё одно эффективную. Вижу и всё равно поддаюсь. На мгновенье.

— И будь у них возможность получить нормальное образование, они превзошли бы многих ваших одноклассников.

Ворон позволил себе мягкую улыбку и указал на доску.

— И то, что мы наблюдаем сейчас, есть следствие не врождённого отсутствия способностей, как твердят некоторые, а банальной нехватки знаний. Которую я и предлагаю восполнить.

Ненавижу школу.

— Учиться? — уточняю на всякий случай.

— Я хотел бы заниматься с вами отдельно, — сказал Ворон, наконец-то глянув в глаза. — И не только словесностью. С арифметикой у вас ситуация получше, однако в том, что касается французского и латыни, как я слышал, пробелы не меньшие. И это очень серьёзная проблема…

Он сделал выразительную паузу, позволяя нам обдумать услышанное.

— К сожалению… да, когда-то школа Мая славилась в том числе и отношением к ученикам. Тем, что любому, если он показал достаточно способностей и желания, в её стенах находилось место. Однако времена меняются. И теперь я сталкиваюсь с недовольством. Скажем так. Многие не понимают, чем именно вы двое заслужили право учиться здесь.

И снова пауза. И в тишине слышно, как возмущённо пыхтит Серега, до глубины сердца пораженный этакой несправедливостью.

Елизар взгляд отвёл. Метелька прикусил губу.

— Мне это неприятно. Я считаю, что знания — это сокровища человеческого разума, которые должны быть доступны всем, вне зависимости от сословия или положения в обществе, от статуса, звания, законности или незаконности рождения…

Ага, и тут прошёлся. Каждого зацепил.

— И закрывая доступ к этой сокровищнице, люди сами лишают себя и человечество тех, кто в будущем пополнил бы её…

Ну тут он переборщил с пафосом. Или только я так думаю? Остальные вон взглядом вперились, боятся хоть слово пропустить.

— Увы, не в моих силах изменить весь мир. Однако я могу сделать так, чтобы вы двое показали всем, на что способен обычный рабочий человек.

Точно переборщил.

— Да, это потребует труда. Ежедневного. Серьёзного. Возможно, непривычного. Однако я уверен, что вы справитесь. Если захотите.

Киваю и старательно.

Захотим.

Куда ж мы денемся. Ради этого и затевалось.

— А я вам помогу. И товарищи вот не откажутся…

— Конечно! — Серега обрадовался. — Я… я рад буду…

— И я готов, — Елизар произнёс это тихо.

— Вот и чудесно. Тогда как насчёт воскресенья? В субботу, я слышал, вы в гости собираетесь?

Интересно, откуда слышал? Или Орлов растрепал? Чтоб… не нравится мне этакая осведомлённость. И в принципе, Ворон не нравится.

— А мне… приехать? Можно? — Серега спросил это с немалой надеждой. И сдаётся, не от одного лишь желания помочь мне со словесностью.

— Безусловно! Ничто так не помогает, как дружеская поддержка!

И Ворон просьбе обрадовался ничуть не меньше, чем Серега его согласию.

— Более того, я могу составить записку вашим родителям, если хотите. Если опасаетесь, что они будут против.

— Да. Пожалуйста. Это… это было бы кстати.

— И мне, если можно, — произнёс Елизар, глянув исподлобья, точно ожидая отказа и готовясь возражать. Но Ворон лишь кивнул, сказав:

— Конечно.

А там ещё, чую, и Орлов с компанией подтянутся. Вот тебе и кружок начинающих революционеров. И главное, возразить-то нечего. Всё ради нашего с Метелькой блага.

А в лабораторию я заглянул.

Что сказать. Никаких подвалов. Аккуратный флигелек с огромными окнами. Просторное помещение, в котором хватило места и гимназистам, и прибором неясного назначения. И в целом обстановка была до отвращения мирной.

Меня усадили за отдельный стол в углу, поставив на стол уже знакомый шар. При этом шкатулку присоединили к другому аппарату, похожему на стального паука, суставчатые лапы которого бодро скользили по бумажной ленте, выписывая сложный узор.

Эразм Иннокентьевич ленту принимал, узор смотрел, кивал и хмыкал, не понять, довольно или не очень. Время от времени к нему кто-то подходил, да и вообще в лаборатории этой было людновато. В одном углу устроились артефакторы, которые что-то то ли собирали, то ли разбирали. И происходило это громко, весело. В другом группа серьёзных юношей явно выпускного класса что-то писали на грифельных досках, тоже споря, стирая и переписывая. У самых дверей шла шахматная партия, сама по себе тихая, если бы не болельщики, которые нашлись у каждого из шахматистов. Время от времени заглядывали младшие…

В общем, явно не то место, где со спокойной душой можно зловещие опыты проводить.

— Замечательно, — Эразм Иннокентьевич остановил запись. — Савелий, я дам вам методичку. И попрошу следовать рекомендациям, в ней изложенным. Упражнения просты, не отнимут у вас много времени. Десять минут перед сном каждый день и через неделю повторим измерения. У вас весьма высок коэффициент нестабильности поля, что может являться следствием недавнего скачкообразного прироста силы или же указывать на близость такового. В любом случае, дыхательные упражнения помогут.

И всё?

Нет, как-то от лабораторий я другого ждал. Но за методичку спасибо.

Глава 13

Бай да бай,

Поскорее помирай!

Помри поскорее!

Буде хоронить веселее

С села повезем

Да святых запоем,

Захороним, загребем,

Да с могилы прочь уйдем.

Колыбельная. [21]

Сегодня у ворот гимназии нас поджидали. Почти у самой ограды, под хмурым взглядом охранника, крутился тип в зеленом чесучовом костюме. В одной руке тип держал букет, в другой — белоснежную коробку, перехваченную атласной лентой. Сверху лента образовывала изящного вида бант, под который также просунули веточку чего-то зеленого и с виду изысканного.

— Господин, — при появлении Шувалова тип встрепенулся и бросился к нам. — Как и обещали, господин! Розы, господин. Найсвежайшие. Только утром срезаны. И вот, шоколад.

— Дим, — Орлов повернулся к некроманту. — Мы ж вроде договорились, что к Савке едем.

— Договорились, — Шувалов принял букет, а коробку передал Демидову. — И тем удивительнее мне твоё отношение. Мы собираемся в гости к даме. Без предупреждения.

— Я предупредил, — вставил я.

Но был удостоен лишь скептического взгляда.

— Чего?

— Димка считает, что предупреждать о визите надобно как минимум за две недели. Чтобы не доставить хозяевам беспокойства неожиданным своим появлением. А лучше и вовсе дождаться приглашения, — пояснил Ярослав. — И так-то да… кое в чём он прав. Как-то я не подумал.

— Тебе простительно, — сказано это было спокойно. Шувалов явно не намеревался оскорбить, но лишь констатировал факт. Но Демидов помрачнел и вздохнул.

— А вот ты, Никита, мог бы и подумать. В принципе являться в гости с пустыми руками нехорошо, а уж в нашей ситуации, когда мы фактически совершенно неприличным образом напросились, и подавно.

— Ну да… Сав, извини.

— Да я тут при чём? И вообще Татьяна, она… в общем, она уже привыкла, что… у меня вообще с воспитанием сложно, не говоря уже про хорошие манеры, — я махнул рукой и перевёл тему. — Поехали, что ли…

Вот если и кузен его такой же породистый и обходительный, то мне вообще не понятно, чего Одоецкой для счастья не хватало-то.

Молодой. Состоятельный. Воспитанный.

И с рожи, полагаю, не урод. Как-никак породистый.

Чего этим бабам ещё надо?

— Её вообще дома может и не быть…

Но Татьяна была.

И не одна.

— Ой, у нас гости. Мальчики! — радостный голос Светочки заставил Шувалова споткнуться. — Савушка, а ты не говорил, что к тебе друзья приедут…

— Добрый день, — Татьяна лично вышла встречать гостей.

И Шувалов растерялся.

Вот реально растерялся. У него физия от растерянности вытянулся, а взгляд нервно заметался между Татьяной и Светочкой, о которой я, признаться, позабыл. Не в том смысле, что в принципе. Скорее уж привык к ней настолько, что как-то не подумал предупреждать о возможном её присутствии.

Тем более, что жила Светочка по своему расписанию, зачастую являясь лишь к ужину.

— Несказанно рады знакомству, — Орлов толкнул Дмитрия в бок. — Если бы мы знали, сколь прекрасные дамы нас встретят в этом доме…

И ручки умудрился поцеловать обеим.

И чудом, не иначе, цветы оказались в руках Татьяны, коробка с шоколадом — у Светочки. И кажется, в итоге никто не выглядел обиженным.

— Мог бы и предупредить, — шепнул на ухо Шувалов, провожая Светочку взглядом.

— О чём?

— О родственнице.

— Она не родственница. Она просто тут живёт. Да не смотри ты так. Ну забыл. И вообще… не привык я к этим расшаркиваниям.

Взгляд у Шувалова был выразителен. Другой бы под этим взглядом и усовестился. А мне подумалось, что конфет в коробке вряд ли много и до ужина они не доживут. Как пить дать Светочка коробку вскроет и потом засядут с сестрицею чаёвничать.

— Странная она, — прогудел Демидов, проводивши Светочку задумчивым взглядом.

— Есть такое. Но… Потом расскажу. Может быть. И вообще, если помнишь, мы здесь по другому делу.

Будто заглянув в мои мысли, коробку с шоколадом Светочка распаковывать не стала, но поставила на комод, подхватила сумку, отмахнувшись от помощи Орлова, и упорхнула, оставив после себя лёгкий аромат разогретого солнцем луга. И судя по тому, как принюхивался Орлов, этот аромат ощущал не только я.

— Идёмте, — Татьяна с трудом сдерживала улыбку. — Николай Степанович уже прибыл и ждёт вас. Савелий, я надеюсь, что не зря его позвала. У него много дел, и если это…

— Я готов возместить ущерб, — Шувалов чуть склонил голову. — И мне жаль, что вам пришлось…

— Да хватит уже, — перебил его Орлов. — Сударыня, уверяю, что не будь дело таким… неоднозначным, мы бы не стали отвлекать вашего…

— Жениха, — спокойно уточнила Татьяна и как-то руку повернула так, что на пальчике блеснул камешек. Колечко. Женщины умеют показывать нужные им вещи словно бы невзначай.

Но хорошо, что Николя дозрел.

— Поздравляю, — подпрыгнул Орлов. — Ему повезло. И надеюсь, он это понимает, поскольку в ином случае я готов прямо сейчас бросить своё сердце к вашим ногам…

— Балабол, — Демидов покачал головой. — Извините. Он на самом деле не такой дурак, каким кажется.

— Ничего. Я… ко всякому привыкла.

И вот чего на меня смотреть-то.

— Савелий, тебя и твоих друзей ждёт библиотека. Я рада, что ты решил серьёзно отнестись к учёбе и взяла на себя труд подобрать несколько газетных статей нужной тематики и статистические выкладки. Надеюсь, вы после поделитесь плодами совместного творчества. А вас…

— Дмитрий.

— Дмитрий. Да. Прошу за мной.

— Но, — Орлов подобного поворота не ожидал. Да и я тоже. — А… мы?

— Если ваш друг захочет поделиться подробностями, — Татьяна умела говорить так, что возражать ей не хотелось. — Он сделает это сам.

И не поспоришь.

— Эм… — Орлов проводил взглядом Татьяну и Шувалова. Затем совершенно не по-благородному шмыгнул носом и произнёс. — Знаешь, а хорошо, что я старший. Да… и мои сёстры не командуют.

— Это пока, — возразил Демидов. — Они у тебя просто мелкие. Дай пару лет и увидишь. Но предлагаю и вправду в библиотеку. Писать, как ни крути, придётся…

Мы переглянулись и я вздохнул.

А в библиотеке сидел Тимоха.

Следовало предположить. Из всех помещений старого дома он предпочитал именно это — огромное, заполненное тяжелой громоздкой мебелью. Правда, книжные шкафы были большей частью пусты — хозяева вывезли то, что сочли ценным, оставив пяток любовных романов, потрёпанные томики поэзии и стопки старых газет. И лично на меня эта пустота навевала уныние. Возможно, что не только на меня, поскольку библиотека начала наполняться. Первыми на полках разномастные большею частью потрёпанные учебники, которые притаскивала Светочка. Следом за ними — тетради, промокашки и просто пачки резаной бумаги. В другом шкафу примостилась пара медицинских журналов и учебник артефакторики с закладкой.

Свежий выпуск «Имперского механика». Слегка потрёпанный ботанический атлас. И троица книг в разномастных обложках со стёршимися названиями.

На столике валялись свежие газеты.

А вот мольберт поставили у окна, хотя, подозреваю, Тимохе было всё равно. Он, подвинув к мольберту кресло вплотную, забрался на него с ногами. И что-то рисовал. Старательно. Очень. Язык вон высунул от усердия.

— Доброго дня — радостно поздоровался Орлов, протянув руку. И замер, когда Тимоха повернулся к нему, как был, с высунутым языком и этим своим беспомощно-детским выражением лица, которое не оставляло сомнений, что с ним не всё ладно.

— Это Тимофей, — я отступил, чтобы видеть их. — Я вам говорил.

Случайность?

Нет, Татьяна всегда знала, где Тимоха. И сейчас, небось, приглядывала за ним глазами Птахи, которая затаилась где-то в тенях. Птаху я не чувствовал, но знал, что она есть. И смотрит.

— Мой брат, — сказал я спокойно. — Он был ранен. Что-то вроде контузии. И теперь вот…

— Та! — Тимоха отвлёкся от листа и повернулся к нам. — На.

Он ловко перемахнул через подлокотник и выпрямился. Взгляд его зацепился за Орлова. А потом Тимоха взял протянутую руку и пожал.

Причём осторожно.

И… снова показалось, что ещё немного и он очнётся.

— И я рад знакомству, — Орлов произнёс это совершенно спокойно и даже чуть склонил голову.

— Ага!

Демидову тоже пожали руку, причём Тимоха держал её довольно долго, да и самого Демидова разглядывал с неприкрытым интересом. Впрочем, как и прежде в какой-то момент та искра внутри, что не давала утратить надежду, погасла. И Тимоха разом потерял интерес к гостям.

Он вернулся в кресло и, забравшись, снова потянулся к мольберту.

— У меня дядька под прорыв попал, — очень тихо произнёс Демидов, обнимая себя. — Три года тому… в шахте… с инспекцией был. Рабочие жаловались. Он и пошёл сам. Были подозрения, что управляющий ворует. Вот и поехал. Без предупреждения. Сразу на шахту и сюрпризом.

Орлов в кои-то веки промолчал.

— Оказалось, что вправду воровал. Воздухогонки едва-едва работали. Защита почти иссякла. И крепи гнилые. Эта падла поняла, что будет, когда дядька выберется. И обрушение устроила. Обвал… ну и много людей на одном месте засыпало. А там, на глубине… там… близко к тому миру.

— Ты не рассказывал, — столь же тихо произнёс Орлов.

— Да как-то оно к слову не приходилось. Вот… дядька не один был. Сына своего взял. Ну, брата моего. Двоюродного. Им повезло, что не сразу завалило, успели отойти в боковую ветку. И людей прикрыли, до кого дотянулись. Дядька сильный. И братец… был… батька тогда и сам прилетел, и всех, кто был из наших, согнал… в три дня завал вскрыли. Вот… но твари… тварей много. Синодники ещё помогали.

Тимоха мурлыкал что-то под нос.

И казалось, что ничего-то ему не интересно, кроме рисования. Рядом, на спинке кресла, примостилась Буча, которая ощутимо подросла, но, видать, не настолько, чтоб Тимохе стало легче.

Или дело не в ней?

— Братец мой до сих пор и не оправился. В нём дрянь какая-то, которую никак не получается убрать. А дядька… уже потом… он щит держал, перегорел, вот… доставать доставали, но порода ненадёжная. То и дело подсыпало. Его камнем и приложило. Стал почти как… твой брат. Нет, он хороший. Славный, только… глядеть больно.

Это было сказано совсем тихо.

— А целители? У нас хороший целитель, — Орлов произнёс это уверенно.

— У нас не хуже, — отмахнулся Демидов. — Отец его и в Петербург возил. До самого верха дошёл, вон, с Пироговым договорился, который при государе, чтоб глянул. А тот… глянуть глянул, но руками развёл. Мол, дело не в тварях. Эта физическая травма. Камнем череп проломило и мозг тоже. Разрушило. И что повезло, что он вовсе выжил. Только… не знаю, везение это или нет. Я бы… я бы лучше умер. Наверное.

Он вздохнул и спохватился вдруг.

— Ты это… только… не болтай, добре?

— За кого ты меня держишь? — Орлов обиделся вполне искренне. — Я знаю, когда и что говорить можно. Ладно, Савка, Метелька… давайте вон тот стол займём. Предлагаю так. Сначала на черновую текст сочинить. Страницу или две, потому что пишешь ты ещё хуже чем я, а я до недавнего времени полагал, что это в принципе невозможно.

Он разом переменился. И как-то… всё вокруг тоже. Нет, никуда не делся Тимоха. Как и двоюродный братец Демидова. И надо бы будет переговорить с Ярославом.

Как бы глянуть на этого его братца.

Если дело в дряни с той стороны, вдруг да помогу? Или хотя бы попытаюсь? Не из доброты, но с Каравайцевым ведь получилось.

— … а уже потом будешь мучиться и переписывать набело. Учти, наш ретроград весьма ценит аккуратность. Хотя справедливости ради, мелкие огрехи он простит, если содержание будет соответствовать его представлениям о правильности.

Орлов быстро перебирал газеты, оставленные Татьяной. Что-то оставлял, что-то откладывал. А сестрица и обвела то, что полагала полезным.

— Да, да… тут нет… смотри. На самом деле с Георгием Константиновичем в принципе поладить довольно просто, — Орлов нужные газеты придвинул, ненужные убрал. Огляделся. И взяв стопку старых, рукавом смахнул с них пыль. — Главное надо помнить, что он ярый государственник. Яр, помоги…

— А? — Ярослав, подобравшийся к Тимохе, чтобы заглянуть в мольберт, вздрогнул и смутился, будто застали его за делом недостойным. — Чего?

— Того. Не мешай человеку творить. Так вот, начинать надо со вступления… — Орлов разгладил лист. — Может, ты попишешь? Быстрее будет, пока мысль не ушла…

Чернильница была тут же.

И набор перьев.

— А мне что делать? — уточнил я.

— Думать… ну, можешь сходить, глянуть, как там Димка… если получится.

— Глянуть попробую, — я выпустил Тьму и подтолкнул её. — Но вряд ли…

И не ошибся. Стоило Тьме подобраться к двери гостиной, где устроился Николай Степанович, как из сумрака выглянула Птаха и возмущённо заклекотала. Главное, сама мелкая, взъерошенная, но не боится. Тьма замерла, явно несколько растерявшись. Птаха-то ей на один зуб, но вроде как своя и есть её нельзя. И что делать, не понятно.

— Назад, — сказал я мысленно. — Не будем Таньку нервировать.

В конце концов, всегда можно расспросить Шувалова. Или Николя… ну, правда, не факт, что и они расскажут.

— Не-а, — проморгавшись, я посмотрел на Орлова. — Там Танька свою тень оставила, так что не получится…

— И у неё есть? — Демидов удивился.

— И у неё. И у Тимохи. Правда, теперь совсем мелкая. Он был хорошим охотником. Куда сильнее меня.

— Погоди… — Демидов наморщил лоб. — Если…

— Думай про себя, — опередил меня Орлов, стукнув приятеля по лбу увесистым томом «Фабричного уложения». Не знал, что в нашей недобиблиотеке такое есть. Или Танька притащила? Заботливая она. — И догадки свои же при себе оставь.

— Понял, — Демидов лоб потёр и, кажется, не обиделся. — Тогда работаем. Предлагаю начать так… погоди… надо что-то вроде того, что вся власть…

— От Бога? — не выдержал я.

— Точно, — согласился Орлов. — И Государь наделен ею свыше… то есть милостью Божию он поставлен править самодержавно над всеми землями и людьми.

— И это хорошо! — Демидов подвинул чернильницу.

— Для кого?

— Для твоей отметки. В общем, такой порядок был положен от начала времен и должен сохраняться. И каждый разумный человек, осознавая сие, в меру сил своих и способностей будет радеть за его поддержание, — Орлов поднял палец. — Раздор же меж подданных сему порядку вредит.

— Вредит… — повторил Демидов. — Надо будет как-то покрасивше…

— Потом доработаем… — Орлов заложил руки за спину и принялся расхаживать по библиотеке. — Причина же оного раздора состоит в том, что одни подданные, позабыв о христианском милосердии, праве и законе государевом, безбожно угнетают…

— Так и писать?

— Пиши. Безбожников он не любит.

— Это точно.

— … угнетают других, вытягивая из них все соки и лишая их души веры в справедливость, ибо нет таких законов, которые защитили бы малых да убогих пред сильными, но позабывшими о Боге и Государе. А потому мнится тебе, что весьма важно сочинить закон, который бы…

Орлов чуть запнулся и уставился на меня.

— Устанавливал правила взаимоотношений меж фабрикантами и рабочими.

— Лучше порядок. Он любит порядок.

— А не многовато ли порядка? — усомнился Демидов.

— Порядка много не бывает!

— Точно. Порядок взаимоотношений, — я оседлал стул. — Где были бы описаны права и обязанности каждого.

— О! Про обязанности он тоже любит… тут уж надо что-то придумать. Но только без всяких там разрешений на стачки, как предлагают некоторые.

— Начнём с малого, — тут уже я думал. — И неприятного. Обязать фабрикантов организовать ретирадники, которые бы регулярно чистились.

— Чего?

— Уборные, — пояснил Метелька. — Это да… у нас на фабрике были, а вот на некоторых — так нет. Или вот только для мастеров, а рабочим туда нельзя.

— И куда люди… — Орлов моргнул. — Ходят?

— А под забор и ходят. Или порой прямо в цеху. Ну, по малой нужде. Особенно, если холод. На холод кому охота? А в цехах от машин тепленько. Но тогда вонь стоит… — Метелька поморщился.

— Ещё мой дед велел на всех производствах уборные организовать, — Демидов выглядел удивлённым. — Это ж… это ж и вправду воняет, что не зайти. А ещё недели не пройдёт, как рабочие животами маяться станут.

— Вот, про это и пиши. Можешь не сильно красиво выражаться, а то ещё решит, что мы за него сочинили.

— И что поддерживать ретирадники надо в порядке, нечистоты вывозить, а не сливать в реку, потому что от этого по воде распространяются многие болезни.

— Это да…

— Установить продолжительность рабочего дня, а если работник работает более, то и оплата за переработку должна быть выше. Установить минимальную оплату, можно для разных производств свою, потому как порой отличаются и по сложности, и по умениям… — я задумался и качнулся на стуле. — Ещё… скажем, чтобы платили только государственными деньгами, а не самопечатными. Самопечатные деньги — это нарушение закона и покушение на права казначейства, а значит и государя…

Принцип я уловил. И да, без придирок не обойдётся, но, глядишь, Георгий Константинович в целом подуспокоится.

Глава 14

И многие почитают за счастье, когда удаётся пристроить дитё судомоем. Зачастую им вовсе не платят денег либо же сговариваются об оплате только на великие праздники — Пасху и Рождество. Тогда как в остальное время достаточным полагают и того, что судомой имеет возможность невозбранно потреблять объедки, что остаются после гостей трактира. А то и, когда хозяин заведения добр, забирать их с собой. Это становится немалым подспорьем семье…

«Петербургский листокъ»

Шувалов появился в тот момент, когда мы вчетвером спорили, нужно ли запрещать детский труд или достаточно его немного ограничить.

— Да ты пойми, Сав, что, ограничения не сработают! — Орлов галопом кружил по библиотеке, чудом разве что не натыкаясь на шкафы и стулья. — У нас их просто-напросто не поймут! Или поймут, но найдут способ обойти! Только запрет!

— Как будто запреты не обойдут, — Демидов задумчиво грыз конец пера. — Только в путь, сунут на лапу фабричному инспектору и всё…

— Вопрос в том, сколько надо будет сунуть. И станут ли связываться. Одно дело — мелочь, которую и проверить тяжко… ну как ты проверишь, сколько там он работает и где на самом деле? А вот когда будет так, что если на фабрике дети, то сразу и штраф! И такой, чтоб немалый. Тогда и инспектору тоже платить придётся немало. И кому оно надо?

Демидов скорчил скептическую гримасу.

— Вы оба правы. И ограничения обойдут, и запреты. И взятки давать будут, — я покачивался на стуле. — Но тут другое. Дети на фабрики идут не потому, что им больше заняться нечем. А от нужды. Для многих — это единственный способ заработать на кусок хлеба. Отбери саму эту возможность, нужды меньше не станет. В отличие от способов из неё выбраться. И те, кто сегодня идёт на фабрики легально, завтра займётся… а вот чем получится, тем и займётся.

— Ругаетесь? — появление Шувалова я пропустил.

Выглядел он… помятым, что ли?

— Продуктивно думаем! — Орлов подскочил к приятелю и, приобняв, тряхнул. — А ты как? Живой?

— Как видишь.

— Мало ли, чего от тебя, некроманта проклятого, ждать…

Улыбался Шувалов криво.

И стало быть, спрашивать, всё ли в порядке, не след. И так видно, что не в порядке.

— Что целитель сказал?

— Сказал, что это и вправду ненормально. И… в общем, он должен побеседовать с моим отцом. Я ему позвонил. Объяснил. И теперь они разговаривают. Извини, Савелий. Я не думал, что… так получится, — Шувалов выглядел до крайности растерянным.

— Значит, серьёзно всё? — Орлов мигом сбросил маску.

— Да. И как я понял… он хочет осмотреть и вас тоже. Если вы не против. Или, если нужно получить разрешение родителей, то звоните.

— Обойдусь, — отмахнулся Орлов.

Демидов, подумав, кивнул.

— Чего раньше времени батю беспокоить, — это он произнёс в полголоса. — Он и так не сильно радый уже этой учёбе.

Шувалов опёрся спиной на шкаф и посмотрел на меня, потом произнёс:

— Мне до крайности неловко, что я доставляю беспокойство. И ещё отец, скорее всего, приедет. Он сложный человек. И я боюсь представить его реакцию, но в том, что он захочет лично встретиться с Николаем Степановичем, не сомневаюсь. И моей инициативой вряд ли будет доволен.

— Выпорет? — уточнил Орлов.

— Нет. Он против физических наказаний. Говорит, что порка унижает человеческое достоинство, — бледность уходила и Шувалов успокаивался. — Просто… у него характер. И дар… дар куда сильнее моего. Это влияет на людей. Поэтому, если вы не готовы принять, то я пойму. Николай Степанович уверен, что отца тоже нужно посмотреть, что лучше бы это сделать здесь, не привлекая внимания, однако…

— Та! — Тимоха выглянул из-за мольберта. — У!

— Это Тимоха. Старший брат Савки. Помнишь, он рассказывал? — Орлов меня опередил. — Он отлично рисует. И у него контузия.

— Ага, — Тимоха кивнул и потянулся. — Ух!

А его словарный запас расширяется. Как-то раньше я на это внимание не обращал. Буча тихонько свистнула и перебралась на плечо. Благо, плечи у Тимохи были серьёзные, места хватало.

— Он… охотник? Тоже? А почему тень у него маленькая? — Шувалов отвлёкся.

— Болеет, — ответил я.

— А разве тени могут заболеть?

— Чего они только не могут. Дмитрий, не дури. Если Николя сказал, что смотреть надо, значит, надо. И да, лучше тут. В смысле у нас, раз уж мы это всё затеяли. Если что… будет независимым консультантом.

— В каком смысле? — уточнил Шувалов, окончательно успокаиваясь.

— Почитает наш опус и выступит с критикой. На предмет нехватки в нйм порядка и государственности.

Шувалов кривовато улыбнулся и кивнул.

— Это он может. Но на твоем месте я бы воздержался показывать.

Первым гостя почуяла Тьма. Встрепенулась и заволновалась, дёрнула меня, требуя выпустить.

— Большой, — сказала она. — Злой. Опасно.

Призрак встопорщил перья и свистнул, а потом издал низкий рокочущий звук, от которого и Орлов вздрогнул.

— Что за… — он крутанулся.

— Полагаю, отец прибыл, — Шувалов отложил листки с нашим опусом, который уже успел перечитать трижды, всякий раз оставляя какое-то невообразимое количество пометок. От этого появлялось некоторое ощущение собственной неполноценности. И не только у меня, если Орлов попытался листки отобрать, но безуспешно. — Надеюсь, ты сумеешь удержать свою… тень.

— Сумею, — я тоже поднялся.

Негоже оставлять такого неприятного гостя на Татьяну.

— Идём?

Шувалов одёрнул гимнастёрку, спешно поправил ремень, закрутил головой, пытаясь найти зеркало… что-то мне его папенька уже не нравится.

— Сила. Много. Вкусно, — воспользовалась случаем Тьма, как бы намекая, что у неё есть верный способ избавить меня от неприятных людей.

Нет уж. Не нравится — это ещё не повод скармливать человека твари.

Тьма огорчилась.

Но мы присмотримся. А там… мало ли, как пойдёт.

Я всё-таки представлял его иначе. Стереотипней, что ли? Этаким злым старцем дракуловатого вида, непременно в чёрном плаще и с тростью.

Трость имелась.

А вот плащи давно уже вышли из моды, потому и обрядился Шувалов-старший в элегантный костюм светло-серого цвета. И старым он не выглядел. Высокий. Породистый — сразу понятно, в кого Димка пошёл, тут никакие экспертизы не нужны. И вежливый до оскомины. Улыбается. Раскланивается.

Если ему и не нравилось происходящее, то он ничем этого не выдал.

Димка сделал шаг вперёд и подбородок задрал, чтобы выглядеть солидней. Ну или по привычке.

— Отец. Позвольте представить вам моего товарища Савелия. И его сестру. Татьяну Ивановну. Татьяна Ивановна, это мой отец. Алексей Дмитриевич Шувалов.

Татьяна присела как-то так, как оно принято в обществе. Причём при всей нелепости этого вот упражнения, она умудрилась проделать его с немалым изяществом.

— Добро пожаловать, — сказала она, ничуть не смущённая ни силой, ни взглядом, которым её одарили. Впрочем, как и дом, и меня.

Шувалов-старший наверняка оценил и место, где наш дом расположен, и в целом его целиком, со старой разномастною мебелью, стёршеюся позолотой и общей неказистостью.

— Доброго дня, — он мило улыбнулся и вручил Татьяне букет. — Несказанно рад знакомству. Много слышал от сына о вашем…

— Брате, — спокойно ответила Татьяна и тоже мило улыбнулась. — Я счастлива, что Савелий столь быстро обзавёлся друзьями. У него сложный характер…

И на меня покосилась.

А я что? Стою. Грудь вперед, живот втянул, хотя его не было, но всё одно. Глаза таращу, изображая нечеловеческий восторг от встречи. И прям чую всем организмом интерес к скромной своей особе.

— Понимаю. Сложный характер — это всегда… сложно.

Типа шутит так?

— Но и я рад, что у моего сына такие друзья, которые… не оставили его в сложной ситуации, — а это уже сказано без всяких шуток. — Однако, если вы позволите… времени у меня не так много.

— Конечно, прошу. Николай Степанович сейчас заканчивает…

Это с Яром.

Орлова Николя осмотрел быстро, сказав, что в целом всё весьма даже неплохо, но нужно больше времени уделять отдыху и развитию дара.

Шувалов-старший с Танькой удалились, а мы вернулись в библиотеку.

Ага, и Демидов уже тут. Быстро управились.

— И как? — Метелька озвучил вопрос, который волновал многих. И протянул Шувалову бублик. На кухню сбегал?

— Откуда? — я вот от бублика отказываться не стал, как и Димка.

— Я в булочную позвонил, они и принесли, — Метелька устроился на подлокотнике старого кресла, и положил на колено тетрадь по словесности. — Слушай, а тут как писать надо? Арифметические изыскания…

Он произнёс это по слогам.

— Теперь-то красота, с аппаратом, не надо ноги бить. Позвонил и сиди, жди булок.

— Яр, ты как?

— Да нормально так-то… но целитель изрядный. От нашего меня так не пробирает. А этот сказал, что у меня мышцы зажатые. Где-то там. И чего-то надавил, потом силой. И как-то вот, — Демидов руки поднял и помахал. — Не болит и не тянет. Вроде как я их ещё давно зажал. А наш и не видел… слушай, а если ему денег заплатить? Неудобно так-то.

— Это не ко мне, — я покачал головой.

— Обидится, — Шувалов ел бублик, аккуратно отщипывая кусочки. — Я только заикнулся, а он сразу ответил так… что, мол, занимается по просьбе невесты, и потому не стоит беспокоиться о деньгах…

— Тогда и вправду не стоит, — я пожал плечами. — Надо будет, поверь, Николя с твоим папенькой договорятся.

— Не уверен. Знаешь, обычно люди чувствуют наш дар. Даже если закрыться полностью, всё равно остаётся что-то такое… вызывающее неприязнь. Или правильнее будет сказать, отторжение? — Шувалов был задумчив. — У дарников. А у обычных — страх. Он же словно и не заметил… и так… даже когда сила почти…

Он замолчал.

— Договаривай уже, — потребовал Орлов. — Что случилось?

— Дар… нестандартно среагировал. И вчера… с Елизаром… ему не нравилась эта чужая сила, но я сумел восстановить контроль. А сегодня едва не случился всплеск. Точнее он бы случился, если бы не твоя сестра. Её тень просто появилась и вытянула излишки силы.

Ага, а с моими делиться не стала.

Хотя сколько там тех излишков.

— И всё успокоилось. И… в общем, Николай Степанович сказал, что есть признаки стимуляции роста дара. Какие-то характерные изменения структуры, но пока на начальном уровне. Поэтому отца и позвал.

— Да уж… а ваш целитель не замечал?

— Нет.

— Интересно…

— Я спросил. А Николай Степанович сказал, что… в общем, изменения на этом этапе незначительны. И что если не искать их целенаправленно, то и не увидишь. Что человек, который прежде не сталкивался с подобным… он просто решит, что имеют место некоторые индивидуальные особенности развития и только. А деградация каналов станет заметна уже много позже.

— То есть, ваш целитель ни при чём?

— Не знаю. Отец точно будет его проверять. Но… если так…

— А это лечится?

— Да, — Шувалов доел бублик. — Мне уже намного легче. И… Николай Степанович говорит, что и особого лечения не требуется, что организм сам восстановится, но нужно убрать источник отравления. И просто гасить вспышки силы, если таковые будут, но не блокираторами, а… как в этот раз.

Он поглядел на Призрака, который, растянувшись поперек порога, принялся вылизывать Бучу. Та ворчала и пыталась выбраться, но Призрак придавил её когтистой лапой.

— Я так полагаю, Николай Степанович обсуждает с отцом и твоей сестрой возможные варианты.

Это какие?

Хотя, какие тут варианты. Или я еду жить к Шуваловым, или Шувалов остаётся у нас. Прям даже не знаю, что мне нравится меньше. Он же, подкинув Призраку комок силы, который тот великодушно уступил Буче, поинтересовался:

— А у тебя ещё одной сестры с даром нет?

— Вроде нет. Насколько знаю. А тебе зачем?

— Для кузена, — ответил Орлов. — А я говорил, что надо бы пошевелиться, пока о помолвке не объявили. Теперь всё. Хотя, Сав, ты сестре намекни. Кузен у него славный малый.

— Боюсь, Герман пока не готов к новой попытке.

— Ещё переживает?

— Да. Мне бы не хотелось говорить, но он испытывал глубокую личную симпатию к Одоецкой. И её побег сильно на него повлиял. Контроль силы во многом связан с эмоциями, поэтому… ему сейчас сложно.

— Настолько глубокую, что продолжает искать? — Демидов потёр палец, на котором обнаружилось чернильное пятно. — Да ладно, Дим. Это ж так себе секрет. Они вон тоже газеты читают.

— Я не читаю, — Метелька сдержал зевок. — Разве что те, где про всякие злодейства пишут. Слыхали? Что вдова исправника подлила зятю яд, потому что он её соблазнить пытался!

Надо же, а кому-то в жизни, выходит, злодейств не хватает.

— В «Листке» раз в неделю появляется объявление, — пояснил Демидов. — Разыскивается девица благородного происхождения… и ладно бы описание. Так ведь портрет печатают. И награду обещают. Ему ещё не надоело?

Шувалов вздохнул.

И сел в кресло, вытянул ноги.

— Герман просто хочет убедиться, что с ней всё в порядке. Он волнуется.

— И ты думаешь, что если ему другую девицу подсунуть, он будет волноваться меньше?

— Дело в ином, — Шувалов растопырил пальцы. — Кто бы знал, как хорошо без перчаток… отец не будет рад, если я буду говорить о делах рода, но…

— Но ты будешь.

Шувалов кивнул. Будет. И отвлекая или отвлекаясь, подбросил Призраку ещё один комок силы.

— Некромантов не любят. И что бы ни говорил Эразм Иннокентьевич, эта нелюбовь не ограничена чернью. Просто воспитанные люди умеют её скрывать. Однако она принимает другие формы. С нами сотрудничают, у нас есть союзники, которые готовы ради выгоды переступить через… свои эмоции.

— Если что, то я с тобой не ради выгоды, — Орлов сплёл что-то, похожее на длинную сосиску. Только огненную.

— Я не о тебе. Я в целом. Мы изначально держались наособицу. От начала времён. И только мой дед решил нарушить заветы, поняв, что этот путь ведёт к забвению. Ему удалось вывести род из тени. Шуваловы заняли своё место в свете, но…

— Вас всё равно не любят.

— Скорее не доверяют. И в целом ожидают… подвоха, что ли? Момента, когда мы не справимся с силой. Я первый из рода, кто получил возможность учиться не дома. А Герман первый из рода, кто уже получил чин коллежского советника. И мы надеемся, что это лишь начало, но…

— Дай угадаю, ему нужно жениться, — я прислушался к происходящему, но в эфире было тихо, Призрак тоже не выказывал беспокойства, а значит, что бы ни происходило, Николя с этим справлялся.

— Зачем? — удивился Орлов.

— Потому что человек, у которого есть семья, менее подозрителен. Тем более, когда жена мила и родовита, устраивает приёмы, приглашая нужных людей. Очаровательная женщина многое может сделать для карьеры мужа.

— Почему мне хочется вызвать тебя на дуэль? — задумчиво протянул Шувалов.

— Потому что ты — злобный некромант и мысли у тебя пошлые. Я о том, что когда порхает такая звонкая птичка, то разве придёт в голову мысль, что у неё муж — чудовище? Нет. Подходящая жена сделает твоего кузена чуть более нормальным в глазах общества. А побег Одоецкой, полагаю, крепко ударил по репутации?

— Да.

— Поверь, даже если бы у меня нашлась ещё одна сестра, то брак с ней скорее бы утопил остатки этой самой репутации. Но, на счастье твоего кузена, сестра у меня одна…

Где-то в доме громыхнуло.

— Была, — я вскочил.

И Призрак тоже.

Если эта некромантская падла напугала Татьяну, я его Тьме скормлю.

Глава 15

У Литейного моста

Я поймал в Неве кита,

Спрятал за окошко,

Съела его кошка.

Помогали два кота,

Вот и нет теперь кита!

Ты не веришь другу?

Выходи из круга!

Детская считалочка

В тонком писке Птахи слышалось возмущение, но никак не страх. И этого хватило, чтобы Призрак рванул вперёд. И Тьма внутри меня возмущённо зашипела, требуя свободы.

Не здесь.

Я бегом бросился из библиотеки. И не я один. Что-то громыхнуло, падая. Выругался Демидов. Но я не слышал.

Их не слышал.

— Вы это серьёзно? — они стояли у лестницы, Татьяна и некромант, вцепившийся в свою трость. Он держал её на весу, то ли готовясь защищаться от моей сестры, то ли нападать.

Шувалов был выше.

Массивней.

И рядом с ним Татьяна казалась ещё более хрупкой, чем обычно. Вот только смотрела она спокойно, насмешливо даже.

— Я обязана оставить свой дом. Семью. И поехать с вами в какое-то ваше поместье? Потому что вам нужно и удобно⁈ — голос её тоже звучал на диво ровно. Разве что Татьяна позволила себе нотки недоумения.

Я выдохнул.

Что бы там ни грохало, сестру это не задело.

— Я заплачу, — Шувалов заставил себя опустить трость. — И уверяю, ваша репутация не пострадает. Оформим договор. Скажем… учительницей этикета.

— Тань? — я появился рядом, придержав Призрака за шкирку.

Некроманта окутывало тёмное облако силы, но теней оно не столько отпугивало, сколько манило. И Призрак, вытянув шею, всё же ухватил клювом краешек, выдрал и проглотил.

— Мря! — произнёс он, заставив Шувалова повернуться к нам.

Полное мря.

Тьма вокруг Шувалова сгустилась. Давить пытается, что ли?

— Отец!

Димка запыхался. И Орлов с ним. И Демидов. Метелька тут же… могучая кучка, чтоб её.

— Дмитрий, будь добр, собирайся. Мы покидаем город. Татьяна Ивановна, сколько времени вам понадобится на сборы.

— Нисколько. Я никуда не поеду.

— Это не обсуждается.

— Он всегда такой тугой? — поинтересовался я у Димки шёпотом. А ответил Орлов:

— Все некроманты упёртые.

— Молодые люди. Рад был встрече. И Татьяна Ивановна. Подумайте хорошенько. Я предлагаю достойную работу и защиту, а не…

Птаха, севшая на плечо Татьяне, фыркнула. А Призрак заворчал, утробно и низко. Он встал, растопырив лапы, выгнув спину. Крылья развернулись этакими парусами. Поднялись дыбом перья.

В общем, солидный вид. Только Шувалова не впечатлило.

— Это вот… — он махнул рукой. — Это место не для вас. И если вас так волнует, то вашего брата я тоже готов забрать. В роду Шуваловых ему найдётся достойное место.

— Хрена с два, — я ответил за себя сам, хотя Татьяна уже открыла было рот. — И она никуда не поедет. Если не хочет.

— Молодой человек…

Тьма забурлила, потянулась ко мне, и матюкнулся за спиной Орлов, но не отступил. Зато я почувствовал, как разгорается его пламя.

И запах камня стал сильнее.

Так, не хватало тут схватку одарённых устроить. Дом, между прочим, мне нравится.

— Что тут происходит⁈ — нервный голос Николя заставил тьму пошатнуться.

— Николай Степанович, — Шувалов точно не привык отступать, но целителю ответил коротким кивком. — Рад, что вы здесь и надеюсь на вашу помощь. Объясните девушке, что ей…

— Это моя невеста, — тёмная сила некроманта Николая Степановича ничуть не испугала, он от неё просто отмахнулся.

— Извините, не знал. Но сути дела это не меняет. Мой род нуждается…

Может, конечно, мы бы и договорились.

До чего-нибудь точно бы договорились, но Птаха опять встрепенулась и засвистела, ей ответил коротким рыком Призрак. А уже потом раздалось полное возмущения:

— Н-на! Т-та!

И меня просто сдвинули в сторону. Спокойно и так, уверенно, что ли. А перед некромантом появился Тимоха. С карандашом в руке. И вторым, который он сунул за ухо. С пятнами угля на пальцах и Бучей, что устроилась на широком его плече и теперь на нём подпрыгивала.

— Это что за…

Облако силы вокруг Шувалова резко выросло, а после и плотнее сделалось. И это облако потянулось к Тимохе. Причём, готов поклясться, произошло это само собой.

— Назад! — заорал Шувалов, теряя остатки самообладания. Я видел, как кровь отхлынула от его лица, и губы резко посерели. И сам он поспешил толкнуть Тимоху в грудь тростью, да только скалу проще сдвинуть. А Тимоха трость перехватил.

— Ты! — он произнёс это с упрёком и второй рукой просто смял тёмную кипящую силу. А потом уже сам, отвечая, толкнул Шувалова. И тот, отступив на шаг, к ступеням, нелепо взмахнул руками.

— Тима, нельзя! — охнула Татьяна, хватая Шувалова за рукав.

И затрещало.

Не рукав. Ткань мироздания.

Я уже понимал, что происходит.

— Ко мне! Рядом! — и вцепился одной рукой в братца, которому вздумалось вдруг миры рушить, другой, кажется, в рукав Орлова. — Не отходить. И…

Она граница миров стремительно расползалась. И первым делом трещина всосала черную силу Шувалова, чтобы во мгновенье ока расшириться вдвое.

Втрое.

— Что тут…

— Тань! Не отходи! На тебе Николай… и этот…

Пол под ногами чуть дрогнул, и по доскам побежал-полетел спеша освоить новое пространство седой мох, а за ним уже и седая трава. Пахнуло той стороной — стылым ветром, сухою землёй и ещё миром, напрочь чуждым человеку.

Этот мир распахнул пасть, вбирая людей и кусок лестницы, и сомкнул её, закрываясь за спиной.

Чтоб вас…

Ненавижу некромантов. Особенно некоторых.

— А… мы это где? — голос Орлова прозвучал несколько нервно.

— Помнишь, — я огляделся. — Ты спрашивал, что на той стороне. Вот теперь сам можешь поглядеть.

— Ага… — впервые, кажется, Орлов не нашёлся с ответом.

Вот ведь.

Мы стояли посередине степи. Справа расстилалось поле серой травы, по которому гулял ветер. Впрочем, как и слева, и спереди, и сзади. Где-то там, вдалеке, виднелась тёмная полоса то ли леса, то ли горизонта.

Припекало солнце, почему-то сегодня небольшое, красное, как спелое яблоко.

Приехали, мать же ж вашу. А главное, всей нашей тесной компанией во главе с грёбаным некромантом. При этом сам Шувалов держится неплохо. Бывал на той стороне?

Скорее всего.

Вон, силушку свою богатырскую прибрал и запихал под дорогой пиджачок, осознав, что тут ею давить не след, потому как могут и придавить. Татьяна лишь вздохнула и, наклонившись, подняла доску с торчащим из неё ржавым гвоздём.

— Кажется, лестницу придётся чинить, — произнесла она.

— Ага, — встрепенулся Орлов, в руке которого обнаружилась балясина. — Если что, я не нарочно, я чтоб не свалиться ухватился…

— С лестницей разберемся, — Шувалов-старший тряхнул головой и тросточку свою опустил, опёрся на рукоять этак, по-светски. — Думаю, эта задача вторична. Сначала нам нужно понять, как отсюда выбраться.

— Любопытное место, — Николай Степанович присел и пощупал траву. — Какая невероятная насыщенность! Выходит, правы те, кто утверждает, что при переносе материал изрядно теряет в свойствах, если даже эта…

— Николя, — мягко произнесла Татьяна.

— Ах, да… извините. Понимаю, что несколько не вовремя, однако это многое меняет и…

И сорвал-таки травинку, чтобы сунуть в карман пиджака.

Вот сразу увлечённого человека видать.

Я вздохнул и выпустил Тьму, которая, впрочем, разумно не стала показываться, но скользнула прямо в траву, растворившись в этом сизо-сером море.

— Знаете… а отец обещал, что, мол, в следующем году, летом, он возьмёт меня на ту сторону, — произнёс Орлов с немалой задумчивостью. — Я как раз достаточно подрасту для подобных… прогулок.

— Вернешься и обрадуешь, что ты уже достаточно подрос, — Демидов не удержался. И траву потрогал.

— Аккуратней, молодые люди. Постарайтесь не допустить порезов. Твари остро чуют кровь и… — Шувалов-старший окончательно взял себя в руки, огляделся снова. Внимательно так. Даже не хочу думать, что именно он увидел. — И силу. Кровь и силу. Поэтому, будьте добры сделать так, чтобы ваша сила оставалась внутри вас.

Он перевёл взгляд на Тимоху, который застыл, устремив задумчивый взгляд куда-то вдаль. Буча на его плече нервно переминала лапами, и теперь она походила на крупную кошку. Правда, несколько лысоватую, будто лишайную.

И четырёхглазую.

И с хвостом чрезмерно длинным.

Короче, очень странного вида кошку.

— Признаю, что вёл себя недостойно. И приношу вам, Татьяна Ивановна, свои глубочайшие искренние извинения…

Аристократ.

Поклонился. Ручку к сердцу прижал. Ножкой о траву шаркнул.

— И готов компенсировать причинённые неудобства, но… как понимаете… не здесь.

А то. Понимаю. Здесь что-то компенсировать сложно.

— И потому не могли бы мы продолжить нашу беседу в… более привычной обстановке.

В поднебесье мелькнула быстрая тень.

— Я бы с удовольствием, — степенно ответила Татьяна светским же тоном, — однако к сожалению совершенно не представляю, как в эту… более привычную обстановку вернуться. Савелий?

Вот чуть что, так сразу Савелий!

А между прочим, я тут в кои-то веки не при чём! Можно сказать, случайная жертва чужого произвола.

— Я тоже без понятия, — честно ответил. — Это всё Тимоха. Тимоха!

Тимофей обернулся.

Посмотрел на меня.

На Шувалова.

— Тимофей… Васильевич, — произнёс тот презадумчиво. — Громов…

— Бу, — сказал Тимоха и сделал некроманту козу. Тот перехватил руку, но очень осторожно. И спросил.

— Конфетку хочешь?

— Та?

В глазах Тимохи мелькнул интерес.

— Вот, — из кармана изящного пиджака появилась баночка с монпансье. — Держи. Молодые люди?

Предложение было весьма неожиданным, но отказываться никто не стал.

— Сладкое неплохо успокаивает нервы. Знаете, я полагал, что только нам дано поднимать мертвецов, а оказывается… — у Шувалова-старшего и чувство юмора прорезалось. Вот что значит благотворное влияние окружающей обстановки. — Верно я понимаю, что на помощь вашего брата рассчитывать не стоит?

— Он был контужен, — а вот Татьяна конфету не взяла. И на меня глянула с укоризной, мол, гадкий человек. И вообще детям не следует брать конфеты у малознакомых и крайне подозрительных типов.

— Сочувствую, — это было сказано спокойно и… искренне? Кажется. — В таком случае, смею заметить, у нас проблема.

И пауза театральная, чтоб все сполна осознали, что в заднице.

Ну да. Причём в глубокой. Но верю, что из любой задницы есть выход. Вопрос только куда идти.

— Если создать свой прорыв не получится, то нужно найти естественный, — Шувалов чихнул. — Извините… существует теория, что в целом география миров соотносится адекватно.

Ничего не понял, но слушаю.

Наверное, на физии отразилось, если Шувалов снизошёл до пояснения.

— Это значит, что одна верста там будет более-менее равна одной версте здесь. Возможно, чуть больше или меньше.

— И как это выяснили?

— Экспериментальным путём. Искали две полыньи, расположенные близко друг к другу. И замеряли расстояние между ними, что в нашем мире, что в кромешном.

— А как они тут находили, где вторая?

— Две исследовательских команды заходили одновременно и запускали силовые установки. Сила нашего мира создаёт уникальный поток, который вполне может быть зарегистрирован приборами. Что, собственно, и делалось. Кстати, эксперимент повторялся неоднократно, поскольку двойственные и тройственные полыньи явление не такое уж и редкое. Я имею в виду естественные, появившиеся вследствие истончения границы миров. Внешняя оболочка под давлением кромешного мира истирается, и полыньи на ней возникают… — Шувалов задумался на мгновенье, чего хватило Метельке.

— Как дырки! — радостно произнёс он. — Точно! У нас как-то моль в шкафу завелась! Рушники поела. Маменька достала, а там дырки! Махонькие и рядышком.

— Именно, — Шувалова, если и покоробило сравнение, то он проглотил.

— И думаете, что если образовалась одна полынья, то найдём и другую? — уточняю, потому что теория-то красивая, но и только.

Как-то не верится, что будет настолько просто.

— Есть ещё одна теория, — Шувалов перехватил трость, закинув на плечо, как булаву. — Которая утверждает, что частота прорывов в отдельно взятой области напрямую связана с концентрацией людей в этой области. Это в естественных условиях. То есть, чем больше собирается в одном месте людей, тем выше возможность прорыва.

— А мы… — я понял мысль. — Мы находимся в Петебурге, где людей полно…

— Именно. А кроме людей есть заводы, перерабатывающие ресурсы, артефактные мастерские, дарники. Всё это тоже оказывает своё влияние. Помнится, по последним отчётам Синода, в столице еженедельно закрывается с дюжину прорывов.

Ага.

И если так, то осталась сущая ерунда. Отыскать такой вот прорыв и выбраться.

— Но, — Орлов поскрёб макушку, которая в мире нынешнем гляделась несуразно яркою, будто на Никиту ведро оранжевой краски вылили, такой вот, ядрёно-неоновой. — А как мы узнаем, куда идти?

— А вот тут, — улыбающийся некромант вызвал нездоровое желание ткнуть в него чем-нибудь, к примеру, вилами. — Нам помогут ваши тени. Да, молодой человек?

Глава 16

Предлагаю особе, имеющей не менее 75 000 рублей приданного, вступить со мной в брак. Больше всего ценю взаимную свободу личности. Национальность, возраст и прочее — безразлично. Мне 23 года, студент, юрист, дворянин. Высокого роста, обладаю железным здоровьем и силой, недурён [22]

Брачная газета

— На самом деле теория прорывов сложна… точнее теории, поскольку по сей день нет ни одной, которая бы могла бы однозначно и непротиворечиво объяснить, при каких условиях они возникают, — Шувалов проводил взглядом горбатую спину Призрака. Они с Тьмой двинулись по спирали, закладывая витки в противоположных направлениях, постепенно расширяясь. Здесь поводок наш был едва ощутим, и надеюсь, его хватит, чтобы обнаружить след.

— К примеру, очевидно, что чем больше людей собирается в одном месте, тем выше вероятность и прорыва. А если в данном месте используется техника или артефакты, вероятность возрастает в разы. Но тогда почему прорывы открываются и в совершенно глухих местах? А ведь их довольно много. Хутора, отдалённые деревушки, известен даже случай, когда прорыв открылся в келье монаха-затворника. А келья эта находилась на острове посреди реки. И с другими людьми монах встречался хорошо, если раз в неделю.

Мы стоим.

Просто вот стоим посреди степи и Шувалов-старший, пользуясь случаем, щедро делится мудростью.

— Иконы и молитвы по общепризнанному мнению предотвращают прорывы и защищают от тварей, но… в позапрошлом году прорыв случился в селе Бизляково, близ Новгорода. Прямо во время службы. К счастью, служба была не праздничной, а батюшка оказался опытным, вывел людей. И таких моментов много.

Тимоха, кстати, сел, ноги скрестил и перебирает травинки. Буча спрыгнула-таки с его плеча и нырнула в траву. Спустя мгновенье раздался писк и она вернулась, неся в пасти вяло трепыхающуюся тварюшку, которую и попыталась засунуть братцу в рот.

А когда тот отказался, возмущённо застрекотала.

— Я слышал, что у старых родов тени отличаются, но… чтобы настолько, — Шувалов покачал головой. — И ещё раз прошу меня простить. Я действительно полагал, что моё предложение будет выгодно не только Шуваловым. Наш род состоятелен. Известен. Силён. И когда я увидел вас, Татьяна…

— Ивановна, — сухо подчеркнула сестрица.

— Ивановна, — Шувалов принял правила игры. — Я подумал, что такое сокровище недолго останется ничьим. И с моей стороны было грешно не воспользоваться ситуацией, тем паче, что вы, Николай Степанович, сами видели, с какой необычайной лёгкостью Татьяна Ивановна поглотила избыток моей силы. А я уж, признаться, испугался, что не миновать беды.

— Это Птаха.

— Которая является частью вас, — спокойно парировал Шувалов. — Поверьте, у меня и в мыслях не было причинить вам вред.

— Только забрать из дому силой.

— Ну что вы. Разве это была сила. Так, небольшое давление. Силой — это когда к дверям присылают гвардию.

— Здесь и для гвардии места хватит, — буркнул я так, на всякий случай, и тоже сел. А чего торчать? Когда ещё тени вернутся, и потом придётся чесать по этому вот полю неизвестно сколько.

— Не сомневаюсь. Хочу, чтобы вы поняли… скажем так… в столице иные условия игры. И да, я позволил себе быть резким, но… Шуваловы по меньшей мере играют честно.

— А нечестно — это как? — поинтересовался я.

— Это… это, молодой человек, скажем… когда вдруг перспективный юноша, показавший немалые таланты, попадает вдруг за игровой стол и проигрывается. И долг его столь велик, что для семьи практически неподъёмен. И он уже готов стреляться, дабы кровью смыть позор.

Идиотизм. Но все слушают внимательно.

— Но в последнее мгновенье ему говорят, что некий друг, весьма впечатлённый историей, проникся небывалым сочувствием. И выкупил долговые расписки. А потому молодому человеку следует отблагодарить друга, оказав ему услугу… или вовсе признать того покровителем и господином. Тогда и дружба станет крепче, и жизнь спокойней.

— Ну да… жизнь на цепи, она всегда в чём-то спокойней.

— Вы как-то совсем уж мрачно на мир смотрите. Никто не станет сажать перспективного дарника на цепь. Буквально. Да и фигурально… напротив. Умные люди понимают, что добиться чего-то силой можно, но в очень узких рамках. А потому в новой семье его примут весьма тепло. Дадут работу. Подберут подходящую жену.

И ведь разумно говорит. Кадры, это ещё тот больной вопрос.

— А если этот юноша к азартным играм равнодушен? — я прищурился, но теней в траве не видать.

— Похвально, — Шувалов позволил себе улыбнуться. — Тогда он окажется неравнодушен к женской красоте. Скажем, лет десять тому произошла до крайности неприятная история, упоминать о которой вслух не принято. У Государя есть брат. А у того — сын. Его считали благородным юношей, достойным имени Романовых. Но случилось ему встретиться с некой особой, которая сумела завладеть не только сердцем, но и разумом. И в результате этот юноша, потеряв голову от страсти, совершил преступление.

— Точно! — Орлов плюхнулся рядом со мной. — Я слышал! Он вытащил камни из иконы и отнёс их в ломбард!

— Не просто из иконы. Он вытащил драгоценные камни из венчальной иконы матери[23], — строго произнёс Шувалов.

— Я тоже присяду, — Демидов опустился рядом. — А то стою верстовым столбом…

— Дмитрий, и тебе стоит отдохнуть, — то ли предложил, то ли разрешил Шувалов-старший. Он сам сел и, сняв пиджак, бросил его на траву.

— Татьяна Ивановна, прошу.

— Я…

— Поберегите силы.

— Татьяна, я и сам могу… — Николай Степанович принялся стягивать пиджак. Вот ведь, сейчас самое место манерами мериться.

— Методов много. Я вот слышал о побеге некой девицы из дому, которую вернули чудом… но после чего семья Кулибиных встала под руку Тереховских. Используют и банковские займы под верное дело, которое прогорает из-за нарушенных контрактов, и человек оставался с долгами и штрафами. А контракты нарушаются, потому что ни с того, ни с сего горят мастерские или вот поставщики затягивают вдруг с привозом чего-то нужного, или поставляют вовсе не то… и можно, конечно, судиться, доказывать правоту. Но на деле это требует сил и денег.

— То есть, хотите сказать, что нас всё равно приберут к рукам? — уточнил я.

Буча вернулась с каким-то цветком, похожим на треклятую лилию, только вот лепестки были мясистыми и мутновато-серыми. А ещё шевелились.

— Хочу сказать, что одарённые — это, сколь бы ни цинично звучало, ресурс. И довольно ценный. А ценный ресурс кому-то должен принадлежать.

Логично.

Главное, я прекрасно понимаю Шувалова. На него и злиться-то не выходит.

— То есть вы решили, что вам?

— Не мне лично, но роду Шуваловых, — хоть не отнекивается. — Даже странно, что Орловы не успели влезть.

— Не, — Никита вовсе растянулся на траве. — Папа сказал, что не с каждого медведя шкуру снять можно. И вовсе… Орловым и так неплохо. Мы дружить будем.

Шувалов закатил глаза, показывая, сколь он верит в перспективы дружбы.

— Вас всё равно не оставят в покое, — заметил он. — Даже если я и Дмитрий промолчим…

— А промолчите?

— Скажем так… наш род издревле вынужден был учиться оценивать обстановку. Вопрос выживания. И ещё мой отец говорил, что чутьё не раз спасало Шуваловых. Сегодня я позволил себе не прислушаться к нему. И вот… — он развёл руками. — Тем паче мы с вами, как выяснилось, одного корня. А один старый род не может стоять над другим.

И клянусь, сказано это было серьёзно.

— Потому я бы предложил союз. Сотрудничество. Дружбу, — последнее слово он выдавил, как-то, видать, не заладилось у него с дружбой. — Возможно, со стороны это будет выглядеть… обозначенным интересом. Но ни к чему вас не обяжет. Скорее отпугнёт иных желающих. Некоторых.

— А они будут?

— Будут, несомненно. Ни для кого не секрет, что интересные результаты ежегодного тестирования можно продать и с выгодой. Да, с крепкими родами такую штуку проворачивать побоятся.

Ага. Взял и поверил.

— Более того, многие запрещают школам и университетам проводить изыскания.

— А… так можно было?

— Конечно. Приносите записку от главы вашего рода, что он против.

Издевается, скотина.

— Правда, не всякую записку примут. К кому-то прислушаются, а кому-то и откажут, сославшись на внутренние правила школы и обязательность прохождения процедуры.

Понятно. И тут выбирают, с кем и как дружить. Что тоже вполне логично.

— Как правило, школам достаётся право изучать дар мелкого дворянства или вот… отдельных талантов. Как раз такие таланты и вызывают интерес. У каждого в этой системе есть свои… покупатели. Конечно, чаще речь идёт уже о студентах, но перспективного ученика, тем паче если считается он безродным, не оставят без внимания.

Не хватало!

А вот об этом меня как-то и не предупредили. Забыли? Выпустили из виду?

— И поэтому вы пытались запугать мою сестру?

— Не запугать. Что вы… так, проявить некоторую настойчивость. Сильный человек не поддастся.

— А слабый?

— А слабому лучше найти себе сильного покровителя.

Откровенно.

И настолько, что даже и возразить нечего. Да и не хочется, потому что прав он. Тут вам не там. Хотя и в моём мире слабых сжирали сильные. Пусть дело и не о людях, а о компаниях, но разница невелика.

Может, я бы возразил или даже поспорил, но почувствовал, как Тьма дёргает поводок.

— Есть, — я вскочил на ноги. — Что-то есть… и не так далеко. Если напрямик…

— Отлично, — Шувалова не пришлось уговаривать. Он и Татьяне руку протянул. И вот что-то подсказывало, что эта его любезность — лишь смена стратегии. О дружбе у Шувалова представления весьма своеобразные. Татьяна тоже поняла всё правильно и встала, опираясь на ладонь Николя. А подняв пиджак, протянула его Шувалову.

— Благодарю.

Мы с Тьмой принюхивались. Это… это как бриз с моря в жаркую погоду, лёгкий, едва уловимый ветерок, который касается раскалённой кожи, обещая облегчение. И хочется тянуться за ним, и Тьма готова, но сдерживается, хотя ей и тяжко.

Надеюсь, это именно то, что мы искали.

— Нам туда… я вперёд пойду. Метелька, давай рядом. Тань, присмотришь за Тимохой…

Призрака я отзову, пусть лучше вокруг снуёт, приглядывает, чтобы ещё какая тварь не сунулась.

— Никит, Яр… Дима…

— Замыкающими, — спокойно продолжил Шувалов. — Я пойду в арьергарде.

— Ага… — Орлов встал. — Только это… я ни фигища не вижу. Ты говорил, что тут туман, но чтоб прямо такой… вообще ни зги! Яр?

— Согласен. У нас как от болота бывает, особенно по осени, тогда тоже вон белое всё и не видать, но этот ещё плотнее.

— Дим?

— Трава. Слева. Справа. Везде трава. И небо, — сухо и кратко описал Шувалов-младший, кажется, в присутствии отца не желавший лишний раз рот раскрывать.

— А ты уже бывал тут? — поинтересовался Орлов.

— Нет.

— Мне, как и вашему отцу, представлялось, что Дмитрий слишком юн. Да и… для вас это место чуждо, вам наверняка неуютно.

— Ещё бы. Когда ничего не видать, то оно страсть до чего неуютно! — подтвердил Орлов.

— Вот… а вот для тех, кто обладает сродственным даром оно наоборот, напитано силой. Но эту проблему мы решим. Позвольте какую-нибудь вашу вещь? Лучше, если не металлическую. Хорошо бы костяную, но вряд ли вы носите…

— Пойдёт? — Орлов вытащил из кармана нечто мелкое и мохнатое, точнее когда-то мохнатое, но теперь слегка облезшее.

— Чудесно? Кроличья лапка?

— Ну… на удачу, — Орлов смутился.

— Не сомневаюсь. В учёбе удача весьма важна…

Шли мы неспешно, будто по парку, а я не мог отделаться от мысли, что в любой момент это везение может закончится.

— А у вас, Ярослав?

— Пойдёт? — Демидов вытащил из-под гимнастёрки веревочку, на которой висел коготь. — Медвежий. С моего первого медведя… тоже на удачу…

— И руны на нём для неё же? Нет, подобные вещи лучше не использовать. И в чужие руки не давайте.

— Бабушка так же говорила.

— Разумная женщина.

— Во! Пуговица! — Демидов сунул руку в карман. — Костяная вроде… нашёл по дороге, а пуговицу найти — это к счастью.

— В вашем случае определенно. Будьте добры, подержите… — Шувалов протянул Яру трость, а сам зажал в одном кулаке кроличью лапку, а в другом — пуговицу. Я ощутил движение силы, короткие вспышки её, но и только. — Прошу. Плетение, конечно, на скорую руку, продержится недолго, но за час ручаюсь. Надеюсь, хватит…

— О! — Орлов стиснул лапку в руке. — Точно! Трава…

— Сав? — Метелька покосился на Шувалова.

— Извини. Я так не умею.

— Погодите, — Шувалов пошарил по карманам. — Точно помню… да, вот. Коготь ворона. И перо есть. Прямо по заказу. Николай Степанович? Вам ведь тоже?

— Буду благодарен, — сухо и строго ответил Николя.

— А откуда у вас коготь ворона? — Орлов подпрыгивал, стараясь в прыжке разглядеть побольше.

— Тоже нашёл…

— На удачу? — не удержался я.

— Да нет. Скорее в запас. В работе хорошего артефактора многое может пригодиться. А красивый коготь ворона не так просто и найти. С перьями полегче, но в лавках постоянно пытаются то грачиные подсунуть, то вороньи. Посему постарайтесь не потерять.

— И там трава! И там! — Орлов крутился и тыкал пальцами в стороны.

— Угу! — радостно отвечал ему Тимоха.

Я лишь покачал головой.

Трава.

И тени в ней. Пока мелкие, юркие, которые заставляли Бучу выгибать спину и шипеть, выражая недовольство, но охотиться она не рисковала. А вот Призрак пару поймал. Но это ерунда… а вот там, в вышине, скользили другие. И ещё недавно их не было.

— Стоит прибавить шагу, — я глянул на небо. — Твари собираются.

— Согласен.

— А вы… ваша сила тут работает?

— Работает. Но из некромантов не самые лучшие охотники получаются. Мы скорее с материей работаем. Свойства вот ощущаем и прочее. Кладбище, если встретим, упокоить смогу. Или поднять. В зависимости от того, что в данный момент нужно… и да, продолжая беседу, — Шувалов трость отобрал и ткнул в спину Орлова, который нагнулся и что-то там пытался разглядеть в траве. — Этот мир насыщен энергией, которая способна усилить дар…

Димка тихонько застонал от этакой перспективы.

— … именно поэтому мы стараемся воздерживаться от посещений.

— И что теперь? Мне придётся уйти из гимназии? Уехать домой? — он явно совсем пал духом, если решился спросить.

— Боюсь… нет. Двигаемся, молодые люди… не отвлекаемся, если не хотим стать кормом для тварей. Не стоит обманываться окружающим спокойствием.

Прав.

Раз-два-три-четыре-пять… твари в небе выписывали круги, постепенно снижаясь.

— У меня была мысль увезти тебя в поместье, но… — Шувалов поморщился. — Видимо, эта дрянь влияет на мышление куда серьёзней, чем мне представлялось. Извините, Николай Степанович, как-то выпустил из виду ваш совет… а здесь воздух иной. Дышится… хорошо дышится.

Ну хоть кому-то хорошо.

Как по мне воздух сделался тяжёлым, густым и влажным. Такое обычно перед грозою бывает, но мне не хотелось и думать о грозах здешнего мира.

— И теперь я ясно осознаю, что, даже убрав Дмитрия из города, я бы не защитил его… скорее наоборот. Вы ведь изучали и этих… молодых людей?

А ведь шагает себе, треплется и даже не запыхался.

Зар-р-раза! Нет, я тоже держусь, но вот так, чтобы почти рысью идти и болтать, считай, не затыкаясь ни на секунду, это… это надо и здоровье иметь, и выносливость.

— Они снижаются, отец, — Дмитрий глядел на небо.

Лучше бы под ноги, потому что трава тут росла кочками, между которыми и ямины встречались. В общем, далеко не газон.

— Само собой. Поэтому и идём… далеко ещё?

Тьма вела по следу. Запах нашего мира манил её, и теперь я ощущал его яснее. Столь же по-летнему прохладный, но разбавленный толикой дымных ароматов и тем же металлом.

— Запах сильнее, но как далеко… не знаю.

Надеюсь близко.

Где-то там, вдалеке, громыхнуло, и белесое небо распорола молния, тоже белая. Вспышка её на мгновенье ослепила, и не только нас. Тени бросились врассыпную, и только протяжный возмущённый вопль донёсся с небес.

— Бегом… Татьяна Ивановна?

— О себе беспокойтесь, — моя сестрица не собиралась его прощать. Но на бег перешла. И знаю, что продержится. Она вообще у меня сильная.

А вот Николя здоровым образом жизни явно не злоупотреблял.

Нет, он пытался поддерживать темп, но дышал громко и сипло. А значит, надолго его не хватит.

— Вперёд, — я мысленно подтолкнул Тьму. — Ищи.

Надо и вправду понять, где выход. Если это вообще выход. И Тьма послушно скользнула вперёд. Травы, травы… трава стала выше и жёстче. Я ощущал, как плотные стебли скребутся о шкуру Тьмы, как хрустят, подламываясь, под её тяжестью.

Первая пролысина. И сухое искорёженное дерево. Дальше — второе, закрученное штопором, чтобы выкинуть пару ветвей в пустое небо. В то самое, которое стремительно наполнялось тучами и тенями. И вторые прятались среди первых, становясь почти неразличимыми.

— Вверх, — это уже Призраку. И тот с радостью расправляет крылья, отталкивается от земли. Он описывает круг над нами, и это зрелище заставляет Орлова задрать голову.

— Не зевать! — Шувалов-старший успевает подхватить за шиворот Никиту, который, споткнувшись, начинает падать в траву. — Вперёд…

Деревьев больше. А трава сменяется мхом. Но бежать не легче. Мох ноздреватый, хрупкий и ломкий. Ноги в него проваливаются, порой так, что выдёргивать приходится с усилием. И даже Шувалов-старший, наконец, затыкается.

Справедливости ради, я видел, что он мог бы двигаться куда быстрее.

Но нет. Он подстроился под темп Николя.

И Татьяны. И успевал подгонять гимназистов, причём как-то… не обидно, что ли.

— Шаг, — он и отдал команду, когда мы добрались до деревьев. — Не останавливаемся, но и не бежим. Выравниваем дыхание. Надо сохранять силы.

Тьма была впереди. С ней я видел, что этот уродливый, словно выпитый кем-то лес, невелик. Он протягивается куда-то туда, на запад, где и расширяется. А мы задеваем его по краюшку. Нам дальше. Туда, где мох снова сменяется травой, но низкой, какой-то неприятной даже с виду. И вместе с нею начинается подъем.

Вижу камни.

Они вырастают из земли, тоже какие-то напрочь неправильные. Я даже сперва не понимаю, в чём неправильность. А потом…

— Там… за лесом… гора. Подъём.

И ступени из отёсанных камней, потому что душу готов на кон поставить, что это ни хрена ни природное явление. И пройти по ним придётся, потому что теперь и я ощущаю близость прорыва. Там… где-то там. Очень и очень близко. Но настолько ли, чтобы успеть до грозы?

Глава 17

…и многие слухи ходят в народе о некромантах. О том, дескать, что способны оборачиваться они, то волком, но непременно отчего-то хромым, то собакою, жабой или вот филином либо сорокою, коль речь идёт о женщине. Также уверены люди, что истинные некроманты имеют на теле отметку в виде перевёрнутого креста, а ещё хвост. Причём у молодых он голый, а с возрастом покрывается шерстью. И чем больше зла за жизнь свою некромант сотворил, тем гуще и глаже эта шерсть. Иные уверены, что в хвосте этом вся сила некромантическая и сокрыта. А потому, коль хвост отрубить, то и некромант этой силы лишится. Только сделать это можно лишь во сне, ибо тогда хвост становится виден, в прочее же время некроманты его прячут.

О людских суевериях. [24]

— И-извините, — просипел Николя, останавливаясь. — Я… понимаю… извините… просто…

Его лицо покраснело, и дышал он сипло, натужно.

— Вы… идите… дальше… а я…

Голос его утонул в раскате далёкого грома. Порыв ветра поднял мелкую труху, закружил, завьюжил и бросил в лицо.

— Никто никуда не пойдёт, — жёстко произнёс Шувалов-старший. — Переведите дыхание. Касается всех.

— Я… задерживаю. Сейчас… я попробую… силу внутрь… простимулировать… никогда не делал раньше, но… сугубо теоретически это не сложно. И… всплеска силы не будет. Не должно, — Николя опёрся на белое дерево и одёрнул руку. — Жжётся…

— Точно жжётся! — Орлов немедленно повторил опыт и повернул ко мне растопыренную ладонь. — Что за оно?

— А мне откуда знать? — я вот трогать непонятные деревья не стал. — Тут чего только не растёт, а я и близко не ботаник.

— Это мертвородник, — Татьяна явно с трудом сдерживалась, чтобы не подхватить жениха под руку. И на Шувалова глядела мрачно, словно он был виноват, что Николя не тренировался. Нет, оно так-то целителю и не очень надо, но вот с другой стороны, как показывает нынешняя ситуация, порой всё-таки надо. — Довольно редкое… создание.

— Растение? — я тоже перевожу дыхание.

И оглядываюсь.

Небо чёрное. И белесые стволы в этой черноте кажутся не просто белыми, они словно изнутри светятся. Вблизи видны тонкие тяжи-нити, протянувшиеся от земли к ветвям, сплетающиеся тяжами и косами. Видна и гладкая, будто глазированная, поверхность стволов.

Ни трещинки.

Ни разлома.

Словно покрыты они не корой, а блестящею кожей.

— Создание, — повторила Татьяна. — И нам не стоит задерживаться.

— Да, да… сейчас. Уже… уже много лучше… — Николя густо покраснел. И кажется, отнюдь не от того, что давление повысилось. — Я… иду…

— Мертвородник? — а вот Шувалов поглядел на деревца с немалым интересом. — Надо же… в естественном виде он выглядит совершенно… иначе. Весьма ценный ресурс.

— Да? — Орлов прищурился, окидывая ближайшее дерево оценивающим взглядом.

— Не трогать! — рявкнула Татьяна и так, что Орлов поспешно отскочил от мертвородника. — Во-первых, он ядовит.

— Чтоб… — Никита принялся судорожно тереть ладонь о штаны. — Занемела…

— Яд довольно слабый…

— Да. Конечно. Отвар мертвородника используют при операциях чтобы обезболить. Отличнейшее средство, но очень дорогое. Не всем доступно, — Николя успокоил дыхание и сам сделал шаг ко мне. — Идём. В другой ситуации эта роща…

— Принесла бы состояние, — завершил за него Шувалов. — Соглашусь… а можно будет как-то пометить?

Это он мне?

— Табличку поставлю, — мрачно огрызнулся я. Мы тут вообще-то спасаемся, а не на экскурсии. — Или вон, на коре можно вырезать. Здесь был Шувалов.

Орлов хихикнул. А вот некромант покачал головой и произнёс:

— Это варварство.

— К сожалению, — Татьяна поглядела на меня строго. — У Савелия есть некоторы… пробелы в воспитании. Но мы над этим работаем. Однако всё же я бы не стала сейчас трогать мертвородник. Это не дерево. Это животное…

— Да? — я всё-таки ткнул пальцем в ближайший белесый ствол. Ну да, листьев нет, но на животное это не похоже. Правда, и в прикосновении кора на кору не похожа.

Скорее уж кожа, плотная такая.

— Яд, выделяемый корой, смертелен для мелких существ, кроме того он тяжелее воздуха и потому накапливается у самых корней. И концентрация его порой весьма высока. Настолько, что наш далёкий предок, имевший неосторожность расположиться на отдых, писал о том, что начал ощущать серьёзную слабость, которая держалась весьма долго. Его тень настолько ослабела, что ему пришлось её спрятать. А ещё он писал о корнях, которые выбирались из-под земли…

Вот спокойный этот рассказ заставил нас всех прибавить шагу. И Николя больше не задыхался.

— … они добирались до добычи и выпускали тончайшие волокна, которые окутывали её плотным коконом. Волокна выделяли тот же яд, который не позволял проснуться, а ещё что-то вроде желудочного сока. Жертва постепенно растворялась, а корни мертвородника поглощали этот… бульон.

Орлов икнул.

А Демидов пробормотал:

— Не люблю бульоны.

— В дальнейшем тётушка… я рассказывала тебе о ней, изучала мертвородник и именно она пришла к выводу, что это животный организм, похожий на… забыла.

— Актинию? Коралловый полип! — радостно подсказал Николя. — Конечно… он тоже обладает визуальным сходством с растениями. Имеет неподвижное окаменевшее тело, представляющее по сути внешний скелет. Этакий дом, который создают…

Раз-два-три-четыре.

Идём.

Заодно и просвещаемся.

— … полипы. Это такие животные… из каменного тела торчат их щупальца, которые готовы захватить мельчайшие частицы пищи. А некоторые и жалят то, до чего дотянутся… безусловно! Это… это очень интересно! Я хотел бы сюда вернуться, если получится…

— Нам бы сначала туда вернуться, — не удержался я. — Если получится.

Вот же…

Снова громыхнуло, но как-то даже дальше. И я почти поверил, что гроза эта или не состоится, или пройдёт стороной.

— … никто и никогда не занимался всерьёз научными изысканиями… — голос Николя теперь звучал бодро, да и сам он держался неплохо. И не скажешь, что пару минут тому задыхался.

Цвет лица почти нормальный. И дышит вон ровно. И в целом держится неплохо.

Целительские штучки? Ну да, если он может воздействовать на других, то почему не может на себя?

— Всем интересны ресурсы, но не сам мир, как таковой. А мы ведь имеем уникальнейшую…

Ветер ударил в спину, резко, наотмашь, будто всё это время гроза ждала подходящего момента. И тяжело загудели, застонали столпы мертвородника. Захрустели ветки, выгибаясь, поддаваясь этому ветру. И всё-таки оказались недостаточно гибкими.

Раздался протяжный хруст.

И какой-то долгий заунывный стон. Белая ветка впереди качнулась влево. Вправо. И начала заваливаться. На мгновенье она повисла на белёсой длинной нити, не желая расставаться с деревом, а потом всё-таки кувыркнулась и, сорванная другим порывом, ухнула под ноги.

— Это… простите… я должен… я не имею права… — Николя бросился к этакому подарку стихии, явно не зная, как поступить. Ветка была немаленькой. Я бы сказал, приличной такой. Гладкая, завитая штопором, она смахивала на рог огромного единорога.

— Погодите, — Шувалов тоже остановился. — Согласен. Бросать нельзя. Дмитрий, ремень. И вы, молодые люди. В одиночку это не унести, но два ремня…

Ветер снова взвыл, заглушая слова. И примерившись, ударил. Наотмашь, раздражённо, заставляя покачиваться уже не ветки, но сами стволы. Я же услышал обиженный и, пожалуй, испуганный крик Призрака, который кувыркнулся и теперь пытался удержаться в небесах.

— Назад, — кинул я ему. — Ко мне.

Погода ныне нелётная. Надеюсь, что не только для него. Я попытался разглядеть в небе других тварей, но там закипали тучи. Чёрно-лиловые, они перекатывались огромными клубами, сталкиваясь и высекая белесые искры. И где-то там, внутри этой черноты, зрела первая молния.

Она сорвалась именно в тот момент, когда Шувалов с Николя поднимали треклятую ветку, а Орлов рассовывал по карманам обломки то ли коры, то ли скелета твари. Демидов, обхватив платком, поднял длинный обломок.

Охотники, мать вашу, за сокровищами. Не соображают совсем?

— Идти… надо… — я попытался переорать ветер, указывая наверх. И вовремя.

Молния ударила отвесно вниз. Ослепительно-белый столп распорол небеса, вошёл в землю, что меч карающий. И уже тогда выплюнул в стороны ветви электрических разрядов.

— Чтоб… твою ж… — Орлов спешно сунул очередной обломок в карман. — Охренеть!

— Что за выражения, молодые люди… но да, поспешить следует. Здешние грозы — не самая приятная вещь.

— Отец, а вы видели? — осмелился спросить Дмитрий.

— Случалось. Но смотреть из крепости — это совсем иное. Полагаю, если не поторопимся, мы все рискуем получить новый уникальный жизненный опыт.

Нет, всё-таки чувство юмора у Шувалова имеется. Но всё равно бесит.

И мы поторопились.

Дождь ударил, когда мы вышли к холму. И Шувалов, опустившись на корточки, коснулся каменных ступеней. Он явно хотел что-то сказать, но ветер теперь выл не замолкая. Он то стихал на мгновенье, то бил наотмашь, то толкал в спину и порой так, что с трудом получалось удержаться на ногах. Татьяна пару раз едва и не упала, а потому, наплевав на все приличия, сама вцепилась одной рукой в Николя, а другой — в Метельку.

И подозреваю, не только затем, чтобы чувство равновесия сохранить.

Первые тяжелые капли оставили на белом камне тёмные пятна.

— Ух, — Тимоха открыл рот и высунул язык, пытаясь поймать такую. И Буча, радостно взвизгнув, поспешно сунула в этот рот что-то, по её представлению вкусное.

Или полезное.

И Тимоха проглотил.

— Ну! — возмутился он и, подхватив Бучу за шкирку, слегка встряхнул. — Не!

И клянусь, сделано это было вполне осмысленно.

— Р-ря! — ответила та, улыбаясь во всю пасть. И ни грамма раскаяния на морде. Шувалов хмыкнул и, окинув взглядом подъем, произнёс:

— Ступени узкие. И… — он осёкся, явно передумав говорить вслух, что появились эти ступени не сами собой. — Савелий, нам наверх, верно?

— Да. Я вперёд. Тань, вас прикроет Призрак.

А Тьма ждёт уже у разлома.

— Тут недалеко, но всё время наверх. Сможешь?

На меня глянули и мрачно.

— Тимоха, а дай руку, — я протянул свою. — Пойдём. Наверх. Там ждут…

— Тря! — Буча вывернулась из рук и поскакала по камням. — Р-ру!

— Та! — Тимоха тотчас ломанул за ней.

Так, хорошо. Направление верное, а в остальном как-нибудь справимся.

— Смотри за Бучей и братом, — я дотянулся до Тьмы. — Мы… поднимаемся…

Капли стучали быстрее и быстрее. Тяжёлые, ледяные, и удары их были весьма даже ощутимы. Гимнастёрка промокла во мгновенье ока.

— Татьяна Ивановна, не спорьте! Два пиджака лучше, чем один…

Шувалов не отставал.

Да и не только он. Но при этом они продолжали тащить ветку мертвородника. И в окружающем сумраке она источала тусклый мертвенно-белый свет.

С каждой ступенькой подъём становился круче. И отдельные капли сплелись в полотнище ледяного дождя. Он упал с тихим шорохом, влажною завесой, живою водой, которая, казалось, была везде. И ноги скользили по мокрому камню.

Ещё немного.

Ветвистая молния осветила холм, заставив остро ощутить свою ничтожность и беспомощность. И тут же снова наотмашь ударил ветер. Кто-то там, за спиной, охнул.

— Держись! — рык Демидова перекрыл и грохот дождя, и раскаты грома. — Давай… руку. Держимся все… Димка не дури…

И я, обернувшись, вцепился в кого-то.

Кажется, в Шувалова-младшего. А Призрак, вынырнув из темноты, тоже взъерошенный и сам на себя не похожий, рявкнул, но тут же нырнул под руку.

— Держись.

— Я… — Димка что-то сказал, но я не услышал.

Он был мокр и грязен. Как и я. И Метелька, выбравшийся следом. Он шёл молча, стиснув зубы. И только лицо в сумраке казалось размытым белесым пятном.

— Вперёд… там… Призрак, веди…

Я отступил и подтолкнул Шувалова выше. И Метельке махнул, чтобы не отставал. А вот Демидов с Орловым упрямо волокут добычу. С другой стороны ветку поддерживает Николя.

Татьяна укрылась под парой пиджаков, и Птаха, прижавшись к ней, дрожит, но крутит головой, вглядывается в окружающую тьму.

Ей неспокойно.

И мне.

— Далеко? — я скорее улавливаю суть вопроса, чем понимаю его. Ветер крепчает. Да и молнии уже бьют почти без передышки, но куда-то туда, в сторону.

— Нет… тут…

Я слышу ворчание Тьмы. И вижу Тимоху её глазами. И он видит, не только Тьму, но оконце полыньи.

— Тут… по ступеням… дальше.

Вот вроде и жара стояла, но дождь ледяной. И холод пробирает до самых костей. На этот холод зубы отзываются дробным стуком. И самого трясёт.

Наверх.

Туда, где лестница вдруг прерывается. Камни-ступени исчезают, сменяясь мелкой галькой, сквозь которую вырастают зеленоватые тускло светящиеся шары чего-то, несомненно интересного и, возможно, дорогого, но даже Николай Степанович промок и замёрз настолько, что лишь немного замедлил шаг.

— Брать? — Тьма уловила мой интерес.

А вот ей дождь будто и не мешал, как и ветер. Плоское скатообразное тело её скользило в потоках воздуха, то выгибаясь парусом, то вытягиваясь тонкой нитью. Более того, я ощущал, что ей это нравится.

— Охота, — согласилась Тьма. — Хорошо… тут. Есть? Можно?

Перед глазами возникли чёрные провалы нор, в которых кто-то прятался, но, по мнению Тьмы, недостаточно хорошо.

— Если… б-быстро, — я отряхнулся от дождя, что было совершенно лишено смысла. — И ш-шарик этот… т-тоже п-прихвати. Пожалуйста.

Тимоха сидел на корточках у полыньи и, не обращая внимания ни на дождь, ни на ветер, перекатывал от ладони к ладони этот самый шарик. При прикосновении на поверхности шара появлялись зеленоватые пятна. Да и пальцы Тимохи окрасились этой тускловатой зеленью. Но Буча, усевшаяся рядом, следила за игрой, не делая попыток вмешаться. Из пасти её свисали половинки то ли крупного червяка, то ли мелкой змеи. А взгляд был устремлен не столько на шар, сколько на рот Тимохи. И сдаётся, у неё был план.

Рядом, вытянувшись в струнку, застыл Шувалов-младший. Метелька скукожился, обняв себя.

— Всё, — я указал на полынью. — Вот… если повезет, то это выход.

Надеюсь, что повезет.

Где-то поблизости раздался истошный писк, и я уловил волну удовольствия. Что бы там ни пряталось в норах, оно было сытным.

Я бы, честно говоря, тоже поел.

— Вопрос, кто пойдёт первым…

— Дмитрий.

— Отец?

— Если эта полынья выведет в другую часть этого мира, ты…

— Та! — Тимоха поднялся и погрозил пальцем Буче, которая, возмущённо пискнув, одним движением всосала своего червяка и вскарабкалась по штанине, чтобы залезть братцу под рубашку. А Тимоха, придержав её ладонью, просто взял и шагнул в полынью.

— Так, вперёд… — я ощутил, как та начинает дрожать. — Быстро, быстро… все! Раз-два!

И толкнул Метельку к выходу.

— Вперед! — Шувалов тоже что-то этакое сообразил, если схватил Никиту за шиворот. — Быстрее! Татьяна… извините…

Она просто пролетела мимо, чтобы исчезнуть в окне, как и Николя, и Орлов с Яром и веткой.

Края полыньи вспыхнули чёрным пламенем. Шувалов и меня толкнул, треклятой тростью, ударив как-то так, хитро, что я не удержался и кубарем рухнул в дыру.

Чтоб вас…

Я говорил, что ненавижу некромантов?

Глава 18

…а чтобы избавить малое дитё от жару, надобно привязать на ночь к ногам его по селедке. Только рыбу брать жирную и добрую. Жир селедочный на себя-то жар и притянет[25].

Лекарские советы

Ощущение от перехода своеобразное.

Вот как мыльный пузырь лопает, обдавая мелкими брызгами. И вкус мыла остаётся на губах. И запах. И грохот вокруг. Жар. Свист пара.

Какой-то… закуток. Или скорее узкий, что кишка, коридорчик.

Вонь едкая, но не оставляющая сомнений, что мы в нормальном мире. Где? А судя по всему, где-то на фабрике. И кажется, даже догадываюсь, какой.

Главное, выбрались.

— Тань? — я поспешно огляделся. Сумрачно. И тесновато. Под ногами что-то шуршит. Над головой, что характерно, тоже. И Призрак радостно кидается на это шуршание. — Тань, ты где?

Тут. Стоит, опираясь рукой на стену. Тимоха рядом, сидит на корточках, что-то разглядывает, и Буча копошится у его ног, жалобно попискивая.

— Тань, ты как?

— Воняет, — сказала она жалобно.

Это точно. Воняло так… в общем, она зажала нос пальцами, но, подозреваю, это не очень помогало. Причём смесь адская. И химия какая-то, и будто палёный жир, и ещё характерные ароматы уборной.

Метелька морщится, затыкая нос рукавом.

— Я… сдохну, — промычал Орлов, озираясь. — А может, вернёмся? Там мне нравилось куда больше…

И он выбрался.

Демидов тоже в стену руками упёрся, но дышит. Старается ртом. Шувалов бледен, и не понять, то ли от перехода, то ли окружающая действительность шокировала.

Так… ага, вот и Николя.

С палкой своею, которая перегородила путь. Коридорчик узкий, и палка встала меж двух стен.

А где…

Стоило подумать, как по стене прошла трещина, из которой показался ботинок. А следом и сам Шувалов-старший. Правда, какой-то он… не такой, что ли? Нет, вроде руки с ногами на месте, и костюмчик, что интересно, не слишком помялся. Так, местами промок, рубашка облепила руки, с жилета текут струйки воды, но это ж ерунда.

Тем паче здесь жарко.

Над Метелькой вон пар поднимался, и над остальными тоже. Подозреваю, что я не исключение. Главное, что этот, наружный жар, окутывающий горячим покрывалом, никак не мешал мёрзнуть изнутри.

— Отлично, — Шувалов-старший осмотрелся, тросточку поставил и сказал. — Полагаю, мы на какой-то фабрике. И судя по своеобразному букету ароматов, производство…

— Мыло варят, — перебил его Метелька и принюхался. — Точно. И заводец не из лучших.

— Это заметно, — прогундосил Орлов, по-прежнему зажимая нос.

— Ага, — а вот Метелька принюхался. — От прям по запаху и чуется, то жир топят гнилой. Стало быть, дешевое мыло.

— Думаю… — Шувалов-старший сглотнул, но нос зажимать не стал. — Нам… стоит сперва выбраться… а уже потом вникать… в нюансы технологии производства.

Говорил он кратко, делая перерывы между словами, чтобы вдохнуть. Видать его глубоко аристократический организм не мог потреблять местный воздух большими дозами.

Метелька не ошибся. На заводике этом, который и заводиком-то назвать тяжко, варили мыло. В низеньком тёмном цеху, больше похожем на просторный сарай, расположились огромные, заросшие нагаром и окалиной чаны.

— Ага… точно… — Метелька пихнул меня в бок. — Мне один про такие заводы сказывал сказывал, помнишь Костыля, Сав?

— Не помню.

— Можно поставить задёшево и прибыток хороший иметь. Чай, в столицах мыла много надо. Он одно время работал на таком от. Говорил, что прям в сараюшке котлы поставили. Но шесть тысяч пудов в год давали.[26] Так от, тот хозяин скупал жир. Ну, который на бойнях оставался. И не самолучший, как понимаешь, а тот уже, который совсем уж негодный и тухнуть начал.

Судя по запаху, местные недалеко ушли.

— И его, значится, плавил. А ещё брал воду с шерстомоен, её вываривал и в ней тоже сало…[27]

Не знаю, что там было в котлах, но что-то было. И это что-то кипело, пыхало жаром, порой выплёвывая мелкую раскалённую искру. А ещё чадило неимоверно. И от дыма, чада, вони глаза слезились. Под котлами горел огонь, и жар его растекался по полу.

— Зато теперь я, кажется, знаю, как пекло выглядит… — пробормотал Орлов, крутя головой.

Было сумрачно.

Нет, здесь имелись оконца, но где-то там, под самым потолком. И давно уж заросли они, что жиром, что копотью. Дымы частью поднимались по узким трубам к крыше, чтобы выплеснуться наружу, но частью стекали на пол, укрывая его, скользкий, засаленный и грязный. Под ногами что-то хлюпало и чавкало. Деревянные доски опасно прогибались, грозя того и гляди треснуть.

— Фабричный инспектор сюда, похоже, не заглядывает, — задумчиво произнёс Шувалов.

А вот люди в этом сумраке казались тенями. Тощими. И пугливыми. При нашем появлении они словно разом исчезли. Нет, Призрак чуял людей, но те благоразумно решили не подходить.

И ладно.

Не больно-то и тянуло общаться. Тянуло, честно говоря, домой, чтобы переодеться и залезть под одеяло. Чтоб… а завтра ещё к Демидову в гости. А послезавтра к Ворону, революционным репетиторством заниматься. И доклад переписывать.

И…

— Кто вы такие! — человечек в тёмном костюме выскочил откуда-то сбоку. — Как вы тут…

Глобальный вопрос, сам бы хотел понять.

— Князь Шувалов, любезный, — спокойно, даже как-то по-доброму произнёс Шувалов и тросточку свою повернул так, что набалдашник упёрся в грудь человечка, отодвинув его на два шага. — А ты кто таков будешь?

— Я? — голос стал тише. Взгляд метнулся, пытаясь понять, не шутят ли. Но человек оценил не столько мокрый вид Шувалова, сколько исходящую от него спокойную уверенность. А может, цепочку часов, что свисала из жилетки и резной набалдашник трости. Человечек сглотнул и ещё тише произнёс. — Я… Афанасий… п-приказчик.

— Приказчик — это хорошо, — Шувалов чуть склонил голову. — Прикажи тогда подать машину. Будь так любезен… две машины. В одну мы не поместимся.

— И… извозчика?

— Можно и извозчика. Только пускай поторопятся. Видишь, молодые люди промокли. И барышня тоже. Ах да, Николай Степанович, нам ведь вашу добычу надобно ещё будет как-то… но да, не здесь. И молодые люди. Я вас умоляю, держите повыше, а то… кстати, любезный, а фабричный инспектор когда у вас был в последний раз-то? Не помните? Ладно, я и сам вижу, что давно…

Сверху раздался протяжный писк, а в следующее мгновенье перед почти чистыми ботинками Шувалова шлёпнулась крыса, чтобы тут же ловко перевернуться и рвануть куда-то в сторону, растворившись в дымах и чаду.

— Я бы сказал, — задумчиво протянул Шувалов, проводив крысу взглядом, — что непозволительно давно.

Дом, милый дом.

Здесь хотя бы не воняет. Ну, почти не воняет. А то, что воняет, это от меня. Запах успел пропитать влажную одежду и, кажется, въелся в неё намертво.

— Сдаётся мне, — Орлов понюхал рукав. — Я насквозь пропах…

— Форму придётся новую заказывать, — Демидов тоже себя понюхал. Поморщился и снова понюхал. — Надобно позвонить, чтобы привезли чего, а то неудобно. Или вовсе домой отправляться.

— Не хочешь?

— Не хочу. Чтоб… папенька точно не обрадуется.

— Заберет? — Орлов вытащил из кармана кучу мелких обломков мертвородника, которые высыпал на стол. — На… всё не с пустыми руками.

— Я тоже набрал, — отмахнулся Демидов.

Вот и когда успели-то?

С виду приличные люди, а туда же, мародёрствовать по пути.

— Думаю, я сумею убедить вашего батюшку, что вам стоит продолжить образование, — Шувалов-старший и притворяться не стал, что не подслушивал. — Как и вашего. Более того. Дмитрий, полагаю, что тебе стоит перейти на полный пансион.

— Что? — а вот всё-таки не хватает Димке опыта, чтобы отстранённо-невозмутимое выражение лица держать. Вон как физия вытянулась. — Но… как?

— Используя влияние и связи семьи. Дирекция, конечно, не будет рада, но… надеюсь, мы решим вопрос. В конце концов, зря что ли Шуваловы вошли в попечительский совет… Татьяна Ивановна, нам тоже следует обсудить некоторые вопросы… в частности то, что касается ремонта дома. Я всё-таки чувствую себя виноватым.

Ага. Так я и поверил.

Лестница, к слову, уцелела. Местами. Не хватало балясины, частью повредились перила: дерево покрытое серым налётом мха пошло мелкими трещинами и вовсе выглядело опасно. Часть верхней ступеньки также осталась где-то там, в мире. Но в целом всё вроде держалось и даже, если по противоположной стороне, то и подняться выйдет.

Наверное.

В доме и другая имелась, которая для прислуги. Она точно целая.

— Думаю, этот разговор стоит продолжить за чаем, — Танька светским образом вернула пиджак князю. — Но сперва, если позволите… Тимофей, идём, тебе стоит переодеться. Вам, господа, тоже. Мокрая одежда никому не добавляла здоровья. Савелий, Метелька, надеюсь, вы позаботитесь о гостях?

Это только по форме вопросом было.

И Метелька радостно угукнул. Татьяна же, величественно кивнув, сказала:

— Идём, Тим. Пряник будешь?

— Ага, — Тимоха позволил себя увести.

Но таки сестрица права. Переодеться стоило. Орлов… Орлову можно что-то из Мишкиной одежды подобрать. А вот Демидов с Тимохой если не одних габаритов, то весьма близко.

Димка… тоже Мишкино дам. Великовато, но как-нибудь потерпит. Николя?

— Не стоит, — он виновато улыбнулся. — У меня в саквояже есть запасной комплект… ношу с собой. На всякий случай… нет-нет, иногда просто… или вызовут к заразному больному. Или вот как-то шёл и авария. Так весь в крови изгваздался. Поэтому вот и взял привычку…

Хорошая привычка. Мне такую завести, что ли?

— Идите, идите. Я тоже не простыну, — Шувалов-старший махнул рукой и, оглядевшись, поинтересовался: — Ваша кухарка не станет возражать, если я немного помогу? Думаю, горячий чай в нынешних обстоятельствах будет весьма уместен.

— Не, у нас нету кухарки, — откликнулся Метелька уже в дверях. — Ну, сейчас. Она утречком приходит и ещё с вечера. Но, если есть охота, вы в трактир позвоните, тут недалече. Пришлют чего.

— Трактир… трактир — это хорошо… а пока… Николай Степанович, если не возражаете, я бы хотел получить дополнительную консультацию. Точнее попросить вас о повторном… исследовании нашего вопроса…

В общем, нас выпроводили.

А мы и выпроводились. Что-то я настолько замаялся, что и подслушивать желания не возникло.

— … крайне любопытно, — голос Николя проникал через щель в двери, возле которой я всё-таки усадил Призрака. Потому что желание желанием, а работа — работой. Шувалов-старший — не тот человек, которого можно в доме без присмотра оставить. Нет, серебряные ложечки он вряд ли сопрёт, конечно… хотя тоже не факт, кто их, некромантов великосветских, знает.

Но интересовали меня не ложечки.

— Мне, конечно, нужно будет взглянуть и на Дмитрия, хотя если вы настолько восстановились.

Из тени выглянула Птаха и, уставившись на Призрака круглыми глазами, сказала:

— Уху!

— Аха, — ответил тот и подвинулся.

Стало быть, Татьяна тоже решила, что приличия, они не для всех. И правильно.

— Знаете, в голове вот тоже… прояснилось, — Шувалов говорит спокойно и так, презадумчиво. — Странное ощущение. Я прекрасно помню, что делал или говорил, почему принимал те или иные решения… и в целом не могу сказать, что вёл себя необычно. Хотя, конечно, в ряде моментов я… но это не важно, наверное.

— Почему?

— Дела рода.

— Да. Конечно. Дела рода позволят вам сдать анализ крови?

Птаха вскарабкалась на спину Призрака и отряхнулась, в потом принялась перебирать пёрышки на его макушке, о чём-то нежно воркуя.

— Полагаете, найдёте следы…

— Надеюсь. Но, честно говоря, не слишком. Этот состав и раньше был сложноопределим. А после доработки. Скорее мне интересны косвенные параметры. Я изучал некоторые… материалы. Так вот, под его воздействием меняется соотношение кровяных телец. В крови обычного человека оно довольно стабильно в пропорциональном выражении. И у одарённых не сильно отличается, тогда как в крови… лиц, принимавших эликсир, я обнаружил характерные сдвиги. Позже вскрытие подтвердило мою теорию. Есть физиологический след. Изменения в надпочечниках. Злокачественные образования в печени. А самое главное, что под действием этого состава и в нервной ткани возникают множественные очаги поражения.

— Так… — в одно это слово Шувалов умудрился вложить столько эмоций, что обе тени повернулись к двери. Птаха и клюв приоткрыла.

— Это на поздних стадиях, — поспешил заверить Николай Степанович.

— Уверены?

— Ну, для полной уверенности мне следует вас вскрыть. Однако, подозреваю, что вы будете несколько против…

Ага, а юмор у них схожий. Шувалов хмыкнул, явно оценив шутку.

— Откуда вообще подобная осведомлённость?

Я бы и заглянул за дверь, но было ощущение, что Шувалов почует. Я не удивлюсь, узнав, что он и сейчас тени засёк, но позволил подслушать.

— И личный опыт. И… не так давно я получил… материал.

— Погодите, — Шувалов щёлкнул пальцами. — Уж не то ли нашумевшее дело о неподобающих забавах некоторых юных лиц?

— То, — сухо ответил Николай Степанович самим тоном показывая, что дальнейшие расспросы не уместны.

— Надо же… — на Шувалова тон не повлиял. — Значит, это не провокация жандармерии?

— Спросите у них.

— Воздержусь. У нашего рода с жандармерией как-то исстари отношения не сложились. Знаете, не любят люди некромантов. А власти и подавно… что ж, благодарю за помощь. То есть, отдавать распоряжение душеприказчику мне пока рано.

— Удивлюсь, если вы их не отдали.

— Верно, — скрипнула доска и обе тени насторожились. — Но я о другом хотел бы… как я понимаю, вы знаете о происходящем немного больше иных обывателей? И это происходит вследствие вашей тесной… дружбы с жандармерией? Это не упрёк. О том все знают.

— Раз все, то отрицать не стану, — а вот теперь Николя огрызнулся.

— И не стоит. В таком случае я бы хотел предложить свою помощь.

— Что⁈

— Помощь. Свою. Поверьте, в некоторых делах некромант может быть полезен. К примеру, если у вас имеется свежий покойник, которого вы хотите допросить.

— Насколько свежим должен быть покойник? — холодность сменилась интересом. А что, вопрос хороший, потому что с живыми у меня как-то дело не идёт.

— Скажем так… здесь два варианта. Первый — призвать душу, тогда степень свежести не имеет значения, ибо душа вечна и тленный мир никак на неё не влияет.

— Это…

— Требует сил. И немалых. И да, ритуал весьма своеобразен. А ещё ненадёжен. Он во многом зависит от того, пожелает ли сама душа явиться и говорить. Здесь я выступлю лишь тем, кто построит мост между тем миром и этим. Чаще всего мост остаётся пустым. Как понимаете, далеко не все души хотят задерживаться. Иногда, даже если откликаются на зов, то, увидев призвавшего, просто отказываются говорить и уходят. И не в моих силах их заставить.

— А второй? — Николя быстро ухватил суть.

— Второй как раз душу не затрагивает. Вы как целитель знаете, что человек от обезьяны отличается развитым мозгом. И этот мозг хранит немало информации. Но к сожалению, он довольно нежен и практически сразу после наступления смерти начинает распадаться. Однако сам процесс занимает какое-то время. И вот тут я могу поднять тело. Это тело будет двигаться и говорить, но что оно скажет — зависит от того, насколько сильно разрушен мозг.

— То есть…

— Если вы вскрыли всех ваших… свидетелей, то увы, вряд ли получится вытащить что-то ценное. Но, полагаю, эти трупы не последние…

И вот как-то уверенно Шувалов это произнёс.

Очень.

А ещё… ещё я вспомнил про другие тела, которые так и остались в старом Савкином доме, которые… которые тоже свидетели.

Только мертвые.

И похоже, нам нужен некромант

Глава 19

Случаи мелкого воровства учащались: книги, грифели, ножи — всё это исчезало почти на глазах. Тот мальчик, который учил меня осторожности, исчез из школы, унеся с собой семь книжек. Другой ученик, худой, бледный, несимпатичный мальчик, почти не стесняясь моим присутствием, прятал себе в карман карандаши и перья, а когда ему говорили, изворачивался, лгал, лгал бессовестно.

Дневник народной учительницы[28].

— Таким образом, среди всех присутствующих признаки отравления неизвестным веществом обнаружены лишь у меня и Дмитрия.

Димка изо всех сил старался не пялиться в угол, в котором устроился Тимоха с пряником в одной руке, и калачом в другой. Чашку с чаем он поставил на левое колено, а на правое — блюдце с черничным вареньем. Буча устроилась прямо перед ним, и Тимоха, отковырнув кусок калача, теперь пытался запихнуть его в пасть тени. Буча отворачивалась, фыркала, но не уходила.

Шувалов-старший делал вид, что ничего-то странного не происходит.

Сам он чай пил вприкуску с пирожком.

А главное, организовал, что чай, что пирожки с расстегаями. И вообще вёл себя совершенно по-хозяйски. Хотя и вежливо.

Нет, за некромантом этим глаз да глаз нужен.

И Татьяне он улыбается.

И с Николя общий язык нашёл. И вообще до отвращения душевный человек. А стало быть, опытная падла. Только очень опытная падла может с такой лёгкостью маски менять.

— И вывод очевиден. Травят нас дома. Кто? Сложно сказать. Выясню.

И на долю мгновенья маска дала трещину. Хотя тут понимаю. Я бы тоже выяснял.

А что выяснит, тут уж я не сомневаюсь. От некроманта, если подумать, и на том свете не скроешься.

— Но пока суть да дело, Дмитрию безопаснее будет оставаться на территории школы, — произнёс он и на меня поглядел. А глаза у него чернющие.

Такие… характерные глаза.

— Однако вследствие некоторых личных особенностей, связанных с даром, я бы хотел, чтобы рядом с ним находился кто-то, способный помочь в ситуации, когда дар этот выходит из-под контроля.

— Я? — уточняю сугубо приличия ради, потому как в принципе да, очевидно.

И я согласен, что в целом вариант неплохой.

— Именно, — ответил Шувалов и улыбнулся этак, с благодарностью. Ну и рожа у него. В смысле, лицо. И аристократично, и благообразно. С таким на выборы идти — самое милое дело.

— Но… — Татьяна чуть нахмурилась.

— Естественно, пребывание Савелия в гимназии я оплачу. Готов внести плату сразу за несколько лет вперед или…

— Да мы сами способны за себя заплатить! — Татьяна, кажется, готова была потерять терпение. — Что вы в самом деле с этими деньгами…

— Прошу прощения, — Шувалов-старший приложил руку к сердцу. — Не имел намерения оскорбить. Просто…

— Просто мы вынуждены скрываться. Вынуждены были, — мрачно произнесла сестрица. — И вообще… не в деньгах дело!

— Ещё раз извините, если оскорбил. Не имел намерений. Напротив, это скорее нам нужно. Шуваловы давно пытаются создать определённую репутацию, но с переменным успехом. Потому жест мой будет выглядеть весьма логично в нынешних обстоятельствах. Как помощь перспективному сироте, на которого Шуваловы имеют определенные виды. Тем паче имеется сродство дара, которое вновь же объяснит наш к нему интерес…

— Тань, он дело говорит, — признавать это тяжко, но и вправду ж дело.

Тем более, чего свои тратит, если можно потратить чужие?

Чай, шестьсот рублей в год не лишние.[29] А если и Метельку посчитать, то и тысяча двести выходит.

— Мне это не по вкусу, — сухо произнесла сестрица.

— Понимаю. Но уверяю вас, что это совершенно безопасно. Пансион находится на территории школы. Он небольшой. На полсотни учеников. В их распоряжении комфортные комнаты. Питание там же и весьма, заверяю вас, недурное. В прямом доступе и библиотека, и школьные лаборатории. К тому же, как я понял, у Савелия имеются определенные трудности с учёбой. Дмитрий рад будет помочь. Да и учителя, сколь знаю, постоянно проводят вечерние занятия для тех, кому нужна помощь.

Угу. Прям мечтаю учиться, учиться и ещё раз учиться.

— Территория охраняется. И с этого года стараниями дражайшего Алексея Михайловича, охрана усилена.

Не знал.

Но ничего. Охрана мне не помешает. Тем более, если держаться станет вне школы. А в школе я ничего этакого не заметил.

— Поэтому там, полагаю, куда как безопаснее…

Николай Степанович потупился. Его, стало быть, в курс дела ввели.

Татьяна вздохнула.

И произнесла:

— Понимаете… у Савелия есть талант…

— И не один, полагаю. Мне показалось, что он весьма талантливый юноша…

— Именно. Но один из них особо выделяется. Он удивительным образом притягивает к себе разного рода неприятности. И потому…

— Я не нарочно, — пробурчал я, раздумывая, а хватит ли способностей у Димки, чтобы покойника призвать.

Или сперва стоит просто поговорить?

Выяснить, так сказать, подробности? Что там надо для ритуала? Ну там, козлы, свечи, пентаграммы…

— Поэтому постоянное проживание Савелия на территории школы может… нанести урон этой школе. Извини, Сав, но это правда.

Я не в обиде, потому как действительно правда. Оно вроде и не нарочно, но выходит же.

— Тем не менее, я… был бы весьма обязан, — Шувалов произнёс это очень мягко, и руки поднял, всяко демонстрируя мирность намерений. И на Тимоху поглядел, впрочем, того некромант больше не интересовал. — И со своей стороны готов выслушать ваши условия.

— Дирекция не согласится…

— Уговорим.

— Вы так уверены?

— Не так давно мне сетовали, что флигель, в котором разместилась лаборатория, давно пора перестроить. И саму лабораторию разделить на несколько, чтобы ученики не мешали друг другу. Оборудование опять же… добавим проект полигона для полного счастья.

— Дорогой пансион выйдет, — не удержался я.

Шувалов повернулся ко мне и произнёс очень спокойно.

— Род Шуваловых богат. А вот самих нас осталось немного. И потому я готов платить, если это как-то поможет моему сыну.

А Димка с чего-то покраснел. Густо так. Будто услышал что-то… что-то, что только ему понятно.

— Эй, есть кто дома? — радостный Мишкин голос нарушил затянувшуюся паузу. — Тань? Светик?

Хлопнула дверь.

И Призрак, встрепенувшись, бросился к дверям.

— Так… — тональность изменилась. — А что у нас с лестницей? Эй, есть кто тут…

— Есть, — отозвался я. Может, оно и не прилично, но проще проорать сразу, что живы и целы, пока Мишка не полез нас спасать. — Поднимайся! Только аккуратно, а то она чутка шатается всё же.

— А это… — Шувалов обернулся на голос.

— Это… — взгляд у Татьяны был растерянным. Как-то не подумала она, что Мишка может вернуться. И я не подумал. И не только я.

— Это Мишка, — сказал я, понимая, что прятать его уже поздно. — Ещё один наш… родич.

— Доброго дня, — Мишка заглянул в гостиную. — О! Чаёк! И гости! Гости — это…

Он запнулся на полуслове. А Шувалов встал и протянул руку.

— Надо же… — произнёс некромант насмешливо. — А покойников-то всё прибывает.

Что может быть лучше затянувшегося чаепития в кругу дорогих родственников и вынужденных друзей? Мишка булку разломал пополам и сказал так, задумчиво:

— У Твердищева брали? У него булки отменные. Не хуже Филипповских.[30]

— Это да, отменная выпечка. И чай неплох.

— По знакомству досталось.

За что люблю высший свет, так это за умение с важным видом обсуждать всякую хренотень, обходя по-настоящему важные вопросы. И оба вон кивают, соглашаясь, что чай и вправду хорош, и цвет у него насыщенные, и аромат. И что в последнее время даже в проверенных лавках не всегда этакий купишь. Ушлый народец так и норовит свежий с крашеным испитым смешать.

И главное, все сидим, хлебаем и киваем, соглашаясь, что так оно и есть.

Мне прямо любопытно стало, у кого первого нервы сдадут. Орлов ёрзает, чувствуя, что что-то происходит, но не понятно, что именно. Взгляд его скачет с Шувалова-старшего на Мишку, с Мишки на меня, а с меня — опять на Шувалова, но уже младшего. И видно, что его прям распирает от вопросов, но Никита мужественно держится. Демидов щурится. Димка застыл с прямою спиной, только глазами косит то влево, то вправо. Кажется, дышать и то боится, чтобы удачу не спугнуть.

А я готов зуб на кон поставить, что это разрешение свалить из родного дома в тёплые объятья школы, для него удача.

— Алексей Дмитриевич, — приторно-медовым тоном протянула сестрица, — предложил устроить Савелия и Метельку в гимназию на полный пансион. Говорит, что так им будет легче… приспособиться к новым обстоятельствам. И учёбу подтянут опять же.

— Да? — Мишка щурится и, кажется, любезному Алексею Дмитриевичу верить он не готов. — Несомненно, предложение лестное, однако, сколь знаю, количество мест ограничено…

— О, этот вопрос можно решить.

— Савелий? А ты как?

Мишка переливает чай в тарелочку, и во взгляде Татьяны появляется что-то неодобрительное. Ага. В приличных домах так не пьют.

— Да я не против, но…

Я очень даже за, если так-то. И чем дольше думаю, тем больше мне эта мысль нравится. Так-то в обычные дни там не особо пошаришься. Людновато. И учёба сплошная, причём такая, что отвлекаться себе дороже. И не до разведки становится. То одно, то другое. А вот проживание открывает совсем другие возможности.

— Но? — уточнил Шувалов, подражая Мишке, и тоже налил чай в блюдце. — Простите… я с детства именно так пить привык. Как-то… вкуснее.

— Вот-вот, — Мишка кивнул. — Точно вкуснее. Ещё сахар макнуть можно.

— И облизать… — Шувалов аж зажмурился, вдохновлённый этакой перспективой. А Татьяна закатила очи, явно разочарованная воспитанием столичного дворянства. Димка же поперхнулся, и Орлов, постучав по спине, заботливо спросил:

— Ты это? Норм?

— Моя нянюшка ещё мёд клала в середину блюдца, этакой горочкой. Липовый или вот гречишный ещё хорош был. А по краю чай доливался. Мёд плавился. Было сладко и хорошо, — Шувалов повернул блюдце в одну сторону, в другую.

— Мёда принести? — поинтересовался я.

— Увы, тот мёд и тот чай остались в прошлом, — это он сказал задумчиво. Вздохнул и уточнил. — Следовательно, вы в принципе не против, но всё же что-то вас смущает?

— Кроме вашей вдруг любезности?

— Савелий!

— То, что ты, Тань, одна останешься.

— Я ещё буду, — сказал Мишка.

— Миша, не в обиду. Ты целыми днями в мастерских. И ночами порой тоже…

— Нам интересную работу подогнали, там… — Мишка махнул рукой и сказал. — Могу и отказаться.

— Не стоит. Тебе ж нравится.

— Я вполне способна разобраться с домом сама, — спокойно возразила Татьяна. — Еремей останется, опять же.

— Кстати а где он вообще?

Как-то у нас тут столько всего, а его не видно, не слышно.

— У Орловых, — ответила сестрица. — Что-то там с занятиями решают. Ему предложили с гвардией поработать. А раз мы тут сегодня дома, и Николя, и Савелий, и его друзья, я подумала, что он вполне может уйти…

Может.

И я понимаю. Всё понимаю. И что мне надо в эту треклятую гимназию, потому что Ворон нами не ограничится. А кроме него есть ещё человек и ладно, если один. И вообще, кто знает, что там в этой вот школе происходит? И что Мишке так же надо в мастерские. И у него свой путь.

Своё дело.

Своя попытка построить разрушенную жизнь заново, без Воротынцевых и Громовых, потому что он где-то там, посередине, застрял. А судя по тому, насколько он в последний месяц переменился, попытка вполне успешная. И да, он готов исполнить долг, но…

Не то.

Всё не то.

— Вопрос безопасности, — Шувалов умудрялся пить из блюдца с немалым изяществом. — Понимаю. Здесь возможно несколько вариантов… мое изначальное предложение, Татьяна Ивановна, всё ещё в силе. У рода Шуваловых есть поместья, в том числе и близ столицы, которые отлично охраняются. И гвардия обеспечит вашу безопасность. А отравителя я найду.

— Светочка не согласится уезжать, — Татьяна покачала головой. — У неё школа.

— А это кто?

— Родственница, — ответила за меня сестрица. — Очень дальняя. Она преподаёт в школе для бедных. Мы её организовали, но у меня с преподаванием не задалось.

— Зато ты нужна в госпитале, — Николя коснулся руки Татьяны.

— Именно… я нужна в госпитале, — она с радостью уцепилась за этот предлог.

— В таком случае, я могу распорядиться организовать охрану…

— Это тоже лишнее, — я покачал головой. — Извините. Но…

— Как это будет выглядеть? — закончила за меня Татьяна. — И ваш интерес к нам… излишний интерес… скажем так, мы всё ещё надеемся избежать огласки… одно дело Савелий, но вот такая плотная опека, она не оставит шанса на тайну.

Кивок.

Просьба понята и принята.

— А если тебе переехать в больницу? — подал голос Николя. — Временно. Не подумайте дурного, но при госпитале имеется флигель. Там, конечно, не сказать, чтобы просторно… но я некоторое время там жил. Довольно долгое время. И потом оставался время от времени, когда пациенты сложные. И его, к слову, вместе с госпиталем отремонтировали…

А вот это мысль.

И логичная.

— Охрана госпиталя после того… происшествия… усилена. И пациенты у нас… своеобразные. Так что будет спокойно. Единственно, Светлане до школы будет не так близко, но…

— За ней тоже стоит приглядеть, — я откинулся на спинку стула. Что-то да вырисовывалось.

— Свету я могу отвозить утром, как это и делал… даже быстрее получится, потому что тебя, Тань, везти уже не надо будет. Как и забирать вечером, — предложил Мишка. — Школа рядом с мастерскими. Если что-то там не так, мы увидим. Ребята и без того приглядывают. У многих детишки к ней ходят, учатся. А Светочка учит отлично. Вон, недавно взялась готовить пару ребятишек к экзаменам в реальное. И говорит, что получится, может, даже и на казённый кошт, если с рекомендацией. Её у нас любят…

Любят.

Тьма вон тоже людей любит, если так-то. Но очень своеобразно.

— И поговорить бы с ней. Объяснить, чтобы не уходила одна. Хотя бесполезно, как по мне, — Мишка махнул рукой. — Она просто не запоминает того, что напрямую не касается её драгоценной школы. Вот к ней как раз кого и приставить… Еремея попросить? Тань, если ты будешь в госпитале, то…

— Еремей? Почему бы и нет. Мальчики в школе, а я при госпитале…

Еремея стало жаль.

Но Мишка покачал головой.

— Нет… Еремей… лучше бы, чтоб он при тебе всё-таки оставался. Извини, но… Светочку караулить, что ветер ловить. И не ладят они.

Скорее это Еремей не ладит, полагая Светочку наивной дурой. А она просто этого не замечает, как и многого другого.

— Да и охрана опять же вызовет вопросы…

— Сколько лет вашей родственнице? — уточнил Шувалов, прикрыв глаза.

— А кто ж его знает? — ляпнул я, потом сообразил, что ответ странноватый. — Молодая она. И… своеобразная.

— Ага, — подтвердил Орлов. — А давайте я за ней приглядывать стану? А что? Буду ходить с цветами. Ухаживать. Мол, влюбился…

— А учиться когда станешь? — поинтересовался Димка, всё-таки отмирая. — За прогулы тебя точно выгонят.

— Так я ж не просто прогуливать буду! А в интересах дела! — эта мысль явно вдохновляла Орлова на подвиги. — И вообще… я ведь дарник. А дарник, если так-то, он сильнее обычного человека… и если кто вдруг вашу родственницу захочет обидеть, то я защищу. Решено. Я готов пожертвовать учёбой и будущим ради общего блага!

Татьяна фыркнула и, не удержавшись, рассмеялась. Тихонько так.

— Мысль в целом интересна, — Шувалов произнёс это мягко, со снисходительной улыбкой. — Но я бы внёс кое-какие коррективы… вы, молодой человек, всем хороши, но пока ещё слишком молоды, чтобы вас принимали всерьёз, но…

— Можно дежурство устроить. В этой школе, — Демидов воспользовался паузой. — Конечно, после учёбы. Скажем так, организовать как помощь. Учить. Мы вполне способны сдать экзамен на народного учителя. Знаний хватит. А стало быть, логично будет… ваша родственница не откажется от помощи?

— Не откажется, — произнесла Татьяна задумчиво. — Наоборот, рада будет. Она одна, а учеников много. Она и учит в две смены, но всё равно не справляется.

— С дирекцией тоже можно будет согласовать, — Шувалов-старший подхватил идею. — Скажем, набрать гимназистов последнего года обучения, чтобы они проходили практику. И выдавать по окончании гимназии не только аттестат, но и удостоверение народного учителя. Ходят слухи о скорых реформах, в том числе в образовании… и в целом… это удачный вариант для школы продемонстрировать либеральность взглядов и поддержку государя.

Вот-вот.

Я и говорю. Главное, не что делаешь, а как об этом отчитываешься.

— У меня есть пара знакомых, которые согласятся… — Орлов щёлкнул пальцами и опять не усидел. Вскочил. Пробежал по комнате и вернулся. — Надо будет, чтобы не все, а только толковые и… вообще… можно будет организовать…

Глаза его загорелись, и, кажется, эта новая идея всецело захватила Никиту.

— Но я бы с вашего позволения предложил ещё кое-что, — Шувалов поглядел на Татьяну. — У меня есть племянник, который оказался в сложном положении…

Димка уставился на отца.

Ага. Кажется, я начинаю понимать.

— Более того, по личным причинам он вынужден был оставить службу. Она хоть как-то отвлекала его от дурных мыслей. Теперь же он предаётся меланхолии и унынию, что, как вы понимаете, не слишком хорошо.

— И вы хотите… — Мишка отхлебнул чай и с присвистом. Судя по взгляду Татьяны, был бы у ней под рукой веер, она б не удержалась. Но веера не было, имелась лишь ложка, а ложкой стучать по лбу — это полнейшее бескультурие. А в отличие от некоторых, Татьяна не могла себе позволить быть бескультурной.

— Герман вполне справится с ролью ухажёра. Да и в школе поможет. Он как раз работал в министерстве образования и тема ему близка, знакома…

Сдаётся мне, что эта рожа некромантская решила, будто Светочка, она вроде Татьяны, нашей крови и силы. Ну-ну…

— Да и защитить девушку он сумеет.=…

Танька тоже поняла. Вон, глаза заблестели. И…

Интересно, она имена сопоставила? Должна была. Так, а вообще надо будет шепнуть, пусть передаст Одоецкой, чтоб жениху письмо написала. Мол, жива, здорова и всё такое. А то и вправду жалко парня.

Беспокоится.

Даже карьеру вон порушил, а в нынешнем мире карьера куда важнее всяких там чувств.

— Это… это очень… интересный вариант, — выдавила Татьяна, опустив взгляд и с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Только… понимаете, Светочка — человек своеобразный. Очень увлечённый. И её идеи могут показаться где-то… радикальными.

— Ничего. Думаю, Герман справится.

Герману я от души посочувствовал. Но исключительно мысленно. Ибо как он там говорил? Заботиться надо о благополучии своего рода. А за Германа пусть Шувалов отдувается.

Или, скорее, Герман будет отдуваться за прожекты Шувалова.

Глава 20

Хорошо еще, если родители или родственники жили в Петербурге и могли навещать девочку. А бывало и так: родители привезут восьмилетнюю дочь и уезжают обратно к себе за тысячу верст, и только по окончании являются взять из института уже взрослую девушку. При мне были такие случаи, что ни дочь, ни мать с отцом не узнавали друг друга.

То, что не отпускали нас из института ни при каких семейных обстоятельствах, я испытала на себе. За четыре месяца до выпуска я имела несчастье потерять отца, жившего в окрестностях Петербурга, и меня не отпустили отдать последний долг горячо любимому отцу…

Воспоминания институтки [31]

Стою на полустаночке… нет, лезет же в башку всякое-разное. Какой полустаночек? Вон они, ворота гимназии, только не те, центральные, через которые я уже хаживал. Оказывается, тут и другие наличествуют, широченные, за которыми виднелась и дорога, и даже стоянка, правда, пустая по нынешнему времени.

— А я говорю, не положено, — охранник смерил Мишку презрительным взглядом, в котором читалось превосходство должностного лица над всеми прочими. И в частности над проходимцами, которые являются в рань несусветную, дабы проникнуть на закрытую территорию школы. И плевать, что у оных проходимцев разрешение есть.

С печатями.

На круглом, окаймлённом пышными баками, лице читалось всё то, что думал человек и о нас, и о печатях. Небось, поддельные.

Как пить дать.

— А я говорю, что вы обязаны нас пропустить, — Мишка хмурился.

И злился.

Причём не на охранника, а в целом на ситуацию. Или Шувалов его достал. Шувалов, как выяснилось, та ещё зараза деятельная.

За один день и со школьным начальством вопрос решил, благо, как выяснилось, недостатка в свободных местах не было. И бумаги собрал. И подписи с печатями. А ещё о ремонте лестницы договорился, ибо пострадала та по его вине. Ну, тут я не спорил, конечно.

В общем, день вчерашний был полон хлопот и суеты, сборов, потому как выяснилось, что в гимназию надобно являться не просто так, а с вещами согласно списку. Да и в целом любой переезд — это ещё та морока.

А ещё список этот. Он оказался довольно велик, хотя местами и странен. Вот на кой мне дюжина перьев сразу? И три чернильницы? Или вот две счётных доски, набор карандашей химических и туфли для танцев? И почему про эти туфли никто и словом не обмолвился?

Надо ли говорить, что в субботу отправились мы не к Демидовым, а на торговые ряды, искать те самые туфли, а ещё второй костюм и прочие жизненно необходимые вещи.

Ещё и доклад переписывать пришлось. Шувалов-старший и его глянул, скоренько так, сказав:

— Есть толковые моменты, жаль, что наши думцы такое не пропустят. Но для школы сойдёт. Только кое-что надо подправить…

И подправил.

Нет, доклад получился в итоге глубоко упорядоченным и полным глубокой любви к самодержавию, но, блин…

— А я говорю, не пущу, — охранник вытащил из кармана табакерку. — Завтра приходи.

— Завтра ему на учёбу, — Мишка скрестил руки. Нет, ну идиотская же ситуация. А главное, понимаю, что дело не в том, что нельзя, а в том, как мы выглядим.

И кем кажемся.

Вон, всё взглядом ощупал. И чемодан рыжий, слегка потёртый, и одежонку нашу, и машину, которую Мишка к самым воротам подогнал.

— Так… пущай и учится, — милостиво дозволил охранник. — А как отучится, так нехай и приходит. Всё одно никого нету.

— Совсем? — Мишка сдерживался.

Но… как-то, чую, из последних сил.

— Ну… дежурный учитель. Ещё инспектор гимназический, стало быть… — принялся перечислять охранник, загибая пальцы. — И этот, новый… Каравайцев, что ли? Тихий такой…

Нет, теперь я точно не уеду.

— Вот его и позовите. Или дежурного учителя. Или…

— Чего людей беспокоить? — охранник, сняв крышку, отломил кусок желтого дешёвого табаку и сунул в рот. — Говорю же. Завтра…

И замолчал, скоренько сплюнув непрожёванный табак под ноги. Наступил ещё, след скрывая. Сам же вытянулся, плечи расправил. Вот чуется, что это не спроста.

— О! Доброго утречка! — раздался радостный бас. Орлов-старший сам тащил внушительных видов чемодан. А уж за папенькой и Никита следовал с видом, полным печали и смирения. Ни дать, ни взять, декабрист в ссылку направляется. — А мы думали, первыми будем…

— Доброго дня, ваш милость! — рявкнул охранник и бегом бросился к воротам. — Сейчас отворю… что ж вы…

Мишка стиснул зубы и выдохнул. Ну а что? Сословное общество, оно всегда сословное. Даже в моём прошлом мире. А тут, ежели явился на ржавой развалюхе да в рабочей одежонке, то и встретят тебя соответствующе.

— А вы кто будете? — осведомился Орлов-старший.

— Михаил, — Мишка пожал протянутую руку. — Брат Савелия. Старший.

— Брат… что-то я… мы прежде не встречались, случайно?

— Нет, — не моргнув глазом, соврал Мишка.

— Да? Ну… — Орлов чуть нахмурился и тут же расслабился, явно приняв какое-то решение. — Брат так брат… и вправду… тоже решили сдать на перевоспитание? И верно. Вам, глядишь, ещё и не поздно. Ваши-то мелкие, а стало быть, надежда есть. Не то, что этот олух, прости Господи.

— Па-п, — протянул Никита, но как-то без искренности, что ли. — Я ж так…

— А я этак. Я тебя предупреждал? Предупреждал. Не учился дома, будешь учиться тут. И я прослежу, чтоб спуску не давали…

Сказано это было грозно, и прозвучало донельзя солидно. А ещё охранник слышал каждое слово, вон и кивает, будто молчаливо поддакивая.

Ага.

— Так чего вы тут?

— Не пускают, — пожаловался Мишка. — Вот… мне на работу надо, а этот заладил, что неможно и неможно.

— Димка тут? — Орлов бочком подобрался ко мне.

— Позже будет, — шёпотом ответил Метелька. — Вчера его папеньку едва выпроводили. До полуночи почти просидел. А дай волю, чую, и на ночь бы остался. Ремонтом руководить. А там того ремонту — чуть ступени поправить и перила. Любой плотник справится, особенно, если тверёзого найти. Но нет…

— Не удивлюсь, если он весь дом перестраивать надумает, — так же шёпотом ответил Орлов.

— Зачем?

— Как зачем. Чтобы процесс контролировать. И связи с твоею сестрицей налаживать.

— Она помолвлена.

— Во-первых, это не сказать, чтобы великая проблема, если сильно надо. Хотя тут вряд ли полезет. С хорошим целителем ему сейчас ссориться не с руки. Во-вторых… ну у них же будут дети.

— У кого? — удивился я, пытаясь понять, когда ж упустил этакую удивительную новость о пополнении в семье.

— У Николя и твоей сестры, — пояснил Орлов-младший. — А стало быть, или один, или другой дар, но унаследуют. А это перспектива. И если не у них будут дети, то у тебя. Или вот твоего брата.

— Тимохи? Он же болен.

— Поверь, и не таким невест подыскивали. Тем паче, если речь о контузии. Он ведь и поправится может.

Охренеть. Мне казалось, что я на шаг вперед думаю. Или стараюсь думать. Но чтоб планы на детей, которых ещё в проекте нет… и это Орлов вполне серьёзно. А значит, и Шувалов тоже.

— Смотри, Сав, — прошептал Никита. — Шувалов — ещё та… зараза. Ну, не Димка.

— Я понял. Яр будет?

— Не знаю. Честно. Вчера не виделись. Позвонил, что отменяется всё. А значит, сложно. Сам понимаешь… там свои… резоны. Могут и просто забрать от греха. Решить, что на Урале безопасней отсидеться будет. Но, сдаётся, что всё-таки рискнут.

И угадал.

Тёмная низкая машина вползла, перегородив подъезд к воротам. Распахнулись двери, выпуская Яра и… ого, я думал, что Тимоха крупный. Но этот человек был просто огромен.

— Это…

— Говорят, что Демидовым на руду так везёт потому как они когда-то с подгорными великанами породнились, — шёпотом же пояснил Орлов. И тут же добавил. — Правда, церковь отрицает существование иных рас.

Великаны там или просто мутация, но Демидов-старший был огромен. Он и двигался неспешно, словно позволяя окружающим привыкнуть к своим габаритам. Или сам привыкая к такому маленькому миру.

— Вообще есть теория, что сила сказывается на внешности, что она меняет человека под себя, — продолжил Никита, глядя, как его отец пожимает Демидову руку. Потом и Мишка сподобился. — Но отец говорит, что доказать это сложно…

— Г-господа… — охранник окончательно утратил остатки былой наглости. — Я… я позову… погодите… кого-нибудь… найду сейчас. Кликну.

— Доброго дня, — Яр вежливо поздоровался. — Рад видеть вас в добром здравии.

И поклон изобразил.

А меня окинули внимательным таким взглядом. И кивнули.

Долго ждать не пришлось. Сперва вернулся охранник и передвигался бодрою рысцой, всем видом своим демонстрируя немалое служебное рвение. За ним следовал Эразм Иннокентьевич в престранном наряде: мятые штаны, не менее мятая, заляпанная чем-то рубашка и кожаный фартук, прикрывающий это великолепие. А уже за ним, полусгорбившись, словно желая казаться меньше, и Ворон спешил.

— Доброго утра! — Эразм Иннокентьевич умел говорить громко. — А что тут за переполох?

И очки поправил.

Такие… сварочные, что ли? Ну или около того, потому как круглые, массивные и с приделанным меж стёклами носом-клювом. Они висели на шее и, верно, мешали, если Эразм Иннокентьевич стащил их и попытался сунуть в огромный карман фартука.

— Доброго, — Орлов протянул руку и сдавил тощую лапку преподавателя. — Вот… решили определить в этом году на полный пансион. В целях повышения успеваемости.

И Никита радостно кивнул. Потом, правда, спохватился и скорчил постную рожу, как и подобает отроку, изгоняемому из родительского дома на учёбу. Но ему не поверили.

— Похвально, — с некоторым замешательством произнёс Эразм Иннокентьевич. — Хотя и несколько неожиданно… но пансион необходимо согласовать.

— Уже! — Орлов протянул бумагу. — Согласовали. И привезли. Подумали, что аккурат всё складывается. Воскресенье — день свободный, будет время и освоится, и домашнее задание сделать, чтоб со всем прилежанием. А то ж дома никакой учёбы. Так и норовит сбежать, стервец этакий…

Никита потупился и носочком землю ковырнул.

— А вы? — Эразм Иннокентьевич поглядел на Демидовых. — Не помню, чтобы у вас, Яромир, были проблемы. Напротив. Вы ведь в прошлом году похвальным листом награждены были.

— Я…

— Уезжаю я, — прогудел Демидов-старший и Ворон сделал шаг назад. Такой, едва заметный, будто опасаясь, что громадный этот человек возьмёт да нападёт. — По делам рода. А в городе ныне как-то неспокойно. Вот и подумал, что при школе, чай, оно надёжнее будет. И учёба, и приглядят, чтоб не шлялся без дела.

— И бумаги…

Бумаги Демидов протянул. И вновь же взял их Эразм Иннокентьевич. А Ворон отступил ещё на шаг.

— Вот, — Мишка протянул и наши, а объяснять ничего не стал.

Эразм Иннокентьевич пробежался по листам, кивнул и произнёс:

— Что ж… свободные места имелись, но не уверен, что там порядок…

— Наведут, — Демидов подтолкнул Яра. — Небось, не безрукие.

Взгляд его ненадолго задержался на Вороне. И тот замер. Я прямо ощутил, исходящее от него напряжение. Он словно и дышать перестал вдруг.

— А вы… — голос Демидова рокотал.

— Это Каравайцев. Егор Мстиславович. Наш новый наставник. Математик и изрядный, — ответил Эразм Иннокентьевич. — Изобретатель. Весьма интересные идеи… кстати, господа, раз уж вы тут, возможно, не откажетесь принять участие в небольшом эксперименте.

— Боюсь… — Демидов сам отступил. — Времени нет.

— Совсем нет, — подтвердил Орлов, пятясь. — Извините, Эразм Иннокентьевич, но как-нибудь в следующий раз… вот… вам добровольцы. Пусть участвуют!

И Никиту в спину подтолкнул, будто выставляя меж собой и учителем.

— Я тоже занят, — поспешил откреститься Мишка. — У нас там ремонт и вообще…

И вообще…

Нет, жаловаться грех. Под пансион здесь выделили отдельное строение в три этажа. На первом, правда, размещалась библиотека с читальным залом, где обычно дежурил кто-то из учителей и, при нужде, помогал выполнить домашнюю работу.

К ней примыкали пара небольших классных комнат.

— Там проводят дополнительные занятия, — шёпотом пояснил Орлов. — Если вдруг кому надобно. Или кто желает изучать что-то углубленно…

— Именно, — тихий этот голос был услышан. Эразм Иннокентьевич прикрыл дверь. — А в этом году Егор Мстиславович предложил организовать клуб ораторского мастерства.

— По средам, — тихо уточнил Егор Мстиславович. — Буду рад видеть в нём столь одарённых молодых людей. Умение дискутировать и излагать свою точку зрения внятно и доступно, убеждать прочих, определенно пригодится в будущей жизни.

— Придём, — пообещал я за всех.

— Ага, — поддакнул Метелька. — А об чём дискутировать станем?

— О, поверьте, было бы желание, а предмет дискуссии найдётся всегда… первое заседание в ближайшую среду.

До среды ещё бы дожить.

— А там музыкальные комнаты, если кто занимается. Есть и пианино, и скрипка, и некоторые другие инструменты. Гимнастическая зала… — Эразм Иннокентьевич шёл быстро, и Ворону приходилось прилагать усилия, чтобы поспевать за ним. Он то подбегал, то снова переходил на шаг, чтобы в следующий момент снова сорваться в бег. Причём если Эразм Иннокентьевич просто широко шагал, переставляя ноги-циркули, то Ворон был мелко-суетлив и даже нелеп.

Безобиден?

Ну-ну.

Интересно, с чего это он Демидова так испугался?

— Кстати, — Орлов ткнул меня в бок. — Если мы будем жить тут, то и тренировки, выходит, отменятся…

— Не надейся, — так же шёпотом ответил я. — Шувалов сказал, что всё устроит. Так что Димка теперь с нами.

— Даже не знаю, радоваться ли этому, — Никита потёр бок. — Яр, ты рад?

— Безусловно, — причём сказано это было ровным тоном.

А мы вышли на лестницу.

— Столовая на втором этаже, но первый завтрак вы пропустили, а до второго есть ещё время.

— А где все, господин наставник? — уточнил я, потому как уж больно тихо было вокруг.

— На молебне, — Егор Мстиславович снял очочки. — Признаться, и нам бы следовало, но мы как-то…

— В мастерской завозились. Да. Нехорошо вышло. Георгий Константинович вновь пенять станет.

И он тут?

— Хотя… — Эразм Иннокентьевич резко остановился и, развернувшись, вперился в меня взглядом. — Может, у него сегодня иное занятие найдётся. Кастелян ведь отдыхает. А выдать бельё надобно. И в целом… раз уж дежурит, то ему придётся. Так. Комнаты свободные дальше. Правила…

Он поморщился и махнул рукой.

— У Георгия Константиновича спросите, он разъяснит. Всё просто. Порядок не нарушать. Драк не устраивать. Младших не обижать и, по возможности, помогать ближним своим. Дополнительные занятия приветствуются.

Киваем.

Комнаты наши находятся в дальней части коридора. Одна, похоже, угловая и побольше, с тремя кроватями. А вот соседняя чуть меньше.

— Есть ещё там, — Эразм Иннокентьевич открыл дверь напротив. — Выбирайте, где нравится.

Выбирать смысла не вижу. Комнаты с виду совершенно одинаковы. И обстановка схожая.

Помимо кроватей имеется внушительных размеров стол. У кроватей виднеются тумбочки, а по обе стороны двери теснятся шкафы.

— За порядком следите сами, — Эразм Иннокентьевич вытащил часы и поморщился. — Время… цикл того и гляди завершится.

— Идите, — мягко сказал Ворон. — Думаю, мы сами управимся. Но документы, если можно, оставьте.

— Конечно, конечно. Вы…

— Передам Георгию Константиновичу, как и ваши извинения. Вы правы, эксперимент прерывать нельзя. Так что вы идите. А я помогу молодым людям… тут понадобится уборка, хотя в целом… вы пока располагайтесь, а я сейчас за вёдрами схожу.

И убрался.

За вёдрами. Сам. Как-то не по чину, что ли? Что-то не то с ним. То ли вследствие экспериментов Эразма Иннокентьевича, то ли встреча с Демидовым-страшим повлияла, но выглядел Ворон слишком уж дёрганым. Мы же остались в узком пустом коридоре. Я заглянул в большую комнату.

— Так… тут или мы с Шуваловым втроём, или вот вы…

— А тебе не надо рядом? — Орлов тоже заглянул.

— Рядом — да, но не прям так, чтоб за руку держать. Тень и без меня справится, если что.

Тени и через стену дотянуться до Димки с его силой.

— Тогда лучше нам троим, — Демидов переступил порог. — Мы и в одном классе. И так… извини, Савелий, но… как-то… тесновато тут.

— Ага, — подтвердил Орлов. — Но вообще отец говорил, что в военном училище комнат не было. Там один общий дортуар, и никаких тебе шкафов. Кровати и тумбочки. Всё. А ещё зимой почти не топили. И…

— Всё равно тесно…

— Вот вечно тебе всё не нравится.

— Нравится. Просто… веришь, неспокойно как-то. А понять, что не так, не могу.

— А что не так? — сразу насторожился Орлов, до этого бродивший меж кроватями и трогавший каждую, точно так надеясь выбрать лучшую.

— Да если б я понял, — Демидов потёр шею. — Такое вот… ну неладно и всё. Сав, ты что-то чуял?

— Я? Нет. Ты… попробуй глаза закрыть.

— Зачем? — удивился Демидов.

— Закрой, — Орлов дёрнул его за рукав. — Вон, садись и закрывай.

— И попытайся представить день от самого начала. Вот ты проснулся, позавтракал. Ощущение было? Что неладно?

— Нет, — уверенно ответил Демилов. — Никакой тревоги. Напротив… меня ж никогда-то особо из дому не отпускали. И теперь отец не больно хотел. Он даже, как про ту сторону сказал, сердился. И велел собираться домой. Но к вечеру Шувалов заявился. И твой, Никит, батюшка тоже. А это… и говорили они там о чём-то. Отец был доволен. Ну и передумал. Стало быть, сговорились… сам знаешь, мы-то на Урале вес имеем, а в столице на нас сверху вниз смотрят. Меня для того и отправили, стало быть, чтоб знакомства полезные заводил. Извини.

— Расслабься, — отмахнулся Орлов. — Всех сюда для того и отправляют.

— А я думал, что учиться.

— И учиться.

— Так, — прервал я. — Дальше. Собрались. Дальше. Когда ехали? Было ощущение.

— Нет. Всё спокойно. Только боялся, что опоздаем. Ну… или что рано будем, приедем, а тут никого. Потом… — принцип Демидов понял. И теперь говорил медленно. — Вы у ворот. Разговор… охранник этот и… Каравайцев.

Он произнёс и замер.

— Я его не знаю, но чувство такое, будто знаю… странное чувство. Но я ж его всё-таки знаю. Он у нас вёл один раз. Заменял. И тогда всё было нормально. Кажется. А тут нет. Что-то с ним неправильно. Не так.

— Что?

Демидов покачал головой и наморщил лоб.

— Что-то. такое вот крутится-крутится. А… и поймать не могу. Я сейчас… надо…

— Не надо, — я огляделся и выпустил Призрака, вытолкнув в коридор. — Никому ничего говорить не надо. И нет, ты не ошибся. С ним и вправду не так. Но… тут, в общем, сложно всё. Поэтому постарайся просто не приближаться. Или делать вид, что всё нормально. Даже если его узнаешь.

— Так… — глаза Орлова вспыхнули. И выражение лица сделалось таким, предвкушающим. — Ты что-то знаешь…

— Знаю, — я не стал отрицать. — Но потом. Ладно?

Глава 21

Друзья рабочие!

Горькая нужда и тяжелые подати гонят вас из деревень на фабрики и заводы: вы ищете работы, чтобы удовлетворить старшину и станового, которые с розгами требуют податей.

И вот, когда вы поступаете к хозяевам, они мало того что выдумывают безбожные штрафы, мало того что вычитают за каждую поломку в станке, — они что дальше, то все меньше да меньше норовят платить и постоянно уменьшают заработную плату. «Пусти душу в ад — будешь богат!».

Рабочему человеку защиты искать негде. Полиция всегда заступается за хозяина: чуть что — рабочего волокут в кутузку! [32]

Листовка, изъятая у рабочего Н.

Ворон вернулся более… стабильным, что ли?

Спокойным. Умиротворённым даже. Словно за время краткого отсутствия своего он каким-то чудесным образом поправил чужую личину.

А ещё притащил ведро, тряпки и тощую книжицу правил поведения, которую притворно-строгим голосом посоветовал выучить наизусть. Мы столь же притворно заверили, что вот прям немедленно этим и займёмся.

Ну или на крайний случай после завтрака.

— Позволю себе напомнить, — он ответил на шутку снисходительной улыбкой. — Что на послезавтрака у нас с вами, Савелий, планы имелись. И не вижу причин их менять. Так что жду вас у школы к одиннадцати. И очень прошу не опаздывать.

— Странно, — произнёс Демидов, глядя в спину Каравайцеву. — А сейчас вроде и ничего так. Ну, в смысле, обычно. Только звучит… знакомо так. А вспомнить не выходит.

— Не мучайся. Потом выйдет, — Орлов поднял тряпку двумя пальцами, хотя была та не так уж и грязна. — А кто умеет полы мыть?

— Все, — ответил я.

— За всех не говори. Лично меня такому не учили.

— Тогда самое время начать. Кстати, а вода тут где?

— Там я умывальни видел, — Демидов махнул куда-то в сумрак коридора. — Сейчас принесу.

С уборкой мы не затягивали. В целом в комнатах было вполне себе прилично, разве что пыли набралось да воздух застоялся. В общем, до завтрака и управились.

— Вот всё-таки не графское это дело, — проворчал Орлов, вытирая пот со лба. — Я не создан для таких лишений…

— Молчи уже, граф, — Яр постепенно успокаивался. А я вот не мог отделаться от мысли, что встречались они с Вороном раньше. И отнюдь не мимолётно. Поэтому и было ощущение неправильности. Оно ведь и у меня возникало, когда я на Ворона глядел. Если глядел пристально. Такое, будто рябь или вот ощущение, что два человека сливаются в одного.

— Графин, — Метелька поднял ведро с грязной водой.

— Почему? — удивился Орлов…

— Потому что пока не граф. Ну или не совсем граф. А маленький граф — это графин…

— Сам ты… графин, — буркнул Орлов, принимая горделивую позу. — Нет такого титула!

— Яр, — я замялся, потому что не отпускала мысль, что были они с Вороном знакомы. — Слушай… а у вас там, на Урале, революционеры водятся?

— Медведи — водятся, — вопрос Демидова удивил. — А вот революционеров нету. Чтоб такие, прям, как тут. Ну, приходили какие-то на заводы. Листовки раскидывали. Эти… прокламации. Сперва и внимания никто не обращал. А потом история такая приключилась… мужики их побили, потом ещё с полицией разбираться пришлось.

— Чего?

— Так крепко побили. Один и вовсе Богу душу отдал, а это дело такое, что и на каторгу можно… Дай сюда. Ты мелкий ещё вёдра таскать. А ты, графин, бери вон… слушай… точно! Я ж с батей тогда в больницу ходил! И готов поклясться!

— Молчи, — я оборвал Демидова. — Извини, Яр. Не здесь. Давай, после завтрака в беседку? Если быстро позавтракаем, то пару минут перетереть будет. А здесь лишнего ботлать не след.

Потому как пусть и не почуял Призрак посторонних артефактов, но мало ли. В беседке всяко спокойней.

— Это если Георгий Константинович отпустит…

Отпустил.

Он вообще сделал вид, что ничего-то этакого, особенного, в нашем появлении и нет. И уже само это равнодушие показалось мне подозрительным донельзя.

Нет, с этакой жизнью я точно параноиком стану. А вот сразу после завтрака, который проходил в почтительном молчании, подозреваю, ввиду присутствия Георгия Константиновича, в оба глаза бдящего за порядком, и Шувалов появился.

Один.

Без папеньки, но с чемоданом, который нес тип весьма характерного обличья.

— О! — Орлов чемодан отобрал. — Димка, потом со шмотьём разберешься. Времени нету. У нас тут такое…

— Какое? — Шувалов чуть нахмурился и осмотрелся.

— Не знаю. Но чувствую, интересное. А потому бросай свой чемодан.

И сам его под кровать запихнул.

В беседке было сыровато и пахло сигаретам. В кустах обнаружился окурок, а под лавкой — начатая пачка папирос «Самсон», которую Орлов покрутил и вернул на место, сказав:

— Надо будет глянуть, кто тут повадился порядки нарушать.

— Что, завидуешь, что не ты? — Яр занял место у выхода.

— Чему тут завидовать? Мы ж тоже, помнишь…

Яр закатил глаза.

— В четвертом классе он принёс пачку сигарет, — пояснил Шувалов, опускаясь на лавку.

— Между прочим, отличнейших! «Герцоговину», а не это вот…[33]

— Всё одно гадость, — Шувалов поморщился. — И как я позволил себя уговорить?

Кажется, он и сейчас этому факту удивлялся.

— Ага, выкурили сперва по одной, но Никита решил, что этого мало и не по-взрослому. Потом по второй. На третьей, которую взяли, чтоб совсем закрепить, нам и поплохело…

— Ай… глупый бы.

— Теперь поумнел?

— А то… теперь я бы столько за раз не стал бы смолить. Ну да ладно. Сав, колись, чего с Каравайцевым не то?

— Всё, — я забрался на лавку и выпустил теней. — Всё не то… это не Каравайцев. Не настоящий Каравайцев во всяком случае. Яр, расскажешь?

— Так… — Шувалов подобрался. — Что тут…

— По очереди, — прервал я его. — А то не совсем понятно будет.

— Ну… так-то… что тут рассказывать. У нас там не как тут… там горы. Леса. И так-то… в общем, иначе.

— Это мы уже поняли, — откликнулся Орлов. — Дальше давай.

— Нет. Не понял ты ничего, твоё благородие, — Яр покачал головой. — Я и сам толком-то не могу объяснить, потому как нутром понимаю, а слов нет. Места те… они ж дикими долго были. Люди жили, верно, но сами собой. Так-то вроде и под рукой государевой, но по факту…

— Государь далеко, и от его руки ни жарко, ни холодно, — произнёс я.

— Верно. Да и не думали тогда, что в горах чего-то есть. Это уж потом рудное дело развивать стали. Вот народ и потянулся. Сперва остроги поставили, после уж… земля там неспокойная. Вот вроде людей не как здесь, нету прорвы или там, чтоб много, а прорывы случаются частенько. И когда вниз идёшь, хотя тоже раз на раз не выходит. Иную шахту до самого сердца земли протянуть можно и ничего, а в стороночке копнёшь на две лопаты, и всё, уже всякая погань наружу прёт. Так вот. В одиночку там не выжить. И от невольного люду толку немного. Невольнику оружие не дашь, потому как он им и тебя может… того.

И этого.

Логика понятна.

— Потому ещё когда обычай возник, что, если человек в остроге обжился, года два продержался, то уж всё, волен он, что бы там в книгах да уложениях писано ни было.

— И потому к вам люди шли… — Орлов произнёс это задумчиво.

— Да. Жизнь, конечно, не сахар. Особенно поначалу. Но после уж, как обживать стали… с лесными замирились. Торговлишку наладили. Расчистили землю. Поля появились, скотина. Но тоже, и то, и другое охранять надобно, как от людей со зверьём, так и от тварей… твари, конечно, больше к людям. Вот… заводы наши стоят, верно, и люду на них много, но такого, чтоб как тут, чтоб над рабочими измываться… — Демидов покачал головой. — Не принято.

— Ещё скажи, что у вас там рай на земле и рабочих пряниками кормят, — Орлов снова вытащил папиросы.

— Не скажу. Всякое случается. Мой прапрадед, когда ещё землю получил, тот да, сильно строгим был. И народец не жалел. Полагал, что только силой и можно порядки соблюсти. При нём и батогами били, и в железе держали. А на плавильню и вовсе в наказание ссылали.[34] Но это ж когда было… а теперь… да, работа тяжкая у нас. Но какая уж есть. Платим мы справедливо. Вон, госпиталь открыли, своих работников и семьи их лечим за так. Ещё с жильём сподмогаем. И школу вон открыли. Реальное училище помогли создать. Учим. Мастера нужны. Времена и вправду меняются. Машин становится всё больше, а за ними тоже ходить надобно, и обращаться уметь, и с ремонтом, и всякое иное. И хорошо, когда люди этим делом свои занимаются, а не откуда-то там едут, с нашими порядками незнакомые. Такие надолго не задерживаются. Вот… ну и рабочие-то знают… ну, что у нас не так и худо. Вот и… а тут года два тому пошёл слушок, что, мол, скоро эта… революция. И что все заводы отдадут рабочим, что, мол, только они знают, как и чего правильно делать. Только сперва надобно побить всё начальство и управляющих.

Яр перевёл дыхание и поморщился.

— Там ведь не только наши заводы стоят. Урал большой. И люду много. Всякого… только-только слухи пошли про революцию, как на Ветляцких шахтах бунт случился. Там-то в основном ссыльный люд, выкупной. Оно-то каторжан навроде и держать дешевле, платить им не надо, да и спрос, ежели чего, невелик. Но народец уж больно неспокойный. Отец сказал, что эта дешевизна боком выходит. И работают они в полсилы, а той силы изначально немного. И вечно чего-нибудь сломать норовят. И на охрану тратиться надо… вот. А тут бунт. И такой, что солдатиков пригонять пришлось. Те лагерь окружили.

— И?

— И только давить начали, как прорыв случился. Прям на месте. Много народу там полегло. И ссыльных, и солдатиков. А потом… такие твари полезли, что… в общем, там и Синодники закрывали, и Охотников потянули, какие были только. Как-то с Божьей помощью управились, — и про Божью помощь он сказал вполне серьёзно. — Вот. Да только трёх дней не прошло, как по городу начали открываться. То тут, то там. Мелкие, но тоже беспокойство… и слух пополз, что это всё — неспроста. Что вроде как то ли жиды шалят, то ли ещё кто. Народец снова заволновался. Сам понимаешь, в наших местах лихого люду хватает… ну и тут же, следом, слушок, что надобно, стало быть, петуха пустить, что это всё родовитые да дарники виноваты, они заветы Господни рушат, оттуда все и беды. Да только и наши знают, что да как… войска сразу ввели. Отец гвардию поднял. Да и прочие, кто там, не стали бунтов с погромами ждать. Скоренько всех горлопанов обсадили. Казачий полк подтянулся опять же. Они дорогу стерегут так-то, железную, а тут и на ней вроде кого с динамитом взяли. Вот…

— А Каравайцев при чём?

— При том, что только оно всё притихло, как пришли к отцу посыльные, от мастеров, значит. Что появились людишки, которые рабочих баламутят. И что кто-то этих людишек узнал, что видел их аккурат на Ветляцких шахтах. Отец… он не любит, чтоб сгоряча. Велел не трогать, но приглядывать. А сам кликнул сведущего человека. Ну и мастера подсобили. Мир-то горнорудный не так и велик. Нашли, и у кого эти пришлые на постой встали, и к кому ходили… баб порасспрашивали. Они многое чуют… вот, думали взять, допросить. Да эти сами нарвались. Полезли к стачке призывать. Речь, что, мол, надобно скидывать власть и в свои руки брать, тогда всем счастье будет. А… у нас был один, подмастерьем. У него братец аккурат на бунте том и полёг. Вот и признал говоруна. И драться полез. Заорал, что он прорыв устроил. Там и другие подтянулись. Едва-едва отбили… ну, как… двоих отбили, а третий, как я и сказал, отошёл, — Демидов широко перекрестился.

Слушали его молча.

— Тут уж иная речь пошла. Рабочие что? Они в морду дать могут, а вот суда не хотят. И живо сообразили, что дело тут может политическое, а может и нет. Может, ещё так выкрутят, что сами виноватыми останутся да на каторгу пойдут. Вон, есть же ж покойник… ну и отец тоже решил не лезть. Говорить поговорил. В больничке. Сказал, мол, студентики. Дураки, как есть, которые наслушались. И что не чует он в них силы, да и вреда… ни листовок, ни прокламаций, ни другого чего при них не нашлось. Велел подлечить и выпровадить подальше, да так, чтоб не вздумали возвращаться. Я с отцом туда заглядывал. В госпиталь. И помню… знаешь, странно так. Я б не сказал, что он похож. Совсем даже нет. Тот был светлым и конопатым, а… всё одно чувство такое, будто бы он.

— А имя запомнил?

— Я — нет. У отца спросить могу.

— Пока не стоит.

В конце концов, имя Ворона нам без надобности.

— А ты откуда его знаешь?

— Знаю… — я глянул на Метельку.

На Призрака.

На этих вот… верить? Нет, дело даже не в доверии. Дело в самой этой истории, в которую они медленно, но неотвратимо вляпываются.

— Клятву дать, да? — Орлов понял всё верно.

— Клятву, — согласился я. — И… Дим, а ты покойника допросить сможешь? Ну… очень давнего? И что для этого понадобится?

— Чую, клятва того стоит… — Орлов прищурился и головой мотнул. — Не знаю, как вы, а я готов душой поклясться…

— Не болтай, — оборвал его Шувалов. — Такими словами не бросаются.

— Это точно, — я кивнул. — И не надо мне душа. Просто силой вот… тут… только хорошо подумай. Дело дерьмовое. И я даже н уверен, что вас в него втягивать надо. Хотя… вы уже… но если уедете, то…

— Не дождёшься, — Орлов хлопнул в ладоши, а вот Демидов лишь голову склонил.

— Отец… сказал, что я должен тебе помогать. Всем, чем смогу, — произнёс Шувалов, глядя в сторону. — И я готов. Но с покойником я не уверен. Обряд очень…

— Сложный?

— И это тоже. Там нужны такие вещи, которых просто не достать. У отца что-то будет, но…

— Он задаст вопросы?

— Да.

Что ж, пускай задаёт. Может, и вправду проще к старшему? Но с другой стороны очень уж его не хочется туда вести. Я и Димку не потащу, пока та белая хреновина стоит. Однако старшему и обломки показывать боязно.

— Дело даже не в компонентах. Самое главное — живой якорь.

— Жертва? — осведомился Орлов с придыханием.

— Иди ты… Никит, вот ты как ляпнешь… кто сейчас жертвы приносит? Нет, это скорее своего рода маяк для души. Кто-то близкий. Обычно родня, дети там, если выросли уже, или жена, муж, родители. Но опять же, человек должен быть готов поделиться жизненной силой. А это очень неприятно. И затратно. И… опасно, если силы мало.

— Не кровная родня? — мысль, которая не отпускала меня уже не первый день, окончательно оформилась.

— Нет. Но и случайный знакомый не подойдёт. Плюс человек должен быть готов. Нужно действительно добровольное согласие. Кроме того, здоровье, повторюсь. Силы. Нервы крепкие…

Есть у меня такой кандидат.

И он не откажется.

— Сав? — уточнил Орлов. — А… кого мы призывать станем?

— Клятва, — я покачал головой. — Сначала клятва.

Глава 22

…рабочему предоставляется требовать расторжения договора вследствие побоев, тяжких оскорблений и вообще дурного обращения со стороны хозяина, его семейства или лиц, коим вверен надзор за рабочими… [35]

Из проекта Правил о надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих

— … и в госпиталь он приходил именно затем, чтобы своими глазами всё увидеть. Охрану там, наблюдение. Оценить обстановку. И понял, что как раньше, когда можно было просто подойти, уже не выйдет. Вот и устроил отвлекающий манёвр.

Слушали меня превнимательно.

— А это дело такое… госпиталь же. Больные, раненые. И посетители. И люду там полно было. Вся охрана и бросилась помогать. Спасать, значит. Они же моментом воспользовались, чтобы боевую группу запустить. И если бы Слышнев не… в общем, могли и положить так-то. Кто ж знал, что он такой вот.

Сиятельный и благословенный. Но вслух это не произносят.

— Так что, прорывы они устраивать умеют, — завершил я. — Как я понял, там сочетание артефакта и добровольной жертвы. Вот.

Нет, рассказал я не всё.

Про фабрику.

Про больницу.

Про поместье Громовское, папеньку своего и лабораторию не стал. Её скорее показывать надо, чем рассказывать. А прежде чем показывать, порядок навести, потому что не всё там показывать можно. Даже детям. Мало ли, что эти дети запомнят и кому расскажут. Так что как-нибудь потом.

Позже.

Если тут всё нормально пойдёт.

— Николя нас ещё после фабрики лечил. А Татьяне тоже помощь нужна была. Она сильно руки обожгла, сейчас вот почти незаметно, и шрамов не останется, тогда же… кстати, — я хлопнул себя по лбу. — Извини, Дим, совсем из головы вылетело с этой суетой. Вот.

Извинялся я, к слову, совершенно искренне.

Письмо за пазухой слегка помялось, а запах духов повыветрился. Но в остальном, вроде, вполне целое.

— Это твоему кузену передать просили.

— От невесты? — Орлов потянул руку к квадратному конвертику, за что по этой руке и получил от Шувалова.

— От неё. Сам понимаешь, что там — понятия не имею. Но на словах если, то она жива и уже почти здорова.

— Уже? — Орлов уцепился за нужную мысль, и на конвертик коситься не перестал.

— Уже, — подтвердил я. — Там… своя история.

Шувалов бережно разгладил конверт, прежде чем убрать под гимнастёрку.

— Спасибо, — произнёс он. — Герман сильно переживает. И… что бы там ни было написано, мы рады, что с девушкой всё в порядке. Но…

Он замялся, однако всё же решился спросить:

— И если он решит написать ответ, могу ли я рассчитывать…

— Передам. Пока — точно.

Всё одно Одоецкая в госпитале торчит, взявши на себя заботу об остальных девицах, которым, как выяснилось, идти совершенно некуда. Да и Карп Евстратович, пометавшись с идеями, пришёл к выводу, что госпиталь — самое для болезных подходящее место. И под рукой свидетели, если вдруг нужда возникнет, и глаза никому не мозолят. Одоецкая загорелась их выучить, пусть не на целителей, но хорошие сёстры милосердия тоже миру нужны.

Почётная профессия. Достойная.

А если лицензию получить, то и вполне себе денежная. Так что всё потихоньку складывалось. Единственно, что эта вот активность Одоецкой сильно мою сестрицу нервировала, потому как колечко колечком, а ревность ревностью. Так что пускай с бывшим женихом переписываются.

Глядишь, и допишутся до чего-нибудь толкового.

Побуду голубем любви или как оно.

— А ты знаешь, где она? — Орлов умел делать выводы.

— Знаю, но… — я не стал отрицать. — Это всё тоже часть большой истории.

В которую я их бессовестно втягиваю. Ладно, совестно. Немного. Но перетерплю как-нибудь, потому что не факт, что их отъезд на что-то да повлияет. А союзники нужны. И дело даже не в мальчишках, а в тех, кто за ними стоит. И тех, кто может поддержать, меня ли, Карпа ли Евстратовича или вот кого посерьёзней. Да и я тоже один не справлюсь. Слишком уж глобальная вырисовывается задача.

— В общем, если вкратце, то им нужны дарники.

— Революционерам? — уточнил Демидов.

— Не уверен. Думаю, что революционеры — те же пешки. Их используют в своих интересах, а вот кто… в деле не только они. Тут и бандиты, которые выискивают одарённых. Стараются среди простых, но и мелкими дворянчиками не побрезгуют. И не мелкими… главное, чтобы дар был. И над ними уже ставят опыты. Или вот дар откачивают. Такая… машина… в общем, я не очень в артефакторике…

— Это вообще технически возможно? — Демидов наморщил лоб. — Я тоже не очень в артефакторике, но звучит как-то…

— Фантастично? — поддержал его Орлов. — Если такое возможно… это…

— Негуманно. Незаконно. Но возможно. Ещё как. Я сам был в подвале, где опыты проводились. И не только я. Мы… когда уходили… в общем, на болотах наткнулись на хутор один. Его местные держали… неблагонадёжные люди. Скажем так.

Орлов хмыкнул, показывая, что понял метафору.

— Там и увидели. Главное, что такой хутор, он не один. И потом ещё столкнулись… летом. Нас с Мишкой попытались захватить в плен.

— Но у них не получилось.

— Умеешь ты, Никита, очевидные выводы делать, — поддел Шувалов.

— Там, кстати, Елизара и отыскали. Его с братом похитили…

Демидов присвистнул. А Орлов, почесав переносицу, произнёс:

— Слухи ходили, что там что-то неладно… но как-то… и… офигеть!

Ага.

Я вот тоже фигею.

— Но это так. В общем, тут интрига плетётся, причём не первый год. Только по ощущениям, она того и гляди узлом завяжется.

— И на чьей-то шее… — Шувалов постучал пальцами по стенке. — А всё-таки Каравайцев тут при чём?

— При том… сбили вы меня с мысли. После прорыва госпиталь отремонтировали. А ещё флигель пристроили, для особых пациентов. Николя пытается изучать те болезни, которые от воздействия кромешной силы. При них обычные лекарства не особо эффективны, вот он… и в общем, туда по замыслу будут привозить пациентов, которые пострадали. Ну и привезли. Прорыв случился. Тут, недалеко от столицы. Потому и дотянули. Все прочие, кто в зоне поражения оказался, погибли, а этот был тоже почти покойник. Тварь внутри сидела. В мозгах. И силы тянула…

Я перевёл дыхание.

— Я помог эту тварь увидеть, потому что она из того мира. А вот Николя её и пришиб.

— Вылечил? — очень тихо, почти шёпотом, спросил Демидов.

— Ага… в общем, там сложно всё, но наша сила, как выяснилось, может и в целительском деле помогать. А как этот человек очнулся, то и начали его расспрашивать. Кто таков и откуда. И как там очутился. Ну, при нём вообще ничего не было. И выяснилось, что это — Каравайцев Егор Мстиславович. Учитель гимназический. И ехал он в Петербург по приглашению, на работу устраиваться.

Орлов шумно выдохнул.

— То есть… ты с самого начала знал, что…

— Знал, — согласился я. — Знал, что Каравайцев будет не настоящим. Но что это Ворон, который на госпиталь нападение организовал. Или не организовал, но круто так в ней поучаствовал, так нет, этого не знал.

— Ворон, — повторил Шувалов задумчиво, так, будто слово на вкус пробуя. — Красиво.

Ага. Готишненько.

— Ну, уверен, что ему тоже нравится.

— То есть, вот он сюда проник… зачем? — Орлов крутанулся и щёлкнул пальцами.

— Хороший вопрос.

— Ну точно не для того, чтобы подлым образом выкрасть темы выпускного сочинения, — Демидов скрестил руки на груди.

— Ему нужны дарники, — выдвинул я предположение. — Так уж вышло, что… в общем, та история с подземельями, она, как вы уже сообразили, не выдумка жандармерии. Скорее уж о многом умолчали, хотя как по мне зря. Но и я говорить тоже не имею права. Дарники, которые в этом дерьме замазались, погибли. Почти все. А те, кто жив остался… в общем, свихнулись они. И всё это тоже как-то вот связано. Их долго вели. Поили зельем. Готовили к чему-то…

— А жандармерия взяла и сломала подготовку, — завершил Шувалов.

— Именно.

— И теперь, для чего бы они ни требовались… — Орлов снова крутанулся. — Их нет.

— Да.

— А они нужны?

— Точно.

— И решили искать их здесь?

— Думаю, не только здесь. Хотя… их ресурсы тоже далеко не безграничны. Конечно, в университете можно тоже… и думаю, ищут. Но там вербовщики работают довольно давно. К кому сумели подход найти, того загребли. А остальные или умнее оказались, или не подошли, или ещё чего. Добавь, что внимание полиции к университетам крепко возросло. Оно от года в год возрастало, а после того, что тут было… в общем, там опасно. А вот школы всерьёз никто не воспринимает. Меж тем, если посмотреть, то вот Никита — сильный одарённый. И ты, Яр. И Дмитрий…

— И не только мы, — завершил мою речь Шувалов. — В выпускном классе одарённых много. И… сочувствующих тоже. Поэтому… если кто-то узнает, что ты на жандармерию работаешь…

И посмотрел этак, превыразительно, но вслух намёк не озвучивая.

— Сотрудничаю, — поправил я. — Не работаю. Они мне не начальники, но мы помогаем друг другу.

Ну да, отрицать очевидное глупо. И я замолчал, позволяя остальным додумать мысль, которая где-то там в головах, конечно, бродила, но напрочь неоформленная.

А теперь вот оформилась.

И мысль эта им категорически не понравилась. С охранкой сотрудничать низко, недостойно и далее по списку. Вот реально, будто не аристократия, а блатные. Только скажи им это, точно обидятся.

— Не узнают, — первым заговорил Орлов. — Не от меня точно. И не в клятве дело. Я бы и так… в общем, я с тобой, только…

— Надо определиться, что делать станем, — поддержал его Демидов. — И вообще… я так понял, что задерживать Лже-Каравайцева не станут.

— Верно.

— Наблюдаем?

— Очень издали. У него дар какой-то странный, хотя силу я не чую, но вот… понимаете, он был другим. Там, в госпитале. И внешне. И по повадкам. И на настоящего Каравайцева походил не больше, чем ты, Димка, на Яра. Однако когда я на него смотрю, я вижу именно того Егора Мстиславовича. Будто копия. Причём отличнейшая. И не только внешне. Манеры, речь, голос и тот звучит похоже…

— Звук! Точно, — Демидов щёлкнул пальцами. — Вот что было другим… звук силы.

— А у неё есть звук? — удивился Орлов. И Яр кивнул, пояснив:

— Для нас. Особенность. Дар родовой. Гора — это же не просто камень. Он разный, этот камень… и звучит тоже по-разному. И по звуку понять можно, куда жила идёт, и можно ли за нею соваться. Как вести шахту, как и чем породу ломать. Там тяжко глазами или вот носом, потому как людские запахи всё забивают. Ну и… остаётся, что слушать.

А вот это уже очень и очень интересно.

— Вот… ну и сперва-то только камень и слышно. А потом понимаешь, что и люди звучат. Которые потише, которые громче.

— И я? — Орлов, похоже, тоже впервые слышал про этакую способность.

— И ты. И они вон… но это если прислушиваться. А так я уже привык, особо внимания не обращаю. Да и не запоминаю, честно. Людей много. Каждого слушать — башка треснет. Но того, в госпитале, я и запомнил, потому как он звучал неправильно.

— Это как? — спросил Метелька.

— А чтоб я мог понять. Просто… ну обычно люди звучат вот просто. Как люди. Да я не знаю, как ещё это описать-то! — Демидов развёл руками. — Ну… часть мира и всё такое. А тогда, в больничке, меня и царапнуло, что он иначе… что как будто на ухо напевает кто и префальшиво. Нет, так-то я не особо музыкант, но как фальшивят, так не люблю. А тут прямо вот… до дрожи. И отец тоже слышал. Как вышли, так сказал, что, видать, мозги отбили, потому как нехорошо звучит.

Нехорошо.

А если… если это маска? Именно она даёт эффект фальши.

— Я и забыл совсем. А вот сегодня, как он подошёл, так вот и…

— А почему раньше не заметил? Он же заменял, — произнёс Орлов.

— Заменял. Только… там и стоял далече. Я ж на последнем ряду сижу. И в классе людно. Да и занятие шло, не отвлечёшься.

Логично.

А сегодня они столкнулись почти нос к носу. Выходит, что Ворон знал про этот их дар? Потому так испугался Демидова-старшего? Но не Яра.

Или он рискнул приблизиться? Понял, что не узнан и успокоился? Тоже возможно.

— У меня другой вопрос, — поднял руку Шувалов и тотчас смутился этой вот привычки. — Что делать станем?

Самому бы понять.

— Учиться, — сказал я. — Старательно. И делать вид, что всё идёт по плану. Ну а дальше — по ситуации… Мы вон сейчас на занятия пойдём. Индивидуальные. Кстати, и Серега прибыть должен. И Елизар…

— Малых втягивать… — Орлов поморщился. — Они, конечно, полезут, но ведь совсем ещё… извини, Сав. Ты просто другой. А Серега… он умный, да. Очень. Но…

Но всё равно ребенок.

— Боюсь, — я сказал это тихо. — Менять что-то поздно.

Серега ждал у здания школы. Он заложил руки за спину и нервно расхаживал туда и обратно, что-то возмущённо бормоча себе под нос. Елизар, обнаружившийся здесь же, но чуть в стороне, внимательно за этими метаниями наблюдал.

— Привет, — сказал я и руку протянул.

Серега остановился резко так. Потом вздохнул, выпустивши воздух и руку пожал.

— Чего тут? Не пускают?

— Ага. Сказали, что надо ждать учителя. Что без учителя не положено, — за Серегу ответил Елизар. — Мы думали искать, но не уверены, что и туда пустят. Вот…

Он договаривал почти шёпотом, явно смущённый вниманием.

— Пустят, — ответил Орлов.

— А вы… тоже?

— Тоже! У нас тут проект родился. Помощи, так сказать. Школе одной. И хотим посоветоваться с кем-нибудь знающим.

— Ясно, — Серега прикусил губу, явно обидевшись, что этот, неизвестный проект, родился без его участия. А может, по какому другому поводу. — И вы приехали…

— Жить приехали, — сказал я. — Сюда. У нас дома ремонт, там суета, шум… сам, понимаешь.

— Ремонт?

— Ага. Оказалось, что дом совсем не так хорош, как мы думали. Лестница вон обвалилась. А раз такое, то надо всё и сразу, — я говорил, стараясь, чтобы звучало это легко, небрежно. И Серега постепенно успокаивался. — Вот Татьяна и предложила, чтоб мы тут с Метелькой пожили. Заодно и в учёбе подтянулись. И проще, не надо каждый день туда-сюда ездить…

— Да… — Серега чуть нахмурился и задумался. — Тут… и ездить не надо… и если на полный день.

— А нас сослали! — радостно произнёс Орлов.

— За себя говори… у меня отец уезжает. Решил, что в школе будет безопаснее, — спокойно ответил Демидов. — Так что мы теперь и вправду здесь.

— А… — Серега хотел было что-то сказать, но запнулся, уставившись куда-то за спину. И тревога его разом улеглась. — Егор Мстиславович!

Ещё и рукой помахал.

Вот и встретились.

Глава 23

В поселке близ ст. Рыбацкое 13-летний сын крестьянина Михаил Васильев насыпал в папиросу пороху и дал её закурить 12-летнему товарищу Якову Пивоварову. Взрывом у мальчика уничтожен глаз и оторвана часть носа[36].

«Листокъ»

— Не спешите, — а вот наставником Егор Мстиславович оказался отменным. Не знаю, то ли странный дар его вместе с внешностью стащил и способности настоящего Каравайцева, то ли это было уже его, личное, но объяснял он толково. — И вас, Никита, это особенно касается. Сперва выдохните. Сосчитайте мысленно до десяти, а уж потом приступайте к работе.

Мы разместились в ближайшем классе, который был пуст, как и сама школа.

— Вот так. Вы способный молодой человек, и знаниями обладаете. Но ваш дар заставляет вас гореть, что, может, и неплохо, но здесь и сейчас нужно взять его под контроль.

Говорил Ворон мягко.

И слушали его все. Даже я. Потому что говорил же по делу. И исключительно по делу. Никаких тебе пространных рассуждений о всеобщей справедливости и равенстве с братством. Нет, одна лишь унылая голая грамматика и немного — каллиграфии.

— Вы видите что-то, на что, как вам кажется, вы знаете ответ. И вы начинаете его писать, до конца не сформулировав мысленно. И написав часть, обнаруживаете вдруг, что пишете совсем не то и надо бы подойти к вопросу иначе…

— Да, — несколько растерянно произнёс Орлов.

И на Каравайцева поглядел с подозрением.

А я покосился на Орлова, чтобы в очередной раз выдохнуть. Спокойно, Громов. Как показала практика, твои новые приятели — ещё те лицемеры. И держатся именно так, как надлежит держатся ученикам в присутствии, пусть и весьма доброго, но всё же учителя.

Игра, мать его.

И теперь играет не только Ворон.

— И приходится править, чёркать, что создаёт ощущение хаоса. Неаккуратности. Более того, ощущение, что вы не до конца понимаете, что именно пишете и почему. Из-за этого, несмотря на правильность ответов, вам крайне тяжело получить достойную отметку.

Второй час сидим.

Сперва грамматика и каллиграфия.

Арифметика.

Но тут хотя бы выполнением домашнего задания ограничились. Нашего. Потом французский… и теперь вот сидим да разбираем вместе какой-то зубодробильный текст на латыни. Причём не отпускает ощущение, что если зачитать этот опус вслух, непременно какой-нибудь демон да откликнется.

Может, потому Каравайцев и не рискует?

— Что до вас, Яромир, то у вас другая беда. Вы долго думаете. Вы пытаетесь сформулировать мысль идеальным образом, но всякий раз переполняетесь сомнений. И чем больше думаете, тем больше сомневаетесь в том, что писать и стоит.

Он заложил руки за спину и чуть склонился, будто бы ему было плохо видно, чего там Демидов написал.

— Есть такое, — вынужден был признать Яр. — Как-то вот оно… получается. Отец говорит, что не надо спешить, что каждый вопрос обмозговать следует…

Каравайцев кивает и отходит. А ведь Демидова он больше не опасается. Держится с обычным своим спокойным дружелюбием, ничем-то среди прочих не выделяя.

Почему?

Что изменилось за время завтрака?

— У вас, Елизар, схожая проблема. Вообще у меня сложилось впечатление, что вы боитесь излагать собственные мысли. Почему?

Под его внимательным взглядом Елизар смутился и как-то сжался, что ли. Но отворачиваться не стал. И ответил, пусть не сразу.

— Мой учитель говорил, что мои суждения весьма примитивны. И потому в приличном обществе мне лучше помалкивать.

Он произнёс это и только тогда отвёл взгляд.

— Что ж… учителя тоже встречаются разные, — Ворон поднял руки. — Надеюсь, скоро вы убедитесь, что любые суждения имеют право быть высказанными. А ещё что люди, оценивая других, часто смотрят не на человека, но на его происхождение или вот статус, наличие дара, грозного имени или иную же мишуру. Но, думаю, сегодня с вас довольно. Благодарю за то, что уделили время учёбе и мне. Савелий, я бы хотел, чтобы вечером вы отрепетировали ваше выступление.

— Какое выступление? — я разглядывал испачканные чернилами пальцы, раздумывая, стоит ли пытаться их отмыть или и так неплохо.

— Ваш проект. Вы же не думали, что его получится просто сдать?

Как раз это я и думал. Точнее даже надеялся. Но вот прямо вижу, как надежда тает.

— Георгий Константинович весьма любит, как я успел понять, живую беседу. И потому наверняка попросит, чтобы вы зачитали ваш… труд, — Ворон всё-таки позволил себе лёгкую улыбку. — Перед классом. При этом вы должны будете говорить громко и внятно, но не слишком, чтобы это не было расценено, как вызов.

Может, и вправду Тьме скормить этого Георгия Константиновича?

— Точно, — Орлов с удовольствием потянулся. — Это у него есть. Ещё и вопросы задавать станет…

— Вот-вот. Вернее, он попросит вас их задать. Но ваши одноклассники вряд ли решатся…

— А если решатся? — подал голос Серега. — Если мы подготовим вопросы? Отрепетируем их.

— Думаю, Савелию всяко будет проще ответить вам. Но… Георгию Константиновичу это вряд ли понравится.

Серега прищурился. А Елизар тихо произнёс:

— Пускай.

— В таком случае, полагаю, нам следует продолжить после обеда. А вот над вопросами подумаете завтра, ведь вашим друзьям пора возвращаться.

— Да нет. Я могу ещё побыть, — Серега произнёс это с немалой радостью, которую не только я заметил. Каравайцев чуть склонил голову и посмотрел на Елизара:

— Как и я, — ответил тот. — Дома… всё одно нечем заниматься.

— Что ж, тогда предлагаю перейти всем в столовую. Знания знаниями, а обед пропускать не стоит. Надеюсь, найдёте дорогу? Никита, рассчитываю на вас.

— Присмотрим! — пообещал Орлов. — А вы…

— А мне надо решить кое-какие текущие вопросы. Тоже, знаете ли, имелись планы…

У меня даже совесть дёрнулась, мол, человек из-за меня планы рушит. Но я её успокоил. А для пущего спокойствия Тьму выпустил, пусть проследит, что у него там за планы.

— И да, минутку… в столовую отнесите, чтобы и ваших друзей без обеда не оставили.

Ворон быстро черканул пару слов на тетрадном листочке. Чтоб его, и почерк тот же, аккуратный, округлый, с характерными завитушками.

Как он это делает, а?

— Так… в столовую можно не спешить, — Орлов постучал по циферблату новеньких наручных часов, явно хвастаясь этакою красотой.

— Откуда? — Демидов заметил.

И не только он.

— Отец подарил!

Часы были массивными и явно дорогими.

— От Буре! Особое исполнение…

— И за что такая роскошь?

— Так… на той стороне побывал? Побывал. Вернулся целым и не с пустыми руками.

— Карманами, — уточнил Демидов. — Я тоже… погоди, это ж на камнях? Особо точные… да покажи ты! Постой минутку…

— Сав? — Серега дёрнул меня за рукав. — А… можно с тобой поговорить?

— Я могу руку подлечить, — тихо произнёс Елизар и снова смутился. — Если надо.

— Надо, — ответил я за Серегу и сказал остальным: — Вы идите. У нас тут, похоже, обстоятельства нарисовались. Что с рукой?

— Мы подождём у выхода, — Шувалов успел развернуть Орлова к этому самому выходу, не дав шанса узнать про обстоятельства. — А камней сколько? Я читал, что лучше двенадцать…

— Двенадцать и есть, — Никита позволил переключить внимание.

— Ничего страшного, — Серега сказал и шмыгнул носом, и я понял, что ещё немного и он расплачется. А это… это совсем нехорошо. Я не представляю, как утешать ревущего подростка. Главное, что не пойму, чего там случилось. Он же ж и тогда, в поезде, спокойно держался. И потом. А тут вот…

— Идём, — я подхватил Серегу под руку и тот дёрнулся было, но успокоился, позволив увести себя в класс. И дверь прикрыл. А Метелька отнял у него сумку и велел:

— Раздевайся.

— Зачем?

— Руку покажешь.

Елизар кивнул. Он был по-прежнему молчалив.

— Да… там просто синяк. Сам пройдёт.

— Всё равно. Никита тот? Твой, который…

Серега кивнул и всё-таки принялся расстёгивать гимнастёрку. Синяк был… ну, синяком. Точнее таким вполне себе характерным отпечатком чужих пальцев, который остаётся, если руку перехватить и крепко сжать.

— Дрался?

— Не то, чтобы… просто… получилось.

— Рассказывай, — велел я.

— Он… он опять начал говорить, что я трус, если не хочу в Пажеский корпус. Что ему сказали, что Алексею Михайловичу предлагали. А он отказался. И если отказался, то потому что тоже знает, что я трус. И не справлюсь там.

— Сам он…

— Можно? — Елизар взял за запястье и осторожно разогнул. — Такие гематомы сами по себе будут долго сходить.

— Вот. И я сказал, что не трус, что… а он всё равно. И держится так… ну… так. Как будто он самый главный и важный. Матушка же с ним ласково. Хвалит. Что бы ни сделал, всё одно хватит. Говорит, что отец им гордится, что…

Детские беды.

И детские разборки.

Пальцы Елизара пробежались по руке, задержавшись у локтя.

— Матушка потом сказала, что я действительно слабый. И мне надо больше тренироваться. Заниматься. А не за книгами сидеть.

Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что его матушка — дура. Как по мне — полнейшая. Но Серега вряд ли согласится. И значит, незачем оно.

— И предложила, чтобы Никита со мной занимался.

Так. Ещё немного и я скажу это вслух.

Нет, что надо в голове иметь, чтобы разрешить одному агрессивно настроенному подростку бить другого?

— Он сильнее?

— Да. Они там… гимнастикой занимаются. И военным делом. И прочее… разное… и всякие знает… приёмы. Борьбу. Он меня валял.

— Гематомы не только на руках, — спокойно подтвердил Елизар. — Ничего опасного, но, мне кажется, ты должен испытывать неудобства. Я уберу?

— С-спасибо.

— Будет щекотно.

— Ерунда. Это… это я перетерплю. И боли я не боюсь!

Ему просто обидно.

Это я понимаю. Именно обида и душила Серёгу. И пережитое унижение. И осознание, что в этой его личной войне, маменька выступает на стороне врага.

— Вы вдвоём дрались?

— Нет. Там… наставник был. Никиты. И… он его с малых лет учил.

Понятно, то есть к своему воспитаннику скорее всего привязан, а в Сереге видит угрозу. Хотя, может, тоже желает показать разницу, простимулировав к свершениям.

— А руку как?

— Ну… я ему в нос дал. Не сразу, а… а он повалил и выкручивать стал. Требовал, чтобы я сдался.

— Сдался?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не трус! — рявкнул Серега. — И… и я его не боюсь!

— И не надо. Чего бояться?

Он выдохнул резко так.

— Спасибо, Елизар. И вправду теперь не болит совсем…

— Серега, ты кому-нибудь говорил об этом?

Он покачал головой.

— Они решат, что я жалуюсь. А я не жалуюсь. Я… я просто вот… не знаю. Мама сказала, что это позор, быть настолько слабым. Что… что мужчина обязан быть сильным. Чтобы его уважали и вообще. А я вот… я тощий. И не хочу заниматься. И это её разочаровывает. И что мне больше внимания надо уделять настоящим мужским делам, а не всякой ерунде.

Женщины.

Честно говоря, иногда ставят в тупик. Поэтому молчу, хотя молчание даётся уже с трудом.

— И что она поговорит с Алексеем Михайловичем, чтобы… чтобы всё-таки определить меня в этот корпус. Что это поможет нам с Никитой найти общий язык. И вообще… это почётно. Возможности открывает. И грех такими бросаться. Что если я постараюсь, я вполне могу попасть в число свитских. А даже если нет, то с помощью деда и Алексея Михайловича всё одно сделаю карьеру. В генералы выйду.

Нет, логика в этом определённо имеется. Но какая-то ущербная, что ли.

— А ты её объяснил, что не хочешь становится военным? — уточнил я, хотя ответ уже знал.

— Да.

— А она?

— А она сказала, что это всё глупости. И что быть военным — почётно. И что мой отец был военным. И дед военный. И тот, другой, который отца отец, тоже служит. И что я просто упрямлюсь и не понимаю. Что такую возможность упускать нельзя! — Серега почти сорвался на крик. — А ещё она получила приглашение. В статс-дамы к великой княгине. Это… это очень почётно.[37]

— И при чём тут ты? — нить рассуждений я окончательно потерял.

— Маменька… она будет тоже на службе. У государя сестра часто в отъездах. Она и госпиталями занимается, и сиротскими приютами. И вечера проводит разные, благотворительные. Комитеты там. И матушке будет некогда со мною заниматься. Следить, чтобы я учился.

— А она следит?

Серега пожал плечами.

— Не особо. Но она сказала, что всё одно, она будет волноваться. А если я буду при Пажеском корпусе, то и на полном пансионе. И значит, обо мне позаботятся.[38] У неё на душе будет спокойно.

Ага. Только жить в этом пансионе Сереге будет совсем невесело.

— И ты боишься, что Алексей Михайлович согласится?

Серега кивнул.

Не зря боится.

Умный-то он умный, но, во-первых, Сереге в Пажеском реально безопасней будет. Ну, я так думаю, хотя… если он привлёк внимание, то и там достанут. Во-вторых, Аннушку свою Слышнев любит. А какой мужчина найдёт в себе силы отказать любимой женщине?

Тем более, когда та не звезду с небес требует.

То-то и оно.

— Да, — сказал Серега и понурился.

— Знаешь… а есть выход. Нам надо поговорить с ним первыми. И сказать, что ты хочешь сюда. Раз уж полный пансион нужен, то здесь он будет. Кстати, а Сиси куда? Если твоя матушка на службе?

— У Сиси Матрёна есть. И другие няньки. И ещё ей гувернантку наняли. Англичанку. С французским.

Понятно.

Понятно, что ничего не понятно, ну да ладно, разберемся. И с Матрёной, и с англичанкой, которая с французским.

— В общем так, Серега, — я протянул ему гимнастёрку. — Одевайся. Надо с твоим Алексеем Михайловичем связаться и…

И всё равно я собирался с Карпом Евстратовичем переговорить. Вот через него и передам просьбу.

— Но это потом. А пока… обед.

И не только.

Глава 24

В 8 часов утра мы пили чай — чуть тепленькую желтоватую водицу, — к которому прилагался микроскопический кусочек сахара и половина полуторакопеечного розана. В 12 часов раздавался звонок к обеду, состоявшему из трех блюд: во-первых, из «супа брандахлыста», приправленного манной или перловой крупой; во-вторых, из тончайших ломтиков вареной говядины какого-то подозрительного синеватого цвета, которую мы хотя и называли «мертвечиной», но все-таки ели… Третьим блюдом почти неизменно служила достопамятная «прошлогодняя каша». В пятом часу дня мы получали такие же порции чая, как и утром, а в девятом часу ужинали остатками супа и каши[39].

Воспоминания о школьной учёбе.

— Савелий, я бы хотел попросить твоего совета, — Елизар держался рядом с нами. Записка, которую Орлов передал Геннадию Константиновичу, своё сыграла. И Сереге, и Елизару нашлось место за столом.

Вообще за этими столами было довольно-таки пустовато.

Как там сказал Шувалов? Полсотни? Здесь самое большее — человек тридцать. И держатся они наособицу, кучками. В дальнем углу устроились совсем мелкие, верно, из подготовишки. Их легко можно было узнать по бритым макушкам. Сквозь коротенькую поросль волос проглядывала розовая кожа. И то ли из-за причёски, то ли по какой другой причине, но уши у всех казались одинаково огромными и оттопыренными.

Мальчишкам было неуютно. И ели они торопливо, жадно, будто опасаясь, что еду отберут.

Чуть дальше устроились гимназисты постарше. Кажется, я и кого-то из наших увидел. Точно. Хотел было помахать, но паренек спешно отвернулся, делая вид, что с нами не знаком, и желание налаживать социальные контакты само собой отпало.

— Без проблем, — ответил я Елизару, зачёрпывая борщ.

Борщ был, к слову, хорош. Густой, наваристый. И сметану подавали к нему в отдельных плошках. Ещё были плетеные корзины с крохотными булочками, которые поверху посыпали чесноком и травами. И теперь запах этот, пряный, дурманил.

— Попозже, — Елизар покосился на Орлова и прочих.

Учителя тоже обедали в столовой, но за отдельным столом. Он выделялся белоснежною скатертью и фарфоровой посудой.

Геннадий Константинович, прежде чем занять своё место, прошёлся по столовой. И убедившись, что все-то едят, вытащил часы.

Поглядел на них.

На другие, что висели над дверями. И снова на свои. Нахмурился.

— Не меня ждёте? — громко поинтересовался Ворон, заходя в класс. — Прошу простить, дела задержали… помогал молодым людям постигать тонкости грамматики. Сами понимаете, тем, кто только приходит к нам, порой приходится тяжко.

И улыбнулся.

То есть, это мы его задержали? Интересно. Георгий Константинович ограничился кивком.

— Ничего страшного, — произнёс он сухо. — Я понимаю, что далеко не все способны придерживаться установленного распорядка.

— Увы, есть такое дело. Грешен…

А вот мне категорически не понятно, зачем он уходил. Главное, что недалеко ведь. Из школы вышел, прошёлся к забору и вдоль него. Честно, я подумал было, что он с кем-то встретиться хочет. Но нет. Просто гулял. Туда и обратно. Пять минут постоял, глядя куда-то вдаль. Тьма высунулась на всякий случай, вдруг да кто-то в этой дали стоит. Но нет. Улица была пуста. А Ворон, нагулявшись, взял да и вернулся.

За стол сел.

Ложку взял. Чтоб его…

— Савка, не пялься, — Орлов пнул меня под столом. — Чего не так?

Тут даже и не знаешь, с чего начать, объясняя, чего не так.

— Не понимаю, зачем он уходил, — ответил я шёпотом же. — К ограде прогулялся и потом. Воздухом подышал, а теперь вот… сидит и ест.

— Эразм Иннокентьевич снова увлёкся, — Геннадий Константинович заговорил лишь, когда подали второе.

А вот за раздачу и порядок в столовой отвечали сами гимназисты. На рукавах гимнастёрок их появились широкие белые полосы с надписью «Дежурный». И были парни явно из старших классов.

— Да. Я уже успел понять, что он весьма… увлечённый человек. Только вот проникнуть в суть его экспериментов не удалось…

На второе подали крупные котлеты с картошкой и к ним — квашеную капусту.

Орлов сморщил нос.

— Это…

— Ешь, — Демидов глянул на него с насмешкою. — Или недостаточно изысканно?

— Непривычно.

А вот Димка спокойно принялся разделывать котлету.

— Я предпочитаю рыбу, — Орлов потыкал в котлету вилкой. — И выглядит как-то…

— Обыкновенно выглядит. Жуй.

— Перепелов опять же. Жаркое…

Тьма пробралась к стене, а потому разговор за преподавательским столом был мне отлично слышен.

— … развить дар. Как из искры пламя. Идея, безусловно, прелюбопытнейшая, однако при всём том опасная.

— Чем же? Дарников мало, особенно сильных, а в условиях стремительно меняющегося мира…

— Пахнет мясом, — Орлов поднёс кусочек к носу.

— Может, тебе по лбу треснуть? — поинтересовался Демидов.

— … просто-напросто необходимы! Чем больше дарников, тем сильнее держава.

Политика.

И высокие мысли. Но слушаю, потому что эти вот эксперименты как-то очень уж созвучны с иными.

— С одной стороны вы, Егор Мстиславович, безусловно правы, — Георгий Константинович говорил спокойно, с лёгкой толикой снисходительности. — Но с другой подумайте вот о чём. Дар — это сила. И сила немалая. Дарников обучают с детства обращаться с этой вот силой. Сдерживать её. Применять лишь во благо. И то, вам ли не знать, что случается всякое. И каждый это «благо» применяет по-своему. Да, мир, как вы сказали, меняется. Но к лучшему ли перемены? Дворянская честь, достоинство, кодекс… всё это превращается в пустые слова.

А ведь он прежде не отличался этакой болтливостью.

Дар Ворона влияет?

Кстати…

А если он уходил просто восстановиться? Я, конечно, ничего такого не заметил, но это я… или вот сил набраться? Если странный его дар тоже требует передышки? Всё-таки носить шкуру другого человека непросто.

Или непросто лишь в нашем присутствии?

Точнее в присутствии Демидова?

— … и вот вы предлагаете дать каждому желающему не просто оружие, но оружие невиданной силы. Уравнять, так сказать, не по рождению, но по силе. Однако, как будет использована эта сила? Оглянитесь. Вооружённая камнями чернь то и дело устраивает погромы, бунты, стачки… а дайте им не камни, но дар? Что будет тогда?

А на третье был компот и булки, пышные, круглые, с глянцевыми спинками и чёрными бусинами изюма, что проглядывали сквозь сдобу.

От булок пахло ванилью и летом. И двигаться не хотелось совершенно.

— Полагаете, что только дворянству свойственны понятия чести? — поинтересовался Ворон, тихо так, явно не желая, чтобы разговор их был слышен за пределами преподавательского стола.

— Нет. Я не дурак, Егор Константинович. Я знаю, что меня полагают ретроградом, тем, кто не способен оценить величие задумок и идей, — Георгий Константинович попробовал компот. — Я больше кисель люблю, особенно, когда вишнёвый. Но тут пора яблок, так что ждут нас одни компоты… так вот. Я понимаю. Всё понимаю. И что это крайне несправедливо, когда одни получают всё по праву рождения, а возможности других крайне ограничены. И что мир меняется и этих перемен не избежать. Однако их можно замедлить.

— Зачем?

— Чтобы позволить меняться не только миру, но и людям. Дать им время привыкнуть. Осознать. Не только возможности, но и ответственность, которую налагает сила. И да, дарники нужны империи. Но это значит лишь, что государство должно создать механизм выявления одарённых детей, которых оно могло бы взять под свою руку. Разработать программы, которые оценивали бы и склонности, и потенциал развития, ибо с малым даром возиться явно не след. Обеспечить, чтобы это развитие происходило, но вместе с ним — и воспитание. Должное воспитание.

— Сав? — дёрнул меня за рукав Орлов. — Ты чего?

— Я? — я моргнул, возвращаясь в реальность. — Да так. Ничего.

И сунул остаток булки в рот.

— Идём, — пробурчал, пытаясь прожевать. — Елизар?

Он спешно поднялся, одёргивая гимнастёрку.

— Да доешь ты.

— Благодарю. Я не голоден.

Метелька хмыкнул и булку, к которой Елизар не притронулся, со стола прибрал.

— Потом пригодится, — пояснил он. — Булка в жизни лишней не будет.

Уже в коридоре Елизар выдохнул, вдохнул и тихо произнёс:

— Я прошу простить, если в своих предположениях окажусь неверен или они каким-то образом заденут вашу… твою честь или достоинство…

— Проще. Тебя тоже в Пажеский корпус отправляют?

— Меня? — он удивился, выдохнул и слегка расслабился. — Нет. Он не для целителей. Но я хотел бы попросить помощи у твоего… знакомого… того… с кем мы встречались.

— Ясно. Идём, — я подхватил Елизара под руку и потянул за собой. Он, к такому обхождению явно непривычный, слегка растерялся, но хотя бы спорить и вырываться не стал. И уже на улице я его отпустил. Так, далеко отходить не будем, чтобы Тьма и дальше слушала душевную беседу о реформах и преобразовании мира.

— Ты про того человека, который передал вас отцу? — осторожно уточнил я.

— Да, — Елизар не стал мяться и отнекиваться. — Ты ведь имеешь возможность обратиться к нему?

— Имею.

И даже собираюсь, потому что информацию, от Демидова полученную, надо бы передать. Может, подскажет, чего столичным революционерам на Урале понадобилось.

— Что случилось?

— Я… — Елизар замялся. — Дело такое… право слово, я не уверен, что…

— Говори уже.

— Я бы хотел учиться здесь.

— Ты ж вроде учишься. Или забирают?

— Нет. Извини. Я неясно выражаюсь. Я хотел бы перейти на полный пансион. Как вы. Или Сергей. Я… дело в том, что… отец почти всё время пропадает на службе. Матушку он отправил на воды, поправлять здоровье. Как раз вчера они отбыли.

— И брат твой с ней?

Елизар кивнул.

— А ты один?

— Если бы один, я бы не возражал. Одиночество меня не тяготит. Однако отец полагает, что одному мне быть небезопасно. Поэтому он планирует передать меня под опеку своей супруги.

Вот тут даже я слегка растерялся. Как-то слишком уж высокие отношения, чтоб в голове уложить.

— Серьёзно?

— Он… наличие у меня дара и его особое положение позволяют ему принять меня в род. А следовательно, я… я буду частью семьи.

— Но семья этому не слишком рада.

— Да.

— И ты опасаешься…

— Нет. Я знаком с супругой моего отца. Она достойная женщина, которая, как мне кажется, не опустится до того, чтобы каким-либо образом…

— Елизар, — я прервал этот поток слов. — Ты — сын её мужа. А твоя мать — его постоянная любовница. Он ведь не особо скрывал её наличие, так?

Елизар растерянно пожал плечами.

— И вот ты сам на её месте как бы отнёсся к такому подарочку? И в целом-то к ситуации?

Он вздохнул.

Понимает. Всё прекрасно понимает, поэтому и решился заговорить со мной. Мне только странно, что его отец не видит проблемы. Точнее не считает эту ситуацию проблемой.

Ну да, подсунуть законной жене незаконнорожденного сына, который в перспективе станет наследником. Что ж тут может пойти не так.

— А с отцом ты говорил? — поинтересовался я.

— Он… он не склонен менять принятые решения. Но… как я понял, твой знакомый сумел повлиять на него, если вместо домашнего обучения, как это планировалось изначально, мне было позволено пойти сюда. И я надеюсь, что, возможно, отец не станет возражать, если просьба будет исходить не от меня. Я осознаю, что мне нечего предложить взамен, но…

— Погоди, — я задумался и, оглядевшись, сказал. — Елизар… я не хочу пугать, но здесь может быть как бы не совсем безопасно…

— Как я понял, мне нигде в достаточной мере не безопасно. Жена моего отца… она хорошая женщина. Действительно хорошая, — поспешил заверить он. — Она очень добра и ко мне, и к брату, и к матушке… и за последние несколько дней ни разу не позволила себе как-то… выразить своё недовольство.

Это не значит, что его вовсе нет.

— Однако мне кажется, что… дело точно не в ней. У отца есть младшие братья, которые… имели определённые надежды возглавить род. Потом… когда-нибудь, — Елизар обнял себя, словно закрываясь. — У них свои семьи. И тоже есть дети. Законные. Одарённые. И в целом… всё очень сложно. Позавчера отослали моего наставника. Сказали, что он слишком стар. До того заменили слугу, который приходился матушке родичем. Он был со мной с детства, приглядывал…

— И не позволял обижать?

— Пока меня никто не пытается обижать.

— Пока, — согласился я.

И если так, то ситуация и вправду дерьмоватая. Одно дело, когда человек сразу выказывает, что у него на душе. И эмоции свои не пытается скрыть. С такими всё ясно. А вот с теми, кто в глаза мил и улыбчив, надо быть крайне осторожным.

Это как минимум люди сдержанные и умеющие просчитывать результат своих действий.

— Ты думаешь, тебя захотят убить? — я задал прямой вопрос.

— Подобное обвинение требует доказательств. А их у меня нет. Я… просто ощущаю. Внутри. Как… там… — он коснулся груди. — Неспокойствие. И будто что-то очень плохое случится. А ещё… я много думал. Потом. После возвращения.

Елизар успокоился и заговорил тише.

— Никто не знал, куда мы отправляемся, кроме батюшки. И письмо, которое привёз тот человек… мама клялась, что там стояла печать рода. Что она бы не отдала детей просто вот так человеку, которого не знала. Не мне говорила, отцу.

А Елизар подслушал. И вряд ли случайно.

Умный мальчишка.

— И ещё, пока мы ехали, тот человек сперва был вежлив. Шутил. Говорил. И у меня сомнений не возникло, что он знает нас или отца…

— Думаешь, вас заказал кто-то близкий?

— Да. Мне так кажется. Но это исключительно предположения. Отец не станет слушать. Более того, я рискую навлечь на себя его неудовольствие, если озвучу подобную мысль.

А вот Карп Евстратович выслушает. Он у нас вообще любит слушать всякие истории. Особенно такие вот, занимательные, потому что в словах Елизара есть здравый смысл.

— Елизар, а почему сейчас? Ты неделю в школе. Почему не сразу?

— Я… — он смутился и покраснел. — Мне… одному… здесь. Я опасался, что не справлюсь. Я… признаться, я испытываю некоторые сложности в общении. Матушка не одобряла отношений с… соседями… то есть, не со всеми… просто…

— Дай угадаю, дети кухарки не годились в друзья, потому что дети кухарки. А вот дворяне сами не хотели с вами знаться.

— Именно, — Елизар неловко пожал плечами. — Мы привыкли. И до недавнего времени подобное положение дел казалось мне вполне естественным. Я не испытывал неудобств. Напротив, я мог посвятить время учёбе и развитию дара, и ещё чтению, и занятиям механикой…

Но с живыми людьми своего возраста он дела не имел.

— А здесь сперва показалось очень… шумно. Суетно. Странно. И ещё были сомнения относительно того, примет ли меня местное общество. Я ведь всё-таки рождён вне брака. И многие сочтут знакомство со мной позором, однако…

— Плюнь, — сказал я.

— Куда?

— На тех, кто сочтёт знакомство с тобой позором. В общем, одному тебе было стрёмно, а раз мы тут, то уже не так стрёмно. Дома же неспокойно. И потенциально вообще опасно. Я понял. Я поговорю. Хотя ничего не обещаю.

— Я буду благодарен, хотя не представляю, как могу выразить свою благодарность…

— Выразишь. Потом. И вообще… будь проще, Зар. И люди к тебе потянутся.

Глава 25

Феминисты в России одержали ещё одну победу: в селе Семёновском Мценского уезда сельский сход за отсутствием достаточно грамотных мужчин нанял сельским писарем молодую крестьянку Конюхову[40].

«Сельский вестникъ»

Остаток дня прошёл под старым девизом, тем самым, где вождь пролетариата требовал учиться, учиться и ещё раз учиться. К чести Ворона, комментировать содержимое моего опуса он не стал, но слушал с превеликим вниманием, в нужных местах кивал и ободрял, когда я сбивался. А сбивался я частенько, потому как стараниями Шуваловых формулировочки получились зубодробильно-пафосными.

Но ничего. Раза с третьего язык перестал заплетаться, а на седьмой и вовсе получилось произнести всё сразу и с должной одухотворённостью. Не спасло.

Ненавижу выступать.

Об этом я вспомнил, стоя перед классом, поскольку Георгий Константинович любезно предложил мне выйти, чтоб всем было хорошо слышно.

Главное вновь же вежливо так. Душевно даже. Мол, мне самому будет удобнее зачитывать проект, стоя перед одноклассниками, а им, в свою очередь, не придётся изгибаться, чтоб разглядеть докладчика. Но будь я и вправду мальчишкой, точно растерялся бы. Даже теперь гляжу вот и прямо как-то не по себе становится. Хотя казалось бы…

А Георгий Константинович отошёл в стороночку, в уголок самый, руки за спиной сцепил и смотрит этак, преласково. Ждёт, когда облажаюсь? Пусть себе ждёт.

Я плечи расправил, класс окинул взглядом и начал… в общем, не зря вчера Ворон гонял. Я прям благодарности к нему преисполнился.

Ненадолго.

— … таким образом очевидно, что, пользуясь лазейками в существующих законах, многие заводчики притесняют…

Слушают хотя бы внимательно. И не потому, что увлеклись. Скорее уж опасаются на моё место попасть.

— … тем самым подрывая доверие народа к государю и власти, — выдохнул я, с трудом удержавшись, чтобы не скомкать несчастные листочки. Спина взопрела, сердце колотилось, что сумасшедшее. Тело за эти пару минут поймало приличную такую дозу адреналина. Меня перед тем хутором, куда нас с Мишкой везли, так не колбасило.

И ведь мозгами понимаю, что даже если я всё это дело провалю, то ничего страшного не произойдёт. Но то мозгами. Организм имел своё собственное мнение. Я сделал вдох и, вымучив улыбку, произнёс:

— Вот… и на этом я завершаю выступление. Благодарю за внимание, и вас, Георгий Константинович, за эту возможность.

Лести много не бывает.

Георгий Константинович кивнул этак, благожелательно, а потом произнёс:

— Вы меня удивили, Савелий. И весьма… приятно. Думаю, никто не станет возражать, что работа выполнена большая?

Класс поспешно закивал. Ну да, кто ему тут возразит. Других дураков нет.

— И к делу Савелий подошёл весьма серьёзно, в отличие от многих из вас, которые с изрядным упорством предаются пороку лени. А потому заслуживает отличной отметки. Сами справились?

А вопрос с подвохом.

— Боюсь, что нет, — я потупился. — К сожалению, я не умею красиво выражаться. И мне помогли.

— Орлов с Демидовым? И Шувалов? Чувствуется, знаете ли, знакомый стиль…

— Только с оформлением. И с правильностью написания. Я ещё не очень разобрался с грамматикой…

— Что ж, понимаю. И это ничуть не умаляет вашего подвига…

Кто-то хихикнул.

— Вам смешно? — Георгий Константинович приподнял бровь. — Потоцкий, будьте столь любезны подняться и объяснить, что именно вам показалось смешным?

Потоцкий встал и смутившись, буркнул:

— Извините. Вырвалось.

— Ну да, несомненно… это многое объясняет. Тут одно вырвется, в столовой другое…

Класс тихо засмеялся.

— Садитесь. Что до слов моих, то я от них не отказываюсь. Для юноши, который не имел возможности получить достойное образование, в отличие от многих, здесь собравшихся, это и вправду подвиг, — Георгий Константинович заложил руки за спину. — Савелий не только не отказался от своих идей, но и сумел изложить их весьма толково. Тем самым он наглядно продемонстрировал, чего можно добиться старательностью и упорством.

— Так он же не сам… — Потоцкий набычился.

— Принимать помощь, как и просить о ней, тоже умеет далеко не каждый. Тем паче мысли, полагаю, его… и пусть не со всем изложенным я согласен, но работа, безусловно, стоит того, чтобы её обсудить. Савелий, вы ведь не станете возражать?

А я могу? Нет, в теории могу. Но, чуется, что не стоит.

Я покачал головой.

— Отлично. Егор Мстиславович просил подыскать тему для его дискуссионного клуба. Вот там и выступите. Полагаю, тема острая и найдутся желающие подискутировать.

Жду, не дождусь.

— И отметку вам также ставлю отличную. Две. За саму работу. И за проявленное к учёбе усердие.

Чтоб.

Приятно, чёрт побери.

— Второе встречается, к сожалению, весьма редко. И потому ваш пример, надеюсь, вдохновит одноклассников проявить больше старания. Некоторые, кажется, решили, что знания передадутся им вместе с благородной кровью.

Взглядом он класс обвёл превыразительным.

И почему мне в этом всём снова подвох мерещится? Нет, точно становлюсь параноиком. Хотя…

— А теперь открываем учебники…

Или всё-таки?

Вон каким мрачным взглядом одарил меня Потоцкий. Прямо чуялось в этом взгляде обещание.

Уроки шли своим чередом.

Латынь, которую я тянул со скрипом, скрежетом и внутренним матом. А в результате заработал скромную удовлетворительную отметку и к ней — дополнительное задание с рекомендацией приложить больше сил, если не желаю испортить табель.

Арифметика и улыбчивый напрочь дружелюбный Ворон, который на контрасте с предыдущими преподавателями кажется уже почти родным человеком. Он и подмигнул мне, показывая, что о выступлении и успехе моём наслышан.

Грамматика.

И пальцы сводит судорогой, а цепочка мелких клякс поперек листа намекает, что хорошей отметки мне не видать. Нет, на отметки мне плевать, но какой-то части меня прямо до скрежета зубовного обидно. Я же старался. Честно старался. И держал правильно. И в чернильницу тыкал, как советовал Демидов, не до дна, а так, чтоб самую малость чернил подхватить. И по краю постукивал, избавляясь от излишков. И буквы выводил прилежно, чтоб одна к другой. Но на очередном нырке перо вытащило муху, которая шлёпнулась прямо в середину листа и начала дёргаться.

— Чтоб… — я прошептал это под нос, исключительно в попытке выразить переполняющие меня эмоции. А рядом раздался тихий смех.

Значит, треклятая муха не случайно в чернильницу угодила? Она ещё и ожила вдруг, и нервно шевеля конечностями начала ползти по листу, оставляя уже не кляксу, а почти полосу…

Спокойно.

Это просто муха, Громов. Просто дети. Просто, мать вашу, школа. Её надо пережить, а уж становится отличником от меня, слава Море, не требуется.

— Это… — преподаватель словестности сух и узколиц. И теперь его лошадиное лицо кривится, выражая то ли недоумение, то ли возмущение. — Это, право слово, чересчур. Одно дело, когда вы не знаете элементарных правил, но другое, когда вы столь вопиющим образом…

Я?

Он считает, что я это нарочно?

Одноклассники ложатся на столы. И кто-то зажимает рот рукой, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Так, дышим глубже… дети. Злые, но дети. И шутки у них дурные. Справедливости ради, я в их возрасте тоже не отличался ни умом, ни изобретательностью. Ни добротой. Та баночка со столярным клеем, которую мы подкинули в новую кожаную сумку Фашистки чего стоит. Баночку специально не открывали до конца, чтобы клей не сразу пролился.

И да, тётка была стервой.

И да, на нас отрывалась, но тогда клей разлился, и заляпал и сумку, и содержимое её, включая кошелек с зарплатой. А ещё, кажется, паспорт пострадал. Или не паспорт? Но что-то другое? И Фашистка в кои-то веки не орала, но, сев в углу, просто остервенело тёрла какую-то бумажку, пытаясь избавить её от клея. Карма, выходит, есть. Вон, ползёт в виде мухи, уже почти и отряхнувшейся. Того и гляди на взлёт пойдёт.

— … упражнение восемь. Переписать дюжину раз, — словесник прикрывает нос платочком. — Завтра покажете. А это… уберите уже.

Куда?

И как?

Метелька молча протянул промокашку, которой я подхватил муху. Нет, убить её можно, но как-то не за что, что ли. Даже жаль самую малость.

— Разрешите, я её выпущу?

— Выпустите? — а теперь словесник озадачен.

— Ну… живая тварь всё-таки. Господь сотворил. Нехорошо живых тварей убивать без причины.

То ли он согласен, то ли в целом моя логика поставила его в тупик, но он кивнул и, указав на дверь, велел:

— Вынесите её в коридор.

И отвернулся.

Смешки за моей спиной не оставляют сомнений, что эта случайность — не случайна.

Ненавижу школу.

Впрочем, открыть дверь я не успеваю.

— … урок грамматики, — она сама открывается, пропуская Лаврентия Сигизмундовича, сопровождаемого директором. — Как можете видеть…

Директор осёкся и посмотрел на меня.

Я на него.

Потом взгляд его переместился на кусок промокашки и муху.

— Муха, — сказал я, когда пауза затянулась. — В чернильницу попала. Вот… хочу отпустить.

Мрачный взгляд словесника я почуял спиной.

— Мне разрешили. А то же живая…

В подтверждение моих слов муха затрясла крылышками, намереваясь взлететь.

— Что ж… — произнёс Лаврентий Сигизмундович, чуть подавшись вперёд. — Весьма похвально. Умение ценить жизнь, пусть даже столь малую — это достойно.

И кивнул этак, одобряюще. Показалось даже, что и он сейчас подмигнёт, но нет. Сдержался.

Он даже посторонился, меня пропуская.

Ну а я пропустился. Клочок промокашки вместе с мухой я положил на подоконник, и собрался было вернуться.

— Вот как раз хотел просить вас выделить кого-то в помощь, — словно спохватился Лаврентий Сигизмундович. — Отчёты надобно отвезти и не только их. Сами понимаете, в наше время столько бумаг. Некоторые надобно подшить, подклеить. Обратно опять же… урок последний? Юноша, вы не против?

— Да, — я вытянулся. — Рад буду помочь! Но я с другом!

Наглость, понимаю. Но сегодня я действительно хотел бежать. Да и нервы… нет, вроде вот взрослый человек, но нервы всё-таки не казённые.

— Так даже лучше, — Лаврентий Сигизмундович позволил себе улыбку. — В таком случае прошу, господа… — и ручкой указал. — Не стоит волноваться. Обещаю доставить обратно в целости и сохранности.

А вот теперь нас провожали уже не насмешливыми, но вполне завистливыми взглядами.

В распоряжении Лаврентия Сигизмундовича оказался пусть и не новый, но вполне солидный автомобиль, в багажник которого мы и носили коробки с бумагами. Коробок было много, однако весу они почти не имели. Но со стороны эта бумажная суета выглядела вполне себе серьёзною.

Единственно, Шувалов без пригляда останется. Хотя он вроде в норме, глядишь, пару часов как-нибудь да протянет. Я толкнул Призрака, которого поставил приглядывать за некромантом, и тот радостно впитал в себя те мелкие ошмётки силы, что выбирались из кокона. А Шувалов, явно ощутив, что происходит, плеснул ещё.

Щедро так.

И главное, при том не отвлекаясь от чертежа.

Чтоб… в старших классах, выходит, ещё и черчение будет? И не только карандашами. Воображение тотчас нарисовало ту самую муху, но ползущую уже не по тетради, а по почти законченному чертежу.

Я аж головой затряс, отгоняя картину этого локального апокалипсиса.

Не-не…

И к Тьме потянулся. Её тоже придётся отозвать. Но вчерашний вечер, да и сегодняшнее утро показывали, что слежка за Каравайцевым — дело если не вовсе бессмысленное, то всяко нудное.

Нет, ну я сейчас сам начну сомневаться, заговорщик ли он.

Какой приличный заговорщик тратит вечер на проверку тетрадей? Или на выставление отметок в журнал? А где размах замысла? Коварство? И детали будущей бомбы в чемодане под кроватью?

Чемодан, кстати, имелся. Такой вот, потрёпанный и весьма себе в образ провинциального учителя вписывающийся. Мы с Тьмой в него даже заглянули, но не обнаружили ничего, кроме смены белья и носков, сложенных попарно и перехваченных резинками.

Вообще, конечно, может, Каравайцев и не обжился пока, потому как в эти самые покои, при пансионе, он переехал за день до меня, самым благородным образом взваливши на сутулые плечи свои ношу дежурств. Прежде комнаты эти занимал Павел Юрьевич, он же и приглядывал за учениками. Но ввиду постигшего его несчастья, Павел Юрьевич обязанности выполнять не мог. А потому Каравайцев и предложил поменяться. Мол, в снятой прежде квартире он и не обосновался толком, но она тиха и чиста, и самое оно, что требуется, дабы здоровье поправить.

Тем паче, оплачивает квартиру гимназия.

Это выяснил Орлов, который, в отличие от нас с Метелькой, в пансионе освоился быстро. Он же и добавил, что у Павла Юрьевича своё жильё есть, но далековато, а потому он в здешней квартире не жил постоянно, но лишь когда работы много оказывалось.

А вот Каравайцев, тот постоянно будет.

— Забирайтесь, — Лаврентий Сигизмундович сам отворил дверь. — Сейчас в жандармению, отметимся, а после надобно будет в министерство заглянуть. Велено забрать новые тетради по…

Тьма заворчала, а я вдруг ощутил на себе взгляд. Такой внимательный взгляд. И с трудом удержался, чтобы обернуться.

— Метелька, — произнёс я шёпотом, уже оказавшись внутри машины. — За нами приглядывают.

— Каравайцев?

— Нет, — я мысленно прикинул план здания. Каравайцев сейчас с малышнёй из подготовишки возится, объясняет им правила сложения. И окна его класса выходят на другую сторону.

— Что ж, господа, — Лаврентий Сигизмундович сел за руль и, перекрестившись, повернул ключ в замке. — Бог даст, доберемся…

Как-то оно… не вдохновляло.

Глава 26

Для изготовления двойной тминной водки или доппель-кюммеля надобно взять три фунта хорошего тмина, четверть фунта аниса и восьмую — укропных семян, а также десять золотников фиалкового корня, двенадцать — сухой лимонной корки и шестнадцать — померанцу. Всё это мелко истолочь и залить полуведром очищенного крепкого винного спирта и оставить две недели настаиваться. Потом, растворив десять фунтов сахару в трёх бутылках колодезной воды, смешать с настоянным спиртом, дать отстояться и после процедить сквозь пропускную бумагу[41].

Советы по домоводству

Причину этакой неуверенности я понял почти сразу, как машина выкатила за ворота. Водил Лаврентий Сигизмундович куда хуже, чем стрелял. Он вцепился в руль обеими руками, сам подался вперёд, при этом безбожно щурясь и вздрагивая всякий раз, когда нас кто-то обгонял. А обгоняли нас частенько, потому как ехал он крайне медленно, осторожно. Даже не ехал, а будто бы крался вдоль тротуара.

Метелька толкнул локтем в бок, взглядом указав на Лаврентия Сигизмундовича.

— Сиди тихо, — шёпотом ответил я. — Не отвлекай водителя во время езды!

Ибо точно врежемся.

Или в нас.

Очутившись на перекрестке, Лаврентий Сигизмундович почти остановился, точно сомневаясь, в какую сторону сворачивать и надо ли вообще сворачивать. Потом поднял руку, неловко перекрестился и столь же медленно пополз вперёд. Губы его шевелились, и прислушавшись, я с удивлением понял: он молился.

Вот тебе и…

— Сав? — Метелька дёрнул за рукав и подсел ближе. — Что думаешь?

— О чём?

— Обо всём…

— Обо всём думать — башка треснет, — шёпотом откликнулся я. Сбоку протяжно загудели и Лаврентий Сигизмундович сильнее вцепился в руль, но скорости не прибавил. А молитва зазвучала во весь голос.

— Ладно. Каравайцев… ты уверен, что это Ворон?

— А ты нет?

— Не похож.

— То есть, ты этого не видишь?

— Ну… я вижу, что он — как близнец того, который нас готовил, — Метелька говорил шёпотом. — И ты прав, что говорит, как раз, как тот. И вообще… но на Ворона не похож! Я приглядывался. Потом. Как ты сказал. Но ничего… и так, и этак…

И так, и этак.

Интересно.

— Или это потому что я не дарник? — шёпотом продолжил рассуждать Метелька.

— Возможно. Тут пока тяжело понять, что к чему, но… да, выглядит логично.

— А они тогда почему не видят?

— Кто?

— Ну… Орлов. Или вон Шувалов. Серега…

— Потому что они не знакомы ни с настоящим Каравайцевым, ни с Вороном. А вот Демидов видел его. Возможно, что настоящего. Но вряд ли.

— Почему?

— Не знаю, просто предположение. Если бы он видел его настоящего, то вряд ли ощутил бы фальшь. А сходства, как он сам признался, нет. Но что-то такое Демидов уловил, если сопоставил этих двоих. Как и я.

Метелька вздохнул.

— Жалеешь? — уточнил я.

— О чём?

— Что не дарник.

— Не знаю. Вроде мне и так неплохо, а вроде и… вот ты дарник. И Орлов. И прочие… а я?

— А ты нет.

— Ну да…

— Еремей тоже не дарник.

— Ага… не думай, я понимаю. Мне свезло и вообще… если б там в приюте остался, то долго бы ни прожил. Там две дороги — на фабрику или бандитам. А так… если подумать, то это ж мечта, а не жизнь. Мамка моя, когда жива была, говорила, мол, учись, Метелька. Хорошо учись и в люди выбьешься. В лавку какую устроишься, сперва-то так, на подмогу, а после, глядишь, коль старательным себя покажешь, и в приказчики выйти можно. Купишь себе рубаху красную и сапоги яловые, барские. Будешь целыми днями по лавке прохаживаться, а как надоест — чаи пить. С бубликами…

Он замолчал. Правда, хватило ненадолго.

— Она б порадовалась, если б узнала.

— Чему?

Как по мне, пусть жизнь приказчика не так и весела, как виделось Метелькиной матушке, но всяко безопаснее нашей нынешней.

— Как же… приказчик — это что? Так, мелочь. Перед каждым спину гнёт. А я вон, при доме, при благородных. И в гимназии всамделишней. И так-то… свезло.

— Ага, охрененное везение. То твари, то провалы, то лихие люди.

— Вот вроде умный ты, Савка, а простых вещей не понимаешь, — Метелька глянул снисходительно, и вправду как на человека неразумного. — Они ж везде. И твари, и провалы, и лихие люди. У нас вон сосед с ярмарки ехал. Телегою. С жёнкою и старшим сыном. Так их в лесочке прям и того… соседа на сосне вздёрнули, бабу его там же. Ну а сыну бошку проломили. Потом остатние все переругались, когда наследство делили. И жена его, ну, сына, тогда на всю улицу выла. Её и домой не приняли, и при доме не оставили, места, мол, мало. Так и пошла, молодою, в монастырь. Может, оно и к лучшему. Может, живая. Остальные-то и году не прошло, как перемёрли. Как и мои, и вся деревня. И я мог бы. Но выжил. И близ тебя выживу, даст Бог… и так-то… ты умеешь воевать. И я научусь.

— Научишься, — сказал я.

Странное чувство. Вот… ничего он такого не сказал, чего бы я сам не знал прежде. Да всё равно тошно. Потому и замолчали оба. И молчали до того момента, как Лаврентий Сигизмундович машину остановил.

— Фу, — он старательно отёр пот со лба. — А говорила мне матушка, что не надо оно мне… что на кой вот… что приличные люди извозчика берут, но нет же ж… заупрямился.

— Что ж вы так? — поинтересовался я.

— Сказали, что несолидно. На извозчике-то. Да и не всегда отыскать можно, что свой надобно… мало ли, куда и как ехать придётся. Вот и согласился. Так-то оно, вроде бы и ничего сложного, а вот поди ж ты…

— Ничего. Привыкнете. Коробки брать?

— Само собою, — Лаврентий Сигизмундович выбрался из машины и снова перекрестился. — Нет, нет, не все. Эти две оставьте, а вот те берите. Только аккуратно. Здание под комитет отвели недавно, и как обычно, переезд совместили с ремонтом, потому внутри некоторый беспорядок…

Это он мягко сказал.

Учёный комитет Министерства народного просвещения[42] расположился в солидного вида особняке. Вероятно, прежде особняк этот принадлежал лицу светскому и использовался для проживания. От тех времён остались хрустальная люстра небывалой помпезности и просто-таки угрожающих размеров да фривольная роспись на потолке. Как-то вот не сочетались у меня Министерство народного просвещения и пухлые ангелы, окружавшие не менее пухлых девиц в весьма условных одеяниях.

Там, под потолком, поблескивала позолота, а вот внизу едко пахло краской, вдоль стен поднимались леса, а сами стены постепенно меняли окрас с роскошного пурпура на болотную зелень, столь типичную для заведений казённых.

Суетились рабочие.

Кто-то что-то кому-то объяснял, при том матом… в общем, жизнь кипела. И мы в этом кипении как-то даже растерялись. Впрочем, Лаврентий Сигизмундович скоренько свернул в боковой коридор, где было не в пример темнее и тише. Правда, вонь краски стала совсем уж густой.

— Выделили… к счастью, от меня не требуется постоянно находиться в присутствии, но… — он прижался к стеночке, пропуская пару рабочих, которые тянули лестницу. — Иногда вот… приходится… появляться. Многие весьма недовольны моим назначением.

— Чем?

— Прошу, — Лаврентий Сигизмундович вытащил ключи и открыл дверь. — Всегда найдётся причина… одно дело инспектировать гимназии где-то там, на окраинах. И совсем другое — столичные заведения. А уж желающих быть к ним приписанным и вовсе…

Ну да, если так-то.

Должность открывает возможности. Пусть не совсем законные, но у чиновников издревле к закону своеобразное отношение сложилось

В кабинете было пусто.

Чтоб… я даже некоторое разочарование ощутил.

— Ставьте вон в угол. И погодите… должны были уже доставить… посидите.

Мы и сели.

А кабинетик такой, тесноватый, угловой и окошко одно, выходящее на задний двор. Я огляделся. А потом выпустил Тьму, которая тоже крутанулась. Ага… в углу фонит. И во втором. Артефакты? Самого Лаврентия Сигизмундовича?

Вряд ли.

Он тут бывает нечасто. Вон, пыли на полках скопилось. И запах такой, застоявшегося воздуха. И вещей не вижу.

— А… — начал было Метелька.

Я прижал палец к губам и головой мотнул.

— Латынь ещё на завтра учить, — Метелька умел соображать. — И этот… хранцузский. Вот на кой мне хранцузский?

— Чтоб был.

— Ну ладно. Может, и вправду. Вот поеду я за границу…

— Кто тебя выпустит?

Свечение стало чуть более ярким, и Тьма потянулась к источнику. Подслушивают? Пускай себе. Я запретил трогать. Ни к чему у людей вопросы вызывать.

— Мало ли. Вдруг да выпустят. Или вообще… выучусь и толмачом стану. Но я к чему. Ладно, на хранцузском люди балакают, а латынь на кой? Они ж все перемёрли!

— Кто?

— Латиняне.

— Сам ты латинянин. Древние римляне!

— Час от часу не лучше. Древние римляне тоже померли. Так на кой латынь учить?

— Не знаю, — я сказал это совершенно искренне, потому как действительно не понимал, зачем среднестатистическому гимназисту латынь. Вот сомневаюсь, что кто-то чисто из удовольствия читает перед сном размышления Цицерона.

Или кого там ещё великого? Аристотель? Или он греком был? Тогда надо не латынь, а греческий?

Впрочем, нашу беседу прервал Лаврентий Сигизмундович, открывший дверь:

— Идёмте. Это ж надо было… на типографии! Не доставили они! Я ведь с утра уточнял, говорили, что доставят! А теперь, стало быть, самому ехать, будто мне заняться больше нечем, как только по типографиям разъезжать…

Его возмущение было более чем искренним. И подозреваю, нервничать Лаврентия Сигизмундовича заставил не сам факт, что чего-то там не привезли, но необходимость снова садиться за руль.

— Идёмте, идёмте… это ж на другом конце города, будто ближе не нашлось… ни стыда, ни совести! Жаловаться буду!

С этою угрозой он дверь прикрыл.

Как ни странно, до типографии мы добрались довольно быстро, то ли раздражение придало сил, то ли в целом Лаврентий Сигизмундович начал осваиваться, но в ворота он вкатился даже на скорости.

Ну, чуть превышающей обычную его черепашью.

Располагалась типография, как и было сказано, на городских окраинах, которые со временем окраинами быть перестанут, но это через сотню-другую лет. Пока же здесь было дымно, чадно и людно. Дневная жара раскаляла низкие крыши. И воздух внутри цеха пропитался едкой вонью разопревших тел, краски и бумаги, железа, которое добавляло жару.

Грохот машин оглушал.

Суетились люди.

Правда, стоило приглядеться, и становилось понятно, что во всей этой суете присутствует некая упорядоченность.

— Туда, — Лаврентий Сигизмундович махнул куда-то вглубь цеха, а я, не удержавшись, выпустил теней. Тут, чуялось, было чем поживиться. И Призрак с довольным ворчанием, тотчас нырнул под громыхающую машину, из-под вала которой выползала бесконечная бумажная лента.

Мы прошли мимо.

И дальше. И глубже. И в этом месте Лаврентий Сигизмундович держался куда как уверенней, нежели в министерских чертогах. А вот и закуток.

И дверь.

И Карп Евстратович, который устроился на подоконнике с чашкою чая в одной руке и печатным пряником в другой.

— Приятного аппетита, — сказал я, отступая в сторону, чтобы дать место Метельке. Кабинет этот, кому бы они ни принадлежал, явно не предназначался для проведения конференций. Уж не знаю, каким чудом в него впихнули и шкаф, и стол, и полки, но теперь они почти терялись под грудами бумаг. Книги и газеты, какие-то журналы собирались в башни да башенки. Пёстрым чёрно-белым ковром укрыли пол листовки. А медная чуть потускневшая корона самовара выглядывала над бумажною стеной.

— Приехали-таки. А то я уж заждался, — Карп Евстратович откусил пряника. — Спасибо вам, Лаврентий Сигизмундович…

— Да что уж тут… вы тогда беседуйте… — Лаврентий Сигизмундович огляделся и покачал головой. — С каждым разом свободного места становится всё меньше и меньше. Этак вас вовсе бумагами засыплет.

— Так порядку нету, — Карп Евстратович прихлебнул чаю. Пил он из огромной железной кружки, на которой с одного боку красовалась глубокая вмятина, зато на другом была намалёвана роза. — Вы пока вон прогуляйтесь… скажем, в таверну. Там сегодня, к слову, уха отменнейшая. И карпы в сметане. Карпы на диво хороши. А через часик и вернётесь, к этому времени аккурат и заказ изготовят.

— Ещё не…

— Говорю ж, порядку нету. Вчера вот должны были, а я вот приехал, так ничего и не готово. Так что… — Карп Евстратович развёл руками. — Можете поискать приказчика… та ещё шельма. Морду бы ему набить, но не можно.

— Тогда пойду ругаться, — произнёс Лаврентий Сигизмундович с печалью.

— И погромче, — посоветовал ему Карп Евстратович.

— Думаете, поможет?

— Вряд ли, но… что-то в последнее время такое ощущение нехорошее… неспокойности… всё же тут довольно людновато. Каждого не проверишь. Так что вы уж от души там. Можете и в ухо двинуть, ежели так.

— Это уж перебор, право слово.

— Увы, порой только так и доходит…

Произнесено это было с немалой печалью.

— А молодых людей я на склад сам отведу… — пообещал Карп Евстратович и широком махнув рукой, предложил. — Присаживайтесь… куда-нибудь.

Глава 27

Для приготовления слоёного пирога с мелкими птичками возьмите восемь дюжин жаворонков, опалите и ощипайте; разрежьте их по спинке и выньте требуху. Отделите и выбросьте зоб, а остальную требуху нарежьте и смешайте с рубленым салом и пряными травами; все вместе растолките и сделайте фарш; наполните этим фаршем тушки жаворонков. Сделайте тесто и сформуйте пирог; на дно, которое следует выстелить тонким слоем фарша, уложите жаворонков, приправьте как должно и, если хотите, обверните каждого ломтиком сала; выложите сверху корону из сливочного масла, две-три половинки лаврового листа и немного специй; накройте крышкой из теста, подровняйте пирог и готовьте два с половиной часа; охладите и подавайте. Таким же манером делаются паштеты из вальдшнепов, турухтанов, ржанок и прочих мелких птичек.

Антуан Бовилье, «Искусство повара» [43]

— Весьма… любопытно, — Карп Евстратович захватил по прянику и для нас. И чаю налил из этого вот самовара. От стаканов, а может, от самого чаю отчётливо попахивало какой-то химией, но жандарма подобная мелочь не смущала.

И я не стал носом крутить.

Есть хотелось. Нет, кормили в школе изрядно, но обед-то был давно, на ужин мы с этими разъездами точно опоздаем. А ещё, то ли в силу возраста, то ли из-за наличия дара, есть хотелось постоянно.

Почти.

И потому пряники я одобрил.

— То есть, выходить он никуда не выходит. Звонить не звонит. И в целом не показывает, что с кем-то знаком ближе, чем с прочими? — уточнил Карп Евстратович.

— Да, — я сел на стопку чёрных солидного вида томов, перевязанную простой бечёвкой. — Но времени прошло маловато. Поначалу он точно проявлял бы осторожность, если вообще знает того второго.

— Согласен. Могут и не быть знакомы. В последнее время они сделались весьма осторожны, — Карп Евстратович сидел прямо на подоконнике, поверх которого кинули шерстяное одеяло. А вот Метельке достался табурет, правда, трёхногий, но если приткнуться и опереть на книги, то вполне себе устойчиво.

— Удалось что-нибудь узнать?

— Нет. К сожалению. Напротив, сейчас как-то и попритихло всё, но…

— Вы не верите?

— Люди гибнут, — Карп Евстратович налил ещё чаю. — В Петербурге трое из тех, кто на нас работал. В Москве ещё двое. В Новгороде. В Твери… в Саратове вот. Но там хотя бы понятно. Там явно казнили. А вот с прочими…

— Не понятно?

Карп Евстратович глянул искоса и кивнул.

— Смерти странные такие. Шёл человек, упал и умер. Вроде как сердце отказало. Или вот мозговой удар приключился. Ещё кто-то под машину угодил. Дело-то житейское, если так…

— Ваши люди?

— Мои, — не стал отнекиваться Карп Евстратович и поморщился. — Из тех, которые давно… сотрудничают.

— Думаете, не случайность?

Я бы вот тоже подумал. Когда много всяких случайностей случается, то прямо само собой напрашивается, что оно всё, глобально, не случайность.

— Да какая тут случайность… последний вон позвонил. Домой. Мне. Прямо о встрече попросил, что совсем уж выходит. На неё собирался, да не дошёл. В подворотне на лихих людишек наткнулся. Голову кистенём пробили.

— Интересно…

— А то…

— Думаете, их кто-то сдал?

— Почти уверен. И этот человек… — Карп Евстратович поднял ближайшую книгу, покрутил и на место вернул. — Он многое выяснил, только не понятно, почему сейчас их убирать стали. Если про них знали, что они на нас работают, было проще держать где-нибудь так, в отдалении. Прошли времена, когда казнили всех и без разбору, что у нас, что у них.

Метелька жевал пряник, отламывая по кусочку. Пряники, к слову, были хороши. Мягкие. Ароматные. Сладкие до приторности, но если с чаем, то самое оно.

— Теперь поняли, что проще уйти. Сменить квартиру там или место для встреч, или и вовсе использовать ненадёжного человека, но втёмную, скидывая всякую-разную мелочь.

— Как это делаете вы?

Он снова поморщился, но кивнул.

— Я эти игрища не люблю, но наверху отчего-то считают, что полезных людей там надо поддерживать.

Это Карп Евстратович почти выплюнул.

— Вот и получается, что порой не понятно, кто и на кого работает. Они на нас, или мы на них…[44] Но это всё не то… Алексей Михайлович создал новое управление, куда набирает и новых людей. И вот он аккурат против подобных игр. Ревизию планирует провести.[45]

— Что это были за люди?

— Так… аптекарь. Ещё вдова одного поэта. Весьма своеобразная дама, к слову. И с нами работала довольно плотно. Не подумайте дурного, она не раз и не два прилюдно заявляла о неприятии террора, потому скорее делилась слухами. Кто приезжает в город, кто отъезжает, где и что происходит. Эти ж партии то появляются, то исчезают, то переименовываются. Помогала держать в курсе. Опять же на её вечерах и сочувствующим место находилось, что тоже весьма полезно в нашей работе. Впрочем, мы в свою очередь порой подсобляли… с документами там, с разрешениями на выезд. Не важно. Главное, что ничего этакого, действительно важного она знать не могла.

— Может, и вправду сердце?

Случайности никто не отменял.

— Яд. Крысиный. Выпила вроде бы сама, разочаровавшись в жизни, но… — Карп Евстратович головой мотнул. — Это вот только-только сообщили. Скорее всего, на самоубийство спишут.

— Но вы не верите?

— Виделись мы не так давно. Не походила она на самоубийцу. Скорее уж напротив, была весела, бодра… я бы даже сказал, расцвела, как женщина… не суть.

Я понял.

Как женщина, которая влюбилась. Любовь их и вправду меняет.

— Главное, что остальные тоже… зачем их убивать? Что они такого могли знать? Или узнать, потому как аптекарь десять лет уж с нами сотрудничал.

— Крысу ищите[46], — посоветовал я.

— Ищем… есть у меня кое-какие мысли, но проверка требует времени. Всё требует времени. А потому, Савелий, будьте аккуратны. Не спешите. И если вдруг что, то не лезьте сами. Я знаю, что вы способны себя защитить, однако, как знать, на что способны они? А против любой силы своя найдётся.

И тут я с ним всецело согласен.

— Что же касается мальчиков, то… да, пожалуй… с Елизаром вряд ли возникнут сложности. С батюшкой его я знаком. Прислушается. А вот другой ваш приятель.

— Алексей Михайлович будет против? — предположил я.

— Не знаю. Сложно. Порой я его совершенно не понимаю, хотя… да… Пажеский корпус — заведение весьма… — Карп Евстратович чуть поморщился. — Своеобразное. Пусть и пребывание в нём полезно для карьеры, однако далеко не все молодые люди имеют склонности к военному пути. Или придворной жизни. А там и одно, и другое. И в этом случае учёба станет мучением. А это плохо… думаю, Алексей Михайлович понимает. Потому и не стал хлопотать о пасынке, хотя многие и сочли это проявлением нелюбви.

Он снова замолчал, подбирая слова.

— Это ведь неплохой вариант вывести Серегу из-под удара, так? — озвучил я мысль. — Зачем его вообще в этой гимназии оставили? Вы ведь знали, что Сергей меня узнает. Более того, даже не сочли возможным предупредить его… и в целом… но свою роль он уже отыграл. И не говорите, что я не прав и всё не так понял.

— Прав. Безусловно. И да… но… снова же, всё несколько… сложнее.

И глядит этак, презадумчиво. Вздохнул и продолжил.

— То, что случилось с Алексеем Михайловичем, чудесное его выздоровление и прочие… перемены не остались без внимания. С одной стороны, это усилило его позиции при дворе, с другой создало немало сложностей.

— Крылья спать мешают?

— Не уточнял, но могу поинтересоваться, — не остался в долгу Карп Евстратович. — Слухи имеют обыкновение расходиться. И чем дальше, тем они… причудливей. С самого начала к Алексею Михайловичу потянулись болящие, надеясь, что он каким-то чудесным способом исцелит и их. Сперва это были отдельные люди, потом… потом их становилось больше. Порой у дома настоящие толпы собирались.

— Не знал, — я поглядел на Метельку. А тот пожал плечами.

— Да… баили, что если прикоснуться, то враз от золотухи исцелишься. Или от падучей. Не помню точно.

— Это они с британскими королями попутали[47], — Карп Евстратович дёрнул головой. — Но да, слухи таковы. И даже будто бы появились действительно исцелившиеся. Или объявившие себя таковыми. И ладно бы только толпы, в Зимний им сложно пробраться. Но и там не обходится без происшествий. Сколько уж раз нижнее бельё Алексея Михайловича пропадало в прачечных. Вороют, ироды. И пытаются продать, как и простыни, и тарелки, а позавчера близ дома его принялись выламывать камни из мостовой. На рынке, сказывают, появился чудодейственный порошок из тёртых булыжников. Это в дополнение к щепкам из его кровати или якобы ангельским перьям прямо из крыльев. Кстати, используют обычно лебяжьи, реже — гусиные.

Ну да, сам Алексей Михайлович вряд ли с пониманием отнесётся к попыткам отковырнуть одно-другое пёрышко.

— Сочувствую. Но при чём тут Серега?

— При том, что Синоду происходящее категорически не нравится. Им видится некое покушение на их власть. И дабы разрешить конфликт, Алексею Михайловичу требуется принять постриг и удалиться в какой-нибудь монастырь.

— Куда и потянутся толпы страждущих. А пускать их будут за малую плату. Так? Заодно станут торговать иконками, цепочками и в целом наладят производство святых вещей святого угодника?

— Цинично.

— Скажите, что неправда.

— Не совсем. Очевидно, что запереть Алексея Михайловича в каком-либо монастыре государь не позволит. Да и сам Алексей Михайлович не согласится. А при его способностях действовать без согласия чревато.

Ну да. Тут можно и огненным мечом по макушке схлопотать, ежели слишком уж переборщить с давлением.

— Так же остаётся открытым вопрос с браком… и с тем, унаследуют ли будущие дети сей дар.

— Это только практическим путём проверить можно.

— Поверьте, желающие нашлись… многие не отказались бы усилить свой род, если не появлением чудесного младенца, то всяко браком со…

— Взрослым ангелом?

— Именно.

— А опасений, что эта ангельская рать в оппозицию с Государем вступит, нет?

— Вот ты, Савелий, вроде бы умный, а всё одно ребенок. Кто ж такие вещи вслух произносит? — Карп Евстратович глянул с укоризной. Но я не усовестился, а он это осознал. — Не вступит. Напротив, Государь заявил, что в присутствии Алексея Михайловича его дар лишь усилился.

И это вроде бы хорошо, но не для тех, кому Слышнев мешает. А мешает он, как понимаю, очень многим. А те, кому не мешает, думают, как бы им попользоваться.

Хотя… при чём тут Серега с его школой я всё ещё не понимаю.

— Поскольку очевидно, что отказываться от своей новой семьи и заводить новую Алексей Михайлович не собирается, то… многие находят в этой его привязанности возможность.

— Влиять?

— Именно. В лучшем случае всё ограничивается попытками завязать знакомство, которое попытаются перевести в дружбу. Тут и приглашения в салоны, на вечера, ещё куда-то там… — он махнул рукой. — Чуть серьёзней — всякого рода совместные проекты, планы… проектов присылают столько, что три секретаря не справляются. А их постоянно норовят подкупить. И понимаете, что дети в этой игре тоже становятся своего рода… разменной монетой.

— Поэтому Анну и пристроили в свиту?

— Именно. Она, безусловно, женщина достойная, но не слишком искушённая в дворцовых играх. И Алексей Михайлович очень за неё опасается.

— Что в чай плюнут?

— Что используют втёмную. Скомпрометируют. Поставят в ситуацию, когда ему придётся выбирать между службой и женщиной, причём, женщиной сомнительной репутации.

— Да всё у неё нормально с репутацией!

— Это пока. Как я сказал выше, сейчас хватает желающих, как и занять её место, так и просто устроить развод.

— А они не боятся схлопотать? Ангелы, они только в сказках милосердные. Поверьте, я точно знаю!

Карп Евстратович криво усмехнулся.

— Беда многих людей в том, что они отчего-то полагают себя умнее прочих. Или сильнее. Или вот родовитей, что тоже важно. Поэтому надеяться на чужое благоразумие в данной ситуации не след.

— А я всегда знал, что политика — ещё то дерьмо.

— Для ребенка ты слишком умён. Некоторые и до старости этого не понимают.

— То есть, за нею приглядывает Великая княгиня?

— Княжна. Сестра государя — весьма благоразумна. И отлично знает двор. Она не позволит, чтобы кто-то причинил вред Анне.

— Сиси?

— Будет воспитываться вместе с особами княжеской крови, благо, во дворце детей хватает.

Хорошо, если так.

Я ведь как-то и не думал про них и про остальное вот. А теперь… даже не в политиках дело. Политики — люди большей частью рациональные. Худо-бедно, но последствия вмешательства они просчитывают. А вот всякого рода фанатики, которые непременно появятся, если вдруг…

— Никиту в Пажеский корпус убрали.

— Не совсем верно, — поправил меня Карп Евстратович. — Его устроили ещё когда Алексея Михайловича заметили. Скажем так, он не слишком горел желанием идти в министры… что понятно, с учётом судьбы его предшественников[48]. Но Государь оказал милость…

— И отказать после этого было не с руки.

Ну да, это было бы весьма и весьма невежливо. И неблагоразумно. Алексей же Михайлович показал себя человеком весьма благоразумным.

— Именно. Но да, всё получилось весьма кстати. Пажеский корпус — организация закрытая. Безусловно, какое-то влияние оказать попытаются, но… там есть, кому проследить, чтобы всё оставалось в рамках.

Верю.

Но…

— Это место не для Сереги. Если хотите куда отправить, то хоть в монастырь, но…

— Сергея определили в гимназию ещё до того, как с Алексеем Михайловичем случилось несчастье. Как и всё прочее… и потом даже я рекомендовал убрать мальчика. Или хотя бы развести вас по разным школам.

— Но?

— Алексей Михайлович отказал.

— Почему?

— Порой… порой он просто говорит, что так надо.

Ясно. Играет не он, а высшие силы, двигая фигурки по клеточкам. Вот же ж… значит, мы точно вляпались. Ну, теперь я и не про себя.

Про всех.

Совокупно.

— Тогда пусть уж насовсем отдаёт, раз такое дело. Не то, чтобы это ультиматум. Или что-то конкретное. Понимаете, у меня ощущение, что им даже не я интересен, а Серега. Ворону этому… главное, он ведь действует так, что прямо и придраться не к чему. Учить учит. И хорошо учит. Внимательный. Но не навязчивый. Спокойный. Готов всегда выслушать, подсказать. Но так вот тоже, что обязанным себя не чувствуешь. Прям… жалко убивать будет.

— Вот от этого я просил бы воздержаться, — это Карп Евстратович произнёс совершенно серьёзно. — Подобный субъект может знать много полезного.

— Да я и не собирался. Так… к слову пришлось. Я о другом вообще… если им действительно нужен Серега, то… то это многое объяснит.

— Мне вот ничего не объясняет, — буркнул Метелька, облизав пальцы.

Карп Евстратович молча протянул ещё один пряник. А Метелька отказываться не стал, только разломал пополам и половину мне протянул. Я же заговорил.

— Вся операция по подмене требует и сил, и времени. И думаю, что она началась или ещё до госпиталя, или сразу после. Это ж не просто так, взять и подменить человека. Тем паче, учителя. Хуже только если целителя. Ладно, внешность Ворон как-то на себя натянул, но этого мало! Он ведь и с самой ролью неплохо справляется. Вот возьмём вас, Карп Евстратович. Запихни вас в школу, много вы там наработаете?

— Пожалуй… соглашусь, — он аж вздрогнул от такой перспективы.

— Вот… стало быть, этот Ворон или уже работал учителем, а значит, повезло и совпало. Или в краткие сроки научился учить. Он — холера харизматичная, но и на одной харизме всё не вытянешь. Особенно, когда речь о старших классах. Ворон и в них подменял. И никто ничего не заметил. Вот.

Я выдохнул.

И продолжил.

— В то, что свезло, не верю… даже если он работал учителем, то не в последние годы. Как-то тяжко одно с другим совмещать. И учительство, и революционную деятельность.

— Не поверите, но совмещают, — возразил Карп Евстратович.

— Не этот случай. Вот он на Урале побывал. У госпиталя отметился. Где-то там ещё. Кто ж позволит учителю этакие отлучки? Я думаю, что он подготовился. Он не глуп. И точно получил образование. А стало быть, мог повторить школьную программу. Или даже университетскую, чтоб в формулах не плавать. Но даже это требует времени.

— А вариант, когда он в процессе так сказать?

— Ненадёжно, — пресёк я. — Вдруг бы директор пожелал провести собеседование по приезду? Нет. Он должен был быть готов. И да… вы побеседуйте с Каравайцевым. Не случалось ли у него перед отъездом каких-нибудь знакомств? Там, чтоб с интересным человеком, который вдруг стал бы другом…

— Думаете…

— Почти уверен. Самый простой способ перенять привычки человека — с этим человеком познакомиться. А если сойтись на почве учительства… учительствования? Как правильно? Короче, если проявить профессиональный интерес, то Каравайцев мог пригласить коллегу в класс. Обменяться опытом. На первое время Ворону хватило бы…

— Имеет смысл.

— Вот! — я нервно повернулся и смахнул с края стола пухлый томик багряной обложке. Благо, успел подхватить. — Возможно, и из города Ворон отбыл прямо сразу после госпиталя? Или чуть позже? Но не сильно. Главное, что он как минимум знал, куда ехать. И к кому. За месяц такое с нуля провернуть… сложно. Поэтому как минимум к школе они приглядывались.

— Это слишком уж… — Карп Евстратович явно сомневался.

Может, и слишком. Но…

— Этот второй. Он ведь в школе давно сидит. Когда попал? Как? Без него вся операция не имела бы смысла. А они потратились. Рискнули. Кучу народу положили, чтоб в эту школу попасть. И не из-за меня точно. Из-за Сереги? Кого-то другого? Там ведь действительно много и родовитых, и одарённых. И старшие классы мало чем от студентов отличаются. А за студентами приглядывают плотно.

— С этой точки зрения, пожалуй, ты прав, — произнёс это Карп Евстратович презадумчиво.

А то. Я просто задницей чувствую, что прав. И что в школу они бы всё равно полезли.

— Сергей в этой школе с прошлого года учился. И устроили его уже после женитьбы Алексея Михайловича. Так?

— Пожалуй…

— А он и без крыльев интерес представлял. Его ведь против ожиданий не наказали за свадьбу эту. И в целом он был интересною фигурой. Которую могли попытаться зацепить через пасынка… точнее через мать его, раз уж Алексей Михайлович настолько к ней привязан.

— Зыбко… — чуть поморщился Карп Евстратович. — И недоказуемо.

— А нам доказывать надо?

— Пожалуй, что нет… я понимаю. Ты полагаешь, что в этом случае, куда бы ни убрали Сергея, его в покое не оставят.

— Да. Как знать? Вдруг он настолько им нужен, что школу бросят? Что вы его уберете, а с ним и Ворон упорхнёт, в этот ваш Пажеский корпус.

— Офицера отыграть сложнее, чем школьного учителя.

— Ну я бы не сказал, но… даже не офицера. Денщика там. Лакея. Дворника. Библиотекаря. Какого-нибудь провинциального студентика, которому свезло получить место. Он ведь реально личины меняет и так, что хрен отличишь.

— Не ругайся.

— Я не ругаюсь. Я эмоционально выражаю своё отношение к происходящему. Поэтому, если и хотели Серегу убирать, то поздно уже. Наоборот, скажите, чтоб оставался. Я пригляжу. И Метелька. И за Серегой, и за Елизаром… и за прочими.

И ведь пригляжу, никуда не денусь.

Глава 28

Бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против — тотнаш враг; аврагов следует истреблятьвсеми способами… [49]

Прокламация. Запрещено цензурой

— … версия не лишена логики, — Карп Евстратович вытащил из кармана часы. — И допускаю, что мальчик не выдумал, а его матушке не показалось. Более того, почти уверен, что не выдумал и не показалось.

Он часы убрал.

— Но доказать не получится?

— Именно. Скорее всего сошлются на то, что женщина или выдумала эту печать, пытаясь прикрыть собственную беспечность, или ошиблась.

Ну да, логично.

— Что до мальчика, то его слова вовсе не примут в расчёт, но… это многое объяснило бы. В частности и наглость разбойников, и их избирательность. В конце концов, коль уж нужда возникла в целителях, то можно было бы найти цель попроще. А тут есть над чем подумать.

И думать Карп Евстратович будет. Вон, опять рука к усам несчастным потянулась, но замерла. Полезла в карман жилета и вытащила часы. Кругленькие, аккуратненькие и с серебряною крышкой, которую Карп Евстратович с тихим щелчком поднял.

— Кстати… — я вспомнил, о чём собирался спросить. — А что с Шуваловским целителем? Поговорили? Ну, удалось понять, кто их травил?

— Судя по всему, он и травил. Однако ни подтвердить, ни опровергнуть сие утверждение не выйдет. Скончался он.

— Как?

— Скоропостижно.

— Ещё скажите, что от несчастного случая…

За окном раздался грохот и мат, такой, глухой, отдалённый, но полный эмоций.

— Пулю в голову вряд ли можно счесть случаем счастливым, — философски отозвался Карп Евстратович.

— Сам?

— Судя по всему, да.

— И как так получилось?

— А вот тут… сложно. Нас пригласили уже к покойнику. Шувалов уверяет, что понятия не имеет, с чего бы его целителю вздумалось стреляться. Он вернулся. Вызвал начальника охраны.

— Перекрыл выходы из дома, затеял обыск, причём повальный…

— Думаю, что да. Он уверяет, что действовал крайне аккуратно. Что с целителем собирался лишь побеседовать, поскольку Николя не мог сказать определённо, понимал ли тот, что происходит, ведь изменения были едва заметны. А подливать зелье может кто угодно. Скорее кто угодно, ибо оба Шуваловых запомнили бы, если бы целитель вдруг начал их чем-нибудь этаким поить. Да и не подозревал его Шувалов, чтоб в серьёз. Напротив, скорее хотел посоветоваться. Он клянётся, что целитель служил роду давно. И что клятву давал, на крови. Это в целом нормальная практика, потому как никто не допустит близко совсем уж постороннего человека.

Киваю.

Понимаю. И да, клятва не позволила бы причинить вред. Но если целитель думал, что не вредит, но напротив, пользу причиняет? Сработала бы она? Хотя… сложно. Если бы он верил, что причиняет пользу, то к чему стреляться? Не сходится.

— Шувалов планировал побеседовать. И подозреваю, беседа была бы жёсткой, всё же речь шла о вещах… опасных. Но пытать там или что иное Шувалов не стал бы, — подумав, Карп Евстратович добавил осторожное. — Наверное…

— Однако целитель испугался, решив, что вся эта суета — по его душу…

— Именно.

— И решил вопрос радикально. А допросить? Шувалов ведь некромант.

— Он и поднял мёртвое тело, но увы. Использовали особую пулю, и в результате мозг был полностью разрушен. Поэтому и поднятие ничего не дало.

Любопытно.

Очень любопытно. И не только мне. Карп Евстратович вот крышечкой часов щёлкает, то открывая, то закрывая. Ну хоть усы свои дёргать перестал.

— Думаете, он это нарочно?

— Вне всяких сомнений. Револьвер был старинным. Дуэльным. Стреляться таким до крайности неудобно. И наш консультант уверяет, что оружие слегка изменили, а пулю и вовсе отлили недавно, помимо свинца использовав некий неизвестный сплав. Ах да, и посеребрили. В голове пуля разорвалась на части, серебряные осколки смешались…

То есть, подобный исход в теории рассматривался. А потом теория стала практикой. Крышка часов щёлкнула, открываясь, а потом захлопнулась с каким-то слишком уж громким звуком, заставив меня вздрогнуть.

— Знаете… — этот звук, как ни странно, помог мне зацепить то, что ускользало ранее. То, что с одной стороны лежало на виду, а с другой вот… — А вам не кажется, что в этом деле как-то слишком уж много целителей?

— Поясни.

Часы снова щёлкнули. И Карп Евстратович с сожалением убрал их в карман.

— Извини… я пытаюсь отучиться. Жена ругает. Говорит, что если я не прекращу мучить усы, она их сбреет. И ведь может. У неё характер… вот и…

— А чётки не помогают? — влез Метелька.

— Помогают. Но я их потерял. Надо будет новые приобрести. Так что с целителями?

— Просто много их. Смотрите. Николя — целитель. Так? Одоецкая тоже с даром. Елизар и его брат. Их батюшка, которого краем задело, но всё-таки. Роберт Данилович, пусть ему в посмертии икается. Этот Шуваловский вот. И… знаете, возможно, что наш тоже.

— Ваш?

— Громовский. Я там ведь недолго пробыл. Тимоха болел. И вроде бы целитель приходил, после его визитов становилось лучше. Но потом опять хуже. Это, конечно, недоказуемо, но… кто может лучше и надежней угробить пациента, чем хороший целитель?

— Савелий… — Карп Евстратович вытащил часы, поглядел на них и погладил крышку, сдерживая нервический порыв. — Скажи, а как тебе вообще живётся?

— Да нормально, а что?

— Всех подозревать…

— Я не подозреваю. Я пытаюсь понять. И тут. И там… Николя и Роберт были точно замешаны в этом эксперименте. Как и целитель Шувалова. Если Николя соскочил, то Роберт остался. И вряд ли он один такой. Целитель им точно был бы нужен. Николя же вон и готовил этот эликсир, и давал, и записи вёл…

Я задумался.

По всему выходило, что без целителей им никак. Но тогда почему Одоецкую не попытались приобщить к делу? Зачем яркий дар использовать лишь ресурсом? Или попытались, но потом поняли, что слишком уж она идеалистична?

Или… или им яркий дар не очень и нужен? Вести записи может и середнячок. И найти такого проще. И к делу привлечь, поманив перспективами жизненными. Но вот силы из него как раз и не выкачаешь.

Выходит?

Что-то определённо, но в целом всё одно не складывается.

Какой смысл подсаживать на зелье некромантов? Это как минимум рискованно. Но чего ради? А наш целитель и вовсе… он жил там, у границы. И то ли верить, что коварные щупальца зла и до нашего хутора дотянулись, то ли я уже действительно перегибаю.

— Не понимаю пока, — вынужден был признать я. — Просто… факт.

— Из той дюжины четверо были с даром огня, трое — водников. Ещё имелись те, кто проявлял сродство к земле, к ветру. И даже один менталист. А если взять шире, если допустить, что группа не первая… — мягко произнёс Карп Евстратович.

— То и иных дарников наберется. Спасибо. Я понял. Возможно, вы правы и…

Но что-то мешало принять эту, в целом вполне логичную теорию.

Ладно. Потом ещё в голове покатаю. Может, с Николя посоветуюсь. Вдруг он чего разумного скажет.

— Как вам вообще Шувалов? Который старший?

Крышка всё-таки щёлкнула, но закрывал её Карп Евстратович весьма аккуратно.

— С мигренью слёг. Некроманты не слишком серебро жалуют.

А то, я так и знал, что упырь он во глубине души.

— Но в целом весьма полезное приобретение. Правда, как человек, сложный и себе на уме.

— Так оно и понятно. Кто из нас другой-то? Я хотел вот о чём поговорить, Карп Евстратович… вы только сперва всё обдумайте хорошенько, прежде чем отказываться или соглашаться. Я пока и сам не до конца определился, но… Шувалов говорил, что есть два способа беседовать с покойными. И вот как раз для второго состояние тела не играет значения…

— Призыв души.

— Именно.

— Для этого нужно высочайшее дозволение Синода, а они, как понимаете…

— Не горят желанием его давать.

— Да. И ради допроса целителя, при том что он вряд ли явится, поскольку изначально сделал всё, чтобы избежать этой встречи…

— Я не о нём, — я произнёс это тихо. — Я о тех, кто… кого нашёл в своём доме. Сдаётся, что ваш друг не упустит случая наказать того, кто сделал это с его семьёй. Понимаете?

Он понял.

Он сразу всё понял. И подобрался. Взгляд потяжелел. Кулак сжался, стискивая несчастные часы.

— Когда? — тихо спросил Карп Евстратович.

— Погодите. Это… это просто домыслы. Я сейчас проговорю. Вы послушаете. Может, чушь несу или смысла нет. Но их там держали не день и не два. И значит, у них было время разглядеть хоть что-то… кого-то… быть может, конечно, ничего ценного они и не увидели. Тот, кто их держал, мог скрываться под маской, менять голос. Или вовсе быть им незнаком…

Я осёкся, потому что по лицу Карпа Евстратовича было ясно, что решение он уже принял.

Потом заговорил ещё тише.

— В общем, для призыва нужен кто-то близкий. Вы говорили, что у вашего друга есть сестра…

— Нет, — он мотнул головой. — Её я не стану беспокоить. Сам справлюсь. Мы были дружны. Он откликнется на зов. Он и вправду не упустит шанса.

Другого я и не ожидал.

Но предупредить был обязан.

— Это опасно, Карп Евстратович. Димка… он сказал, что душа будет тянуть из вас силы. А вы и так, уж простите, выглядите не особо здоровым.

И вот чего меня взглядом сверлить? Правду же сказал.

— Расследование расследованием, но тут ещё вилами по воде писано, выйдет ли хоть что-то. Они умерли на той стороне. И обряд, скорее всего надо будет проводить там же. Я не спец, но Димка упомянул, что место смерти тоже играет значение. Вот. А там с силой сложно. Как она себя поведет? Сработает ли он вообще? И вы опять же… в общем, думайте. Посоветуйтесь с Шуваловым-старшим. И с Николя тоже. Пусть вам там, не знаю, укрепляющее пропишет… и с питанием разберитесь, со сном.

— Ты точно с моей супругой не знаком? — уточнил Карп Евстратович. — Она мне тоже постоянно…

— Умная женщина. Слушайте. И о ней подумайте в том числе. Если вы там, в процессе, копыта отбросите, то кто о ней позаботится? И о ваших дочках?

— Но… Савелий, там мой друг.

— Мёртвый, — жёстко произнёс я. — И умер он не вот прям сейчас. И да, тела лежали… долго лежали. И полежат ещё столько, сколько надо. Пока вы не приведёте себя в порядок. А Шувалов не скажет, что ему нужно, чтоб на той стороне обряд провести. И… ещё кое-что.

А без Шувалова-старшего нам не обойтись.

Я ведь думал.

И про Димку думал. С Димкой было бы всяко проще, вот только… он всё-таки подросток. Умный там, талантливый, но неопытный. А обряд, чуется, имеет немало подводных камней. Тем паче, если проводить его за гранью. Вот и получается, что слишком уж рисково. Что тут нужен именно опытный некромант, который сумеет справится, если что-то пойдёт не по плану.

Так что…

— Разрешение Синода? — уточнил Карп Евстратович. — Его не дадут. Но это не важно. Я готов. Хотя… если ты говоришь, что обряд будет на той стороне, то сугубо юридически это не подпадает под…

— Да плевать мне на Синод, — я сказал это совершенно искренне. — Я о другом. Там… в общем, у вас динамиту, случайно, не найдётся? Чтоб пару ящиков.

Вот теперь он удивился.

И насторожился.

Часами снова щёлкнул, чтобы убрать в карман и уточнил этак, превежливо:

— Если ты решил, что предоставив динамит на нужды революции, добьёшься их внимания…

— Не волнуйтесь, это для личного пользования.

— Вот теперь я как раз и начал волноваться. Раньше ты без динамита обходился.

— Так это раньше… в общем, там, на той стороне есть кое-что, что я хотел бы подорвать. И до того, как туда сунется Шувалов.

Не верю я ему.

Не настолько, чтобы допускать к стеле.

— Возможно, если ты пропустишь…

— Нет, Карп Евстратович. Не обижайтесь, но нет. Есть такие вещи, которые надобно просто хоронить. И чтоб надёжно.

Глядел он по-прежнему с сомнением.

Нет, его можно понять. У него свой интерес, как у государства, но… государству я не слишком верю. А вот про него… сказав одно, не сказать другое сложно. Я уже прикидывал, где взять взрывчатки, и выходило, что по сути и нигде. Разве что, по примеру революционеров, организовать в подвале лабораторию и самому варить гремучий студень.[50]

— Представьте… исключительно теоретически… что кто-то отыскал способ вытянуть силу и жизнь из одних людей, чтобы передать другим.

— Нечто весьма похожее уже существует, — кивнул Карп Евстратович. — И подобные артефакты запрещены.

— И кого это останавливает? — хмыкнул я. — И вы сейчас о поглотителях. Я сталкивался с такими. Но это… это хуже. Поглотитель тянет силу и им можно заряжать артефакты, как я понял, а не другого человека. А эта штука, считайте, душу из человека вытянет. И переработает…

Там, дома, всем было плевать на душу.

А вот здесь душа — это не просто слово.

— И то, что получится, оно… ну, силой будет обладать куда большей, чем во всех ваших поглотителях. Понимаете?

— Динамит оставят в погребе, — Карп Евстратович и вправду понял.

Всё понял.

И про перспективы. И про то, что если это дерьмо выпустить, то найдутся такие, кто сочтёт, что, мол, плата не так велика, особенно, если брать каких-нибудь там душегубов.

Бродяг.

Сперва душегубов и бродяг, а потом?

Всё-таки он был человеком чести. Надеюсь.

— Когда вы планируете поехать? На каникулах?

— Нет. Я Мишку попрошу… ну, чтоб… убрал ваш динамит. На хранение.

— Хорошо, — это Карп Евстратович произнёс с немалым облегчением. — Надеюсь, вы понимаете, что обращаться надобно осторожно? Сам динамит вполне устойчив, но вот взрыватели…

— Думаю, он разберется.

— Если понадобится сопровождение или консультация, или даже помощь.

— Нет, — я покачал головой. Чем меньше людей знают о той штуке, тем лучше. — Там ведь приглядывают за домом? Ваши люди?

— У меня не так много людей, как вам представляется, — Карп Евстратович снова откинул крышку часов. — Хотя да… приглядывают. Но… в целом… не уверен, что эта поездка будет безопасна.

— Разберется.

Очень на это надеюсь, потому что мастерская мастерской, но вот дома Мишка явно чувствовал себя лишним. Вслух он ни о чём таком не говорил, но и без слов ощущалось.

Я понимаю.

Он потерял одну семью, а вторую вроде бы и получил, но как бы не до конца. И ему бы по-хорошему стать главой, а не выходит. Причём, не потому, что кто-то не даёт. Нет, такие вещи, как авторитет, невозможно дать со стороны, это не грамота с медалью.

Речь о внутреннем состоянии.

И об уверенности.

А её-то Мишке и не хватало. Поэтому с каждым днём он всё больше погружался в дела мастерской, что вроде бы и неплохо, но… но он может больше, чем ковыряться во внутренностях чужих машин.

И знает это.

И я знаю.

Короче, путано, да и психолог из меня так себе. Но Мишка нам нужен, это раз. А Мишке нужно дело именно для него. Причём дело настоящее, опасное, которое чужому человеку не поручишь. Это два.

Вот пусть и прокатится.

Оно, конечно, не безопасно, особенно если на ту сторону выходить, а он обязательно выйдет, но… но ещё опаснее делать из него обычного механика.

— А что с другим нашим делом? С университетом? — я поднял с пола аккуратный томик в бархатной обложке, украшенной позолотой. Раскрыл. И закрыл. Стихи — это не моё. — Вам удалось что выяснить?

— К сожалению, немногое, — Карп Евстратович вытащил из-за спины папку. — Подойдите…

Я подошёл.

Снимок. Старый. С одной стороны, пожелтевший, потрескавшийся по краям, но изображение очень чёткое. Даже удивительно, как такое возможно.

— В этом повезло. В то время было модно заказывать снимки в мастерской Пятлицкого. Известный был человек. Редких способностей мастер.

Люди.

Молодые. В одинаковых мундирах, которые на первый взгляд выглядят военными, но потом приходит понимание — форма. Студенческая, надо полагать.

— Славился умением делать удивительно чёткие фотографии. Поговаривали, что он сам изготавливал негативы, заказывал стеклянные пластины и уж после покрывал тайным составом, рецепт которого унёс с собой в могилу. Хотя в свое время, слышал, за секрет его немалые деньги предлагали.

Снимок не сказать, чтобы большой. Молодые люди стоят прямо, сложив руки за спиной. И видны не только черты лица, видна каждая складочка на одежде.[51] И пух под губой паренька, что в центре. И веснушки на носу его соседа. Вихор на макушке правого крайнего студента, который почему-то повернулся к соседу, будто именно сейчас должен был сказать что-то донельзя важное. И сказал наверняка. Только лицо его вышло смазанным. Отца я узнал, хотя никогда-то не видел. Светловолосый и какой-то сухощавый, стало быть, фигурой Тимоха не в него пошёл, но вот черты лица… тут не ошибёшься.

— А ещё он имел обыкновение печатать дубликаты, которые и сохранила почтеннейшая Теофилия Янушевна, его вдова…

— А…

— А вот других снимков не осталось. Даже в архиве университета.

Любопытно.

— В архиве этом лет пять тому приключился пожар. И часть документов погибла…

— Дайте угадаю, того периода?

— Не только, но преимущественно.

— И вы…

— И я вспомнил, что когда-то было принято перед выпускными экзаменами делать памятную фотографию. А вторую уже после, в парадном облачении. Как бы символ перехода из одной жизни в другую. У меня такая тоже есть.

Произнесено это было с лёгкой нотой ностальгии.

— Мне и подумалось, что студенты Императорской академии, люди небедные и родовитые, скорее всего обратятся к самому известному из мастеров. И сам отправился в гости. Кстати, пластина тоже сохранилась и в идеальном состоянии. Сюда уже нести не стал, да и новый снимок с неё изготовить получится не сразу, это ещё мастера найти надо, который сумеет сделать всё верно, не испортив. Так что время, Савелий.

— Время, — я не удержал вздоха и посторонился, позволив Метельке взглянуть на фотографию. — Ещё имена устанавливать.

— А, имена тоже имеются. Пятлицкий был известен некоторой своей дотошностью, так что в конверте имелся и список тех, кому надобно изготовить копию снимка и количеством этих копий. Вот только, боюсь, имена нам не помогут… — Карп Евстратович вздохнул и, коснувшись крайнего, заговорил. — Воротынцев. Погиб. Взрыв в лаборатории. Михайлов.

Тот самый вихрастый.

— Брюшной тиф. К сожалению, целителя под рукой не нашлось. Острожин и Перекутов. Прорыв.

Он вёл пальцем, называя имя и будто стирая эти вот лица.

И жизни.

Одну за другой.

Несчастный случай. Пожар. Мор… как будто проклятье, которое коснулось однажды вот этих молодых людей.

— Еськов, — Карп Евстратович останавливается у паренька, который стоит во втором ряду, но как-то… словно в стороне? Он держится рядом, но чуть дальше, точно пытаясь провести какую-то границу между остальными.

— Он…

— Жив. Но пребывает в лечебнице для душевнобольных.

— Здесь?

— Именно. Я распорядился, чтобы его перевезли к Николя. Не уверен, что поговорить удастся, но это хоть что-то.

Ну да, из всего курса уцелел один человек и тот свихнулся.

— Знаете, что самое интересное? — произнёс Карп Евстратович, убирая снимок в папку.

— Что?

— Его сестра, с которой я счёл возможным встретиться, для предварительной так сказать беседы, сказала, что с ума брат начал сходить после экспедиции на Север.

— Погодите, той экспедиции, о которой вашему Географическому обществу ничего не известно? — я прищурился. И Карп Евстратович ответил:

— Именно. Экспедиции, которой, как меня уверили, не было.

Глава 29

Многие расстройства здоровья у детей случаются исключительно по причине неверного питания, а именно излишеств. Меж тем мы настойчиво рекомендуем воздержаться от того, чтобы давать детям сладости, всякие печенья, пироги и конфеты. Также не стоит давать мёд, разного рода фрукты, особенно сливы, яблоки, персики и абрикосы. Следует воздерживаться от потребления черешни и изюма. Какова же еда, которая подходит для детей? По нашему мнению, наилучшей пищей являются каша, хлеб и печёный картофель.

«Учебник гигиены» [52]

— А я говорю, что здесь надо добавить два стабилизирующих элемента! — громкий голос Сереги доносился из открытых дверей мастерской. — Вы сами посмотрите! Вы повышаете ёмкость накопителя, при этом не меняя ни толщины проводящих каналов, ни…

Вернулись мы ближе к вечеру, благополучно пропустив ужин. Нет, Лаврентий Сигизмундович прикупил нам с собой и пирогов, и сбитня, но это же другое.

— … и сомневаюсь, что вы найдёте элементы, настолько созвучные друг другу, чтобы пренебречь возможным эффектом…

Пироги мы отнесли в комнаты, сразу после того, как разгрузили машину. На сей раз стопки тетрадей были весьма себе увесистыми и таскать их пришлось честно. Потом уж нам дозволили вернуться в пансион, где мы умылись, проглотили по пирогу и отправились искать остальных.

Нашли.

— А я говорю, что текущего стабилизатора хватит! — возражал кто-то. — Можно сделать ещё один отводной канал для отведения излишков энергии.

— Этого не хватит, если накопители начнут резонировать!

— Да с чего им резонировать?

В лаборатории было людновато. У доски стоял Серега, растрёпанный, покрасневший и, кажется, злой донельзя. Он то и дело привставал на цыпочки, словно пытаясь стать выше, но всё одно не дотягивал до оппонента. Тот был и выше, и старше. Тощий парень в роговых очках тыкал в доску мелом.

На доске было написано…

Изображено?

В общем, что-то на очень умном и пока не доступном моему разуму. Это одновременно походило и на схему электрической цепи, но почему-то влезшую на страницы какой-нибудь древней рукописи, и на зловещую пентаграмму, в которую добавили пару напрочь чуждых элементов из мира электричества.

— А с того, что ты предлагаешь использовать сразу дюжину камней. И при пропускании тока будет создано магоэлектрическое поле! Причём единое поле! А в нём…

— Да случаи резонанса единичны!

— Но всё равно случаются! И куда чаще, чем об этом пишут…

За их спором наблюдали все. За спиной Сереги виднелась молчаливая фигура Елизара. А вот Орлов с Демидовым устроились у двери, причём Орлов, кажется, что-то жевал.

— Что тут? — шёпотом поинтересовался я.

— О! — Орлов встрепенулся. — Вернулись! Где вы были?

— Да вот, инспектору помогали. Бумаги грузили, бумаги возили. Потом на типографию ещё ездили. Ждали. Чего-то там распечатать должны были, а они не распечатали. Пришлось торчать.

Судя по взгляду, Орлов мне не очень поверил. Но кивнул.

— А тут что? — в свою очередь спросил я.

— Тут? А… тут вон Серега спорит.

— Вижу. С кем?

— Афонька, — прогудел Демидов. — Вы ужинали? Там дежурный сказал, что ужин на кухне оставят, но греть никто не будет.

Оставят? Это хорошо и даже отлично. Есть хотелось пусть не сильно, но постоянно. И не только мне.

— Я и непогретый съем, — Метелька похлопал себя по животу.

— Если сделать, как ты предлагаешь, артефакт будет нестабилен! — Серега ткнул пальцем в доску. И он, и Афонька успели перемазаться мелом. Белые пятна украшали щёки, лоб, гимнастёрку.

Даже Серегин ранец, выглядывавший из-под стола, пострадал.

— А если сделать, как предлагаешь ты, то смысла не будет! Подпитка стабилизаторов съест половину всей энергии!

— Но вторая-то останется!

— А что за Афонька? — Метелька протянул руку, и Орлов молча отсыпал в неё семечек. Я тоже не стал отказываться.

— Разве графья семки жрут? — уточнил Метелька, потрогав семечки, словно сомневаясь, что они настоящие.

— Графья не жрут! — Орлов поднял палец. — Они вкушают!

— Семки?

— Я тебе так скажу, — ответил за него Демидов. — Чего они там у себя только не вкушают. Даже жаб с улитками.

— Чего? Взаправду?

— И дурные деньги за то платят.

— Так… — Метелька поглядел на Демидова с недоверием. — Серьёзно?

— Ага. Вот как-нибудь заглянь во французскую ресторацию. Там лягушачьи лапки подают. И улитки. Печёные. Думаешь, почему они такие вон тощие и с вечно недовольными рожами? Им, может, охота жареной картошечки навернуть, да со студнем, а приходится вон фасон держать. Хрустеть лапками.

Кажется, Метелька испытал некоторое разочарование.

— И ты ел? — уточнил он у Орлова.

— А то! — Демидов успел с ответом раньше. — У Орловых вообще повар-француз. Никита вон хвастался, что прям оттуда и выписали. Специально, чтоб на ресторацию времени не тратить.

Выражение лица Орлова отражала всю гамму испытываемых им эмоций.

— Никита потому котлету и ковырял, что к другому привык. На завтрак — лягушачьи лапки. На обед — улитки. На ужин — икра жабья.

— Да ты… — Орлов, наконец, отмер и пихнул Демидова в бок. Правда, тот, хохотнув, увернулся. — Между прочим, устрицы — это деликатес! И нет, я не ел! Это для вечера званого привозили! Маменька устраивала, и… в общем… а икру я только чёрную ем. Белужью.

— Это просто экзотика, — поспешил я успокоить Метельку, который явно задумался о непростом бытии аристократов, которым приходится давиться жабьею икрой. — Для тех, кому студень есть неизысканно и выпендриться охота. А на юге вон саранчу жарят. Или ещё скорпионов. Жарят и хрустят, как мы семками. Так что за Афонька-то?

— А… это из новых, — Орлов вздохнул с немалым облегчением. — В прошлом годе приехал. Воротынцев.

Серьёзно?

Нет, что на Мишку он не похож вот совсем, понятно, но… но как-то вот… не ожидал. Потому и снова уставился на парня. Обыкновенный. Уши чуть оттопыренные. Очки вон перекосились. Волосы дыбом и сам, как и Серега, в мелу.

— От незадолго до того, как со стариком несчастье приключалось, — а вот сплетни Орловские под семечки заходили неплохо. — Там слух пошёл, что старик с сыном совсем разругался. Тот… в общем, ещё тем уродом был, как говорят.

Под сказанным могу подписаться, но не стану.

— Сперва-то старый Воротынцев всё надеялся повоздействовать, но, видать, не получилось. А племянника в наследники он никогда и не рассматривал. Там тоже какая-то история мутная, — Орлов сделал паузу, предоставляя мне право говорить, но этим правом я не воспользовался. Он и продолжил. — Поэтому Воротынцевы и вспомнили про младшую ветвь. Старик привёз родича, чтоб, значить, понемногу дела передавать. Он-то надеялся, что лет десять-двадцать в запасе есть. А оно вон как получилось.

— И думаешь, лучше мощнее, но нестабильней?

— Эта нестабильность — теоретическая!

— Афоньку сюда пристроили. Брат его, вроде, в университете, но так-то я не узнавал. Афонька же в нашем классе.

— Из теоретической она в любой момент практической стать может! Смотри, представь ситуацию, когда артефакт окажется в поле действия любого другого! Тогда… — Серега развернулся к доске. — Берем стандартное уравнение и добавляем…

Писал он быстро, пусть буквы и не отличались каллиграфической аккуратностью, но были куда читабельней моих.

— … получаем, что вот тут и тут явно уязвимые точки, которые даже в отсутствие резонансного эффекта спровоцируют отток…

— Ты что-нибудь понимаешь? — уточнил я, глядя на сложную вязь то ли уравнения, то ли рунописи.

— Не-а, — Орлов и головой помотал. — Я в артефактах вообще. Слушай, а говорят, что младший Воротынцев…

— Потом, — я оглянулся. — Не здесь.

Каравайцев тоже присутствовал, в стороночке встал, почти скрывшись в углу. Руки вон скрестил на груди, наблюдая за спором. Причём как-то так стоит, что, если не приглядываться, то и не заметишь. Не то, чтобы утопает в тенях, скорее… размывается? Сродняется с этими тенями? А главное, что взгляд его прикован к мальчишкам.

— Но ты учти, — мел снова заскакал по доске, дописывая и исправляя. — Таким образом получаем…

— Говорят, дела у Воротынцевых не особо хороши, — Демидов склонил голову. — Старик был близок к государю, да и думские его поддерживали. Он аккурат против реформ выступал.

А вот Мишка их втихую проводил на подотчётных ему предприятиях. Пусть без громких объявлений и без обещаний всенепременного светлого будущего, как и без желания облегчить жизнь рабочим. Он скорее об интересах рода думал. И яснее прочих осознавал, что мир меняется.

— А нынешние? — уточнил я.

— Так… у них и людей полегло, что со старшим, что с младшим, — Демидов покосился на меня, но прямого вопроса не задал. — А после и долги обнаружились. Расписки всплыли, которые младший-Воротынцев давал. А там суммы изрядные. Отец сказал, что сперва судиться думали, доказывать, что поддельные, но проиграли. Подписи настоящие, печать тоже. В общем, не одна сотня тысяч рублей. Из Думы их попытались потеснить, но там уже как-то договорились. Но за помощь пришлось платить. Кому-то земли уступить, кому-то заводец или фабрику. Или ещё что.

Серега продолжал тыкать в доску и говорить, но уже куда как тише, и Афанасий слушал его, к слову, внимательно. Потом возражал и уже сам крошил мел.

— В общем, обнищать не обнищали, но позиции их пошатнулись, — Орлов явно повторял чужие слова. Но и пускай. Я согласен и на чужие. — Дальше будет хуже.

— Из-за прорыва?

— Что? А, нет. Прорывы — это бывает. Хотя фабрику закрыть пришлось. Там инспекция нарушения выявила, но это дело обычное. Поправить легко. Тут другое. Отец говорит, что они старых управляющих всех выгнали, а своих поставили. Вроде как чтоб эффективность повышать.

Ну да. Помню.

— А те начали рабочих штрафовать и так, что прямо едва ли не весь заработок списывают.

— Слыхал, — кивнул Демидов. — Отец очень радовался.

— Чему? — я удивился, потому как в моих представлениях Демидов не походил на человека, который будет радоваться чужим несчастьям.

— Так… знаешь, как тяжко толковых управляющих отыскать? Чтоб и дело знал, и не воровал, и с рабочими умел ладить. Ну, и порядок держал, без слабины, и не передавливал.

С этой точки зрения, пожалуй, он прав.

— Ага. А там давят серьёзно так. В результате на одной фабрике стачка случилась. На другой — то ли машины сломали, то ли сами они сломались, потому что без ремонту. И вроде как покалечило кого-то, но может, и нет. Главное, что фабрика встала, — Орлов ссыпал шелуху в бумажный кулёчек. — Хуже, что они на мастерских экономить начали. И на производстве. Синод последнюю партию заготовок вовсе вернул. Ну… вроде как заводской брак, но на деле батя сказал, что они решили сырьё взять попроще, что-то там с выгонкой намудрили. В итоге оно и не держит силу. Небось, подумали, что и так сойдёт, а теперь Синод уж им штрафы выписать может…

Да уж.

Интересно, Мишка знает? Скорее всего. Он ничего не говорил о Воротынцевых. Вообще по молчаливому соглашению мы старались не вспоминать о той, прежней, жизни. Но не сомневаюсь, что следил. Приглядывал.

Матушку свою он им не простил.

— А если так вот? — Серега черканул пальцем по доске. — Если взять… за счёт изменения не структуры, но материалов? Через коэффициенты сопротивления попробовать?

— … и другие поставки повисли. А ещё армейский заказ. Старый-то Воротынцев регулярно получал, на стандартные амулеты…

— Но теперь нашлись и другие желающие?

Армейские заказы, да и в целом государственные, — жирный кусок.

— Это да, — согласился Демидов. — Там-то производство несложное. Первые уровни можно и штамповкой, а дальше мастера и доработают, на выходе. Главное, что сильно умелые и не нужны, сойдут даже такие вот, как Серега…

— Не скажи, — Орлов покачал головой. — Такие, как Серега или вон Афонька…

Две головы склонились уже над листом бумаги, почти касаясь друг друга.

— … редкость. И если он вырастет, то, глядишь, у Воротынцевых будет шанс…

— Пока ещё вырастет, — Демидов тоже разглядывал парочку задумчиво. — Хотя… ты прав. Толковому мастеру везде будут рады.

— Кстати, — спохватился я. — А чего они тут вообще делают?

— А… Каравайцев твой сказал, что Серега очень талантливый. И в мастерскую позвал. В клуб артефакторов, но не к мелким, с которыми Серега прежде был, а к нашим. Типа вроде как он по уму к ним ближе.

Скотина.

Вот… и Серега ведь обрадовался. Ну да, когда все вокруг уверены, что твой талант — это ерунда полная, и надо идти другим путём, это обидно. А тут появляется человек, который говорит, что это не ерунда, что наоборот даже. И гением называет, если не прямо, то намёками. И помогает возвыситься не только в своих глазах, но и перед окружающими, пусть даже школьниками.

— Ну а мы решили тоже пойти, поглядеть, что тут да как, — Орлов ссыпал шелуху в карман. — Расширить, так сказать, кругозор.

Демидов кивнул. А я покосился на Ворона. Может, всё-таки сожрать этого урода, пока он окончательно мальчишке голову не задурил?

И толчок изнутри подсказал, что Тьма со мной полностью согласна.

Глава 30

Понятие о порядке в классе часто понимается совершенно превратно, а потому и требует точного изъяснения. Истинный педагогический порядок класса состоит не в мертвой тишине и не в однообразном, неподвижном физическом положении детей; как то, так и другое, будучи несвойственно живой природе детей, налагает на них вовсе ненужное стеснение, крайне утомляет их, разрушает детское доверчивое отношение между наставниками и ученицами. А в благоразумных семьях никогда не требуют, чтобы дети сидели неподвижно и однообразно, чтобы они не смели смеяться или обратиться к старшим по поводу того, что кажется им непонятным… [53]

Из письма высочайшего попечителя, составленного в обращении к руководству Мариинской женской гимназии

Следующая неделя прошла…

Прошла следующая неделя.

Пролетела даже. И главное, нельзя сказать, что была она совсем уж пустой. С точки зрения образования и развития личности неделя выдалась изрядною. В нас, несмотря на пассивное сопротивление, умудрились впихнуть огромное количество всяких полезных знаний, включая ненавистную Метельке латынь. Впрочем, не только ему. Как я понял, она у многих вызывала сходные чувства.

Нет, вот реально же не понятно, на кой она нужна-то, если латиняне вымерли. То есть, древние римляне. Хотя и эти тоже вымерли.

В среду в пансион прибыл Серега, с тремя чемоданами, собранными заботливою маменькой, и сопровождением. Правда, сопровождение дальше первого этажа не пустили, а с чемоданами подсобил Демидов. В одном, к слову, самом неподъемном, обнаружились книги.

— Это справочники, — сказал Серега, словно оправдываясь. — И кое-что нужное, потому что дома если оставить, то потом могу и не найти. Матушка почему-то опасается, что излишнее увлечение наукой может мне как-то навредить. А теперь она и подавно… не очень довольна.

Комнату Сереге выделили соседнюю с нашей, уж не знаю, специально или нет, но я был рад. Всё пригляжу. А в четверг в этой комнате появился и Елизар. Тоже с чемоданом, правда, книг в нём было лишь три, но увесистые, вида найсолиднейшего.

Орлов даже полистал анатомический справочник, особо заинтересовавшись весьма детальным изображением обнажённой женской фигуры. Он несколько минут разглядывал её, потом Елизара, потом снова её и в итоге задумчиво так произнёс:

— Может, на врача пойти учиться?

— Чего? — удивился Демидов. — Тебе?

— А то… представляешь, открою я свой кабинет. Буду девиц всяких осматривать невозбранно, молодых и прекрасных. Иногда даже щупать.

— Как правило к целителям ходят уже не очень молодые, — Демидов книгу отобрал, полистал и закрыл. — И зачастую не совсем прекрасные. Поэтому особого профита не вижу. Разве что ты желаешь пристроиться к какой-нибудь состоятельной вдове. Но если так, скажи. Я и без врачебного диплома пристрою. Есть у меня тётка, трижды вдовая, но при деньгах. Очень давече сокрушалась, что тяжко ей без мужа. А хочет всенепременно молодого и пригожего. Думаю, если волосья подзавить, припудрить, то и ты сгодишься.

— Ну тебя! — возмутился Орлов. — Это… я про другое совсем!

— Вот-вот. Про то, чтоб девок невозбранно щупать, — Демидов легонько стукнул его томом по лбу. — Не по-графски это, ваше сиятельство.

А книгу вернул Елизару, который за этой сценой наблюдал крайне настороженно. И переживал, похоже, не столько за Орлова, сколько за сохранность своего атласа.

Уже потом, вечером, после ужина, он подошёл ко мне и сказал:

— Большое спасибо.

— Не за что. Отец не сильно сердился?

— Нет. Сказал только, чтобы я не опозорил честь семьи.

Ну да, конечно. Вот вторая семья, про которую все знают, и внебрачные дети эту честь не позорят. А Елизар, только дай ему из дому выйти, сразу и начнёт.

— Не бери в голову, — ответил я. — А остальные как?

— За всех не скажу. Но… не уверен даже, что это вовсе имеет значение. Просто… странность. Да.

— Какая?

Ответил он не сразу.

— Зар, тут… всё очень сложно. И может, действительно, ерунда. А может, что и нет. Поэтому лучше скажи.

— Это… не то, чтобы совсем секрет.

— Хочешь, слово дам? Или клятву?

— Нет, — Елизар покачал головой. — Я верю тебе. Но… действительно ведь мелочь. Просто странная очень. Вчера ещё не казалась совсем уж, а из головы не идёт.

— Тогда тем более надо рассказать.

Он кивнул и решился.

— Супруга отца… она… она в положении, — Елизар обнял себя. — Оказалось, что в положении. И… так вот выяснилось. Случайно. Она пришла проводить меня. Матушка ещё накануне отбыла. И вот… она захотела посмотреть, как вещи собирают… просто до этого мне рубашку прожгли. Случайно.

Не сомневаюсь.

— Она узнала. И решила проследить.

Надо будет и нам с тенями на эти вещи глянуть. Так, чисто на всякий случай.

— Книги вот принесла. Я у отца спрашивал, а он запретил. Сказал, что мне это пока не нужно. Она же съездила в лавку. Купила другие. И отдала. А когда я поблагодарил, то по голове погладила. Сказала… сказала, что я очень способный. И что она была бы рада, если бы у неё был такой сын…

Он чуть прикусил губу.

— Я тогда и ощутил, что она… в положении. Правда, срок очень маленький, поэтому изменения едва заметны. Но у меня отлично развита чувствительность, поэтому и заметил.

— Сказал?

— Да.

— А она?

— Она… она растерялась. И испугалась.

— Чего?

— Я не понял. Тогда она просто замерла и я подумал, что удивилась. Но теперь понимаю, что это определённо был испуг. А ещё она попросила меня молчать. Точнее не говорить отцу. И его братьям. А спустя час отбыла.

Очень интересно.

Нет, к делам нашим, чую, эта история отношения не имеет, но всё равно ведь интересно. Куда интересней домашки, от которой меня уже воротит.

— Елизар, скажи, а ты там в доме ничего такого… любопытного не слышал? Про жену твоего отца?

Он пожал плечами, но послушно задумался. Потом произнёс:

— Она вторая жена. То есть, сперва была первая. С ней отец почти пять лет прожил, но она умерла. В родах. Он наследника хотел, а она девочек рожала. Вот… а отец сразу почти снова женился, потому что наследник был нужен. Но так-то она хорошая. Из дворян, но род небольшой и не сказать, чтобы богатый. Честно говоря, я про них толком ничего и не знаю.

— А про неё? Кроме того, что добрая.

— Тоже немного. Прислуга её любит. Она хозяйка строгая, но справедливая так-то. И помогает. Когда в прошлом году горничная… понесла, то её не выгнали из дому. Хозяйка дала ей денег. И разрешила остаться, пусть и не в горничных. Судомойкой.[54] Вот… ещё приютам жертвует. Ездит сама…

Тоже интересно.

— Слышал… слышал, что это из-за её бездетности. Из-за того, что у неё не получилось родить своего ребенка… что… — Елизар осёкся и чуть нахмурился. Потом тряхнул головой, словно отгоняя какую-то на редкость неприятную мысль.

— Что? — уточнил я.

— Я не уверен. Я… просто… у женщин случается… Я как-то услышал… отец говорил с матушкой, что жена его снова скинула. Тогда не придал значения, но… если допустить, что у неё наступали беременности, однако при этом они… они заканчивались плохо…

Прикушенная губа.

И складка на лбу.

И выводы, кажется, он сделал свои.

— Она подозревала, что это происходило не само собой, — я помог ему озвучить очевидное. — И подозревала, что твой батюшка причастен.

— Он никогда не стал бы вредить своим детям!

— Вы его дети. Ты и твой брат.

— Знаю, — Елизар нахмурился ещё больше. — Но… но мы незаконные.

— Я тоже, если тебя это успокоит.

— Да? Впрочем, это не имеет значение. Я о другом. Мой отец… — Елизар опёрся на подоконник. — Он происходит из старинного рода. Да, не особо богатого, но известного. И потому ему очень важно было этот род продолжить. И с матерью он начал встречаться, как я теперь понимаю, уже после того, как выяснилось, что жена не способна дать ему детей.

Сама или с чьей-то помощью.

— Но предполагать, что кто-то… что он сам… так поступал… нет. Это решительнейшим образом невозможно.

— Возможно, что и не сам. Возможно, что кто-то из его близких. Тот, кто пытался избавиться от вас с братом. А жена твоего отца, она одарённая?

— Да. Слабая, но… — Елизар осёкся и снова задумался. Потом вздохнул. — Вряд ли получится доказать что-либо, потому что…

— А братья его — целители, да?

— Да. Но… это… это ничего не значит! Точнее значит! Ни один целитель не способен на подобную мерзость!

Переубеждать его я не стал.

А вот Карпу Евстратовичу надо будет сказать, пусть побеседует с женщиной. Если она, конечно, вовсе не отбыла из города. Она явно знала куда больше, чем Елизар. Или не знала, но подозревала, хотя и держала подозрение при себе.

Кстати, закономерно. У меня сложилось впечатление, что папенька Елизара не был склонен слушать домашних.

— Скажи, а вы с матушкой всегда в Петербурге жили? — уточнил я.

— Нет. Мы раньше жили в Николаевке. Это под Тверью.

Не ближний свет.

— Матушка рассказывала, что отец приехал туда к тётке своей, она в соседнем имении была. И остался… и у них случилось… — Елизар покраснел. — Матушка не из дворян, а отец был женат. И не скрывал этого. Он тогда пошёл к её отцу и обещал позаботиться. И дом купил. И содержание положил. А когда я родился, так и счёт в банке открыл, для меня, на обучение, если вдруг с ним что-то случится, и для матушки.

— А в Петербург вы когда перебрались?

— Два года тому. Чуть больше. Он… он приезжал раньше. На лето. Но он о нас заботился.

— Верю.

Охотно даже верю. Заботился, но при этом вряд ли кому-то рассказывал. Всё же не принято в здешнем обществе любовницами хвастать. А может, и сам чуял неладное, пусть и не желая в том признаваться, но о новой семье помалкивал.

— У меня дар проявляться начал. И отец решил, что в Петербурге больше возможностей для развития. Тем паче, его в лейб-медики пригласили, а значит, он не смог бы уезжать надолго. Вот… он снял квартиру. Большую. Образованием озаботился, чтобы я в университет поступить мог.

Но при этом вновь же, вряд ли распространялся.

— А признать тебя он решил не так давно? Извини, тебе неприятны эти вопросы, но тут уж не в моём любопытстве дело.

— Оно касается тех людей, которые пытались нас похитить? — Елизар был умным парнем.

— Их. Точнее других людей, для которых эти вот похищали. И не только вас. Там всё… сложно. Но я подозреваю, что тот, кто хотел от вас избавиться, может быть с ними связан. А если так…

— Они целители. Потомственные целители… — правда, сказано это было без прежней уверенности.

Вот. И тут целители. Совпадение? Или всё-таки моя паранойя не на пустом месте появилась.

— Разберемся. И не переживай, никто не полезет с обвинениями. И уж тем паче, никто не узнает, откуда информация, — поспешил успокоить я.

— Я не переживаю! Не насчёт этого, — Елизар аж вытянулся. — Я могу повторить каждое слово в суде, если понадобится…

Ну, если эти целители замазаны в том же дерьме, что и Роберт, то суда над ними не будет. Точнее будет, но другой, которому свидетели без надобности. Он и своих найдёт.

Наверное, он что-то такое понял, если расслабился и произнёс.

— Она ведь даже горничную с собой не взяла. И вещей никаких. Просто спустилась в гараж. Сама. Взяла машину и уехала. Никому не сказала куда. Отец… очень разозлился. И пытался её найти. Он даже у меня спрашивал, но…

— Но ты промолчал?

— Я действительно не знаю, куда она уехала.

А про беременность Елизара, как понимаю, не спрашивали.

Интересно. И вдвойне интересней, потому что больше ничего-то интересного вокруг и не происходило. Мы учились. И снова учились. Скрипели перьями, страдали и хором повторяли латинские склонения. Потом падежи, которых оказалось отнюдь не шесть[55].

Ворон тоже учил, причём арифметике, не делая попыток как-то завлечь наши неокрепшие умы в сети революции. Если и заговаривал о чём-то, выходящем за рамки программы, то были это вещи обыкновенные.

Театр там.

Книги.

Погода, которая уже намекала на приближение осени, а посему Ворон советовал ловить момент, ощутить спокойствие душою. И в этом мне чудилась скрытая издёвка, намёк на то, что он знает обо мне чуть больше, чем мы надеялись. И таким хитрым образом показывает своё знание.

Приставленные к нему тени не сильно прояснили ситуацию.

По вечерам он читал книги из школьной библиотеки.

Проверял тетради.

Готовил конспекты к новым лекциям. Он и территорию-то школы не покидал, хотя это само по себе подозрительно выглядело. А в тот раз, когда Георгий Константинович обратил на то внимание, что, мол, неужели не скучно ему, Ворон лишь пожал плечами и тихо ответил, чтознакомых у него в столице нет, гулять он не особо любит, да и не считает возможным, ибо работы много и он, к сожалению, не во всём разобрался.

По ночам он мирно спал.

По утрам выполнял гимнастические упражнения по какой-то методичке. В общем, вёл унылое обывательское бытие. И честно, с каждым днём наблюдать становилось всё тяжелее. Я уж начинал прикидывать, как бы его подтолкнуть к реальным действиям, но идеи были сплошь одна глупее другой.

Хоть и вправду ящик динамита пожертвуй, на нужды революции.

Но тоже, как-то надо… невзначай?

А как?

Короче, к концу недели нервы мои были натянуты до предела, организм требовал действия и я чуял, что ещё немного и сорвусь. Главное, ощущения были двойственными. Там, прежде, я ведь умел ждать. Без этого умения, вроде бы простого, многого не добиться.

И да, научился не сразу.

Но ведь научился. Наблюдать. Оценивать противника. Готовиться. Медленно и без спешки. Оставаться где-то там, на грани, так, чтобы о твоём существовании забыли. А самому помнить, следить, но не вмешиваться, лишь изредка подталкивая события в нужном направлении. А тут? Тут время от времени меня накрывало. Яростью ли. Обидой какой-то совершенно глупой, возникшей вот здесь и сейчас. Желанием сотворить пакость, вроде мухи в чернильнице, но чтоб поизощрённей. Или другим, ударить, просто взять и ударить. Всякий раз это происходило вдруг, совершенно беспричинно, от косого ли взгляда, от смешка в спину или случайного будто бы тычка одноклассника. Они меня тоже бесили несказанно, хотя прямо драться не лезли и в целом держались в стороне.

Но вот…

И ведь знакомо всё это, проходилось, пусть тогда я ничего не знал ни о переходном возрасте, ни о взрослении, зато сполна — о злости, которая берет и затмевает разум напрочь. И о том, как эту злость выпустить. Тогда, раньше, я просто не сдерживался. Хотелось ударить? Бил. Наклёвывалась драка? Тем лучше. Там можно сполна воздать за обиды, настоящие ли, вымышленные. Как я тогда никого не убил? Чудом, не иначе. А теперь вот сдерживался. С трудом, но всё-таки. Давил ярость. Глушил злобу. Стискивал зубы. Выдыхал. Напоминал себе о терпении.

Выдержке.

И о том, что я — человек взрослый. И что первично сознание, оно управляет телом. А потому сдержит всякую дурь. Или хотя бы найдёт для неё безопасный выход.

Потому я и обследовал, что школу, что пансион. Не сам, конечно. Тени справились, заодно уж и почистили окрестности. Увы, ни там, ни тут ничего-то интересного не обнаружилось. На чердаке пылилась старая мебель, заботливо убранная под чехлы. Стояли вдоль стен рамы, какие-то пустые банки или даже бочонки. Главное, что всё это добро укрывал пушистый ковёр серой мягкой пыли. И очевидно, что возник тот не за один месяц. А ещё, что в последние недели на чердак не поднимались.

В подвалах было веселей. Там тебе и бочонки с квашеной капустой, мочёными яблоками, мёдом, мукой и прочими, крайне нужными в хозяйстве вещами. Мешки и вязки соломы. Хворост. Дрова. Снова старые шкафы, правда, судя по виду, как раз на дрова разбирающиеся. Главное, что ничего-то зловещего. Ну, разве что банки с самогоном, которую закопал в кустах сторож. Или тайника, куда повар складывал куски мяса, обернувши их холстиной, масло или вот мешочки с чаем да приправами. Дело, в общем, житейское.

Под лабораторией тоже подвал нашёлся. Он был полон каких-то железяк, мотков проволоки, банок, склянок, большею частью пустых. В дальнем углу стояло ведро с застывшей намертво краской, из которой торчала рукоять кисти. Этакий Эскалибур хозяйственной направленности.

К преподавателям я тоже приглядывался, хотя и понимал, что вряд ли тот, кого мы ищем, выдаст себя. Но бездействие выматывало, а это всё занятие. Увы, преподаватели тоже вели себя обыкновенно. Ну, я так думаю, потому что прежде необходимости следить за учителями не возникало. Но вот… Георгий Константинович озадачил трёх моих одноклассников докладами. Мол, очень хочется у него услышать личное их мнение на тему отмены крепостного права и великих реформ.

Латинянин поставил нам с Метелькой по двойке, за недостаток старательности. А учитель по грамматике, явно не забыв своего позора, прилюдно разобрал выполненное мною упражнение. И как-то так умудрился, сухо, деловито, но с толикой насмешки, что я чудом, не иначе, сдержался, чтобы не скормить его Тьме.

Эразм Иннокентьевич всё так же читал лекции тихим усыпляющим голосом, а Евдокия Путятична и вовсе в младших классах не показывалась. Основы целительства начинали с пятого класса.

Один Ворон лучился дружелюбием.

И этим бесил.

Как и прыщ, который взял да и вылез прямо посередине лба, вызвав очередной приступ ярости. Нет, переходный возраст, я вам скажу, — период не для слабонервных.

Глава 31

Гуляние в городском саду, по набережной и по улицам ученикам разрешается: летом до 10 часов, а в учебное время до 7 часов вечера, причем строго воспрещается хождение во всех этих местах гурьбой и вообще более, чем по два в ряд.

Правила поведения для учеников гимназий [56]

— Кстати, в субботу всё в силе, — Демидов отвлёк меня от дурных размышлений о том, не подбросить ли Каравайцеву записку о том, что я всё знаю.

— Прости? — я моргнул, тихо радуясь, что вовремя отвлекли.

Нет, с дурью надо что-то делать.

Это от безделья всё. Точнее от затянувшегося этого ожидания с одной стороны, снижения физической нагрузки с другой и увеличения нагрузки умственного плана, которой мой и Савкин мозг всячески сопротивлялся.

Я и в комнату-то пришёл о латыни проконсультироваться, потому как Серега что-то там чертил на пару с Елизаром, то ли машину строили, то ли артефакт. В общем, не до нас им было. Метелька в латыни понимал ещё меньше моего, а вот Орлов с компанией помочь могли.

— В прошлую субботу не получилось собраться, — пояснил Демидов, — но отец сказал, что будет рад, если вы наведаетесь в эту.

— А…

— Или ты собирался тут остаться?

— Не знаю, — я растерялся. — Не думал. Точнее… а так можно?

— Можно, — Орлов держал учебник по математике, но почему-то вверх ногами. При этом вполне искренне пытаясь прочесть, что же там написано. Для этого он наклонял голову и шевелил губами. — Если разрешение подпишут.

— Кто?

— Так, дежурный преподаватель. Тут же не тюрьма! — Орлов всё-таки перевернул книгу. — И не женская гимназия.

— А что, в женских иначе?

— В женских и военных. И в некоторых других, — Шувалов сидел за столом, что-то выводя в чёрной, зловещего вида тетради. С виду самое оно излагать коварные планы по завоеванию мира. Но, когда Тьма заглянула — интересно же — увидела лишь рисунок носатой девицы. И то Шувалов поспешил прикрыть его рукой и глянул с укоризною.

Мол, нехорошо.

Нехорошо.

Признаю. Но интересно.

— Ага. В женских и похуже, чем в военных будет. Отец вот тоже думал Тоньку с Тишкой отдать в Смольный. Ну, точнее мама хотела, а он не был против. Сперва. А там заявили, мол, подписывайте бумагу, что вы до конца учёбы их не заберёте и не станете в учение вмешиваться, он и передумал[57], — подтвердил Орлов. — Там же ж реально все за забором сидят и ни-ни. Матушка сперва обижалась очень, ей хотелось, чтоб воспитание, образование, чтоб во фрейлины пошли. А потом послушала, чего говорят…

— И чего? — уточнил я, исключительно, чтоб к латыни не возвращаться.

— Ничего хорошего, — отрезал Шувалов, закрывая тетрадку, чтобы убрать её под подушку. — Отец говорит, что подобное воспитание калечит. У меня матушка — смолянка. Она об учёбе не любит вспоминать. И… в общем, отец когда-то её украл.

Вот-вот.

Выходит, не зря я за серебряные ложечки беспокоился. Эта рожа некромантская целую девицу спёрла.

— Ты не рассказывал! — Орлов оживился, явно чувствуя интересную историю.

Всяко более интересную, чем домашняя работа по математике, которая и в перевёрнутом виде интересней не стала.

— Так повода не было, — пожал плечами Шувалов. — К тому же та история сильно по репутации рода ударила. Матушку в Смольный лично государыня устроила, матушка Его Величества. Она очень добрая женщина. И сиротам помогала. А матушка как раз сирота. Вот государыня и побеспокоилась.

А от беспокойства устроила в этот институт строгого режима. Нет, я понимаю, что по местным меркам заведение выдающееся, но это ж дичь, если подумать.

— Навещала её часто. И позволяла сопровождать себя. Учениц на самом деле вывозят. Старших, во всяком случае. Есть балы. Есть театральные представления, те же моралитэ. Иногда — обеды или вот иные мероприятия, которые позволительны. Да, наставницы сопровождают девушек и следят за ними весьма строго.[58]

Но в тот раз, полагаю, не уследили.

— Во время этих выходов девушкам подыскивают подходящие партии. На тех же балах часто присутствуют ученики Пажеского корпуса. Или выпускники, молодые офицеры. А порой государыня сама вмешивается, помогая. Она подобрала матушке жениха. А отец… Шуваловы в то время пытались наладить связи. И у него получилось попасть на такой вот бал. Он увидел матушку и влюбился.

Ага.

Взял и поверил.

— Он обратился к своему отцу, моему деду. Тот к государыне, но договор о помолвке был заключён. И она не желала нарушать данное слово. Это выглядело бы некрасиво. Отцу было предложено выбрать другую невесту.

— Но твой отец не послушал, — сделал я закономерный вывод.

— Мягко говоря…

— Погоди! Я же слышал ту историю! Точно! Кто-то проник в Смольный и прямо оттуда… мне батя рассказывал! — Орлов подпрыгнул. — Эта ж была его невеста!

Охренеть, Санта-Барбара.

— Он ему морду набил? — Метелька, до того сидевший в уголке с книгою и водивший пальцем по строкам, отвлёкся.

— Благородные люди, Козьма, морды не бьют! — степенно ответил Демидов. — Они друг в дружку шпагами тычут. Дуэль называется. Была?

— Была. Для приличия. Там на самом деле отец этого брака тоже не хотел, он маму уже заметил. Вернее, он её с малых лет знал, её семья по соседству жила. Она сама из помещичьих, род крепкий, но не сильно древний. Только отцу всё равно. Он бы и женился, а тут вот государыня решила, что партия хорошая. Дед, конечно, не отказал. Не принято. Вот и получилось. А тут такое дело… короче, он как узнал, так прямо и полетел к Шуваловым, чтоб, значит, прям в лицо возмущение выказать.

— С бутылкой коньяка.

— Это был коньяк возмущения! Между прочим, тридцатилетней выдержки в бочках из коры кромешного дуба! — заявил Орлов. — А дуэль состоялась. Иначе просто бы не поняли. Такое оскорбление можно смыть только кровью. Вот они и встретились на следующий день в дворянском собрании и, нанеся уколы друг другу, разошлись и объявили о мире.

— Но от двора Шуваловых отставили надолго. Пару лет только, как вернуться, — завершил Дмитрий и на тетрадочку покосился.

— Кого красть станем? — Орлов тоже взгляд заметил, но сделал вид, что ничего-то этакого не происходит.

— Никого не будем!

— Да ладно, Дим. Если чего, говори. Вместе оно сподручней…

Я представил, как мы всей толпой незаметно крадёмся к стенам Смольного института, чтобы выкрасть там неизвестную носатую девицу. Ну его… это ж совсем дичь!

— Мне ещё рано жениться, — твёрдо ответил Шувалов. — Кроме того, сейчас у рода иные возможности. И поэтому… возможно… никого красть не придётся. Договоримся так.

— Так — не интересно. Яр? А твою мать как сосватали?

— Обыкновенно. Она из майри. Это местный народ. Раньше они совсем уж наособицу держались, но теперь вроде и освоились. Торговать стали. Они лес чуют, зверя добывают. Шкуры выделывают и хитро так, что мех становится мягким, пухким, а шкура — крепкою. Умеют и шить, и стричь, иное вот… ещё дед поставил менные лавки. Им, стало быть, хлеб, соль. Ножи железные. Всякие иные штуки.

— Водку, — буркнул я, потому что вспомнилось вдруг.

— Не, — Яр помотал головой. — Майри злую воду не жалуют. Они говорят, что та разум отбирает. И что человек от неё глохнет. А коль глохнет, то какой охотник? Вот… ну я к другому. Торговали давно, а тут приходят и кланяются, мол, завёлся в лесу медведь-акут.

— Чего?

— Того. Людоед, значит. Точнее… тут сложно перевести. Если дословно, то медведь, который раскопал могилу шамана и съел его мясо, и злой дух поселился в тело зверя. Вот… в общем, стал зверь приходить и убивать людей. Майри сперва хотели сами его убить, но шаман запретил. Сказал, что злой дух со зверя может в человека попасть и тогда совсем плохо станет. Он и велел идти к нам. Мы другие. Мы с их точки зрения слепы и глухи, леса не слышим, духов не видим. И потому дух в наше тело не поселится.

— И вы согласились?

— Такой зверь — для всех проблема. Ладно, майри, но он же и к нашим деревням рано или поздно вышел бы. Да и были у отца сомнения, что зверь простой. Слишком много всего там было непонятного. Он и взял дядьку моего, ещё людей, ну и пошли к майри. Вот…

— Убили?

— Ага. Зверь и вправду оказался непростым. Не знаю, был ли там дух шамана, но вот тварь внутри обжилась. И такая… в общем, нелегко пришлось, — Демидов поскреб шею. — Ну зато майри пришли к выводу, что отец — великий воин. Поднесли ему шапку из куньих хвостов, с самоцветами, ковёр шерсти и трёх девиц.

— В подарок? — глаза Орлова заблестели, он явно прикидывал, не стоит ли отправиться туда, на Урал, на охоту.

— В знак уважения. И на время. Точнее как это… там обычай такой. Старый. Если в гости заглядывает кто-то особенный, то к нему отправляют самых красивых женщин. Вдруг да повезет и останется ребенок. Тогда и женщине хорошо, её точно замуж возьмут, а то и выбрать сможет, за кого идти, и ребенку.

Слушают все.

— А отец мать мою себе насовсем забрал. Это было неправильно. Все думали, что он вернёт.

— А он не вернул.

— Да. А когда майри пришли опять, уже за матушкой, то сказал, что готов заплатить за невесту. У них там принято так. И заплатил. Поднёс её отцу дюжину ножей хороших, пару мешков соли, зерно и муку, сёстрам — иголок железных, ниток всяких-разных и тканей ещё с украшениями. Ну а деду, который над майри стоял, три ружья с припасом.

— И как?

— До сих пор никто большего выкупа не дал.

— То есть ты наполовину…

— Майри, — спокойно ответил Демидов и, поглядев в глаза Орлову, поинтересовался. — Будешь теперь считать меня дикарём, сиятельство⁈

— А то! — Орлов осклабился. — Сам подумай, кем тебя считать, ежели ты здоровый, непочтительный и в высокой кухне не разбираешь! Лапками лягушачьими брезгуешь! Как есть дикарь…

Демидов фыркнул и… как почудилось, выдохнул.

С облегчением.

Надо думать, что и на родине его не все поняли этакий выверт. Ладно, бы просто в любовницах держал дикарку, так нет же, в законные жёны.

— Майри не только лес, но и землю чуют.

— То есть, твоя способность слышать, от них? — Шувалов уловил главное.

— Не совсем, чтобы только от них. Мои предки… в общем, про них шепчутся, знаю, что, мол, мы с подгорными великанами роднились, поэтому вот… — он хлопнул себя по бокам. — И в этом есть кое-что от правды. Ну, не в том смысле, что подгорные великаны существуют. Вот… когда земли начали осваивать, то переселялись на них большею частью мужчины. Дорога дальняя, места дикие. Кто ж туда жену потащит? Вот… а когда пара сотен мужиков в одном месте, то… ну, это тоже нехорошо. Тогда-то и стали местных брать, стало быть.[59] А от них уже и дети пошли. Так что, честно говоря, я сам не знаю, кто там в роду был, великаны там, майри или ещё кто… раньше много народу жило.

— И куда подевались?

— Кто-то ушёл, кто-то исчез, кто-то вон сроднился, теперь и не отличить. Но кровь сказывается. Пришлым у нас тяжко. Первый год все-то маются, потом кто-то приспосабливается, а кто-то бежит, не важно куда, лишь бы дальше… — Демидов развёл руками. — С другой стороны, мне тут вот… не особо. Сейчас-то терпимо уже, пообвыкся. А сразу как приехал… шум, гам, люди… тяжко.

— То-то у тебя характер был скверным, — Орлов погладил учебник и приложил его ко лбу, наверно, надеясь, что знания как-то сами в голову и перетект.

— Можно подумать, у тебя лучше.

— У меня характер идеальный! Воистину аристократическая сдержанность и воспитание…

— Прошли мимо тебя, — поддел Шувалов и, глянув на меня, сказал. — Ваша очередь.

Наша? Стало быть, этот разговор он затеял не просто так? Хотя… случай подвернулся, он и затеял. Не стоит недооценивать чужое любопытство. Как и его переоценивать.

— Да… чего тут, — Метелька почесал уголком учебника лоб. — На деревне просто всё. Бабка, которая отца моего мать, поспрашивала, про кого из девок чего говорят. Потом походила по дворам, поглядела. Искала, чтоб тихая да работящая. А как мамку нашла, то и заслала сватов. Там-то не стали носы воротить, скоренько сговорились. У мамки сестёр было ажно шестеро. Тогда. Потом-то одна почти сразу после свадьбы помёрла. Воды ледяной попила и всё, в три дня того…

Воцарилось молчание.

— Другую продали в город, учиться, но там потом письмо пришло, что она тоже померла. Ещё одна в соседнее село замуж вышла. Вот… ну а мамка уехала в дом отца. Жила… и всё. Потом мор начался и вообще все померли.

Молчание стало тяжёлым. Но сказать что-то да надо.

— А на меня даже не смотрите. Я вообще мало что о той жизни помню, — я криво усмехнулся.

— Как так?

— Ну… меня побили. И пробили голову. Началась горячка. В общем, болел я долго. Мама дом продала, чтоб меня вытянуть. Вытянула, как видите. Но сама слегла и умерла. Отец вроде как тоже умер. И дед умер. И вообще, там почти все умерли…

Кажется, всё-таки я лишнего сказал. Вон, Демидов взгляд отвёл. И Орлов смутился. А Шувалов осторожно так кивнул. Менее впечатлительный? Или просто знает чуть больше остальных?

— На самом деле всё не так печально, как оно звучит, — сказал я, глядя прямо в глаза. — В общем, её душа ушла туда, где ей хорошо.

Надеюсь.

И Савке тоже. И пусть в будущей жизни они найдут друг друга. И будут счастливы. Верю, что она позаботится.

— Извини, — тихо произнёс Шувалов и всё-таки отвернулся.

Глава 32

Автомобили Пежо — лучшее, что может дать современная техника! Техническая контора А. Л. Наумана предлагает вуатюретки «Беби-Пежо», лёгкие автомобили для туризма и городской езды, грузовики и автобусы для промышленных целей, а также военные и санитарные автомобили. Контора для всей России: Санкт-Петербург, Крокверский пр., 132

Самоход

Суббота принесла некоторое облегчение в том смысле, что по субботам в нашей гимназии уроков не было. Правда, объем домашнего задания на выходные искупал этот недостаток, но…

Как-нибудь справимся.

Сама мысль о грядущих выходных настраивала на позитивный лад.

— Желаю хорошо отдохнуть, — дежурным учителем снова был Ворон, который за предыдущую неделю ни разу не покидал гимназию, то ли в моём присутствии, то ли в соответствии с собственным хитроумным замыслом. — И искренне надеюсь увидеть вас завтра, Савелий.

И как-то бодро это произнёс.

Прям даже захотелось остаться, потому что вновь почудился в этих словах тайный смысл. Вдруг да я, убравшись из школы, пропущу что-то важное?

— Вы ведь помните о нашей договорённости? — лист Каравайцев протянул Орлову.

— Конечно, Егор Мстилавович, — заверил я его. — Жду нашей встречи с нетерпением. Ваша помощь очень нам нужна.

— Ага, — ответил Метелька и, сунув пальцы под воротник, пожаловался. — А то ж вообще! Башка уже пухнет от этих премудростев…

— Премудростей, — поправил Ворон с улыбкой.

— И от них тоже. Мне бабка когда-то говаривала, что ежели много читать, то мозги раздует и те через ухи потекут…

— Будем надеяться, что не потекут. А если вдруг, то у нас в школе имеется отличный целитель.

Это он про Евдокию Путятичну?

А вот с нею мы виделись лишь раз, да и то мельком. И она прошла мимо, то ли не узнав, то ли сделав вид, что не знает… в общем, ещё одна игра.

Демидовы прислали за нами машину.

Две.

— Мне бы домой позвонить, — сказал я, забираясь в разогретое солнцем нутро. — Узнать, как там…

— Ремонт? — хохотнул Орлов. — Позвоним. Я тоже вот после заехать хочу. Мамку проведать, малых. Скоро у Таськи именины, а я вот с подарком пока ничего не решил.

— Это серьёзно, — Шувалов заглянул в машину и сказал: — Мы, пожалуй, в следующей, а то тут несколько тесновато.

— Я вперёд, — Яр занял место рядом с водителем. — Никто не возражает? Я думаю, что потом, если у кого-то будет желание, водитель вполне может отвезти домой или куда нужно. А поутру у школы и встретимся? Скажем, часов в восемь?

— Сергея нельзя оставлять одного. И Елизара тоже. Дома им не стоит появляться, — сказал я, когда машина тронулась. — Да и я бы вечером вернулся. Если дома ремонт…

— У нас переночуешь, — Демидов явно не был настроен на отказ. — Чай, места хватит. И малых найдём чем занять. Знаешь, какая у нас мастерская? Елизару точно будет интересно. У меня ж братец троюродный, по отцу который, инженер. У него и патенты имеются. Он аккурат приехал к выставке готовится.

— Какой выставке?

— Так, выставка скоро, — пояснил Орлов. — Пятая. Научно-техническая. Не слышал? Я был на предыдущей, которая два года тому проходила. Интересно.

— Вот. Он с прошлой и готовил. Проект там, действующий образец. И так-то от нас много чего будет. И артефакты в том числе. Мы на прошлой самую малость уступили Воротынцевым. Их мастерские медаль забрали. Ничего. В этом году, чай, всё переменится.

Сказано это было с немалой уверенностью.

А я подумал, что это очень даже неплохо. Зуб даю, что Демидовы попытаются очаровать Серегу, но в данном случае ничего против не имею. Слишком уж он к Ворону тянется. И я даже понимаю, почему.

Он единственный взрослый, кто готов выслушать.

Кто не считает его выбор глупостью.

Кто оценил и ум, и старание. И не стесняется хвалить. И по сути, нет у него конкурентов за Серегину душу, потому что и я, и Метелька, и прочие, мы друзья. Он же метит в наставники. Вот пусть Демидовы своего покажут. Глядишь, всё станет чуть менее однозначно.

— Орловы там тоже будут!

— С чем?

— Так я тебе и сказал…

— Ну и не говори, — Демидов пожал плечами.

— И не скажу, — Орлов смолк и отвернулся к окну, правда, надолго его не хватило. — Вот сволочь ты, Яр.

— Почему?

— Мог бы и поуговаривать. Тогда бы я окреп в своём решении молчать, но…

— Если тайна, то молчи.

— Да какая тайна… машина новая. Такая… — он попытался развести руки, но в салоне было тесновато. — Низкая. Двигатель вдвое против стандарта. Мощь такая, что уши глохнут! Скорость под двести миль…

— Да ну⁈ — скепсис в голосе Демидова лишь подзадоривал.

— А то! Не идёт — летит!

— Топлива жрёт, небось.

— Это да…

— А пользы чуть.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда прокатишься. Отец уверен, что мы произведём фурор. Это не просто экипаж! Это статус! Вызов! Сав, скажи ему?

— Скажу. Статус и вызов. Подушки безопасности не забудьте поставить только. И ремни.

— Чего?

— Ну… скорость большая, — я понял, что снова ляпнул не то. В здешних машинах ремни безопасности в принципе отсутствовали. — Аварии будут случатся. А на такой скорости это почти приговор, что водителю, что пассажирам. Вот… и надо тогда, чтобы артефакт поставить. В руль там. Или в панель. Чтоб при ударе срабатывал и надувалась такая подушка, которая водителя к сиденью прижмёт. Когда он прижатый, он меньше травм получит.

— А ремень?

— Ремень, — так, Громов, думай, как объяснить, чтоб совсем не попалиться. — Ремень… в общем, смотри, когда машина во что-то врезается, особенно на скорости, то водителя кидает вперёд. Эта… как его… инерция. Мишка говорил. И зачастую он вылетает через стекло, а там уже и дальше, что о землю, что о дерево ударяется. Соответственно и переломы получает, и прочие повреждения. Надо такой ремень, чтоб к сиденью крепился. Вот, чтоб когда человек спокойно там наклоняется или поворачивается, то и ремень с ним разматывался и сматывался. А если вдруг резкий рывок, то чтобы стопорился. И удерживал. Не давал вылететь через стекло.

— Это… интересно. Пожалуй, — задумчиво произнёс Орлов. — Слушай… а ты не хочешь поучаствовать?

— В чём?

— В выставке. С проектом.

— В научной? — предложение привело меня в замешательство.

— В научно-технической! — Орлов поднял палец.

— Какой из меня учёный? Да и техник, положа руку на сердце.

— На самом деле, — Демидов обернулся, чтобы видеть нас. — Она не только для учёных. Там кого только не будет. Свои придумки представляют гильдии, а ещё можно заявиться вовсе человеку постороннему. Скажем, в прошлый раз один представил проект воздухоплавательного аппарата, который тяжелее воздуха и без газового баллону. Правда, только чертежи…

Самолёт?

Самолётов здесь ещё не было.

— Для школьных проектов отдельные дни выделены. Выставка длится четыре месяца и заявку можно подать вплоть до открытия. Кстати, гимназии тоже участвует, вон, Сергей с Воротынцевым ведь на неё свой артефакт делают.

Ага, эти двое нашли-таки общий язык, а я так и не определился, как к этому отнестить.

— Так то артефакт, — возразил я. — А это…

— А эта штука может оказаться полезней артефакта, — сказал Орлов.

— Я не техник! И… я так сказал. В голову вот пришло и сказал. А как это воплотить, я понятия не имею.

— Можно групповую заявку подать. Яр?

— В деле, — кивнул Демидов. — Если так-то, можно на выходных и набросать план. Шувалов, думаю, не откажется. Только я бы в артефакторику не лез. Там и без того каждый год желающих вдосталь, а вот по механике проще будет.

— Совсем не получится, — Орлов откинулся на спинку. — Скажем, если подушку, то… это ж не подушку к рулю привязывать.

— Скорее надобен мешок из тонкого материала, но со стенками, которые не пропускают воздух. И что-то, что будет этим воздухом мешок наполнять, но очень и очень быстро. Точнее воздух этот сжать и хранить в маленьком баллоне, чтобы при ударе клапан вылетал и воздух наполнял уже мешок, — я задумался, что ещё знаю о подушках безопасности. — А! И надо, чтобы срабатывал при столкновении, а не сам по себе или от нажатия кнопки, потому что при аварии человек просто не успеет среагировать. Да и не вспомнит о кнопке.

— Задача… — Орлов поскрёб макушку. — Тогда ремни?

— Я слыхал, что гонщики пользуются, но там как-то не очень удобно…[60] — Демидов поёрзал.

— Ремень нужно сделать таким, чтобы легко было застегнуть и расстегнуть, но при этом он будет крепко держать. И блокироваться при столкновении.

Ага. Уже вижу по лицам, что парни озадачены. Я и сам, признаться, как-то не задумывался над этими устройствами. Вроде привычные, знакомые, а поди ж ты.

И в голове пусто.

По ходу, прогрессор из меня ничуть не лучше, чем разведчик.

— Может, тогда лучше детское кресло? Безопасное? Для перевозки. Скажем, специальное, куда можно посадить ребенка, пристегнуть его и, чтобы в случае аварии, тот не вылетел. Там тогда можно сразу по размеру настроить…

— Встроить защитный купол? — Орлов махнул рукой, пытаясь сотворить купол внутри машины.

— Убери, — поморщился Демидов. — Можно… хотя что-то такое было уже. Защитную капсулу для детей даже запатентовали. Вроде. Надо проверить.

— Не капсулу, — я покачал головой. — И никакого купола. Вообще, чтобы без артефактов. Чистая механика. Максимально дешево и доступно. Чтобы ребенка посадил и пристегнул. Тот на месте, и даже если машина во что-то врежется или перевернётся, ребенок не пострадает. Или пострадает меньше. Можно сделать и выносные. Чтобы при необходимости в машину такое кресло поставить, а потом убрать, когда станет ненужным…

— А вот это, пожалуй…

Так и доехали.

Особняк Демидовых расположился на Большой Морской. И да… впечатлял. Главное впечатление двойственное. Я ведь бывал здесь раньше.

В другом мире.

В другом времени.

Но бывал. И теперь не мог отделаться от ощущения некоторой неправильности, будто картинку взяли и подменили.

— Добро пожаловать, — сказал Демидов.

И мы пожаловали.

Что сказать… красиво жить не запретишь.

Холл, в котором можно потеряться. Парадная лестница с четырьмя колоннами. Итальянские окна, сквозь которые проникает зыбкий свет и само это пространство наполняется им. Свет наделяет подобием жизни статуи и слегка приглушает вызывающую роскошь позолоты.

— А… — Метелька и вовсе замер на пороге. Показалось даже, что он сделает шаг назад, чтобы не натоптать на этом слишком уж идеальном полу. Мне и самому стало не то, чтобы боязно, скорее я впервые вот так реально осознал разницу в положении.

И эта разница мне не понравилась.

— Предлагаю сперва нормально поесть, потом в лаборатории можно и так-то… вообще, Дим, тут идея возникла. Ты как насчёт того, чтобы поучаствовать в выставке?

— Не успеем, — Шувалов думал недолго.

А вот он, как и Орлов, не особо впечатлились обстановкой, то ли бывали тут прежде, то ли… чтоб, а ведь у Орловых мы полигон, конечно, освоили, но дальше него не высовывались.

— Нет, там на деле всё довольно просто… Зар, ты ж механикой увлекаешься?

— Электромеханикой, — поправил Елизар.

— Даже лучше. В общем, нужен будет твой совет, или ты с ними в компании? Хотя, тоже не имеет значения, потому что правила не запрещают подавать сразу несколько заявок… идём. Значит, идея такая… Сав!

Вот чуть что, сразу Сав. Метелька сделал шаг. И ступал на мрамор так, будто ожидал, что тот возьмёт и треснет под его весом. Но нет, не треснул.

— Создать детское удерживающее устройство для поездок в машине. Такое, которое…

И цветов множество.

Причём как в горшках, так и букетами, которые стояли в вазах. Сомнительно, чтоб это к нашему визиту готовились. А цветы свежие, и стало быть, букеты регулярно меняют. И думается, что не только летом. Чтоб… да тут дело даже не в самом доме. Построить одно, но содержать эту махину в приличном виде, — совсем другое.

— Лаборатории у нас за домом, в старых конюшнях. Раньше и тут были, но однажды ещё мой отец чего-то там не досмотрел, и взрыв случился. Небольшой. Никто и не пострадал, кроме дома, но бабушка очень сильно ругалась. С тех пор и вынесли, — Демидов бодро шагал, вовсе не обращая внимания на окружающее его великолепие.

— Там и библиотека малая имеется, и хранилище. Металлы там, камни разные, если вдруг… кстати, из наших шахт в большинстве своём. В химическую нас одних не пустят, надо будет ждать, когда братец мой вернётся, если, конечно, там что-то надо. А вот механикой и сами сможем. Сейчас распоряжусь, чтобы в малой гостиной чай подали. Думаю, там удобнее, чем в столовой…

— А то, — охотно поддержал его Орлов и пояснил. — У них столовая на сотню человек рассчитана. Мы там попросту потеряемся.

Верю.

— Скажешь тоже, — Демидов смутился. — Просто…

— Просто вы любите, чтоб побольше.

— Это да, — спорить Яр не стал. — В горах… особенно внизу, там тесно очень. Даже когда шахту прокладывают, её делают очень узкой. А боковые штреки часто такие, что не всякий взрослый пролезет. Вот и… дед говорил, что от этого. Что чем старше, тем яснее чувствуешь, как оно давит. Ну и хочется, чтоб в другое время было свободно.

Он повёл плечами и гимнастёрка затрещала.

— Вы ж камень чуете, — Метелька осторожненько потрогал белоснежную стену, из которой выступала золочёная ветка папоротника, а может, какой иной ботаники.

Метелька, я видел, потянулся ковырнуть эту позолоту, но в последний момент сдержался.

— Чуем. В том и дело, что чуем. И понимаем, что человеку с горой не справится. Хотя всё равно. Без камня нам тоже тяжко, поэтому тут вот так… просторно и камень. Ладно, это ерунда. Не обращайте внимания.

Метелька кивнул и спешно руки за спину убрал, подальше от искушения.

— Это вот всё, — Демидов махнул рукой. — Это так, бабушка когда-то затеяла, всё надеялась, что дед титул получит, она будет тут гостей принимать, балы устраивать, вот и поспешила, чтоб, если вдруг, то достойно. Но деду было не до титулов… ерунда, короче.

Полная. Однако в мраморе.

Глава 33

В заседании особого совещания по миссионерским делам обсуждался проект учебного комитета при Синоде о мерах борьбы с сектантами. Учебный комитет предлагает открыть во всех епархиях кратковременные миссионерские курсы с целью ознакомления лиц, желающих посвятить себя миссионерской деятельности, с современным положением сектантства и мерах борьбы с оным.

Волгарь [61]

— … нет, ремни надо делать регулируемые, чтобы можно было и затянуть, и растянуть, если вдруг возникнет необходимость. Тут я с Никитой согласен, — я отставил чашку. — Да, это усложнит конструкцию, но с другой стороны смотри, дети ведь растут и очень быстро. А кто захочет покупать кресло, которое сперва будет велико, а потом мало? Не говоря уже о том, что если оно будет слишком велико, то смысл исчезнет. Ребенок просто будет выскальзывать из ремней. А слишком тесные не застегнёшь, будет неудобно…

Малая гостиная оказалась малой лишь на словах. Просторная комната, к счастью, обставленная по местным меркам довольно скромно.

Стол.

Кресла.

Камин.

Из излишеств — роспись на потолке да вычурные часы, что возвышались горой золотых завитушек на каминной полке. Пара фарфоровых балерин дополняли композицию.

Ну и вазы с цветами.

Интересно, их в каждой комнате ставят или всё-таки есть те, которые заперты? Не то, чтобы я завидовал. Скорее сравнивал этот дом, пусть огромный, вычурный, но всё-таки живой, и поместье Громовых. Причём дело не в размерах ведь. Дело в ощущении. В запертых комнатах, где не то, что цветам, людям места не было. В потёртой обивке мебели. В странном ощущении, что дом всё ещё не оправился от ран. Как и люди. И почему-то возникало желание заорать, схватить несчастную балерину да и запустить ею в стену.

Я понимал, что эта злость совершенно иррациональна.

И наверное, в том, прошлом мире, мне бы рассказали про эмоции и травмы, про то, что гнев надо проработать, тогда-то в душе наступит покой и что-нибудь ещё в том же духе. Я… я не хотел прорабатывать. Я хотел, чтобы и в то, оставленное поместье, вернулась жизнь.

Чтобы Тимоха занял место в кресле, а Буча вытянулась под ним. Чтобы Призрак снова ловил кончик её хвоста. А Татьяна, глядя на меня, презрительно фыркала. И не в больнице пряталась, а расставляла эти грёбаные цветы по вазам.

Я… хотел.

И давил это желание, как и гнев.

Всё будет. Не знаю, как. Не знаю, почему тот дом я теперь ощущаю своим. Родным. Как не ощущал ни один до него. А ведь были у меня. И особняки. И апартаменты. И не помню уже, что ещё. Но… то — другое. А там…

Поэтому и за разговор о детском кресле я зацепился, полез вникать во всю эту инженерию, чтобы хоть как-то отвлечь себя.

И удержаться.

Получилось.

Чай подали в самоваре, что несколько не вязалось с обстановкой, но нервы, признаться, успокаивало. Как и плюшки, пироги и пирожки, пирожные, варенья, сбитый мёд и прочие, крайне необходимые при чаепитии вещи.

— Более того, я не целитель, но для младенцев надо другую конструкцию. Младенцы же не сидят. Так? — я повернулся к Елизару.

— Не сидят, — подтвердил Елизар, которого как-то вот взяли и записали в наши штатные целители. — До полугода, да и потом тоже не очень долго могут. Им вредно. Позвоночник формируется.

— Поэтому надо делать несколько. Одну для детишек до года, другую — для тех, кто постарше чуть… или вот вкладыш какой, чтоб сперва с ним и ребенок сидел полулёжа, а потом вытащить, и кресло станет внутри больше.

— То есть, конструкция разборная? А из чего внутренний слой? Должно мягко, но не слишком.

Этого человека учуяла Тьма.

Она успела крутануться, убеждаясь, что огромный этот особняк не то, чтобы вовсе безлюден, скорее уж пустоват слегка. Где-то рядом суетились горничные, чуть дальше — пара лакеев перетаскивали свёрнутый ковёр, то ли в чистку, то ли в другую комнату. Этажом ниже столяр, вынув ящики из стола, что-то объяснял усатому, весьма солидного обличья господину, о ремонте. Но именно этот человек был не из числа прислуги. Дверь приотворилась тихо, пропуская мужчину, появление которого заставило Орлова замолчать. И Яр обернулся.

— Дядя? Дядя, ты что тут…

Он вошёл бочком, осторожно, словно опасаясь чего-то.

— Дядя, — Демидов выбрался из-за стола. — Это… это мой дядя, я о нём рассказывал.

Верю.

Они похожи. И когда-то этот человек был огромен, полон сил, но теперь от него осталась лишь оболочка. Он иссох, будто невидимая болезнь и теперь тянула из него силы. Кожа приобрела сероватый оттенок. Черты лица заострились. Щетина, проступавшая на щеках, блестела белизной.

— Дядя, а где Фанечка?

— Фа? — переспросил он. И в глубоко запавших глазах мелькнула искра. — Фа…

— За ним сестра милосердия приглядывает. Фанечка. Очень хорошая, добрая. Дядя её любит. Но иногда, когда она отвлечётся, сбегает. Сейчас я его отведу…

— Фа… — дядя шагнул к столу.

— Яр, да не суетись, мы приглянем. Давайте. Чай будете? — Орлов подвинул стул.

— Вы только аккуратно. Он резких движений пугается, — Яр подвёл дядю к столу и подал ему свою кружку. Тот радостно ухнул и потянулся к прянику. — Я сейчас. Фанечку поищу…

— Не суетись, говорю, — Орлов подвинул блюдце с пирожными. — Он не мешает.

— Травма черепа? — тихо спросил Елизар. — Извините, если я лезу не в свой дело.

— Она самая. Кость проломило. Потом заросла, но как-то не так. В итоге пришлось выпиливать, потом пластину ставить, надеялись, что как-то… но вот…

Дядя держал в одной руке пряник, в другой — эклер и с тоской глядел на кружку, которую пришлось поставить на стол.

А ведь Николя что-то говорил про своего наставника. Про то, что тот именно травмами головы занимается. И, может, конечно, это не такая, которую поправить выйдет, но спросить-то можно.

— Да погоди ты, — Орлов перехватил Яра. — Пусть посидит человек. Он же не мешает.

Дядя ел.

Он откусывал от пряника, потом от эклера и жевал, быстро, точно опасаясь, что еду отберут. Пытался жевать, но, не дожевав, глотал. И давился на сухую.

— Вот, — Метелька, взяв кружку, поднёс к губам. — Запейте. Так оно легче.

Дядя Демидова глянул исподлобья, но чаю хлебнул. И снова. И спешно запихал за щёку остатки пряника.

— Аккуратно, чай горячий ещё, — Метелька помог взять кружку. — Хотите чего?

— Это последствия травмы, — тихо произнёс Яр, глядя, как дядя спешно прячет за пазуху очередной пряник. — Вы не подумайте, никто его голодом не морит, но… сразу как-то ничего было, даже заставлять приходилось, потому что сам не ел. А теперь вот наоборот, ест, ест…

Только по нему этого не заметно.

Дядя был худ. Я бы сказал, что болезненно худ.

— Только не понятно, куда оно девается.

— А целитель? — поинтересовался Елизар, выбираясь из-за стола.

— Наш говорит, что бывает и такое. Что он просто не чувствует сытости. Поэтому вот…

Третий пряник дядя доедал уже медленней.

Сытости, значит, не чувствует? Может, и так. Тут я не спец. Мне другое интересно. Если он ест столько, как сейчас, то куда оно девается? Почему он такой вот…

Я выпустил Тьму, и дядя перестал жевать. Взгляд его до того рассеянный, скользивший по комнате, вдруг замер. И лицо преобразилось.

— Хр… — он вытянул руку, указывая на тень. — Хр-р!

Сам он вскочил, расплескав чай, едва не выронив пряник, и вытянул руку.

— Тихо, дядя… — Яр растерялся. — Это… это свои!

Я дёрнул Тьму, убрав из мира яви.

— Яр, а раньше он тени видел?

Дядя сполз со стула и подошёл ко мне. Двигался он вполне уверенно, и плечи вон расправил. Я поднялся навстречу.

— Сав, я…

— Спокойно, — прервал я Яра. — Не мешай. Мне он не навредит. Так видел?

— Нет. Это не наш дар. Мы… немного слышим. Вроде как. У меня пока не получается, но отец говорил, что если дар развивать, со временем пойму, как оно.

Если.

Он остановился рядом. И голову чуть наклонил, разглядывая меня с интересом. А я в свою очередь разглядывал его.

Чистый. И выбрит, пусть не до блеска, щетина всё равно проступила, однако это скорее его особенность, чем недосмотр. Пахнет от него вовсе не болезнью, но туалетной водой. Костюм пусть в крошках от пряников, однако без пятен, да и шит по фигуре. Только пуговицы несуразно крупные.

Дядя протянул руку и коснулся моего лица. А я… я прислушался.

Ничего.

— Хр?

— Я охотник, — я смотрел в его глаза.

Пустые? Отнюдь. Скорее… такое вот странное ощущение, вроде бы и присутствия, и в то же время это вот присутствие далёкое, что ли?

Какое-то… не такое?

Не как у Тимохи.

— Это моя тень. Можно, я её выпущу? — я коснулся его пальцев и позволил тьме просочиться, не целиком, но мягким туманом обнять руку. Дядя вздрогнул, но не шелохнулся. И только упрямо сжал губы.

Надо же.

Тьма пробралась дальше.

И… чтоб, я не целитель, но я чувствую искру жизни в этом теле. Живую. Яркую, но… истощённую какую-то?

А вот присутствия иного мира — нет, не чувствую.

Я первым разжимаю пальцы, и дядя отпускает руку с некоторым сожалением.

— Хр? — получив свободу, он вытащил пряник, поглядел на меня с некоторым сомнением, но кусочек отломил. А я не стал отказываться.

— Спасибо, — я сунул кусок в рот. И Демидов-старший последовал моему примеру. А потом, развернувшись спиной, направился к столу. И снова как-то сгорбился, осунулся, точно стержень из него вытащили.

— Яр?

— Да что я? Я сам не очень понимаю… Сав?

— Я тоже не целитель, — я покачал головой. — Но если его при обвале так, и там прорыв был, твари. Может, это и сработало. Я читал, что некоторые воспоминания сильнее прочих. Вот. Тогда ж его по голове и жахнула, так?

Яр кивнул.

— Вот оно и запечатлелось. Или сдвинулось. Он тень увидел, оно и потянуло за собой остальное.

Дядя, сидя за столом, хлебал чаёк и жевал пироженку, не обращая внимания на крошки, которые сыпались на скатерть.

Вот только…

— Хотите? — Елизар протянул ему корзиночку. И заработал полный недоверия взгляд. — Она вкусная.

И красивая.

Такая вот с шапкой взбитых сливок, с аккуратными ягодками вишни и шоколадной стружкой. Корзинка лежала на ладони, но дядя колебался. Он переводил взгляд с пирожного на Елизара и обратно.

Интересно.

Очень.

— Зар?

— Я… хочу… посмотреть, если вы…

— Он не любит целителей, — сказал Яр. — Как-то вот… совсем не любит.

Елизар поставил пирожное и поднял руки. Не помогло. Дядя заворчал. И прищурился. Подобрался.

— Зар, назад, — я вскочил. Показалось, что ещё немного и Демидов бросится на мальчишку. — Или замри.

Не любит целителей, значит?

— А давно не любит? — я подошёл и, как ни странно, при моём приближении Демидов успокоился. — Это Елизар. Друг.

Я протянул руку и Елизар, поняв, что от него требуется, коснулся её.

Ворчание стихло.

Секунда.

Другая…

— Он друг, — повторил я с нажимом.

— Бесполезно, он не понимает… — Яр покачал головой. Но дядя вытер пальцы о пиджак и протянул растопыренную ладонь.

— Спасибо. Я аккуратно, — Елизар положил одну руку под неё, а вторую сверху. И меня поразил контраст: ладонь Демидова была огромна, но при том тонка. Пергаментная кожа натянулась, обрисовывая каждую чёрточку. При этом пальцы несуразно распухли. — Будет щекотно…

Дядя наклонил голову.

И снова показалось, что он понимает куда больше, чем нам кажется. Только…

Громко хлопнула дверь.

— Ратмирушка! Вот вы где! Боже мой! Я так испугалась, я… — нервный женский голос заставил Елизара замереть, а вот Демидов руку выдернул и спешно отскочил, будто его застали за чем-то нехорошим. — Ах, вы снова сбежали! Нехорошо так! Ой, я прошу прощения, я думала…

Девушка была хороша.

Тоненькая, что тросточка, вся какая-то светленькая, аккуратненькая.

— Я… простите, пожалуйста, я… на минуточку отлучилась, — залепетала она, опустив глазки в пол. — Вышла за чаем. Возвращаюсь, а его уж нет… снова убежал!

— Ничего. Он к нам вот пришёл, — сказал Яр.

И чуть покраснел.

Интересно.

— Простите, это вот мои друзья… это наш добрый ангел, Фаина Модестовна… Орлов Никита…

— Несказанно рад знакомству…

Ангел?

Не знаю.

Не нравился мне этот ангел. Он улыбался, щебетал что-то в ответ на приветствия. Смущался и краснел. А я не мог отделаться от ощущения фальши. Поэтому и выпустил Тьму. И подтолкнул её к Демидову, который замер с корзиночкой в руке.

— … он совершенно чудесный…

Её голосок звенел колокольчиком.

И завораживал не только Яра. Вон, Никита подобрался ближе, что-то спешит говорить, ножкой шаркает… нет, девица действительно хороша.

Личико бледненькое. Волосы золотистые. Очи голубые, что озёра. Самая она внешность, играть невинную сиротку, судьбой обиженную, такую, которую так и тянет обнять, обогреть и от чего-нибудь этакого защитить.

Но…

Свет? Нет, это просто впечатление. От лица, улыбки. Одежды той же, вроде бы скромной, но в то же время подчёркивающей изящество и бледность. Но это лишь иллюзия. Я знаю. Я видел настоящий свет. Я его шкурой ощущал. И сейчас был благодарен Светочке, пусть она и дура, но… разница видна.

Точнее ощутима.

— … я рада знакомству, но нам пора… — Фанни взяла дядюшку под руку.

— А он нам не мешает! — поспешил заверить Орлов. — И вы не помешаете, будем рады компании…

Тьма потёрлась о ногу Демидова, и тот, скосив взгляд, кажется, выдохнул. С облегчением?

— Да, несомненно! — Шувалов охотно поддержал приятеля. — Более того, вы весьма обяжете…

— Я и сама была бы рада, но нам пора. У нас режим. Время дневного сна. Ратмир, если не поспит днём, становится очень беспокоен. Его начинают мучить боли, а потому… идём, дорогой, сейчас выпьем лекарство и уснёшь…

Тьму я отправил следом. Буду надеяться, что длины поводка хватит.

А ещё…

Сам бы я не заметил, но Тьма была куда внимательней. Стоило Фанни взять подопечного под руку, как между ними протянулась тонюсенькая ниточка.

Очень интересно.

Прям до безумия.

— Где вы её откопали? — спросил я у Яра, который печально пялился на дверь, что закрылась за спиной Фанни.

— Она чудо, да?

— Ещё какое.

— Её наш целитель посоветовал. Он на медицинских курсах преподавал…

У меня прямо меж лопаток засвербело.

— Её и приметил. Тихая. Аккуратная. В госпитале подрабатывала сестрой милосердия. Её все очень хвалили. Она никогда от работы не отказывалась. Часто и на ночь дежурить оставалась, и тяжёлыми больными занималась, сама. А он знал, что нам сиделка нужна. Вот и посоветовал.

Вот и…

— Что-то не так? — Орлов соображал быстрее прочих, он ко мне и повернулся.

— Пока не скажу.

Фанни вела Демидова под руку, что-то щебеча нежным голосочком, и тот шёл, зачарованно кивал, будто не её же недавно опасался.

— Сав? — Яр нахмурился. — Если ты что-то заметил…

Заметил.

Что-то я определённо заметил, вот только…

— Та девушка, — Серега перебил его. — Точно! Я понял! Сав, у неё такое же кольцо! Помнишь! Как у той, в поезде! Я уверен!

Он вскочил.

— Я не сразу увидел, но… сперва он, как тогда, неактивный был! А потом активировался! И… и надо что-то делать!

Надо.

Осталось понять, что именно. И как.

— Так… — голос Яра стал ниже и глуше. — Я жду объяснений.

Глава 34

Наш корреспондент телефонирует из Гельсингфорса: по сведениям стокгольмской печати, тайное собрание русских революционеров в выборгской губернии под председательством террориста Савинкова высказалась за новую смуту.

Новое время. [62]

— У тебя дома есть кто? Из старших родственников? — я выпустил и Призрака, который просочился под дверью, чтобы растянуться чёрной лужицей за порогом.

— Дядя.

— Ещё один?

— Так, да. Их у меня четверо. И три тётки. У нас большая семья, — Демидов пожал плечами. — Отец в отъезде. Дядька Вышеслав на Урале. Он за производством приглядывает. Дядя Драгомир — в Москве. Там неплохие торговые перспективы намечаются. И в целом расширяться надобно. Дядя Ратимир… вы его видели. А вот дядя Тихомир тут. Он мастеров приехал искать, магов там. Ну и сыновья его в университете учатся, поэтому и знают, к кому стоит приглядеться. Заодно следит за подготовкой к выставке.

— А сейчас он где?

— Не знаю. Время раннее. Должен бы тут быть… Сав?

Я покачал головой и пояснил.

— Тут всё очень серьёзно, если мы правы. Но действовать надо крайне аккуратно. Сам понимаешь, можем и ошибиться, тогда нехорошо получится.

Я-то уверен, что не ошибаюсь.

Но лучше и вправду привлечь кого-то постарше. Кого-то, кто не полетит прямо сходу разборки устраивать и не спровоцирует девицу на резкие телодвижения.

— Не думаю, что вы ошибаетесь, — Елизар сидел с прямой спиной. — Извините. Я пока не понимаю, о каком именно артефакте идёт речь, но состояние многоуважаемого Ратимира заставляет думать, что имеет место наличие регулярного оттока энергии, в том числе жизненных сил.

— Та-а-ак… — протянул Демидов ещё более низким голосом.

— Выдохни, — Орлов хлопнул по плечу. А Шувалов молча встал за другим, явно готовый перехватить. Интересно. И судя по всему, действует так парочка не в первый раз. — И вдохни. Медленно… вот так…

— Я себя контролирую.

— Вот и хорошо.

— Никит…

— Сейчас ты, контролирующий себя, возьмёшь и проникнешься желанием познакомить нас со своим старшим родичем, — произнёс Орлов с широкой улыбкой. — Потому что мы молодые перспективные маги, которые учатся в школе для молодых перспективных магов.

— Родовитых…

— Кто без недостатков, — философски отозвался Никита, но руку убрал. — Или сам придумай, чего там да и как. А там уже нам парни и пояснят, что происходит. Как понимаю, ситуация не критическая?

— Да нет… она его действительно укладывает спать.

Глазами Тьмы я видел, как Фанни помогла расстегнуть пуговицы на пиджаке, а потом, что-то напевая, повесила этот пиджак на плечики. Заботливо сняла туфли, принесла стакан молока с мёдом. И держала, помогая напиться.

Не девушка — ангел.

И пледом накрыла. Сама же опустилась в кресло, рядом с кроватью, открыла книгу и начала читать. Мирная картина. Прям такая, что… только нить, протянувшаяся от Демидова к этому ангелу слегка нарушает идиллическую картину.

— Ты… следишь? — уточнил Яр.

— Скажем так, приглядываю.

— И?

— И если вдруг, тень её остановит.

— Как?

— Яр, — произнёс Шувалов тихо. — Не надо задавать вопросы, которые могут поставить собеседника в затруднительное положение. Главное, как я понял, в данный момент времени твоему дяде не угрожает опасность. Верно?

— Именно.

— А…

— А эту девицу надо бы задержать, но так… — я замялся, прикидывая, как много могу сказать. — В общем, надо быстро и чтобы она не успела среагировать. А то есть у них дурная привычка уходить на тот свет.

— Понял… — Яр покосился на Орлова. — Спасибо.

— Да не за что… так что? Идём знакомится с дядей? Кстати! Он и на прошлой выставке отвечал за ваш павильн? Тогда Демидовы всех удивили! И у нас…

И вот как у них получается-то?

— Савка! Серега! И ты, Зар! Если есть шанс поглядеть на этакое чудо… — Орлов сгрёб слегка растерянного Серегу и не менее растерянного Елизара. — Нельзя упускать момент! Мы обязаны воспользоваться, не говоря уже о том, что подобные знакомства весьма и весьма полезны!

Дом и вправду оказался огромен. Настолько, что пришлось перестроить поводок, удлинив его через Призрака. Вот категорически не хотелось оставлять эту Фанни без присмотра. Впрочем, дочитав главу, она закрыла книгу, аккуратно поставила на полочку, подошла к спящему и, прижав пальцы к шее того, замерла.

Пульс считает?

Кивнула, верно, удовлетворённая результатом. И снова вернулась в кресло. Положила на колено руку, подвигала невзрачный с виду перстенёк, который, однако, в глазах Тьмы переливался и сиял.

Посмотрела на часы.

— Дядя, позволь представить тебе моих друзей, — сказал Яр, толкнув тяжёлую дверь. В этой части дома позолота уступала место сперва дереву, потом и камню.

Камням.

Они сплетались, прорастая друг в друга разноцветными жилами, узором, в котором не было ни конца, ни начала. И этот узор, свитый из разноцветных драгоценных нитей, завораживал.

— Ух… — Метелька осторожно коснулся. — Это…

— Малахит, — мягкий голос Демидовского дядьки заставил Метельку спрятать руки за спину. — Не стоит опасаться, вы ему не навредите. А вот там, видите, это яшма… тёмный — уже змеевик.

Он называл и другие, чуть касаясь стены, но и этой малости хватило, чтобы камень оживал. Он… откликался? Как это ещё описать? Причём силу Демидов не использовал, это словно… узнавание?

И радость, от которой в каменной глубине загораются звёзды.

И в другой раз само это зачаровало бы.

— Это… это невообразимо, — произнёс Елизар. И тотчас смутился. — Извините.

— За что? Тут и вправду есть на что, поглядеть, — Тихомир Демидов походил на отца Яра, как и на самого Яра.

Кровь, как говорится, не водица.

— Но вы ж не за тем пришли, верно? — сказал он.

— Нет. Дядя… нам бы поговорить…

— Так, чтобы никто другой не услышал, — пришёл я на помощь. — Дело… скользкое. Неоднозначное.

— Это касается дяди Ратимира, — добавил Яр.

Он не стал переспрашивать, но кивнул и отступил, открывая путь в кабинет.

— Прошу.

Что сказать. Камень… снова камень. Много камня. Ощущение, что мы оказались внутри огромной малахитовой шкатулки.

Ну или каменного леса.

И тёмные блестящие колонны, уходившие к потолку, усиливали сходство.

— Присаживайтесь, молодые люди, — Тихомир указал на диван у стены. Мебели в кабинете хватало. Взгляд зацепил и стол у окна, и второй — чуть дальше.

Пару кресел.

Сдвинутые, повернутые к стене мольберты с закреплёнными листами. Дубовые шкафы, весьма немаленькие, но почти затерявшиеся в этой комнате.

— Слушаю, — Тихомир Демидов устроился напротив, без усилий просто переставив массивное кресло от столика к стене.

— Дело… в общем, я надеюсь, что вы выслушаете. Спокойно только. А там уже решите, как… не так давно мне случилось путешествовать в поезде. На него напали террористы. Сергей подтвердит.

— Да, — сказал Серега.

— Многие погибли. Но были и раненые. Пока шло следствие, пригнали второй поезд. С целителем. Чтобы раненым помогать. И так получилось, что… в общем, мы заметили, как одна из целительниц использует запрещённый артефакт. Поглотитель. Она вытягивала жизненные силы у людей.

— Та-а-ак… — Яр вскочил.

— Сядь, — очень спокойно приказал Тихомир. И Яр послушно сел, даже руки на коленях сложил. — Полагаете, Фанни использует тот же артефакт?

— Вряд ли тот же. Тот забрали синодники.

А быстро он соображает.

— Но однозначно похожий.

Кивок. И уточнение.

— Уверены?

— Я… — Серега вдруг смешался. — Мне надо бы посмотреть. Поближе, но… сам принцип. Дело не в артефакте, но… понимаете, человек, который создаёт, точнее окончательно оживляет и стабилизирует артефакт, при первом запуске как бы вкладывает частицу своей силы. Даже при том, что в последствии она развеивается, схема сохраняет отпечаток. Более того, он как бы прописывается в энергетическом поле. Хорошие мастера, зная этот нюанс, усиливают воздействие и так создают уникальное клеймо. Его невозможно подделать, вот… а если не усиливать, то эффект выйдет слегка размытым, но даже так можно разглядеть. А у этого мастера имеется одна характерная черта.

Демидов слушал Серегу внимательно.

— У него дар нестабилен, что сказывается. Причём… — Серега сморщил нос. — Сейчас это заметнее. В тот раз перекос едва ощущался, а теперь вот он совершенно явный. Я не знаю, действительно ли у девушки кольцо с аналогичными функциями, однако знаю, что сделал его тот же мастер, который изготовил то, прошлое. Понимаешь?

И на меня поглядел.

А я ответил.

— Понимаю. А если добавить, что между твоим дядей, Яр, и этой девицей ниточка силы протянулась?

— Направленность потока? — уточнил Тихомир.

— Не скажу, — я задумался, но всё же покачал головой. — Нить моя тень видит, а вот чего и как…

— Извините, — Елизар поднял руку. — Я… могу кое-что добавить. Хотя… я должен сказать, что не имею соответствующей квалификации, чтобы…

— Зар, давай уже, — Орлов поёрзал. — Он целитель. И толковый. Просто мелкий пока. И постоянно извиняется. Но соображает хорошо.

— Можно подумать, ты был крупнее в его годы, — пробурчал Яр. — А вот соображал похуже.

— Тихо, — это прозвучало приказом, и все замолчали. — А вы, молодой человек, излагайте.

— Ваш…

— Брат.

— Ваш брат очень истощён. Я… не знаю, что с ним случилось, но его состояние не нормально, — Елизар поёрзал. Под внимательным взглядом Демидова он ощущал себя неуютно. — Когда он вошёл, я обратил внимание на нестабильность его тонкого поля. Потом — на жадность, с которой он поглощал пищу. Признаться… извините, пожалуйста, но в таких случаях возникают весьма определённые мысли. Мне за них стыдно.

— Понимаю, — спокойно кивнул Тихомир. — Не все заботятся о больных родичах должным образом.

— Именно, — с облегчением выдохнул Елизар. — Но потом… потом он меня испугался, что тоже было странно, хотя не испугался Савелия и его… существа.

— Тени, — пояснил я. — Мне хотелось посмотреть, нет ли в вашем родиче чего-нибудь…

— Чего?

— Чего-то из кромешного мира. Мне случалось сталкиваться с существами, которые поселялись внутри людей и вызывали болезнь. Еремей такую заразу подхватил.

Про Еремея Демидовы знали.

— Ага, — поддержал Метелька. — Давно уже. Он тогда кровью кашлял и помирал. А Савка из него ту погань вытянул.

Взгляд у Тихомира тяжёлый, как надгробная плита.

— Это не тот случай, — ответил я на невысказанный вопрос. — Здесь нет магии. Травма головы.

— Вот… но травма давняя, — Елизар воспользовался паузой, чтобы продолжить. — И она зажила. А потому она не могла стать причиной… причиной истощения. Он ведь много ест?

— Да. Очень.

— И много спит.

— Трижды в день укладывается.

— Но при этом слабеет? — вопросы Елизар задавал совсем другим тоном.

— Да.

— А что ваш целитель? — не удержался я.

— Сказал, что это отдалённые последствия травмы. Дар угнетен, он, пусть местами и прорывается, но всё одно сжигает тело изнутри.

Ну вот, приятно осознавать, что я не параноик, потому что даже при моих знаниях объяснение было так себе. Слегка бредоватым.

— Это… странно, — Елизар нахмурился. — Дар ведь заблокирован?

— Пришлось.

— И травма давняя. А нарушения начались сейчас. Не так давно? Полгода?

— Именно.

— Дядя!

— Сиди, — жёстко повторил Тихомир. — Да, Фанни у нас тоже примерно тогда появилась.

— И привёл её ваш целитель.

— Именно.

— А до того?

— До того… первый год Рат вовсе с кровати не вставал. Лежал. Кормить приходилось едва ли не силой, да и прочее… как у любого иного больного. Целители только руками разводили. Пирогов вот, правда, сумел помочь. Сказал, что пролом в черепе зарос неправильно, что-то там внутри давит. И пришлось снова вскрывать. Выпиливать… и пластиной прикрывать. Он едва не умер.

Но не умер.

— Но потом полегчало. Начал садится. Есть сам, хотя и приходилось напоминать, но уже ложку до рта доносил. И даже появилась надежда, что как-то выправится. Пирогов сказал, что одарённые — крепче обычного человека, что если не померли сразу, то и шансы выжить у них много выше.

Охотно верю. И слушаю.

— Мы и надеялись… он там, на Урале, жил. Там наши горы, наша сила. И помогало. Лучше становилось. А после дар вернулся, хотя и не чаяли, думали, что с концами перегорел, но… — Тихомир покачал головой. — Оказалось, что контролировать его Рат не способен. А это опасно.

— И вы его увезли.

— Не совсем. Сперва думали заблокировать и только, но… матушка настояла, чтобы показали целителям. Она верила, что если дар вернулся, то и разум может.

И я не скажу, что она была совсем уж не права. Ратимир ведь и тень видел.

И Елизара прекрасно понял.

И мою речь. Он вполне разумно реагировал.

— Восстанавливаться он и вправду начал быстро. Правда, оказалось, что это сопряжено с некоторыми сложностями. Он то ли вспоминал что-то, то ли просто не мог усидеть на месте. И куда-то рвался всё. Однажды он забрался на крышу и едва не свалился. В другой раз просто ушёл из дому. Мы тогда едва отыскали. И чудом не случилось беды… потом прошёл в лабораторию, вывернул на себя кислоту. Не со зла, но… от слуг он умудрялся сбегать. И тогда привели Фанни.

Тихомир Демидов поднялся.

— Очаровательная девочка. Сирота. Старательная. Милая. Ласковая. Она сразу сумела с ним поладить… да и не только с ним.

Это было сказано престранным тоном.

Таким вот задумчивым, что ли? Тихомир поднялся, подошёл к столу, постучал пальцами по столешнице.

— Дядя…

— Не мешай. Тут и вправду всё не так просто…

— Но…

— Дело не в этой дурочке. Дело в том, кто дал ей колечко. И каким образом в этом замешан Илья Святозарович, если замешан…

Я промолчал.

И Елизар, дёрнувшийся было, тоже понял, что не все мысли стоит озвучивать. Хотя наверняка, мысли у него имелись.

— Савелий, насколько знаю, у вас есть возможность организовать встречу с… другим целителем. И этому целителю вы доверяете всецело?

— Да.

— Что вам понадобится?

— Телефон.

— Прошу, — Демидов указал на аппарат. — Демидовы заплатят столько, сколько скажете…

— Потом, — я мотнул головой. Номер госпиталя я знал, оставалось надеяться, что Николя на месте. Или хотя бы Татьяна. — Но девушку надо бы отвлечь. Желательно, не убивая. Чтоб было кому вопросы задать.

— Зададим, — это было произнесено так, что сомнений не оставалось. Зададут. И спрашивать будут долго, дотошно.

— У неё может быть ментальная закладка.

— Учтём.

— Но…

— Звоните. А нашим фальшивым ангелом я займусь.

Глава 35

Почетная председательница особого петроградского комитета по оказанию помощи семьям лиц, пострадавших от прорывов, Ее Императорское Высочество Великая Княжна Ольга Николаевна изволит лично принимать пожертвования деньгами и вещами по средам от 3 до 4 часов дня в Зимнем Дворце. Подъезд между Иорданским и подъездом Его Величества, с Дворцовой набережной.

«Новое время» [63]

Тьма свернулась под кроватью. Ратимир Демидов спал, при этом нервно подёргивая во сне ногой. Фанни устроилась в кресле, прикрыла глаза, словно тоже дремала.

— Фанни, — стучать Тихомир не стал. Но его приближение Фанни почуяла. Поспешно выпрямилась, платье разгладила, нацепила на лицо выражение печали и задумчивости.

И книга в руке дополнила образ.

С книгой она смотрелась особенно хорошо, этакая романтическая и одновременно интеллигентная натура.

— Извините, что беспокою, — произнёс Тихомир шёпотом и поманил за собой. — Но мне очень нужна ваша помощь.

— Я готова, — она стрельнула глазками и потупилась. — Но…

— Он всё равно спит. А потом за ним мальчишки присмотрят. Мне позвонили из типографии. Что-то их там в тексте листовок не устраивает, а я в этом ничего не понимаю, — Демидов говорил полушёпотом, глядя в глаза, отчего вся эта тирада звучала двусмысленно. — Нужен тонкий вкус, чувство слова, а я им не обладаю. Вы не могли бы съездить со мной? Взглянуть на эти правки.

— Я… конечно… — она снова поглядела из-под ресниц. — Но… это ведь… это надолго.

— А потом ещё в одно место заглянем. Вчера машину начали собирать, хочу проверить, что да как. Вам ведь было интересно, если я не ошибаюсь?

— Нет, нет… — а вот это предложение ей понравилось куда больше, но не настолько, чтобы уйти. Вон, губку прикусила, Демидова разглядывает сквозь ресницы. Я прямо вижу, как в этой голове мысли мечутся. — Вы ведь говорите о новом двигателе…

— Именно о нем. Хотя представлять будем не отдельно, но как часть новой грузовой машины. Поверьте, такой вы ещё не видели. Она способна взять груз, как…

— Что там? — нетерпеливо дёрнул меня за рукав Яр.

— Договариваются, — ответил я. — Повезет её сперва в типографию, потом какую-то машину смотреть. Погоди. Ещё рано. Пусть увезёт.

Не знаю, где это путешествие закончится для Фанни, но…

Сама виновата.

— Но… но как же… я не могу оставить… так надолго. Я готова помогать, но мои обязанности всё-таки…

— Можете, — Демидов и ручку ей поцеловал. — В конце концов, вы и так делаете куда больше, чем это предписывают ваши обязанности.

На личике её отразились сомнения.

— И я понимаю, что моя просьба никак не вписывается в круг их, но мне почему-то показалось, что вам будет интересно взглянуть на выставку изнутри, так сказать, до её начала.

— Выставку? — голос дрогнул. — А машина разве не складах?

— Вчера доставили в павильон. Проще уж на месте собрать, потому как имеются сомнения, что она пройдёт в ворота.

— А разве нам разрешат? Там ведь охрана. Посторонних никого не пускают. Даже прислугу проверяют по спискам, и мастеров, и…

— Вы ж не прислуга. Вы со мной. А я никак не посторонний, — Демидов произнёс это, словно красуясь. И она подхватила предложенную игру.

— Конечно, что это я. Кто ж решится вам отказать. Вы позволите? Мне нужно несколько минут, чтобы собраться. И…

— Я позову кого-нибудь из прислуги. Посидит.

Машину уже подали. И нам осталось проследить за тем, как Тихомир Демидов открывает дверь…

— Уехали, — сказал я, выдохнув. — Что ж, теперь дело за нами. Только я не уверен, что его надо будить.

— Я могу сделать так, что он будет спать и дальше, — сказал Елизар. — Вряд ли это сложно. Тем более, если из него вытягивали жизненные силы, то организм будет пытаться восстановить их. А во сне это сделать легче. Но тогда надо носилки или как-то…

— И без носилок обойдёмся, — Яр поднялся. — Идём.

— Что ж, мой юный коллега прав, — Николя встретил нас у госпиталя. И лично провёл в уже знакомый флигель, который, правда, несколько опустел. Каравайцева вывезли?

А куда?

Хотя, наверное, это не моего ума дело. Главное, что внутри было тихо, чисто и обыкновенно. И постель для дяди нашлась. И сестрица моя, которая при нашем появлении лишь головой покачала, с этакою укоризной, будто я в чём-то и вправду виноват.

— Ваш дядя весьма истощён, — зеленая сила окутала спящего Ратимира с головы до ног. — Однако вы успели вовремя. Необратимых изменений я не вижу, хотя оставалось мало. Понадобится отдых, кое-какие укрепляющие отвары…

Демидов попытался открыть глаза, но Николя коснулся головы, возвращая его в забытьё.

— И питание… да, за питанием надо будет отдельно проследить. Чем-то его подпаивали.

Яр стиснул кулаки.

— Чем?

— Не скажу наверняка, но какие-то стимуляторы явно использовали. Да, возможно, чтобы усилить отток жизненной энергии… — целительская сила уходила внутрь Ратимира. — Или облегчить? Второе, возможно, вероятнее. Дело в том, что любой организм имеет естественную защиту. У одних людей она сильнее, у других — слабее. Скажем, у детей или у стариков.

— У больных? — предположил я.

— Именно. Особенно, если болезнь давняя и долгая, она истощает тело и защита его слабеет. Тогда и жизненную силу вытянуть проще.

— Дядя болеет давно, — Яр стоял у изголовья, не сводя с дяди напряжённого взгляда.

— Вы не совсем правы, — Николя отступил. — Танечка, надо приставить к нему кого-то из девочек. Пусть посидят, присмотрят. И как очнётся, надо будет накормить. Не переживайте, девочки у нас хорошие.

Яр нахмурился, кажется, припомнив другую хорошую девочку.

— Если не верить совсем никому, — сказал я, — этак и свихнуться недолго. Хочешь, потом сам приходи и сиди.

— Да. Я…

— Или пусть твой дядька пришлёт кого из своих, кому верит.

— Да, пожалуй… — он выдохнул. — Просто вот… просто… мы ж ей верили. Она… а теперь вот…

И не только в вере дело было. Она ему нравилась. Такая светлая, такая добрая, заботливая, истинный ангел. А у него самый тот возраст, чтобы влюбиться.

Почему бы и не в ангела?

Надеюсь, только, что это не всерьёз. А в остальном — справится.

— Вы сказали, что я не прав, — Яр переключил внимание на Николя. — В чём? Он ведь был ранен.

— Был, — согласился Николя. — Но ранение — это не совсем то же самое, что болезнь. Ваш дядя… позвольте?

И не дожидаясь разрешения, коснулся висков.

— Да… ваш дядя действительно пострадал. И весьма сильно. Полагаю, что мозг получил повреждения, но… вам повезло.

— В чём?

— Это были не те повреждения, которые вовсе не совместимы с жизнью. Но не думаю, что это стоит обсуждать здесь. Танечка?

— Идите, я присмотрю. А вы вон, чаю попейте, — она устроилась на стуле, глянув с насмешкой. — И передай, пожалуйста, Любочке, что я её жду.

Николя кивнул.

И указал на дверь.

Чай пили тут же, во флигеле, в дальней комнате, которую, пожалуй, и обустраивали, как комнату для персонала. Здесь и телефон имелся, и столы, и шкафы, пока ещё пустые. Ну и самовар само собою.

— Минутку, — Николя подошёл к телефону. — Я вызову Любочку, а вы располагайтесь.

Комната была не так и велика, но худо-бедно все влезли.

— А… извините… можно я потом в госпиталь схожу? — поднял руку Елизар. — Мне просто очень интересно. Я… я учился, но это больше теория. А практические знания — это ведь другое. Я не буду мешать. Только взглянуть хочу.

— Безусловно, — Николя улыбнулся. — Теория и практика порой весьма различаются. И буду рад принимать юного коллегу, правда… если вам разрешат.

Пауза повисла в воздухе.

Ну да, репутация у Николя не та, которая в карьере поможет. Впрочем, он сам и заговорил, не дождавшись ответа:

— Мозг — структура с одной стороны крайне хрупкая, с другой — имеющая невероятный запас прочности. Он состоит из огромного количества клеток, каждая из которых связана со многими другими. И число этих связей стремиться к бесконечности. Так считал мой наставник. Он же и полагал, что именно благодаря этим связям, у мозга и имеются резервы.

Слушали его внимательно.

Даже я.

— До него считалось, что любые повреждения мозга необратимы. Специфика нервной ткани такова, что она слабо воспринимает нашу силу, да и реагирует на неё крайне нестандартно. Скажем, я могу подвигнуть организм зарастить раны, восстановить клетки кожи, мышцы. Ускорить срастание переломов. Остановить кровотечение или восстановить сосуды. Но когда речь заходит о мозге, это всё оказывается бесполезно. Мой наставник полагал, что каждый участок мозга за что-то отвечает. И потому при ранениях важно не столько то, как глубоко это повреждение, сколько то, какие участки задеты. К примеру, в его практике был человек, в которого стреляли. И пуля прошла через левый висок и вышла у правого глаза.[64]

Что-то мне даже слушать про такое было больно.

— Человек не только выжил, но и остался на службе, сделав при том неплохую карьеру. Известны случаи, когда выживали после удара саблей или шашкой, когда сносили часть головы. Когда человек падал на гвоздь и тот входил в мозг. Или вот, что удивительно, человек даже выжил после того, как железный лом пробил насквозь его голову.[65]

Орлов поёжился. А меня, честно говоря, замутило. Всё-таки целители — люди своеобразные. Жуть же рассказывает, но вдохновенно, отчего мурашки по спине бегут.

— В то же время известны и другие случаи, когда малейшее повреждение мозга, даже такое, которое оставляет череп целым, приводит к немедленной смерти, — продолжил Николя. — И между этими двумя крайностями есть огромное количество случаев. Где-то пациент после травмы головы утрачивал способность видеть…

Как я.

— … хотя глаза его оставались целыми. Где-то раны оборачивались глухотой, немотой или неспособностью говорить внятно. К счастью, сейчас наука продвинулась в этом направлении. Мой наставник сам составлял неврологическую карту, которая позволяла бы оценить возможные последствия травм или же, напротив, установить наличие этой травмы по косвенным признакам. Извините, я немного увлёкся. Так вот, ваш дядя, конечно, пострадал. И сильно. Однако он не умер. Более того, он сохранил нормальную подвижность тела. Зрение. Слух. Речь?

— Он… иногда говорит, но не понятно, что.

— То есть, способность произносить звуки. Савелий, я вижу твой вопрос, но это разные случаи. Пусть похожие, но разные. У Демидовых явное органическое поражение без вмешательства иной стороны. Надеюсь, эта информация…

— Не тайна, — отмахнулся Яр. — Значит… но тогда почему…

— Организм сам затягивает раны. Даже такие. И более того, стремится компенсировать утрату. Наставник пытался показать, что порой одни части мозга могут брать на себя роль других. Это медленный процесс, но возможный. Даже естественный.

А вот теперь Яр и дышал-то с опаской.

— К сожалению, у меня нет медицинской карты или каких-то записей, чтобы сравнить параметры. Да и ваш дядя пока не в том состоянии, чтобы проводить тесты.

— А потом?

— Потом… потом, думаю, мы побеседуем отдельно.

Яр кивнул.

— Но я о другом. Ваш дядя был ранен. Но рана затянулась. Организм стабилизировался. Достиг нового равновесия. Он не был полностью здоров, но и нельзя было сказать, что он болен. Не так, как при чахотке или опухоли. Это не состояние постоянной борьбы, изматывающее, истощающее. Да, шло какое-то восстановление, но весьма медленно и не требуя при том огромных сил. Наставник говорил, что для подобных больных важна не столько целительская сила, ибо восстанавливать уже нечего, но занятия. Простые, порой кажущиеся глупыми со стороны, тем не менее способствующие возникновению новых связей. Скажем, он сажал перебирать горох и фасоль. Или вот лепить. Рисовать. Писать, если человек способен оказывался удерживать в руках карандаш.

Слушали все.

— Следует добавить, что организм любого одарённого изначально крепче. И запас прочности его выше. Следовательно, сугубо теоретически, и восстановление проходило бы легче…

— Дар вернулся. К дяде.

Николя кивнул.

— Это косвенно подтверждает мои слова. И в то же время сам дар также способствовал бы нормализации.

— Тогда как… что она делала?

— Не совсем она. Хотя… — Николя поморщился. — Извините, но молчать о подобном я не стану. Это… это отвратительно. Не говоря уже о том, что напрочь незаконно.

— Об этом вам лучше переговорить с дядей. Он… позже обещал подъехать. Как эта штука… почему я ничего не ощущал? И никто?

— Во-первых, эта, как вы выразились, штука, могла работать не постоянно. И скорее всего так и было. Во-вторых, для поглощения чужой силы необходим контакт и довольно близкий.

Я вспомнил, что девица сидела у постели Демидова. Стало быть, знала об этой особенности.

— В-третьих, даже если бы её использовали на вас, то однократного применения вы бы и не заметили. Вы молоды. Здоровы. Возможно, ощутили бы усталость или вот слабость, лёгкое головокружение и это при том, что действовать пришлось бы долго.

Яр задумался, потом покачал головой:

— Ничего такого не было…

— Ну а в-четвертых, как я уже говорил, организм стремится защитить себя, даже когда вы того не осознаёте. Отнять силы у молодого, здорового и активного одарённого куда сложнее. Ваш дар закрыл бы поток и всё.

— А у дяди дар блокирован…

— Именно.

— И она находилась с ним постоянно.

Николя кивнул, но уточнил.

— Однако и при этом у физически крепкого человека силу забрать не так легко. Поэтому, полагаю, и использовались стимуляторы.

— И… и теперь…

— Теперь жизни вашего родича ничего не угрожает. Несколько дней я бы хотел понаблюдать за ним, но это скорее, чтобы убедиться, что восстановление идёт нормальным образом. Далее всё-таки рекомендовал бы рассмотреть иные варианты контроля. Постоянное ношение блокираторов и на здоровых людях дурно сказывается. Впрочем… думаю, и об этом я побеседую с вашим дядей.

— А он… он восстановится? Вы сказали, что процесс идёт. И что одарённые, они сильнее… и…

Тихий вздох заставил Яра осечься.

— Это не тот случай, когда можно что-то обещать, — Николя произнёс это, глядя в глаза. — И да, есть шансы, что вашему дяде станет лучше. Значительно лучше. Но… не стоит ждать, что он станет собою прежним.

— А… ваш наставник? Вы говорили, что он работал с такими людьми. Возможно, он смог бы…

— Полагаю, — Николя снял очки и принялся натирать их. — Он действительно мог бы помочь. Во всяком случае, он в этом понимал куда больше меня, но…

— Но? — этот вопрос задал я.

— Он погиб.

— Давно? — вопрос заставил Николя поморщиться. И наверное, с моей стороны некрасиво вот так…

— Почти два года как. И Савелий, неужели ты думаешь, что, будь он жив, я не обратился бы за помощью?

Стало стыдно.

Впрочем, ненадолго.

Глава 36

В училище лекарских помощниц и фельдшериц Петроградского Дамского Лазаретного Комитета Российского Общества Красного Креста в половине февраля открывается 4-я серия курсов для подготовки сестер милосердия.

Курсы трехмесячные. Плата за весь курс 15 рублей.

Принимаются лица, окончившие средние учебные заведения. Прием прошений в канцелярии Училища.

«Новое время» [66]

Сестрица поманила меня пальцем, но, стоило войти в палату, как вцепилась в ухо.

— Ай! За что⁈

— Ты не звонишь!

— Так там телефон не положен! — я вывернулся и потёр ухо.

— И сегодня?

— Ну…

— Я с утра ждала твоего звонка! — она скрестила руки на груди. — А ты… ты просто отправился к Демидовым!

— Ты ж сама сказала, что нужно налаживать связи! — буркнул я. Ухо не болело, но всё равно было обидно. Женщины. — Я и налаживаю! Вон, видишь…

— Знаешь, я уже думаю, что это не такая хорошая идея, — она и сама остыла.

— Что не так? Хотя… Шувалов достал?

Она закатила глаза.

Вздохнула.

И произнесла:

— Извини. Я волновалась… сперва уезжаешь ты. Потом Мишка, который должен бы вернуться.

— А он не вернулся? — уточнил я.

— Нет.

— Погоди… а когда уехал?

— Позавчера.

Странно. Да, там далеко, но Мишка ведь на машине. И он, в отличие от меня, ответственный. Он из тех, кто три раза отчитается, лишь бы не взволновать Танечку ненароком.

— Звонил?

— Да. Позавчера вечером. Что прибыл и всё нормально. Номер в гостинице снял. Телефон оставил. Гостиницы.

Говорю же, ответственный.

— И вчера тоже. Сказал, что к вечеру вернётся.

Но не вернулся.

— Может…

— Он собирался дом осмотреть, вместе со строителями. Говорил, что с виду стены крепкие, но он всё-таки не специалист, поэтому и нанял бригаду. И на этом всё! — Татьяна явно нервничала. — Я вечером перезванивала. Ждала, ждала и…

— И что?

— Ничего! — рявкнула Татьяна. — В гостиницу он не возвращался!

Так, а это совсем уж странно. Будь на месте Мишки кто другой, я бы сказал, что, мол, загулял там. По кабакам пошёл или по бабам.

— А утром?

— И утром сегодня его не было! Половой проверил. Он не возвращался! Сав, я не знаю, что делать… Николя сказал, что он свяжется, что… там будет кому искать… точнее должен был связаться уже! И искать! Но…

— Значит, ищут, — произнёс я, как можно более уверенно. — А раз ищут, то и найдут. Городишко там махонький, не потеряешься.

Главное, чтоб пропал он на этой стороне. Так, думай, Сав. Думай, что могло произойти? В том и проблема, что всё, что угодно.

Та сторона.

Плюс динамит, о котором, к счастью, Татьяна не знает, потому что… потому что когда узнает, то живьём нас сожрёт. И что затеяли всё это, и что сами сунулись.

— Тань… он вернётся. Или я поеду.

— А потом и тебя искать?

— Вместе поедем. Ты, я. Тимоху возьмём, и Еремея. И все, ясно? Главное, выдохни и…

Мишка подорвался? Местный динамит — ещё та погань, которая, может, и получше чистого нитроглицерина, но всё одно нестабильна. А запалы? И… и на этой стороне взрыв бы услышали.

Сообщили бы.

Что бы там Карп Евстратович ни говорил про нехватку людей, но за домом точно приглядывают. А раз он до сих пор не объявился с новостями, значит, дом, как минимум стоит.

И если рвануло, то не здесь.

Там?

Ещё лучше. Там Мишка один. Надо было не сантиментами маяться на тему чужого самолюбия, а вместе ехать. Присмотреть. Проконтролировать, чтоб уж точно всё нормально.

— Тань, вы тут? — в палату заглянул Николя. — Там… Михаил нашёлся.

Я прямо ощутил, как дышать становится легче. И не только мне. Сестрица встрепенулась.

— Где? Что с ним?

— Как я понял, на него напали в каком-то доме. Ударили по голове. Нет, нет, не волнуйся, жизни ничего не угрожает. Его уже везут. Я настоял на осмотре, так что к вечеру будет. Савелий?

— Я останусь. Подожду.

Потому что очень мне интересно, как это произошло. Пусть Мишка и не боевик, но подготовку он получил отличную. И тень опять же.

Тени, даже находясь внутри, предупреждают об опасности.

Ничего.

Приедет.

Расскажет.

А я послушаю. И не только я.

— Сав? — Демидов устроился в углу палаты. — Я тут не мешаю? Я тихо, если что…

— Не мешаешь, — я покачал головой. — Тут… такое… Яр, я к вам не вернусь. Во-первых, вам точно не до меня. Во-вторых, у нас тут тоже… кое-что приключилось. Поэтому буду брата ждать. А потом или останусь вот. Или в гимназию… извини.

— Это скорее ты меня. Пригласил в гости, а… но… в общем, спасибо.

— Как бы и не за что. Это не я.

Буду валить всё на Серегу, который эту фиговину заметил. И Яр хмыкнул, но кивнул, показывая, что раз уж мне хочется, то пусть оно так и будет.

— А остальные где? — я спросил, поскольку во флигеле было пусто.

— Тут… в общем, Николай Степанович сказал, что проведёт им экскурсию по корпусу, покажет, что да как. Потом Шувалов заберет Сергея с Елизаром. У них там тоже есть мастерские, ну а вечером — по ситуации. Думали, что и ты с ними поедешь.

— Нет. Пока не могу. Татьяна переживает. И в целом… дела свои.

Дела свои, до которых посторонних не допускают, это для Яра понятно.

— Сав… он ведь должен был знать? Видеть? Наш целитель? То, что видел Николя? Почему он… почему говорил, что это от дара? От дестабилизации? От ранения?

— Не знаю.

— И я не знаю. Он или не компетентен, но… как бы это странно. Или нарочно. Но это тоже невозможно! Он ведь клятву приносил!

— Выясним, — пообещал я. — Думаю, твои дядья вплотную займутся вопросом.

И не только они.

Шувалов может сколько угодно улыбчивым лапочкой притворяться, но я-то натуру чувствую. Пусть целитель и помер, но он не появился из ниоткуда. И Шувалов точно пойдёт этот клубочек мотать.

— Ты… если чего надо, то говори. Чаю там или ещё чего, — сказал я Демидову. — Я пойду наших поищу, скажу, что всё опять отменяется. И чтоб не ждали. И вернусь. Тогда…

— Сав, — Яр поднялся и поглядел так, пристально, внимательно. — Скажи, а если мы сюда привезём моего кузена? Твой… родич сможет поглядеть на него?

— Сможет. И не только родич. Иногда твари видят лучше, чем люди.

— Спасибо.

— Только, ничего не обещаю, — поспешил уточнить я. — Ты же понимаешь, что это… ну, как получится. От меня мало что зависит.

— Понимаю. Но всё равно спасибо.

Я вышел.

И дверь прикрыл. И мальчишек нашёл, уже в саду перед флигелем.

— Савелий, едем? — Орлов прервал обсуждение и, глянув на меня, понял правильно. — Не едем.

— Извините. Тут… с братом кое-что приключилось. Вроде не серьёзно, но хочу дождаться, так что… Никит, ты присмотришь?

— Да, я уже звонил своим. Заберём всех! Отец обещал показать машину, так что… и заодно уж над люлькой этой покумекаем. И ты присоединяйся, как разгребешься. Лады?

— Конечно.

Я выдохнул.

Очень не хотелось, чтобы Серега с Елизаром в гимназию возвращались да без меня. А я… чувствую, застрял я со всем этим.

Мишку привезли ближе к ночи.

И глядя, как он выбирается из машины, сам, я выдохнул с немалым облегчением. А заодно подавил какой-то детский порыв броситься ему на шею.

Живой.

И с виду целый. Здоровый? Не понятно, но стоит на своих двоих. Лоб, конечно, замотан, вид печальный, но это ж мелочи.

— Я вас когда-нибудь сама убью, проронила Татьяна в полголоса.

— Когда-нибудь — обязательно, — согласился я.

— О чём вы только думали…

— Тань.

— Что?

— Тань… ему нужно было.

— Одному?

— Одному.

— Но…

— Ты за него волнуешься. И я волнуюсь. И, поверь, меньше всего мне хочется, чтобы с ним что-то случилось…

Взгляд её был мрачен.

— Но это не значит, что его надо оберегать от всего буквально. Он и сам такого не поймёт. Вспомни деда.

— Я помню. Я… прекрасно всё помню, — она часто заморгала. — И понимаю, что… но убить вас всё равно хочется!

Я молча склонил голову, но Татьяна лишь фыркнула и произнесла ещё тише.

— Если бы был хоть малый шанс, что это поможет спастись, я бы… я бы отреклась и от имени, и от всего остального. Потому что я больше не хочу хоронить родных.

Сказала и сделала шаг навстречу, чтобы обнять Михаила.

— Как ты нас напугал! — её голос был полон беспокойства, а ещё радости. — Миша, ну ладно они, они безголовые! Но ты-то! Я думала, что ты самый умный из всех! А туда же! Как ты себя чувствуешь? Что болит?

— Уже ничего. Да и не болело особо… ну так, чуть рассекло…

— Кровь…

— Да говорю же, просто рассечение. Меня не мутит и вообще. Я бы и сам доехал. Извини, что заставил волноваться. Сперва думал…

У него и вправду оказалось рассечение. А ещё ушиб. Причём такой, что для диагностики и сила целительская не требовалась. Шишку на затылке даже я видел.

— Да ерунда… — Мишка поморщился, но под мрачным взглядом Татьяны замер, позволив Николя ощупать голову. Окровавленные бинты лежали грязной кучкой.

— Не сказал бы. Есть признаки сотрясения, но… нет, ничего опасного я не вижу. И могу сказать, что вам повезло. Голова у вас крепкая. Здоровье хорошее.

Зеленое облако стекло с пальцев Николя, чтобы всосаться в кожу.

— От себя рекомендую отдых, сон и здоровое питание. А ещё… подумать, что в следующий раз тот, кто нанёс этот удар, может нанести и другой, — произнёс Николя очень спокойно. — И тогда моя помощь уже не потребуется.

После чего степенно удалился, предоставив нам возможность для беседы.

— Так… — Татьяна прищурилась. — Я жду.

— Тань…

— Я жду, — с нажимом повторила она. — Да, я не стану читать тебе нотаций, говорить об опасности…

— Ты о ней говоришь, — сказал я, заработав ещё один мрачный взгляд.

— Говорю! Но… меня бесит даже не это!

— А что? Свадебное платье не выбирается?

— Что? Ах ты… — она кинула в меня ватным шариком. И выдохнула. — Да… извините, что-то я сегодня переволновалась. И не вижу смысла выбирать свадебное платье. Пока во всяком случае.

— Что-то случилось? — Мишка встрепенулся. — Николя…

— Николай Степанович меня понимает и готов ждать.

Золотой человек, потому что я её вот совершенно не понимаю. То есть, понимаю, что женщины другие, как-то у них мозги совсем иначе устроены, но вот реально.

Николя ей нравится.

И замуж она за него пошла отнюдь не от безысходности. Я не слепой. Вижу взаимную симпатию. И ревновала она его. И переживала. И колечком этим гордилась. А теперь что не так?

— Понимаете, я не хочу выходить замуж под нынешним именем, — Татьяна подошла к умывальнику и набрала воды в кувшин. — Миш, да сиди, я кровь смою.

— Там…

— Много. И засохла уже. А значит, просто так не отмоешь. И рассечение… затянулось. Вот… балбес ты, надо было зашить, а не силу тратить.

— Тань, — вклинился я. — Так ты вроде говорила, что готова отказаться.

— Готова была бы, если бы был шанс, что это поможет, — она очень осторожно прижала влажную губку к Мишкиной голове. — Посиди, сейчас отмокнет. Но я знаю, что не поможет, что и вы не успокоитесь. И остальные. И тайна — не такая уже и тайна. А значит, рано или поздно совсем перестанет тайной быть.

— Ну да, пожалуй, — согласился я.

— Вот. И что тогда станет с браком? Татьяна Васильевна Громова — это юридически другой человек. И брак вполне может быть признан незаконным…

С этой точки зрения я проблему не рассматривал.

Хотя не думаю, что Николя захочет вдруг признать брак незаконным.

— Даже если не в суде, даже просто если кто-то узнает, что я выходила замуж под другим именем, то в дальнейшем это доставит немало проблем. Слухи. Сплетни. Ладно, моя репутация пострадает, от неё мало что осталось. Но ведь и детям достанется, если они будут, — спокойно объяснила она.

— То есть, со свадебным платьем…

— Кроме того, если вы не забыли, у меня траур, — Татьяна сунула в руки Мишки таз. — А это само по себе делает свадьбу… неправильной. Скажем так.

Дед не был бы против.

Пожалуй.

Наоборот, он бы настоял, чтоб она поскорее выходила замуж, а лучше, чтобы после свадьбы вовсе уехала куда-нибудь, где безопасно. Правда, вряд ли существует такое место, но почему бы и не помечтать.

— Поэтому мы решили отложить свадьбу. И, соответственно, подготовку к ней, — Татьяна осторожно тёрла жёсткие Мишкины волосы. — Кстати… Шувалов передал мне письмо для Танечки.

Уже Танечка?

Пускай.

— И?

— И я отдала. По-моему, она переменила некоторые свои взгляды. Если она согласится на встречу, то как быть?

— Вот когда согласится, тогда и подумаем.

Не хватало ещё в чужих делах сердечных увязнуть. Пусть Шуваловы и союзники, но слишком как-то их много вокруг стало.

— А старший как? Не достаёт?

— Отнюдь. Весьма любезен. Планирует помочь со строительством ещё одного крыла в госпитале…

Говорю ж, много.

Вокруг.

— Миша, — сестрица захватила волосы на макушке и дёрнула.

— Ай!

— Не ай, а рассказывай. Что случилось?

— Ну… — он посмотрел на меня.

Я вздохнул.

— Тань… там Шувалов может попробовать вызвать души тех людей, которые умерли в доме. Но я бы не хотел, чтобы он видел установку. И Мишка в этом со мной согласился.

— Абсолютно. Шуваловы неплохо разбираются в артефакторике, а то, что он любезен… — Мишка поморщился. — Ничего не значит.

— Согласна, — сестрица прижала к Мишкиной башке полотенце.

— Вот… и мы подумали, что надо сперва решить вопрос с установкой. Кардинально.

— Взорвать, — кивнула она.

На диво понятливая женщина.

Когда сама того хочет.

Ещё и уточнила:

— А динамит откуда?

— У Охранки попросили, — признался я. — Что? Ну не самим же его бадяжить было!

— А объяснили как?

— Правду сказал, — я поёрзал под мрачным взглядом сестры. — Карпу Евстратовичу… ну, почти правду. Что эта машина души разрушает. Кстати, тут не уверен, что не разрушает. В общем, он согласился, что не надо, чтобы её кто-то видел. И передал пару ящиков динамита. Ну, чтоб совсем с гарантией.

— Запалы я сам делал! Электрические. Они куда надёжнее, — поспешил сказать Мишка.

— Конечно, тогда всё в порядке! — Татьяна с раздражением стиснула губку и шлёпнула ею Мишку по лбу. — Если электрические…

— Тань…

— Ладно, не меня, но Еремея ты бы мог взять!

А вот тут она, пожалуй, права. И мы с Мишкой, переглянувшись, кивнули. Стоило бы. Но… хорошая мысль, как водится, запоздала.

— Дальше, — сухо сказала сестрица.

— Дальше… динамит оставили в доме. Там его действительно чинить начали. Вроде как я бригаду нанял… то есть, нанял. Я даже заплатил. И неплохо работают. Почти всё уже и расчистили.

А заодно обследовали, причём не по разу.

Вежливый стук в дверь прервал рассказ.

— Не помешаю? — осведомился Карп Евстратович с той стороны.

— Заходите, — ответила Татьяна. — Чего уж тут…

Заходил Карп Евстратович осторожно, с опаскою. Было в голосе сестрицы что-то этакое, предупреждающее. И под прищуром её недобрым жандарм застыл, закрывая собой дверь.

— Как раз вот до сути дошли. Стало быть, дом чинят?

— Крышу вот перекрыть должны, — Карп Евстратович слегка смутился. — До дождей чтобы… а то ж погниёт всё, если оставить, как есть. Но в целом, как мне доложили, дом крепкий.

— Вот… я динамит нашёл. Перенёс на ту сторону. Всё сладил. Подключил. Провод протянул к самому выходу. А потом и на эту сторону вывел. Не знаю, правильно сделал или нет, но там ведь всё в скале. А взрыв внутри горы — это всегда непредсказуемо… вот. Поэтому и тела перенёс. Подумал, что если вдруг обвал, то лучше бы им остаться на этой стороне. Полынья там небольшая, так что взрывная сильно бы не докатила…

Разумно.

Я, кстати, об этом и не подумал. Я вообще смотрю, что многое стал упускать, и это мне категорически не нравится.

— Как сделал, то и сам выбрался. Пустил заряд. Там бахнуло. Хорошо бахнуло. Эхо и до подвала докатилось. Но и только. Для проверки тень послал, но там пылища стояла такая, что ничего не видать было. И я решил немного подождать, пока обляжется. Надо ж было посмотреть, получилось ли.

Мишка выдохнул.

— Ну и пошёл в трактир.

— И там тебе дали по голове? — ехидно поинтересовалась Татьяна.

— Нет. Там мне дали ухи и копчёных свиных ушей, — Мишка убрал полотенце с головы. — К ним хлеб свежий и так, по-малости.

Сестрица успокаивалась.

— А не позвонил почему?

— Так… зачем? Утром же звонил. И время было уже такое, но… каждые несколько часов к аппарату бегать? Я ведь не собирался задерживаться. Так, выглянуть, проверить, получилось бы. И в целом, как там и что. И назад. Перед отъездом и набрал бы из гостиницы.

Логично.

И Татьяна понимает.

— И что пошло не так?

— Сам не пойму. Я вернулся. Потом с бригадой по дому прошлись. Там Евграфыч командует. Толковый мужик, мы с ним к крыше и поднимались, обсуждали, как да чего делать. Опять же с комнатами, с окнами. Пару часов точно провозились. Пока показали, что сделано, пока — распланировали, чего дальше. Пока с материалами разобрались, какие ещё понадобятся и где брать…

Пропадать Мишка определённо не планировал.

— Как-то даже слегка и завозился, признаюсь. Стройка — дело такое… я в жизни так ничего не строил.

Ну да, новый опыт.

Конструктор для взрослого мальчика. Кстати, может, кинуть ребятам идею? А что? Тут из конструкторов только кубики деревянные. Придумаю «Лего», произведу революцию в игровой индустрии.

Или нет?

Эти кубики мелкие не так просто отлить, чтоб они друг с другом соединялись.

Да и не уверен, что в этом мире уже изобрели пластик. Точнее, тот, из которого можно «Лего» делать. Так что, похоже, и тут из меня прогрессор фиговатый.

— Вот… потом уже, как вечереть стало, я и спустился в подвал. И на ту сторону вышел. Сперва, конечно, тень отправил… — Мишка пригладил взъерошенные влажные волосы. — А там уже и сам. Поводок у меня пока короткий, она далеко отойти не может.

Он выдохнул.

— Взрыв, конечно, получился изрядным… от той… того… столба осталась груда камней, часть стены обвалилась, перегородка с другой пещерой. Пол тоже хорошо посекло, но местами рисунок уцелел. И я вернулся за ломом. Подумал, что если уж делать, то до конца.

И я его понимал.

И не только я. Татьяна вон выдохнула.

— В целом там спокойно. Тень рядом держалась, далеко не уходила, но и присутствия других тварей не ощущала. Камень, конечно, твердоват, пришлось хорошо поработать, но тут уж ничего не сделаешь. Во второй части, где людей держали, там почти всё уцелело. С большего. Мелкие обломки, пара трещин на стене. Решетки вот пылью осыпались, но тут не скажу, от взрыва или сами по себе. Дальше я не полез. Рассудил, что ни к чему оно. Да и времени по ощущениям потратил привычно. Понял, что вы беспокоиться станете. Поэтому забрал тень и отправился к выходу.

— И?

— Вышел. Точнее в лабораторию, которая в подвале, я выбрался. Честно, думал задержаться. Собирался позвонить, предупредить… так-то уже ночь на дворе была. Просто понял, что мы, конечно, там всё осматривали, но поверхностно. Вот и подумал, что и в ней не помешало бы порядок навести.

Не помешало бы.

Его правда.

— Вот… а как дальше получилось, я сам не знаю, — Мишка прикрыл глаза. — Помню, подошёл к телам. Потом к столу. Взялся снова за бумаги, книги. Стал просто снимать и складывать на пол, чтобы с собой забрать. Как набралась стопка, то отнёс её к машине. Заодно и пить хотелось зверски. И есть тоже. На улице было темно, хотя вот соседка всё равно не спала. Тень её учуяла. Ну да всё равно. Я вернулся. Бумаг ещё прилично оставалось.

Он выдохнул и опять потрогал голову.

— Теперь понимаю, что… такое чувство возникло, будто что-то изменилось с прошлого раза. Но что именно… я и отмахнулся. Взял стопку. И тут тень буквально взвыла. Или как правильно? Она чего-то испугалась. Настолько сильно испугалась, что этот страх передался и мне. Главное, я осознавал, что он не мой, но буквально на мгновенье и замер. Вот… и этого, как видите, хватило.

— Ты не видел, кто тебя ударил?

— Нет. Я и удара-то не ощутил. Просто… просто всё вдруг выключилось. А потом… слышу, как зовёт кто-то… далеко и рядом. И голоса. И голова просто-напросто разламывается. Мутит ещё.

— Сотрясение.

— Да… тень рядом. Плачет, как ребенок. Я и поднялся. До выхода добрёл, там меня и нашли… как-то так.

И вот этак.

— Интересно, — произнёс Карп Евстратович. — Очень интересно… ваша соседка и вправду вас видела. Но только вас. По её словам, больше никого в проклятом доме не было. Видела, как вы и на крышу поднимались, и с рабочими беседовали. И как они уехали, а вы остались. Видела, как вы выносили что-то из дома. И как ушли, но после не вернулись. Она, кстати, и сказала, что там вас надобно искать.

— Поблагодарю потом.

— Не стоит. Она уверена, что вы колдун, раз с проклятым домом связались. И стало быть, вас надо передать Синоду, а лучше — сразу сжечь.

— Да уж… — Мишка явно растерялся.

— Миш, а ты возвращался? Потом? — уточнил я.

— Савелий!

— Что? Не поверю, что не полез проверять подвал.

— Полез, — Мишка криво усмехнулся. — Он уничтожил записи. Все. Ни бумажки не осталось. Но только записи, книги по тому, что я запомнил, на месте. А ещё он забрал тела.

Карп Евстратович выматерился, потом глянул на сестрицу и буркнул:

— Извините.

— То есть, надобность в Шувалове отпадает? — неприятная новость.

Мишка смутился.

— Да… как бы… я помню, что ты говорил, что не надо их трогать, место смерти и всё прочее. Но не мог я её там оставить! Я решил, что вам с Шуваловым хватит и двоих для разговора, а её я передам, чтобы похоронили.

— Ты вынес девочку?

— Да… сперва её, потом взялся за книги. Бумаги собирался отдельно, но не успел…

— Мишка…

— Что? — он ощупывал голову. — Я знаю, возвращаться с покойником в машине было бы опасно. Но я собирался передать её вашему человеку, Карп Евстратович. Так и получилось. И… после того, как всё случилось, попросил сюда перевезти, точнее машину сюда. На моей ехать, чтобы точно уж. И чтобы её не забрали.

— Благодарю… — Карп Евстратович даже поклонился. А я мысленно поблагодарил всех тараканов в Мишкиной башке. — Возможно, получится её спросить… хотя, конечно, странно… почему он не вышел? Не знал, что их было трое?

— Возможно, решил, что тело девушки истлело? — предположила Татьяна. — Или… времени не хватило?

— Бумаги собрать хватило, а во двор выйти — нет? — Карп Евстратович вполне логично усомнился.

— Скорее уж он боялся, что не сможет вернуться, — я озвучил версию, к которой пришёл сам.

— Поясни, — Карп Евстратович развернулся ко мне.

— Смотрите, соседка видела только Мишку. А она глазастая… и собаки опять же. Собаки бы почуяли, если бы кто-то подобрался к дому тишком. Опять же вход в подвал такой, что сложно разминуться. Мишка вряд ли отсутствовал долго. Поэтому соваться с этой стороны было бы рискованно. А вот с той…

Я замолчал, позволяя им самим додумать.

— Взрыв был. И уничтожил ту… установку. Но об этом могли узнать. Допустим, за ней присматривали. Или какая-то сигнализация работала. Или что-то другое… эхо, волна, не важно. Главное, взрыв этот привлёк внимание и не тварей.

— И кто-то явился посмотреть, что случилось?

— Именно. Но пыль и ему бы помешала. А значит, пришлось бы ждать. Тут как раз вернулся Мишка. Он ковырялся с камнем, потом занялся бумагами, телами… тот, кто на него напал, пришёл не из нашего мира. Он выбрался через полынью.

— И напал? — Карп Евстратович задумался. — Почему тогда не добил?

— Не знаю. Возможно, решил, что Мишка мёртв. Удар был приличный, рассечение опять же, кровь…

— Так себе объяснение, — Карп Евстратович покачал головой. — Достаточно было пульс проверить или дыхание…

— Тогда, может, цели у него не было, убивать. Не все ж вокруг больные маньяки. Отключил. Обыскал. Посмотрел, кто это. И забрал то, что было нужно. И то, до чего он сумел дотянуться.

— А до машины, которая стояла во дворе, не сумел, стало быть?

— Именно. Там дверь в лабораторию своеобразная. Сделана моим отцом. И настроена на кровь и силу. Мишка её открыл, но вот если тот, кто его отключил, был не Громовым…

— Он рисковал, — Татьяна поняла первой. — Очень рисковал. Даже если дверь оставалась открытой, то она могла бы и захлопнуться, если бы ею воспользовался чужак. И тогда он застрял бы. Возможно… возможно, в подвале имелась ещё какая-то защита? Скажем, что-то, что уничтожало бы этот подвал, если убить Михаила? Или он опасался, что подобная защита может быть.

— Это объясняло бы многое, — согласился Карп Евстратович. — Хотя, конечно, вопросов возникает много… кто это мог бы быть?

Не папенька.

Он бы и туда прошёл, и назад бы вернулся. Тот, кто создал подвал, знал, как всё работает.

Но…

— Карп Евстратович, — я посмотрел на сестру, на Мишку. На Метельку, который тихонечко сидел в углу. И мысль оформилась. — А вы вот по той фотографии, которую вы мне показывали. По тем покойникам с неё можете дела достать?

— Зачем?

— Затем… уж очень своевременно они там все померли. Прям как по заказу. Весь выпуск раз и готов. Только…

Я обвёл рукой комнату.

— Как показывает практика, некоторые покойники могут быть очень даже живыми…

Но ничего.

Этот недостаток мы исправим.

Примечания

1

Собственно говоря, именно оттуда. 1862 г. До этого в гимназиях помимо латыни учили древнегреческий и старославянский, а ещё немецкий и 1–2 современных языка. И проект, предполагавший разделение гимназий на классические и реальные, вызвала немало критики, поскольку знание древних языков и заучивание текстов считались неотъемлемой частью хорошего образования и правильного духовного развития.

2

Обучение в гимназии составляло 7 лет, причём последний год разбивался на 2 календарных. А поскольку к поступлению в гимназию допускались дети не моложе 10 лет (в прогимназии меньше), а в реальности часто брали учеников и старше, то к моменту выпуска большинству исполнялось 18, но встречались гимназисты в возрасте 20–21 года.

3

Правила для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения, 4 мая 1874 года. Содержали 72 параграфа. Кстати, вышеописанное правило распространялось и на посещение в сопровождении родителей. Исключение делалось для учеников прогимназий и 1 класса гимназий.

4

Реальная гимназия К. Мая размещалась во флигеле дома Ершова на 1-й линии Васильевского острова, в доме 56, а в собственное отдельное здание переехала лишь в 1910 г.

5

Из статьи В. Ключевского, опубликованной в 1915 г.

6

В гимназии Мая средний бал высчитывался до сотых, при этом за всю историю не было такого, чтобы кто-то получил 5.00. И оценивали весьма строго. Так что, Серега по сути — отличник.

7

Реально существовавшая профессия. На Куршской косе обитали рыбаки, а рыбный промысел привлекал огромное количество птиц, которых крестьяне приловчились отлавливать. Изначально рестораторы Кёнигсберга закупали мясо диких голубей, считавшееся дичью и весьма ценной. Но массовый отлов привёл к сокращению популяции голубей, да и они действительно осторожны. А вот ворон с каждым годом становилось всё больше. Ими и начали заменять голубей. Но птицу надо было доставить свежей, что было сложно — подводы ехали медленно и в жаркую погоду убитая птицы успевала испортиться. Тогда возникла идея — крестьянин осторожно прокусывал вороне шейные позвонки. Наступал паралич. Вороны оставались живыми, но улететь не могли. И клетки не требовались. Занятие требовало немалой ловкости. Ну и отсутствия брезгливости тоже.

8

Реальный учебник, изданный в 1703 г., и не единожды переиздававшийся

9

Та же «Арифметика» Л. Ф. Магницкого

10

К. Победоносцев, «Великая ложь нашего времени», 1896 г.

11

Из воспоминаний Халтурина, устроившего взрыв в Зимнем дворце: «В то время, как с парадных подъездов во дворец не было доступа самым высокопоставленным лицам, черные ходы во всякое время дня и ночи были открыты для всякого трактирного знакомца, последнего дворцового служителя».

12

Такой бизнес действительно существовал. Более того, в конце 1880-х годов состоялся судебный процесс. Чаеторговцы Александр и Иван Поповы обвинялись в подделке этикеток фирмы «К. и С. Поповы», известной качеством своей продукции, изготовлении суррогата с применением рогожского чая и копорки и его продажи под видом продукции вышеупомянутой фирмы. Суд признал Александра Попова виновным. Он был приговорён к пожизненной ссылке в Томскую губернию.

13

Средняя ставка наборщика в Санкт-Петербурге была 16 копеек за 1000 букв.

14

Барский загулок — так называли незаконнорожденных детей, которых родовитый или богатый родитель официально не признавал, но в то же время не оставлял без помощи. Часто таким детям давали созвучную с родительской фамилию, порой усечённую или же как-то связанную с вотчинами родителя.

15

Смородинов В. Г. Годы службы моей в Варшавском учебном округе и эпизоды учебного быта.

16

Из воспоминаний Дмитрия Клеменца о 1-й Казанской гимназии, в которой он учился в конце 1850-х

17

Смородинов В. Г. Годы службы моей в Варшавском учебном округе и эпизоды учебного быта. В оригинале речь идёт именно о Варшавском учебном округе.

18

Пажеский корпус — элитное учебное заведение, попасть в которое было очень сложно. Право просить о зачислении малолетних сыновей в пажи было предоставлено сначала лицам первых четырёх классов, а затем — первых трёх или же представителям фамилий, занесённых в пятую и шестую части родословных книг (титулованное и древнее дворянство). Количество мест было ограничено, только в 1827 г набор расширен до 150 человек

19

Большой честью и привилегией считалось возведение пажа в звание камер-пажа. Однако на это могли рассчитывать только лучшие из лучших, отличившиеся в учёбе, поведении и воспитании, а также свободно владеющие иностранными языками. Камер-пажи были прикреплены и несли службу при императрице и великих княгинях во время балов, торжественных обедов, официальных церемоний и других мероприятий, где их присутствие было обязательным по протоколу.

20

Эта часть русской орфографии считалась самой тяжёлой для учащихся, из разряда тех, которые понять невозможно, только запомнить. И для запоминания использовался такой вот мнемонический стишок.

21

Пример так называемой «смертной» колыбельной. Фольклористами записано их немало. Данная приводится Д. И. Успенским, который свидетельствует о большой популярности подобных колыбельных в Тульской губернии

22

Реальное объявление

23

В нашей истории племянник Александра II Освободителя, Николай Константинович был обвинен в краже бриллиантов, которые кто-то вытащил из оклада венчальной иконы и отнёс в ломбард. Следствие установило, что камни сдавал адъютант Николая, а тот заявил, что сделал это по приказу самого Николая. Вырученные деньги пошли на выплату карточного долга Фанни Лир, американской танцовщицы. Интересно, что изначально Николай поклялся на Библии, что не брал камни, но затем изменил показания. Третье отделение, которое до этого не замечало дурного влияния Фанни Лир, резко очнулось и выдворило танцовщицу из страны. В целом это дело вызывает много вопросов. Николай имел свободный доступ к большому количеству ценных вещей, которые можно было продать, не говоря уже о том, что он нашел, у кого бы одолжить нужную сумму. Пропажа же этих камней была замечена сразу. Преступление раскрыто в кратчайшие сроки. Итогом должна была стать отставка отца Николая, Константина, брата императора и главного идеолога реформ. Отец преступника не имел права оставаться близ государя. Однако вместо этого Николая объявили душевнобольным и приговорили к пожизненной изоляции.

24

На самом деле подобные суеверия касались колдунов и ведьм. Причём оборачиваться те могли не только в животных, но и в неодушевленные предметы.

25

По воспоминаниям купца и геолога-любителя Вишнякова Н. П.

26

Мыловаренный завод крестьянина Ореста Федотова Орлика, 1881 г. Завод пристроен к жилой избе владельца и состоит из одного бревенчатого строения, в котором и происходит собственно варка мыла, тогда как формовкаи резка его совершаются в подвальном помещении жилого дома. Завод производит около 6000 пудов мыла в год. При том, что помимо хозяина было лишь 3 рабочих.

27

Ланолин. Весьма ценный в наше время компонент.

28

Из дневника Кислинской-Вахтеровой, участницы «хождения в народ» конца XIX в. Эмилия Орестовна с подругами организовала школу. В течение первого учебного года в школу записалось 100 учеников, из них лишь 55 посещали занятия сравнительно регулярно, 30 пришли всего на два-три занятия, и около 20 человек — на одно. Больше всего среди учеников было детей 10–14 лет и по двое-трое 16–18-летних, 20-летних и 28-летних.

29

Обучение с проживанием, т. е. пансионом, в школе Мая стоило 600 рублей в год. Это в несколько раз дороже, чем в обычной гимназии. Для сравнения жалование рабочего составляло 15–20 рублей в месяц.

30

В конце XIX — начале XX века в Москве приобрела известность булочная Филиппова. Пекарное дело открыл Максим Филиппов примерно в 1874 году, его сын Иван продолжил отцовское дело, создав фирму «Филиппов Иван наследники», и именно при нём дело пережило расцвет. К началу XX века в пекарнях Филиппова работало до 1200 человек.

31

«Воспоминания старой институтки», выпускница Екатерининского института Н. М. Ковалевская.

Часто пансион сопровождался полной изоляцией. К примеру, отдавая детей в Смольный институт (с 6 лет, а позже с 8–9 лет) родители подписывали документ, что до конца срока «ни под каким видом детей обратно требовать не станут» и «через всё время пребывания дочерей в Воспитательном обществе от всякого попечения о них свободны». А обучение длилось 12 лет.

32

Прокламация «Земли и воли» «К рабочим всех фабрик и заводов». Март 1878

33

В Российской Империи существовало всего 3 сорта папирос. Самым престижным считался 1 сорт (высший сорт). Это сигареты марок «Герцеговина Флор», «Герольд», «Дессертъ» и др., ценой в 20–30 копеек. Папиросы второго сорта также производились из хорошего табака, но много дешевле. Так упомянутые папиросы «Самсон» стоили 3 копейки за 10 шт.

34

В нашей реальности большая часть об ужасах, чинимых Демидовыми на заводах, не нашла реального подтверждения. Наибольшую жестокость проявлял Акинфий Никитич, прозванный Грозным. А уже его сыновья придерживались другой политики. При них был введен запрет на телесные наказания и начали выплачивать жалование. Прокофий Акинфиевич своим сыновьям писал: «Плетьми да батогами народ не калечить! Помните, што медный звон завсегда доходит лучше, чем лоза. За малыя проступки да грешки в заводском деле с виновных брать деньгой иль работой. А ежели кто порядки батюшки моего поминать буде, так отвечайте, што то по глупости своей и упрямости он творил, о чём я ему не раз говаривал, да он не слушал».

35

Проект Правил о надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих и об увеличении числа чинов фабричной инспекции, 1886 г. Проект был очень прогрессивным и регламентировал многие, раздражавшие рабочих, моменты. В частности запрещал изменять условия оплаты по желанию владельца, снижать оплату, выдвигал требования по проживанию, предоставлению медицинской помощи, а также ограничивал сумму, которую фабрикант мог изъять из платы в счёт погашения долгов. Однако на местах правила соблюдались редко.

36

Вполне реальная новость.

37

Статс-дамами становились замужние женщины, супруги важных чиновников или военных. Конкретных обязанностей дамы не имели, скорее должность подчёркивала высочайшее расположение.

38

С точки зрения времени предложение отличнейшее. Пажеский корпус действительно мог обеспечить и будущее, и карьеру, как за счёт образования, так и за счёт знакомств. Кроме того военная служба исторически считалась куда более почётной, чем любая иная.

39

Воспоминания о женском Ермоловском училище в Москве. На самом деле кормили очень по-разному, к примеру, в Пажеском корпусе обед и ужин состояли из 5 блюд, и лишь при Николае I были сокращены до 3 блюд. А порядки Смольного института славились строгостью и умеренностью, в результате которой ученицы регулярно недоедали.

40

«Биржевые ведомости», № 66, 1913 год

41

В XIX веке русский кюммель пользовался мировой славой. Он экспортировался, и был настолько популярен, что на Западе его считали традиционным «русским ликером». Кюммель или ликёр на основе тмина, начали производить в Лифляндской губернии, а позже в Петербурге, Перми, Пскове, Киеве и, возможно, в других городах.

42

подразделение Министерства народного просвещения Российской империи. В числе основных задач комитета были: выбор, составление и распространение учебных книг и пособий. Также им рассматривались, по поручению министра, различные поступающие в министерство педагогические вопросы и предположения, проекты учреждения учёных обществ и др.

43

Антуан Бовилье. «Искусство повара» (1814)

44

Количество агентов охранки среди революционеров, в том числе видных, было очень велико.

45

В нашей реальности сходным образом поступил граф Лорис-Меликов, который создал новый Департамент Полиции в противовес Третьему отделению, увязшему в интригах. И за весьма короткий срок данный Департамент провёл ряд операций, задержав почти всех революционеров, считавшихся прежде неуловимыми. Да и в целом возник ряд очень неудобных вопросов к работе Третьего отделения.

46

Опять же в свое время революционерам очень помог Николай Клеточников, которого называли ангелом-хранителем народовольцев. Сперва он устроился в Третье отделение агентом по вольному найму, затем был переведен на письменную работу. После расформирования отделения с частью персонала стал помощником делопроизводителя 3-го делопроизводства и получил доступ к самым сокровенным тайнам Департамента полиции. Через Клеточникова проходили приказы о предстоящих арестах и обысках, о слежке, списки всех агентов — столичных, провинциальных, зарубежных (клички, фамилии, приметы, адреса), показания арестованных (названные ими фамилии, явки, адреса) и многое другое.

47

Не только с британскими, но и с французскими. Согласно легенде, истинный король обладал чудесным свойством исцелять болящих от золотухи.

48

В 1902 г был убит министр внутренних дел Сипягин, в 1904 г за — сменивший его Плеве.

49

Из прокламации «Молодая Россия» 1862 г

50

Гремучий студень — одна из популярных разновидностей динамита, получался при смешивании нитроглицерина и нитроцеллюлозы (коллоидного хлопка), был весьма любим революционерами. Изначально в России динамит промышленным способом изготавливали лишь на одном предприятии. И достать его было крайне сложно. Поэтому революционеры или закупали его за границей, или пытались изготовить его сами, в подпольных лабораториях. Сырьё закупалось на оптовых складах, варилось и смешивалось в квартире. Мешали руками, в итоге революционеры часто травились ядовитыми парами, получали химические ожоги кожи и т. д. Опаснее было только изготовление взрывателей.

51

На самом деле некоторые старинные снимки поражают своей чёткостью. Примером может стать фотография Кексгольмского полка, сделанная в 1903 г. На фото размером 42×94 см изображено 1250 человек. При том при увеличении видны не только черты лица каждого и весьма чётко, но можно разглядеть даже окурки на переднем плане.

52

На основании книги «Учебник гигиены» Джорджа Генри Роэ, 1890 г.

53

Правилах внутреннего распорядка Мариинского училища, составленные принцем Ольденбургским

54

К сожалению, часто случалось так, что забеременевшую прислугу, если та была не замужем, просто выставляли за дверь. Порой и жалованье выплачивали не полностью, если вовсе выплачивали.

55

До реформы 1918 г официально существовало 7 падежей, хотя на деле лингвисты выделяли и 15.

56

Вполне реальные правила поведения для учеников гимназий, принятые в конце 19 в.

57

Порядки в Смольном были действительно чем-то средним между монастырскими и армейскими. Ученицы жили взаперти, перед тем, как отдать дочерей в школу, родители были обязаны подписать соглашение, что ни при каких обстоятельствах не будут требовать детей обратно, пока не закончится обучение. Девочек не отпускали ни на выходные, ни на каникулы. Вся корреспонденция проходила через руки наставниц, посылки досматривались. Встречи с родными разрешались редко, в стенах института и под присмотром. На прогулку воспитанниц отводили в Таврический сад в сопровождении полицейского конвоя. И сад на это время закрывали.

58

Ещё один парадокс. При том, что ученицы Смольного всячески ограждались от собственных семей и их влияния, светскую жизнь они вели. Их возили на театральные представления, художественные выставки, праздники при дворе. Именно факт близости ко двору и шанс обзавестись нужными связями делал Смольный институт столь привлекательным для родителей. Многие отдавали дочерей в надежде, что в последствии это позволит им устроиться в жизни.

59

На самом деле отсутствие женщин было очень серьёзной проблемой с самого начала освоения Сибири. Появляется выражение «сибирский брак», который означал, что переселенец сожительствовал с женщиной из числа местных племён, при этом сознательно не крестя её и не венчаясь. Это избавляло его от обязательств и, когда появлялась необходимость уехать, такую семью просто-напросто бросали. Иногда такую жену могли одолжить мужу, передать в аренду и т. д. Позже подобное отношение распространилось и на православных женщин. Часто встречались случаи, когда в каждом городе мужчина имел по жене, в нарушение всех церковных уложений, венчаной.

60

Первые ремни безопасности появились ещё в 19 в., когда был получен патент на устройство, которое крепит кучера к карете и предотвращает его падение. Затем появлялись новые идеи, к примеру, двухточечные и поясные ремни для самолётов или гоночных автомобилей, пятиточечные и т. д. Основными проблемами были сложность фиксации и неудобство конструкции. Только в 1955 г появился привычный сегодня втягивающийся ремень, который решил проблему подгонки ремня по фигуре. А в 1959 г был изобретен привычный сегодня трёхточечный ремень безопасности или «ремень Бохлина». И тогда же компания Вольво выпустила первый автомобиль, снабжённый такими ремнями, а также открыла патент для использования всеми желающими во имя улучшения безопасности автомобильных перевозок.

61

Волгарь, 18 ноября 1910 г.

62

Заметка в газете Новое время.

63

В оригинальном объявлении «семьям лиц, призванных на войну», «Новое время» Вторник 2-го (по новому стилю — 15-го) февраля 1916 года № 14333

64

Первое ранение Кутузова было получено 24 июля 1774 года в сражении под Шумлой. В реляции генерала Долгорукова ранение описывается так: «Сей штабофицер получил рану пулею, которая, ударивши между глазу и виска, вышла на пролёт в том же месте на другой стороне лица…»

65

В 1848 г на стройке произошёл взрыв, ударная волна которого подняла железный прут длинной 110 см и диаметром 3,5 см. Прут пробил голову одному из рабочих и улетел дальше. Финеас Гейдж получил сквозную рану черепа, прут прошил мозг насквозь, выбил один глаз. К удивлению врачей, пациент не только не умер, но уже через пару месяцев вернулся к нормальной жизни.

66

В оригинальном объявлении «для подготовки сестер милосердия военного времени». «Новое время» Вторник 2-го (по новому стилю — 15-го) февраля 1916 года № 14333

Content

Громов. Хозяин теней. 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания